Уильям Фолкнер

Королевский гамбит

Сборник

William Faulkner

Knight’s gambit

© William Faulkner, 1949

© Перевод. Н. А. Анастасьев, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Клочок земли величиной с почтовую марку

(Вместо предисловия – советы гипотетическому читателю)

Эта книга писалась на протяжении примерно десяти лет, в 30-е годы прошлого столетия, и поначалу как книга, то есть как некое художественное полотно, объединенное общим сюжетом, хоть сколько-нибудь стройной композицией, персонажами и так далее, даже не задумывалась. Новеллы писались и печатались, иногда одна за другой, иногда с более или менее продолжительными перерывами, потом автор принялся за повесть, с рассказами никак не связанную, и лишь заканчивая ее, увидел, что некоторая архитектурная и смысловая цельность все-таки образуется. Так и сложился роман в рассказах, которому Фолкнер дал название повести, притом что новеллы, став его главами, сохранили свои первоначальные наименования.

Сама форма к тому времени уже более или менее устоялась в мировой литературе. Написаны были «Дублинцы» Джеймса Джойса, «Уайнсбург, Огайо» Шервуда Андерсона, «В наше время» Хемингуэя, «Конармия» Бабеля. А корни традиции уходят на глубины, в ХIХ век, в русскую классику – «Герой нашего времени», «Записки охотника».

Но даже на этом впечатляющем фоне фолкнеровский роман в рассказах (а у него есть и еще одна вещь в том же жанре – «Сойди, Моисей») обнаруживает определенную специфику.

Сюжетно их, эти детективные рассказы-главы, не связывает ничто, в каждой своя интрига, свои, как то и приличествует детективу, ложные ходы, свой способ расследования и своя развязка. Нет и общего композиционного строя, но это естественно, его и не должно быть. Правда, персонажи сквозные имеются – это Чарлз (Чик) Маллисон, возникавший на краю некоторых прежних новелл Фолкнера и переместившийся в центр незадолго до «Королевского гамбита» появившегося романа «Осквернитель праха», и прежде всего его дядя Гэвин Стивенс, окружной прокурор, выпускник Гарварда и Гейдельберга, а также Цинциннат местного разлива, как о нем говорится на страницах трилогии о Сноупсах, в двух последних частях которой, «Городе» и «Особняке», рассказчиком выступает тот же Чик Маллисон. К слову сказать, на мой взгляд, Гэвин Стивенс – это душевно самая близкая автору фигура в кругу многочисленных персонажей, населяющих его романы и новеллы, – человек добрый, умный, мягкосердечный, а главное, как сам же Фолкнер и обмолвился однажды, защищающий сирых и слабых, отстаивающий честь, справедливость и человеческое достоинство и карающий зло.

Ну да не в этом дело. И даже не в том, что в центре повествования, о чем бы оно ни велось – о кровавых преступлениях («Дым», «Рука, простертая над водами»), о любовном ли приключении, также чреватом смертельным (но предотвращенным) исходом («Королевский гамбит»), – неизменно остаются эти двое: пятидесятилетний дядя и восемнадцатилетний племянник. Не они придают книге своего рода эпическое измерение, без которого нет никакого романа – ни классического в духе Бальзака и Толстого, ни того, что в новеллах в духе Джойса и Фолкнера. Бесспорно, эти персонажи, особенно старший из них, обладают ясно выраженной индивидуальностью; и в то же время они ее словно бы лишены – что в, частности, порождает трудности читательского восприятия (но об этом дальше). Их биографии, их черты, речь – это столько же собственная биография, черты и речь, сколько, до известной степени, общие; личности растворены во внеличной атмосфере того мира, единственным строителем, а также «хозяином и повелителем» которого с полным на то основанием провозгласил себя Уильям Фолкнер и который приобрел всемирную известность под названием Йокнапатофы, что на языке американских индейцев племени чикесо означает «медленно течет вода по равнине». У этого клочка земли величиной с почтовую марку (площадью, уточняет единственный строитель и повелитель, в 2400 квадратных миль, населенной 6298 белыми и 9313 неграми) своя история, свои предания, свои законы, здесь все друг друга и все друг про друга знают, даже если в глаза не видели и, более того, видеть не могли, потому что эти знакомые незнакомцы умерли задолго то того, как родился тот или те, кто их не знал, но знает. Вот как это выглядит.

Дядя пытается растолковать племяннику одну давнюю историю, прибегая нередко к туманным намекам, недомолвкам и скороговорке, странным при его всем известном красноречии, но во всем этом, оказывается, нет решительно никакой нужды, потому что молодому человеку уже и без всяких рассказов, подсказок и намеков все известно. Откуда? От кого? Да ниоткуда и ни от кого персонально – просто история эта, как и вообще все, что здесь произошло, давно или недавно, рассеяна в воздухе Йокнапатофы. События, о которых идет речь, случились за несколько лет до рождения Чика Маллисона, и «тем не менее это были его годы; он унаследовал их, дождался своей очереди стать наследником, как в свой черед достанется ему в наследство от отца с матерью то, что они унаследовали в свой», – и далее идет длинный перечень того, что это наследство составляет. В этой истории перемешаны быль с небылью, явь со сном, правда с легендой, но и небыль, и сны, и легенда тоже составляют общее богатство (и общее бремя), а стало быть, и персональное богатство и бремя Чика.

Быть может, еще отчетливее эта идея, это состояние личного безличия выражены в другой книге Уильяма Фолкнера, романе «Авессалом, Авессалом!». В самом его начале есть сцена, отчетливо рифмующаяся по смыслу с рассказом Гэвина Стивенса: там тоже пожилая дама пересказывает молодому человеку события многолетней давности; и в этом пересказе тоже нет практической необходимости, потому что если не все, то многое из услышанного молодой человек уже и так знает: «… это была частица его собственного наследия, нажитого им за свои двадцать лет… Его детство было полно ими (историями, случившимися в здешних краях, и именами живших здесь людей. – Н.А.); в самом его теле, как в пустом коридоре, гулким эхом отзывались звучные имена побежденных». И тут же следует ударная, смыслоносная фраза: «Он был не реальным существом, не отдельным организмом, а целым сообществом».

Но ведь мы-то с вами пребываем за пределами этого мирка, по ту сторону этих событий, и то, что жители Йокнапатофы легко улавливают в случайно брошенной фразе или в полунамеке или даже в прищуре глаз, нам неизвестно и непонятно. Тут как раз я и возвращаюсь к проблеме читательского общения с Фолкнером.

Его фраза движется медленно и тяжело, останавливается по пути, чтобы вернуться к началу, а вернувшись, уходит в ином направлении, захватывает множество ненужных, как кажется (нам), и опять-таки непонятных (нам) подробностей, кусает себя, как змея, за собственный хвост. Разобраться в этих хитросплетениях – поистине труд нелегкий.

Не всегда и не у всех хватает на него терпения. Фолкнер был уже широко известным (правда, больше в Европе, чем у себя дома) писателем, а респектабельный ежемесячник «Харперс» отклонил рукопись «Королевского гамбита» на том основании, что она «слишком темна и усложнена».

Есть и еще одна довольно известная история. Некая юная американка прислала Фолкнеру письмо, жалуясь на то, что, прочитав «Звук и ярость» три раза, она так ничего и не поняла.

«Попробуйте в четвертый», – лаконично откликнулся писатель.

Совет, конечно, немилосердный, и все-таки к нему стоит прислушаться.

Все дело ведь в том, что замкнутый мирок Йокнапатофы на самом деле тайно распахнут в большой мир. Нам трудно пробираться по лабиринту его тропинок и дорог, но выходит так (хоть осознается это не сразу), что, углубляясь в него, мы проходим дорогами жизни всего мирового сообщества людей, а стало быть, и собственными дорогами, сколь бы коротки они ни были.

«Мне хотелось бы думать, – говорил Фолкнер в одном из интервью, – что мир, созданный мною, – это нечто вроде краеугольного камня целой вселенной, что, сколь бы мал ни был этот камень, убери его – и вселенная рухнет».

Эта мечта сбылась – уроженец провинциального городка на глубоком Юге Америки, всю жизнь изображавший его специфический быт и его специфические нравы, сделался писателем для всех и на все времена.

Н. А. АНАСТАСЬЕВ

Дым

Ансельм Холланд объявился в Джефферсоне много лет назад. Откуда – не знал никто. Но он был молод тогда, и не голь перекатная, во всяком случае, судя по виду, потому что не прошло и трех лет, как он женился на единственной дочери владельца двух тысяч акров лучшей в округе земли и поселился в доме тестя, где два года спустя жена родила ему двух сыновей-близнецов и где еще через несколько лет тесть умер и оставил Холланда хозяином всех угодий, переписанных на его жену. Но даже еще прежде всех этих событий мы в Джефферсоне наслышались, как он повторяет чуть громче, чем следовало бы: «Моя земля, мой урожай»; а те из нас, чьи отцы и деды здесь выросли, посматривали на него с прохладцей и несколько искоса, находя этого человека бессердечным и (судя по рассказам и белых, и черных арендаторов, да и всех, кому приходилось иметь с ним дело) свирепым. Но из симпатии к его жене и уважения к тестю мы раскланивались с ним, хотя и без всякой теплоты. И когда следом за отцом ушла, оставив детей совсем еще маленькими, его жена, мы решили, что эта смерть на его совести, что это откровенное бессердечие какого-то дурно воспитанного чужака сломало ее жизнь. И когда его сыновья повзрослели и один, а затем и другой навсегда оставили отцовский дом, нас это не удивило. И когда полгода спустя его, со ступней, запутавшейся в стремени, и переломанными ребрами, нашли мертвым в том месте, где, судя по всему, лошадь (с холки ее и боков так и не сошли следы от ударов, которые он нанес ей во время одного из своих припадков бешенства) протащила седока через железную ограду, никому из нас жаль его не стало, потому что незадолго до того он позволил себе то, что по тогдашним понятиям жителей нашего городка считалось грехом непростительным. В день, когда он умер, стало известно, что он раскапывал могилы на семейном кладбище, где покоились предки его жены и где она сама лежала уже тридцать лет. Короче, свихнувшегося, источающего ненависть старика похоронили среди могил, которые он пытался осквернить, и в положенный срок его завещание было представлено для утверждения. Содержание его нас не удивило. Мы не удивились, узнав, что даже из могилы он нанес последний удар тем, кому только и мог навредить или кого только мог обездолить: родную кровь и плоть.

Ко времени смерти отца близнецам сравнялось по сорок. Один из них, Ансельм-младший, был, по слухам, любимцем матери – возможно, потому, что больше походил на отца. Так или иначе, после ее смерти, когда мальчики были еще едва ли не детьми, нам приходилось слышать про нелады между старым и молодым Ансами, меж тем как Вирджиниус, второй из близнецов, старался их помирить, навлекая на себя за все свои труды проклятия с обеих сторон; ну такой уж он был, этот Вирджиниус. А у молодого Анса был свой норов. Лет в восемнадцать-девятнадцать он сбежал из дому, и десять лет о нем не было ни слуху ни духу. А когда вернулся, они с братом уже были совершеннолетними, и Ансельм официально потребовал от отца, чтобы тот разделил землю – которая, как выяснилось, находилась всего лишь под управлением старого Анса, – с тем чтобы он, молодой Анс, получил свою долю. Старый Анс ответил свирепым отказом. Не приходилось сомневаться, что и требование было высказано в не менее свирепой форме, очень уж они – старый Анс и молодой Анс – походили один на другого. И еще до нас донесся слух, что, как ни странно, Вирджиниус стал на сторону отца. Да-да, такой пронесся слух. Видите ли, земля как была, так и осталась неразделенной, и мы прослышали, будто между ними разгорелась ссора, даже для них невиданная по своей свирепости – настолько свирепая, что вся прислуга, негры, разбежалась и вернулась домой только под утро; и в какой-то момент молодой Анс удалился, взяв с собой принадлежавшую ему упряжку мулов; с того дня и до самой смерти отца, даже после того как Вирджиниусу тоже пришлось покинуть дом, Ансельм ни словом не перемолвился ни с отцом, ни с братом. Правда, на сей раз из округа он не уехал. Он просто поселился в холмистой местности («откуда – по словам кого-то из наших, с которыми все были согласны, – можно увидеть, чем занимаются старик и Вирджиниус») и ближайшие пятнадцать лет жил затворником в двухкомнатном домике с земляным полом, сам себе готовил и в город ездил на своей паре мулов раза четыре в год, не больше. Было дело, его арестовали и судили за то, что он гнал виски. Защищаться он не стал, но и вины не признал тоже, был оштрафован разом за нарушение закона и неуважение к суду, и когда его брат Вирджиниус вызвался заплатить этот штраф, впал в ярость, точь-в-точь на манер отца. Он накинулся на Вирджиниуса прямо в здании суда и по собственному настоянию был посажен за решетку, а через восемь месяцев освобожден за примерное поведение и вернулся в свою хибару – угрюмый, неразговорчивый, остроскулый мужчина, которого откровенно сторонились и соседи, и совершенно незнакомые люди.

Второй из близнецов, Вирджиниус, далеко от дома не уехал и обрабатывал землю, к которой так и не сумел привязаться при жизни его отец. («Откуда бы он здесь ни взялся, – говорили люди о старом Ансе, – и какое бы воспитание ни получил, фермерскому делу его точно не учили». И, сойдясь на этом, мы говорили между собой: «В этом-то и беда, отсюда-то все раздоры между ним и молодым Ансом: тот не может видеть, как отец разоряет землю, которую мать предназначала ему и Вирджиниусу».) Но Вирджиниус далеко от отца не уехал. Радости ему от этого, верно, было немного, и потом, когда случилось все, что случилось, говорили, что Вирджиниусу следовало бы знать, что ничего хорошего из такой близости не выйдет. А еще по прошествии времени говорили: «А может, он и знал». Ведь это Вирджиниус. Разве скажешь, что он тогда думал, да и вообще что у него в голове творится. Старый Анс и молодой Анс – у этих все на лице написано, точно в воду глядишь. Пусть мутную, но все равно видно, что у них на уме. Но никто не сказал бы, о чем думает или что собирается сделать Вирджиниус, пока оно само не выйдет наружу. Мы не знали даже, что и как получилось, когда Вирджиниуса, тянувшего лямку в одиночку десять лет, пока молодой Анс пребывал где-то далеко, в конце концов тоже унесло из наших краев; сам он об этом никому ни слова не сказал, наверное, даже Грэнби Доджу. Но мы знали старого Анса, и мы знали Вирджиниуса и примерно могли себе представить, как оно все сложилось.

На наших глазах старый Анс целый год не мог успокоиться после того, как молодой Анс забрал своих мулов и уехал в горы. И вот в один прекрасный момент взорвался, скажем, примерно так:

– Думаешь, теперь, как твой братец смылся, тебе остается просто болтаться неподалеку да ждать, пока вся земля достанется тебе, так, что ли?

– Вся земля мне не нужна, – сказал Вирджиниус. – Мне нужна только моя доля.

– Ах вот как, – сказал старый Анс. – Тебе хочется получить ее прямо сейчас, в узелке, верно? Стало быть, ты вроде братца требуешь, чтобы, когда вы оба стали совершеннолетними, земля была разделена.

– Да нет, мне бы просто заиметь хоть небольшой участок и обрабатывать его как положено, все лучше, чем смотреть, как земля пропадает, – сказал Вирджиниус, все еще спокойно, все еще мягко. Никто у нас в округе не видел, как Вирджиниус выходит из себя или даже просто раздражается, даже когда Ансельм едва не накинулся на него в суде из-за штрафа, он оставался спокоен.

– Ага, вот чего тебе хочется, – сказал старый Анс. – И наплевать на то, что я все это время трудился, платил налоги, а вы с братом только и знали что каждый год откладывали деньгу, и это без всяких налогов!

– Ты и сам знаешь, что Анс и никеля не скопил за всю жизнь, – сказал Вирджиниус. – Можешь говорить о нем все что угодно, но не кори его в скупердяйстве.

– Ах ты боже ты мой! Ну ему хоть хватило мужества явиться сюда и потребовать то, что он считал своим, и убраться, когда ему отказали. Но ты!.. Ты-то, со своим сладким язычком, нацелился просто дождаться, пока я помру. Плати налоги за свою долю и за все время, что матери нет, и забирай землю.

– Нет, – сказал Вирджиниус, – ничего я платить не буду.

– Не будешь? – сказал старый Анс. – Нет? Ага, нет. Верно, зачем тратить денежки за какую-то часть, если можно подождать и в один прекрасный день получить все, не потратив ни цента. – Далее, в нашем соображении, старый Анс (до этого момента, думалось нам, они сидели и разговаривали как цивилизованные люди) поднялся и, сдвинув густые брови, потряс взлохмаченной головой. – Убирайся из моего дома! – сказал он. Но Вирджиниус не пошевелился, не встал, просто смотрел, как отец, старый Анс, надвигается на него со стиснутыми кулаками. – Двигай отсюда. Убирайся из моего дома. Иначе, видит бог…

На сей раз Вирджиниус вышел из дома. Не выбежал, вышел неспешно. Собрал пожитки (их у него было побольше, чем у брата, кое-что скопилось по мелочишке) и отправился за четыре-пять миль в дом к родственнику – сыну одного из наших, приходившемуся дальней родней матери Вирджиниуса. Родственник жил один, при ферме, тоже хорошей, но к тому времени заложенной-перезаложенной, потому что он, родственник, тоже не был фермером, а был наполовину торговец скотом, наполовину бродячий проповедник – невысокий, рыжеволосый, невзрачный мужчина, на которого посмотришь и, пройдя мимо, тут же забудешь, – скорее всего, и в этих занятиях – ни в одном из них – преуспевший не больше, чем в фермерском деле. Ушел Вирджиниус не спеша, без той глупой и демонстративной бесповоротности, с какой уходил его брат, хотя, как ни странно, мы ею молодого Анса не попрекали. Дело в том, что и на Вирджиниуса мы всегда посматривали немного искоса; слишком уж он был хладнокровен. А ведь это в человеческой природе заложено – веришь больше тем, кто не всегда способен держать себя в руках. Между собой мы называли Вирджиниуса хитрецом и не были удивлены, узнав, что он потратил свои сбережения на то, чтобы выкупить из залога ферму своего родственника. Точно так же не удивились мы, когда год спустя стало известно, что старый Анс отказался платить налог на землю, а за два дня до того, как его недвижимость должна была быть изъята, шериф получил анонимный перевод на сумму, в точности равную задолженности Холланда. «Точно, Вирджиниус подсуетился», – решили мы, потому что кто бы еще мог послать деньги, не назвав своего имени. Шериф уведомил старого Анса, что долг погашен.

– Катитесь к черту и выставляйте землю на торги, – заявил старый Анс. – А если эта парочка, семейка чертова, считает, что им остается только сидеть да ждать, пока…

Шериф дал знать и молодому Ансу.

– Земля не моя, – откликнулся тот.

Шериф уведомил Вирджиниуса. Вирджиниус явился в городок и самолично проверил всю бухгалтерию.

– Сейчас у меня и без того большое хозяйство, – сказал он. – Но, конечно, если ферма ему не нужна, надеюсь, мне удастся купить ее. Впрочем, не знаю. Ферма хорошая, на нее любой глаз положит, да и задешево ее не купишь.

Вот и все. Ни раздражения, ни удивления, ни сожаления. Но он был хитрецом; мы не удивились, узнав, что шериф получил конверт с деньгами и неподписанной запиской: «Налог за ферму Ансельма Холланда. Квитанцию об оплате переслать Ансельму Холланду-старшему». Точно, Вирджиниус подсуетился, решили мы. Весь следующий год мы то и дело поминали Вирджиниуса: живет в чужом доме, обрабатывает чужую землю, а та, на которой он родился и которая принадлежит ему по праву, на его же глазах скудеет и скудеет. Ибо к тому времени старик вовсе забросил ее; с каждым годом обширные поля все больше зарастали чертополохом и превращались в пустырь, хотя из января в январь шериф исправно получал почтой анонимный денежный перевод и пересылал квитанцию старому Ансу, потому что старик теперь вовсе не приезжал в городок, а дом, где он жил, постепенно разваливался, и никто, кроме Вирджиниуса, здесь не появлялся. Пять или шесть раз в год он подъезжал на лошади к парадному крыльцу, и старик выходил и яростно рычал на него и поносил последними словами. Вирджиниус спокойно выслушивал брань, перекидывался парой слов с немногими оставшимися неграми и, убедившись, что отец жив-здоров, уезжал. И все, больше здесь никто не появлялся, хотя время от времени можно было издали увидеть, как старик объезжает унылые, неухоженные поля на старой белой коняге, которой суждено было убить его.

А прошлым летом мы узнали, что он раскапывает могилы в кедровой роще, где покоились предки его жены в пяти поколениях. Стало это известно от кого-то из негров, и санитарный инспектор округа отправился туда и увидел привязанную на опушке рощи белую конягу, а затем и выходящего с дробовиком в руках самого старика. Санитарный инспектор вернулся в городок, а через два дня на том же месте прокурор округа обнаружил тело старика, лежащего рядом с лошадью; нога его запуталась в стремени, а на крупе лошади были видны кровавые следы от ударов палкой – не хлыстом, но именно палкой, которой, видно, лошадь били, били и били по одному и тому же месту.

Старика похоронили среди могил, которые он же и осквернил. На похороны приехал Вирджиниус с родственником. Собственно, они и составили похоронную процессию. Ибо Анс-младший так и не приехал. Не объявился он и позднее, хотя Вирджиниус на некоторое время задержался, чтобы рассчитать негров и запереть дом. После чего вернулся к родственнику, а в положенный срок завещание старого Анса было представлено на утверждение судье Дьюкинфилду. Содержание его тайны не составляло; оно было известно всем нам. Обычное завещание, и ничто в нем – ни сама эта обычность, ни суть, ни слова, в которые она была облечена, – удивить нас не могло: «…за исключением двух вышеупомянутых пунктов… я завещаю… всю принадлежащую мне собственность своему старшему сыну Вирджиниусу при том условии, что, к полному удовлетворению председателя суда, будет доказано, что именно вышеупомянутый Вирджиниус уплачивал налоги на мою землю…» Единственным и неоспоримым арбитром данного доказательства должен быть председатель суда.

Исключения же состояли в следующем.

«Своему младшему сыну Ансельму я оставляю… две полные упряжи для мулов с тем условием, что, используя данные упряжи, он единожды посетит мою могилу. В противном случае… данная упряжь становится предметом моей общей собственности, описанной выше.

Своему деверю Грэнби Доджу я завещаю… один доллар наличными для приобретения книги или книг религиозных гимнов в знак благодарности за то, что он давал кров и пищу моему сыну Вирджиниусу… после того как последний оставил мой дом».

Такое вот завещание. Теперь мы наблюдали и прислушивались, ожидая услышать или увидеть, что скажет или какие шаги предпримет молодой Анс. И не увидели и не услышали ничего. Мы смотрели и ждали, какие шаги предпримет Вирджиниус. И он тоже не предпринял никаких шагов. Или мы просто не знали, что он предпринимает, о чем думает. Ну так ведь это Вирджиниус, он такой. К тому же в любом случае дело было сделано. Все, что ему оставалось, – так это дождаться, пока судья Дьюкинфилд утвердит завещание, после чего Вирджиниус сможет передать Ансу его половину, – если это входит в его планы. На этот счет мы разошлись во мнениях. «У них с Ансом никогда никаких раздоров не было», – говорили одни. «У Вирджиниуса никогда и ни с кем не было раздоров, – возражали другие. – Если уж судить так, то Вирджиниусу придется разделить свою ферму между всеми в округе». «Но ведь это именно Вирджиниус хотел заплатить штраф за Анса», – гнули свое первые. «Но ведь он же взял сторону отца, когда молодой Анс захотел разделить землю», – не соглашались другие.

В общем, мы выжидали и наблюдали за происходящим. Теперь мы наблюдали за судьей Дьюкинфилдом; неожиданно вышло так, что все это дело оказалось в его руках, так, будто, подобно божеству, возвысился он над этим стариком с его мстительным и глумливым смехом, который даже под землей никак не может угомониться, и над двумя так и не примирившимися братьями, которые все эти пятнадцать лет были друг для друга словно мертвецы. Но, по нашему мнению, своим последним ударом старый Анс перехитрил самого себя; выбрав арбитром судью Дьюкинфилда, старик позволил охватившему его бешенству загнать себя в угол, ибо, по нашему мнению, в лице судьи Дьюкинфилда старый Анс нашел среди нас человека, наделенного и редкостной неподкупностью, и достоинством, и здравым смыслом – такой неподкупностью, таким достоинством, таким здравомыслием, какие не могут поколебать ни сомнения в самом себе, ни глубокое изучение законов. Уже один тот факт, что утверждение достаточно простого документа отнимало у него столь много времени, стало в наших глазах еще одним доказательством того, что судья Дьюкинфилд – единственный среди нас, кто считает, что правосудие – это наполовину знание законов, а наполовину – выдержка и вера в себя и в Бога.

И вот, с приближением даты, когда истекал определенный законом срок утверждения, мы наблюдали, как судья Дьюкинфилд ежедневно направляется из дома в кабинет в здании суда, а потом возвращается назад. Уверенно и неторопливо вышагивал он, вдовец лет шестидесяти или более, дородный, седовласый, с осанкой прямой и благородной, «спина – что доска», говорили негры. Председателем суда он был назначен семнадцать лет назад, познаниями в юриспруденции обладал невеликими, но был в полной мере наделен истинно здравым смыслом; вот уже тринадцать лет как никто не пытался бороться с ним на выборах, и даже те, кого должна была безумно раздражать его легкая медоточивая снисходительность в общении, всякий раз голосовали за него с какой-то детской доверчивостью и безоглядностью. Вот мы и наблюдали за ним без всякого нетерпения, зная, что в любом случае решение его будет справедливым, не потому, что принял его именно он, но потому, что он ни себе, ни кому еще не позволил бы решить не по справедливости. Вот мы изо дня в день и наблюдали, как ровно без десяти восемь утра он пересекает площадь и направляется к зданию суда, где с точностью железнодорожной стрелки, переключение которой указывает на приближение поезда, ровно за десять минут до него появлялся привратник-негр, чтобы открыть дверь в судебное присутствие. Судья проходит к себе в кабинет, а негр усаживается в коридоре с каменной плиткой вместо пола, что отделяет кабинет от зала заседаний, на плетеный, чиненый-перечиненый стул, где он продремлет до конца рабочего дня, и так изо дня в день, все последние семнадцать лет. В пять вечера негр проснется и войдет в кабинет и, быть может, разбудит судью, который видел на своем веку достаточно, чтобы уяснить, что любое дело обычно только запутывается в резвых мозгах тех умников, которым больше просто нечем заняться; а потом мы увидим, как они гуськом, на расстоянии пятнадцати футов друг от друга, глядя прямо перед собой, вновь пересекают площадь и направляются вверх по улице к дому, и вышагивают, выпрямившись настолько, что сюртуки, сшитые у одного портного и по единой мерке – мерке судьи, висят на них как на вешалках, без малейшего намека на наличие талии либо боков.

А однажды, сразу после пяти пополудни, множество людей вдруг бросилось на площадь, направляясь к зданию суда. Увидев бегущих, к ним присоединились и другие, громко стуча тяжелыми башмаками по мостовой и увертываясь от машин и фургонов; что? что случилось? – голоса звучали напряженно и взволнованно. «Судья Дьюкинфилд», – только и пробежало по толпе, и люди наддали вперед, и втянулись в коридор с плиткой вместо пола, соединяющий зал суда и кабинет, и увидели старого негра в своем поношенном сюртуке, отчаянно заламывающего руки. Люди пробежали мимо него в кабинет. За столом, немного откинувшись на спинку стула, спокойно сидел судья. Глаза его были открыты, и точно на переносице виднелось отверстие, так что казалось, что теперь у него не два, а три глаза, расположенных на одном уровне. Это была пуля, только в тот день никто на площади не слышал ни звука, как ничего не слышал и старый негр, просидевший весь день на своем стуле в коридоре.

Долгим оказался этот день для Гэвина Стивенса – для него и одной бронзовой шкатулки. Потому что сначала Большое жюри, а потом и все присутствовавшие в тот день в зале суда – присяжные, оба брата, родственник, старый негр – никак не могли взять в толк, к чему он клонит. Так что в конце концов старшине присяжных пришлось спросить его прямо:

– Вы что же, Гэвин, утверждаете, что между завещанием мистера Холланда и убийством судьи Дьюкинфилда существует какая-то связь?

– Именно так, – сказал окружной прокурор. – И доказать я собираюсь даже нечто большее.

На него смотрели: присяжные, братья. Отвернулись лишь старый негр и родственник. За последнюю неделю негр постарел по виду лет на пятьдесят. Он поступил на службу одновременно с судьей – явно только ради него, потому что прислуживал в семье судьи дольше, чем это было у иных из нас на памяти. Он был старше судьи, хотя еще неделю назад, до этого самого дня, выглядел на сорок лет моложе, – сморщенный, в просторном, не по фигуре, которой у него, собственно, и не было, сюртуке старикан, приходивший на работу за десять минут до судьи, открывавший кабинет, подметавший в нем и стиравший пыль со стола, не задевая ни единого находящегося на нем предмета, – и все это с искусной небрежностью, выработанной семнадцатилетним опытом, – а затем, перед тем как заснуть, занимавшийся починкой колченогого стула. То есть он только казался спящим. (Иначе как минуя его, попасть в кабинет можно было только по боковой лесенке, которая вела вниз из зала заседаний и использовалась во время процесса исключительно судьей, да и то он должен был пересечь коридор и пройти в восьми футах от стула, на котором сидел негр, разве что не шел до самого конца, где под единственным в кабинете окном коридор поворачивал под прямым углом, и забирался к себе через окно.) Потому что не было ни одного мужчины и ни одной женщины, которые проходили бы мимо стула, не заметив, что при их появлении над карими кроткими глазами, так много повидавшими на своем веку, мгновенно поднимаются морщинистые веки их обладателя. Случалось, мы останавливались поболтать с ним, послушать, как с языка его с трудом скатываются звучные, лишенные смысла юридические термины, которые он подхватывал, сам о том не подозревая, как подхватывают заразную болезнь, и воспроизводил торжественно и полнозвучно, словно с кафедры, что заставляло многих из нас и самого судью слушать его с добродушной иронией. Но при всем при том он был стар; порой он забывал, как нас зовут, и путал одного с другим. И, путая лица, а заодно и возраст, случалось, стряхивал с себя дремоту и вызывал посетителей, которых в суде не было, которых и на свете уже давно не было. Но не было человека, который прошел бы мимо него незамеченным.

Итак, все остальные смотрели на Стивенса: присяжные со своих мест за столом, братья, усевшиеся на противоположных концах скамьи, – лица угрюмые, остроскулые, как две капли воды похожие одно на другое, и руки на коленях сложены одинаково.

– Вы утверждаете, что убийца судьи Дьюкинфилда находится в этом помещении? – спросил старшина присяжных.

Окружной прокурор обвел их взглядом, все повернутые к нему лица.

– Я докажу не только это, – сказал он.

– Докажете? – переспросил Ансельм, младший из близнецов. Он сидел в стороне от всех, отделенный всей длиною скамьи от брата, с которым не разговаривал пятнадцать лет, устремив на Стивенса тяжелый, злой, остановившийся взгляд.

– Да, – сказал Стивенс. Он стоял у торца стола. Он заговорил, не глядя ни на кого в особенности, заговорил легко и непринужденно, посвящая нас в то, что мы и так уже знали, время от времени обращаясь за подтверждением к другому близнецу, Вирджиниусу. Он говорил о молодом Ансе и его отце. Голос его звучал ровно, мягко. Казалось, он представляет интересы сыновей, рассказывая о том, как молодой Анс покинул дом рассерженным, естественно, рассерженным тем, как его отец обращается с землей – собственностью его матери, половина которой после ее смерти по праву принадлежит ему. Говорил он совершенно спокойно, убедительно, искренне; разве что к Ансельму-младшему был не вполне беспристрастен. Вот-вот, небеспристрастен. И из-за этой кажущейся небеспристрастности, кажущейся предвзятости, молодой Анс начал представать в виде, его не красящем, хотя в чем тут именно дело, мы тогда еще не осознавали, так, словно в самом порыве к справедливости, в самой любви к покойной матери, изуродованной жестокостью, которую он унаследовал от того самого человека, что и его искалечил, было нечто предосудительное. И разделенные длиною скамьи, до блеска отполированной множеством людей, на нее садившихся, его слушали братья – младший смотрел на Стивенса с привычной, едва сдерживаемой яростью, старший не менее сосредоточенно, но с видом непроницаемым. От рассказа о том, как молодой Анс в раздражении покинул дом, Стивенс перешел к тому, как год спустя оттуда был изгнан и Вирджиниус, тот, что поспокойнее, повыдержаннее, тот, кто много раз старался примирить их. И вновь он набросал убедительную, ясную картину: братья разошлись, но не из-за отца, который еще был жив, а из-за того, что каждый из них от него унаследовал; притом что их объединяла, их взрастила земля, которая не только принадлежала им по праву, но и хранила прах их матери.

Так они и жили, наблюдая издали за тем, как плодородная земля приходит в негодность, а дом, в котором родились они и родилась их мать, разваливается на части из-за полоумного старика, который под конец, когда он уже давно прогнал их и сделать больше ничего не мог, решил лишить их всего и навсегда, выставив землю на торги за неуплату налогов. Но тут кто-то его обыграл, кто-то, наделенный предусмотрительностью и самообладанием, достаточными для того, чтобы расчесть, что, коль скоро налоги уплачены, дело это теперь семейное и никого не касается. Таким образом, им оставалось только одно – ждать, пока старик умрет. Ведь лет ему было много, но, будь он даже моложе, ожидание не составило бы большого труда для человека, наделенного самообладанием, даже если бы ему было неизвестно содержание завещания старика. Но не было бы столь же легким ожидание для человека несдержанного, необузданного, особенно если он каким-то образом узнал или заподозрил главное из того, о чем написано в завещании, и остался написанным удовлетворен, а затем выяснил, что у него все безвозвратно отняли; что он потерял положение, доброе имя из-за того же, кто и так обездолил его, отнял лучшие годы жизни в обществе, заставил прозябать отшельником в какой-то хибаре в горах. У такого человека не будет ни времени, ни желания слишком долго думать о том, стоит ли чего-то ждать или не ждать.

Они не сводили с него взгляда, оба брата. Если не считать глаз Ансельма, можно было подумать, что и тот, и другой высечены из камня. Стивенс говорил спокойно, ни на кого по отдельности не глядя. Окружным прокурором он был почти столько же времени, сколько Дьюкинфилд был судьей. Выпускник Гарварда, этот нескладный, с копной непричесанных серо-стальных волос человек мог рассуждать с университетскими профессорами об Эйнштейне и вместе с тем целые дни проводить с жителями поселка, усевшимися на корточках подле местной лавки, и говорить с ними на их языке. Так он, по собственным словам, проводит каникулы.

– В свой срок отец умер, как, должно быть, и рассчитал человек, наделенный самообладанием и предусмотрительностью. Завещание было передано на утверждение; и даже те, кто жил у черта на куличках, в горах, наслышаны были о том, что в нем содержится, слышали, что эта многострадальная земля достанется наконец своему законному владельцу. Или владельцам, поскольку Анс Холланд не хуже нас с вами знает, что завещание завещанием, а на большее, чем на свою законную половину, Вирдж претендовать не будет, как не претендовал бы ни на что другое, предоставь ему отец такую возможность. Анс это знает, потому что знает, что, будь он Вирджем, поступил бы точно так же – отдал бы Вирджу его половину. Потому что оба они были детьми Ансельма Холланда, но также и детьми Корнелии Мардис. Но даже если бы он этого не знал, не рассчитывал на это, то знал другое – что за землей, принадлежавшей некогда его матери, землей, в которой сейчас покоится ее прах, будут отныне ухаживать как положено. И может быть, в ту ночь, когда Анс узнал, что отец его мертв, может быть, впервые с тех пор, когда Анс был ребенком и мать его была еще жива и поднималась вечерами в его комнату, а потом возвращалась к себе, может быть, впервые с тех пор Анс спокойно заснул. Потому что теперь, видите ли, все нашло свое оправдание: вспышки ярости, несправедливость, утраченное доброе имя, тюремный позор – все рассеялось как дурной сон. Все это теперь можно было забыть, потому что все устроилось как следует. Понимаете, к тому времени он уже привык к затворничеству, привык жить один; слишком много времени прошло, чтобы что-то менять. Лучше так. Быть одному, там, в захолустье. И вот теперь он видит, что все осталось позади, как дурной сон, и что эта земля, земля его матери, наследие, ею оставленное, и ее саркофаг находятся в руках того единственного человека, которому он может и будет доверять, пусть даже они не разговаривают друг с другом. Понимаете, каково это?

Мы смотрели на него из-за стола, на котором ничто не было тронуто со дня смерти судьи Дьюкинфилда, на котором по-прежнему располагалось все то, что, помимо дула пистолета, было последним, что он видел в этой жизни и что было знакомо ему все эти долгие годы, – бумаги, грязная чернильница, затупившееся перо, к которому судья питал особое пристрастие, маленькая бронзовая шкатулка, служившая ненужным ему пресс-папье. С обоих концов деревянной скамьи близнецы смотрели на Стивенса, пристально, не двигаясь с места.

– Нет, не понимаем, – сказал старшина присяжных. – К чему вы клоните? Какая связь между всем этим и убийством судьи Дьюкинфилда?

– Ну как же, – сказал Стивенс. – Судью Дьюкинфилда убили как раз в то время, когда он собирался утвердить завещание. Завещание чуднóе, но ведь все мы ожидали от мистера Холланда чего-то в этом роде. Однако же все составлено по правилам, наследники удовлетворены; все мы знаем, что половина земли отойдет Ансу, стоит ему только выразить такое желание. Итак, завещание составлено как дóлжно, казалось бы, утверждение его должно стать простой формальностью. И тем не менее к моменту убийства судья не ставил своей печати более двух недель. И тогда человек, считавший, что все, что требуется, – ждать, пока…

– О ком это вы? – спросил старшина присяжных.

– Погодите, – сказал Стивенс. – Все, что требуется этому человеку, – ждать. Но не ожидание его смущало, ведь он и без того уже пятнадцать лет ждал. Не в том дело. Тут было нечто иное, то, о чем он узнал (или вспомнил), когда уже было слишком поздно, то, что забывать ему не следовало; ибо человек это проницательный, человек, наделенный самообладанием и прозорливостью; самообладанием, достаточным для того, чтобы ждать своего часа пятнадцать лет, и прозорливостью, достаточной для того, чтобы учесть всевозможные случайности – кроме одной: собственной памяти. А когда стало слишком поздно, он вспомнил, что есть и еще некто, кому должно быть известно то, о чем он забыл. И этот некто – судья Дьюкинфилд. А то, что должно быть ему известно, так это что лошадь, на которой ехал мистер Холланд, не могла стать причиной его гибели.

Когда он умолк, в помещении повисла глубокая тишина. Присяжные неподвижно сидели за столом, не сводя глаз со Стивенса. Ансельм, как всегда, со сдержанной яростью, повернулся сначала к брату, потом вновь к Стивенсу, на сей раз немного подавшись вперед. Вирджиниус не пошевелился; выражение его лица оставалось серьезным и сосредоточенным. Между ним и стеной сидел родственник. Руки его были сложены на коленях, голова слегка наклонена, словно он находился в церкви. О нем мы знали только то, что это вроде как бродячий проповедник и что время от времени он сбивает в табун отбракованных лошадей и мулов, куда-то отводит их и выменивает либо продает. Потому что человек это был неразговорчивый, а в общении с людьми выказывал настолько поразительную робость и неуверенность в себе, что нам становилось его жалко, жалко жалостью, смешанной с отвращением, как при виде рассеченного пополам червяка, и мы опасались смущать его даже самыми простыми вопросами, требующими ответа «да» или «нет». Но мы знали, что по воскресеньям, поднимаясь на кафедру в какой-нибудь из местных церквушек, он превращается в другого человека, не похожего на себя самого; голос его становится звучным, и взволнованным, и уверенным, совершенно не соответствующим ни характеру его, ни сложению.

– И вот представьте себе, – говорил Стивенс, – как этот человек, который так долго ждет и знает, чем все должно закончиться, когда до конца еще далеко, в решающий момент понимает, что причина, по которой ничего так и не закончилось, причина, по которой завещание сначала, как и положено, оказалось на столе у судьи Дьюкинфилда, но потом сгинуло без следа и никто о нем ничего не знает, эта причина заключается в том, что он забыл нечто такое, о чем забывать не следовало. А забыл он, что судья Дьюкинфилд тоже знал, что лошадь исхлестал вовсе не мистер Холланд. Он понял, что судья Дьюкинфилд понял, что тот, кто наносил кобыле удары палкой с такой силой, что у нее на крупе остались следы, сначала убил мистера Холланда, потом просунул его ногу в стремя и принялся избивать кобылу, чтобы та понесла. Но кобыла не понесла. И человек этот заведомо знал, что она не понесет; знал это уже много лет, но забыл. Дело в том, что однажды, когда эта кобыла была еще жеребенком, ее избили так жестоко, что с тех пор она, даже увидев хлыст в руках ездока, просто ложилась на землю, и мистер Холланд это знал, и все, кто был близок семье мистера Холланда, тоже знали. Вот и сейчас она просто лежала на теле мистера Холланда. Но в этом ничего страшного не было, по крайней мере поначалу, и с этим жить можно. Так думал этот человек всю следующую неделю или около того, отходя вечерами ко сну и выжидая, как выжидал он последние пятнадцать лет. Потому что даже тогда, когда уже было слишком поздно и он понял, что ошибся, даже тогда он не вспомнил всего того, чего ни в коем случае не следовало забывать. А потом он вспомнил и это, но тоже слишком поздно, когда тело уже было обнаружено и следы от ударов на крупе лошади замечены и отмечены, и было слишком поздно как-то избавляться от них. К тому же, скорее всего, к этому времени они и так уже сошли. И у него оставался только один способ удалить их из сознания людей. Вот и представьте себе теперь его ужас, его смятение, ощущение того, что его обхитрили и ничего с этим не поделаешь, безумное желание повернуть время вспять хоть на минуту, переиграть все и довести до конца, когда уже слишком поздно. Потому что самое последнее, о чем он вспомнил, когда было уже слишком поздно, – это что мистер Холланд купил лошадь у судьи Дьюкинфилда, того самого человека, что сидел за этим столом, готовясь утвердить завещание, по которому две тысячи акров едва ли не лучшей земли в округе переходят в другие руки. И он все ждал, поскольку у него оставался лишь один способ удалить следы от ударов палкой, но ничего не происходило. Ничего не происходило, и он знал почему. И он все ждал, ждал, сколько хватало выдержки ждал, пока не решил, что на кону нечто большее, чем несколько сотен акров земли. Так что же ему оставалось делать, кроме того, что он сделал?

Не успел он умолкнуть, как заговорил Ансельм. Тон его был резок, отрывист.

– Вы не правы, – сказал он.

Все мы как один повернулись в его сторону, туда, где он, подавшись вперед, сидел на скамье в заляпанных грязью башмаках, поношенном комбинезоне и пристально смотрел на Стивенса; даже Вирджиниус повернулся вместе со всеми и на мгновенье задержал взгляд на брате. Лишь родственник да старый негр не пошевелились. Казалось, они даже не слушают.

– В чем я не прав? – спросил Стивенс.

Но Ансельм не ответил. Он не сводил взгляда со Стивенса.

– А Вирджиниус получит землю даже в том случае… если…

– Если что? – спросил Стивенс.

– Если он был… или…

– Вы про своего отца? Был убит или умер своей смертью?

– Да, – сказал Ансельм.

– Получит. Вы с Вирджем получите землю независимо от того, будет утверждено завещание или нет, разумеется, в том случае, что, если будет, он поделится с вами. Но тот, кто убил вашего отца, не был в этом уверен, а спросить не решался. Потому что на самом-то деле он этого не хотел. Он хотел, чтобы вся земля досталась Вирджу. Поэтому ему нужно, чтобы завещание было утверждено.

– Вы не правы, – все так же отрывисто, резко бросил Ансельм. – Это я его убил. Но не из-за этой проклятой фермы. А теперь вызывайте шерифа.

Но, глядя на его перекошенное от злобы лицо, Стивенс спокойно возразил:

– А я говорю, что это вы не правы, Анс.

На какое-то время мы, слушавшие и наблюдавшие эту сцену, погрузились в оцепенение, в полудрему, заранее, казалось, представляя себе, что за всем этим последует, и в то же время понимая, что значения это не имеет, потому что скоро мы очнемся. Мы словно выпали из времени, глядя на происходящее извне; мы пребывали вовне и по ту сторону времени с того самого момента, когда вновь посмотрели на Анса, но так, как если бы увидели его впервые. Раздался звук, протяжный, негромкий вздох; может, вздох облегчения – что-то в этом роде. Возможно, всем нам пришло в голову, что кошмарам Анса, не дававшим ему спать по ночам, пришел конец; казалось, нас тоже внезапно отбросило назад, туда, где он ребенком лежал в своей кровати и мать, по слухам, всегда его баловавшая, мать, чье наследство ему так и не досталось, и, более того, могила, в которой она упокоилась после многострадальной жизни, была осквернена, на мгновенье зашла к нему, чтобы тут же исчезнуть вновь. Давно это было, хотя начало пути находится там… И хоть путь этот прям, мальчик, лежавший, ни о чем не подозревая, в той кровати, заблудился, как и все мы, как нам должно, суждено заблуждаться; этот мальчик был так же мертв, как и любой его единокровник по той оскверненной роще, а на мужчину, сидящего напротив, мы глядели, словно он был отделен от нас непроходимой пропастью, быть может, с жалостью, но без сострадания. Должно было пройти какое-то время, чтобы смысл сказанного Стивенсом дошел до нас, да и до Анса тоже. Ему пришлось повторить:

– Говорю вам, Анс, вы не правы.

– Что? – сказал Анс и пошевелился. Не поднялся со скамьи, но вроде как внезапно подался вперед, стремительно.

– Вы лжец. Вы…

– Вы не правы, Анс. Не убивали вы своего отца. Его убил тот, кто сумел задумать и спланировать убийство старика, каждодневно, на протяжении многих лет садившегося за этот самый стол и не встававшего из-за него, пока в кабинет не войдет старый негр и не скажет, что пора идти домой, – старика, от которого никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – ничего в жизни не видели, кроме добра, как понимали его он сам и Бог. Нет, это не вы убили вашего отца. Вы потребовали от него отдать то, что, по вашему разумению, принадлежит вам по праву, а когда он отказался, ушли из дома и не вернулись и больше не разговаривали с ним. До вас доносились слухи, что землю он разоряет, но вы сохраняли спокойствие, потому что земля была для вас «этой проклятой фермой». Вы сохраняли спокойствие до тех самых пор, пока не узнали, что какой-то помешанный раскапывает могилы, где покоится бренное тело вашей матери и где похоронены ваши родичи. Тогда, и только тогда вы отправились к нему, чтобы унять его. Но вы не из тех, кто умеет унимать, а он не из тех, кто умеет выслушивать упреки. В общем, вы настигли его там, в роще. В руках у него был дробовик, но, полагаю, на это вы и внимания особого не обратили. Думаю, вы просто вырвали оружие из его рук, расправились с ним, действуя голыми руками, и бросили там же вместе с лошадью; допускаю, вы решили, что он мертв. Но потом, после того как вы ушли, появился некто и обнаружил тело; возможно, этот некто был там все время, наблюдая за происходящим. Некто, также желавший ему смерти; не из злобы или мести, просто по расчету. Может, надеялся извлечь выгоду из завещания. Так или иначе, он там появился, увидел, что после вас осталось, и доделал дело: просунул ногу вашего отца в стремя и принялся избивать лошадь, рассчитывая, что она понесет и все будет выглядеть естественно, но забыл в спешке то, чего забывать бы ему не следовало. Нет, вы здесь ни при чем. Потому что, когда вы вернулись домой и узнали, что произошло, вы и слова не вымолвили. Потому что подумали тогда о чем-то таком, в чем и самому себе не хотели признаться. А узнав о том, что написано в завещании, вы решили, что теперь все понятно. И обрадовались. Потому вы дожили в одиночестве до тех пор, когда ушла молодость и ушли желания, единственное, чего вам хотелось, – так это чтобы никто не нарушал вашего покоя, точно так же, как никто бы не нарушал покоя вашей усопшей матери. И то сказать, какое значение может иметь земля и репутация для человека с запятнанным именем, изгоя?

Мы молча дослушали Стивенса, дождались, пока голос его сойдет на нет в этой комнатке, где воздух был совершенно неподвижен, где ни малейшего дуновения ветерка не чувствовалась из-за ее расположения в самом низу здания суда.

– И судью Дьюкинфилда не вы убили, Анс. Потому что, если бы тот, кто убил вашего отца, вовремя вспомнил, что лошадь принадлежала некогда судье Дьюкинфилду, тот был бы жив доныне.

Мы неслышно дышали, рассевшись вокруг стола, за которым сидел судья Дьюкинфилд, когда перед ним возникло дуло пистолета. Стол оставался нетронут. На нем по-прежнему были разбросаны бумаги, ручки, торчали чернильница и маленькая, причудливо ограненная бронзовая шкатулка, которую дочь привезла ему из Европы двенадцать лет назад – зачем, неведомо было ни ей самой, ни судье, поскольку годилась она только для ванной соли или табака, а и то и другое было судье без надобности, – и которую он использовал вместо пресс-папье, в чем тоже не было нужды, потому что здесь никогда не дуло. Тем не менее он держал ее на столе, и все мы про это знали и видели, как он теребит ее при разговоре, откидывая держащуюся на пружине крышку и глядя, как она с грохотом захлопывается при малейшем прикосновении.

Сейчас, оборачиваясь назад, я вижу, что все остальное могло бы произойти гораздо быстрее, чем произошло на самом деле. Сейчас мне кажется, что мы знали все с самого начала; я словно бы по-прежнему испытываю то же чувство брезгливости без сострадания, из которого и складывается жалость, – так бывает, когда смотришь на мягкое тельце червяка, насаженного на булавку, когда физически ощущаешь рвотное отвращение и готов даже, за неимением ничего другого, раздавить его в собственной ладони, подгоняя себя: ну же, размажь его, раздави его, кончай с ним. Но это не входило в план Стивенса. А план у него был: впоследствии мы поняли, что, поскольку доказать вину этого человека он не мог, тот должен был сделать это сам. И это было нечестно – то, каким образом он этого добился; потом мы так ему и сказали. («Ну да, – сказал он. – Но ведь правосудие всегда нечестно, разве не так? Разве оно не всегда состоит из несправедливости, удачи и общих мест – в неравных частях?»)

Так или иначе, когда он заговорил вновь – все так же легко и непринужденно, положив руку на бронзовую шкатулку, – мы все еще не представляли себе, к чему он клонит. Но люди слишком легко поддаются предрассудкам; удивляют нас не действительность и не реальные обстоятельства, нас поражает то, что нам следовало бы понять с самого начала, и так оно и было, если бы только мы не решили, что за правду мы приняли нечто по одной-единственной причине, а именно потому, что так нам показалось с самого начала. Он снова заговорил – про курение, про то, что курильщик начинает по-настоящему наслаждаться табаком только тогда, когда решит, что он для него вреден, и про то, как некурящие лишают себя одного из величайших удовольствий в жизни, какое только может испытывать человек, не лишенный известной тонкости, – осознания того, что он предается пороку, ущерб от которого может потерпеть только он один.

– Вы курите, Анс? – спросил он.

– Нет, – сказал Анс.

– И вы тоже, Вирдж?

– Нет, – сказал Вирджиниус. – Никто из нас никогда не курил – ни отец, ни Анс, ни я. Наверное, это у нас наследственное.

– Семейная традиция, – кивнул Стивенс. – А как насчет материнской линии? У вас в семье курили, Грэнби?

Родственник метнул на Стивенса мгновенный взгляд. Не пошевелившись, он, казалось, слегка поежился в своем опрятном, хотя и поношенном костюме.

– Я лично никогда не курил, сэр.

– Может, это потому, что вы проповедник? – сказал Стивенс. Родственник промолчал. Он снова бросил на Стивенса несмелый, застывший, бесконечно растерянный взгляд. – А вот я всегда курил, – сказал Стивенс. – С тех самых пор, как встал на ноги после болезни, когда мне было четырнадцать. Много времени с тех пор прошло, достаточно для того, чтобы оценить вкус табака. Впрочем, большинство курильщиков – народ разборчивый, что бы там ни говорили психологи и что табак, как считается, он и есть табак. Может, дело просто в том, что все сигареты выглядят одинаково. Или табак кажется одинаковым несведущим, некурящим. Я давно заметил, как некурящие оживляются, когда речь заходит о табаке, точно так же как все мы оживляемся при разговоре о том, с чем не сталкиваемся, о чем понятия не имеем, ведь людям свойственны предрассудки (или заблуждения). Возьмите человека, торгующего табаком, который сам не курит, просто смотрит, как один покупатель за другим открывают прямо у киоска пачку и закуривают сигарету. Спросите его, способен ли он отличить один сорт табака от другого по запаху. А может, дело в форме или цвете пачки; потому что даже психологи до сих пор не разъяснили нам, где заканчивается зрение и начинается обоняние или где заканчивается слух и начинается зрение. А адвокат может это растолковать.

И вновь старшина присяжных остановил его. Мы выслушали Стивенса довольно спокойно, но, думается, все находили, что запутать убийцу – это одно дело, а запутать нас, присяжных, – совсем другое.

– Вы должны были провести все эти расследования еще до того, как созвали нас, – сказал старшина. – Даже если все сказанное вами можно счесть уликами, какой в них смысл, если не установлена личность подозреваемого в убийстве? Догадки догадками…

– Ну что ж, – сказал Стивенс, – в таком случае позвольте мне еще немного погадать, и если мне ничего не удастся добиться, так и скажите, и я остановлюсь и буду действовать по-вашему. При этом я допускаю, что поначалу вам покажется, что я чрезмерно злоупотребляю своими догадками. Но ведь нашли же мы судью Дьюкинфилда мертвым, с пулей во лбу, на этом стуле, за этим столом. Это не догадка. И дядюшка Джоб весь день просидел на своем месте в коридоре, где всякий, кто направляется в кабинет (если только он не спустился по боковой лесенке, ведущей из зала суда, а после не пролез через окно), должен был пройти в трех футах от него. А никто из известных нам людей мимо дядюшки Джоба, просидевшего на своем стуле семнадцать лет, не проходил. И это тоже не догадка.

– В таком случае в чем она состоит, ваша догадка?

Но Стивенс снова заговорил о табаке, о курении:

– На прошлой неделе я зашел в лавку Уэста купить табака, и он рассказал мне про мужчину, который тоже разборчив по части табака. Отыскивая на полке нужный мне сорт, он снял с полки блок сигарет и показал его мне. Он был весь в пыли, краска на названии выцвела, словно сигареты лежат здесь уже давно.

– Курили когда-нибудь такие? – спросил он.

– Нет, – говорю, – наверное, сигареты из города.

Тут он сказал, что только сегодня продал точно такие же. Он сказал, что сидел за прилавком с раскрытой газетой, наполовину читая ее, наполовину приглядывая за покупателями, потому что продавец ушел обедать. Еще он сказал, что никогда об этом человеке ничего не слышал и не видел его до тех пор, пока не поднял голову, – и нá тебе, стоит прямо перед прилавком, так близко, что Уэст даже подпрыгнул от неожиданности. Невысокий такой мужик, по его словам, одет по-городскому и спрашивает сигареты, о которых Уэст никогда не слышал.

– У меня таких нет, – сказал Уэст, – не держу.

– Отчего же не держите? – спросил посетитель.

– Спроса нет, – сказал Уэст. И описал этого человека, одетого по-городскому: лицо у него было как если бы восковую куклу выбрили до глянца, застывший взгляд, замедленная речь. Еще Уэст сказал, что посмотрел в глаза этому человеку, увидел, как у него дрожат ноздри, и тогда понял, чтó с ним не так. Он накачался наркотиками.

– Мне таких никто не заказывает, – повторил Уэст.

– А я что у вас спрашиваю, – огрызнулся приезжий, – липучку для мух?

После чего купил какие-то другие сигареты и ушел. А Уэст страшно разозлился – так, что даже вспотел, и, говорит, его едва не вырвало.

– Знал бы я про какую-нибудь отраву, – говорит, – которую сам изготовить бы побоялся, сказать, что бы я сделал? Дал бы этому малому десятку и объяснил, где ее можно раздобыть, и велел бы больше никогда со мной не заговаривать. Вот чего мне хотелось, когда он ушел. Еще чуть-чуть – и стошнило бы.

Стивенс оглядел нас, помолчал секунду. Мы не сводили с него глаз.

– Он приехал сюда откуда-то на машине, на кабриолете, это я про того городского. Ну, про городского, у которого кончились его сигареты. – Он снова помолчал, а потом повернулся к Вирджиниусу Холланду. Кажется, они целую минуту не сводили глаз друг с друга, а мы – с них обоих. – А еще какой-то негр сказал мне, что за день до убийства судьи Дьюкинфилда эта большая машина стояла в сарае у Вирджиниуса Холланда. – И мы вновь обратили внимание на то, что они не сводят глаз друг с друга, и выражение лиц у них не меняется. Стивенс говорил спокойно, раздумчиво, едва ли не певуче: – Кто-то пытался удержать его от поездки сюда в этой машине, в этой большой машине, которую, стоит увидеть, так сразу же запомнишь и после узнаешь. Возможно, этот кто-то даже запрещал ему ехать, угрожал. Только того человека, которому Уэст продал сигареты, так просто не запугаешь.

– И этот «кто-то», по-вашему, я? – сказал Вирджиниус. Он не пошевелился и не отвел от Стивенса своего немигающего взгляда. Но Ансельм задвигался. Он повернул голову, посмотрел на брата и тут же отвел взгляд. В помещении стояла полная тишина, но когда заговорил родственник, мы поначалу его не услышали, тем более не поняли, что он говорит; с того момента, как мы вошли в эту комнату и Стивенс запер за нами дверь, он лишь однажды открыл рот. Голос у него был слабый, и нам снова показалось, что ему вроде как тесно в своей одежде. Говорил он со знакомой нам всем робостью, мучительным желанием остаться в тени.

– Тот малый, о котором вы говорите, – сказал Додж, – он ко мне заехал. По делу. Когда он появился, уже темнело, он сказал, что ему нужно купить лошадок для… ну, как там эта игра называется?…

– Поло? – подсказал Стивенс.

Заговорив, родственник ни на кого не смотрел, ощущение было такое, будто он обращается исключительно к собственным ладоням, беспокойно блуждающим по коленям.

– Вот-вот, сэр. Вирджиниус тоже там был. Мы поговорили про лошадок. Наутро этот малый сел в машину и поехал дальше. У меня не нашлось ничего, что бы ему подошло. А про то, откуда он приехал и куда путь держит, я ничего не знаю.

– И с кем еще он мог увидеться – тоже, – сказал Стивенс. – И какие другие у него могли быть дела – тоже. Про это вы ничего сказать не можете?

Додж ничего не ответил. В этом не было нужды, и он снова замкнулся в скорлупе своей безликости, как какой-нибудь зверек залезает к себе в нору.

– Вот в этом и состоит моя догадка, – сказал Стивенс.

Как раз тут нам и следовало бы все понять. Все было ясно как божий день. Следовало бы почувствовать – присутствие в этой комнате кого-то, кто чувствовал, что Стивенс заставил его вновь пережить весь этот ужас, все это смятение, владевшее им безумное желание хоть на миг повернуть время вспять, все пересказать, все переиграть. Но может быть, этот кто-то все еще ничего не почувствовал, все еще не ощутил удара, боли, как убитый первую секунду-другую не осознает, что он убит. Ибо на сей раз заговорил Вирдж, отрывисто, резко:

– И как же вы собираетесь все это доказать?

– Доказать – что, Вирдж? – спросил Стивенс. Они вновь посмотрели друг на друга, спокойно, тяжело, словно два боксера. Не фехтовальщики, но именно боксеры или, скажем, дуэлянты с пистолетами в руках. – Что эту гориллу, этого бандита из Мемфиса нанял именно этот человек, здешний, не кто-то другой? Так это и не надо доказывать. Он сам признался. На обратном пути в Мемфис, недалеко от Баттенберга, он наехал на ребенка (тогда он все еще был под кайфом, может, еще одну дозу принял после того, как сделал здесь свое дело), а когда его поймали и посадили в камеру и действие наркотика начало проходить, он выложил все – и где был, и с кем должен был увидеться; там же, в камере, у него отняли пистолет с глушителем, так он весь затрясся и принялся рычать.

– Ага, – сказал Вирджиниус. – Чудесно. Выходит, вам остается всего лишь доказать, что в тот день он был в этой комнате. Ну и как вы это сделаете? Дадите этому старику-негру еще доллар, чтобы он все вспомнил заново?

Но Стивенс, кажется, его не слушал. Он стоял в торце стола, разделявшего две группы собравшихся здесь, и, вновь заговорив, взял в руки бронзовую шкатулку и принялся ее вертеть и разглядывать, меж тем как голос его по-прежнему звучал мягко и задумчиво:

– Все вы знаете, что у этого кабинета есть одна особенность. Он совершенно не продувается. Так, если бы, допустим, здесь кто-нибудь закурил в субботу, дым не рассеялся бы и в понедельник утром, с появлением дядюшки Джоба, и стелился бы у плинтуса точно дремлющий пес, что-то в этом роде. Ну да все вы это наблюдали.

Все мы теперь сидели, немного подавшись на манер Анса вперед, и не сводили глаз со Стивенса.

– Верно, – согласился старшина. – Приходилось видеть такое.

– Ну вот, – сказал Стивенс, как если бы по-прежнему он никого не слушал, а только вертел в ладони закрытую шкатулку. – Вы интересовались моей догадкой. Вот как все, по-моему, было. Тут нам потребуется тот, кого догадка касается, – мужчина, которому удалось неслышно подойти к прилавку, когда хозяин одним глазом скользил по строчкам в газете, а другим присматривал за входом. Тот самый городской, которому понадобились городские сигареты. Потом он вышел из лавки, пересек площадь, открыл дверь в здание суда и поднялся наверх, как мог бы сделать любой из нас. Наверное, с дюжину прохожих его заметили, а еще две дюжины, скорее всего, не заметили, потому что в мире есть всего два места, где никто ни в кого не вглядывается: храмы правосудия и общественные туалеты. Словом, он вошел в зал заседаний, спустился по боковой лесенке в коридор и увидел дремлющего на своем стуле дядюшку Джоба. Затем, возможно, дошел до конца коридора и влез в окно за спиной судьи Дьюкинфилда. Или проскользнул за спиной дядюшки Джоба – и так, и так могло быть. В конце концов, пройти в восьми футах от спящего на стуле человека – не такая уж трудная задача для того, кто незамеченным приблизился к хозяину магазина, сидящему у себя за прилавком. Может, он даже закурил сигарету из пачки, что продал ему Уэст, еще до того, как судья Дьюкинфилд увидел, что он не один у себя в кабинете. А может, и судья заснул у себя за столом, как это порой с ним случалось. Так что, может, этот человек пробыл там какое-то время, докурил сигарету и смотрел, как дым медленно ползет над столом, и, даже не подняв еще дуло пистолета, думал о легких деньгах, о простофилях, которых ему так легко удалось обвести вокруг пальца. А шума от выстрела получилось даже меньше, чем от чирканья спички о коробок, потому что он настолько хорошо научился избегать всякого шума, что забыл, что такое тишина. А потом он вышел тем же путем, что и вошел, и дюжина людей его увидела, две дюжины нет, а в пять пополудни дядюшка Джоб вошел в кабинет, чтобы разбудить судью и сказать, что пора расходиться по домам. Верно, дядюшка Джоб?

Старик-негр поднял голову.

– Я присматривал за ним, как и обещал мисси, – сказал он. – Глаз не спускал, как обещал мисси. Как вошел, подумал сначала, что он спит, как, бывало…

– Погоди, – прервал его Стивенс. – Ты вошел, увидел, что судья, как всегда, сидит на своем месте, и, направляясь к нему, заметил, что позади стола, у стены, вьется дым. Ведь ты мне так все с самого начала сказал?

Не поднимаясь со своего латаного-перелатаного стула, старик негр всхлипнул. Он походил на старую обезьянку, у которой из глаз медленно текут черные слезы, и размазывал их по лицу тыльной стороной дрожащей от старости, а может, и чего другого, морщинистой ладони.

– Я сколько уж времени прихожу сюда убираться. Ну и всегда дым здесь клубился, а сам он в жизни сигареты в рот не брал, и вот потянет своим длинным носом и скажет: «Ну что, Джоб, выкурили мы вчера отсюда всю эту публику corpus juris, это уж как пить дать».

– Да нет, – снова прервал его Стивенс. – Ты расскажи про дым, который был в комнате, когда ты в тот день зашел разбудить судью, чтобы идти домой, и что никто, кроме мистера Вирджа Холланда, видишь, вон он сидит, мимо тебя в тот день не проходил. А мистер Вирдж не курит, и судья тоже не курил. А дым в комнате стоял. Расскажи всем то, что ты говорил мне.

– Ну да, был там дым. Я подумал, что судья спит, как водится, и подошел, чтобы разбудить его…

– …А на краю стола стояла эта маленькая шкатулка, что он вертел в руках, разговаривая давеча с мистером Вирджем, и когда ты протянул руку, чтобы разбудить его…

– Точно, сэр. Она слетела со стола, а я думал, что он спит…

– Шкатулка слетела со стола. Со стуком ударилась о пол, и ты удивился, почему судья не проснулся, и ты опустил голову и увидел, что шкатулка валяется на полу, вся в дыму, с открытой крышкой, и ты решил, что она сломалась. Тогда ты наклонился, чтобы рассмотреть получше, потому что судья любил эту вещицу, ведь это подарок мисс Эммы, она привезла ее ему из далеких краев, пусть даже для дела она была ему без надобности. Ты захлопнул крышку и вернул шкатулку на место. И тут увидел, что судья не просто спит.

Он замолчал. Мы старались дышать как можно тише, но все равно слышали собственное дыхание. Стивенс рассеянно вертел в руках шкатулку и, казалось, разглядывал свои ладони. Обращаясь к старику негру, он повернулся к столу вполоборота и теперь смотрел скорее на скамью, чем на присяжных и вообще на стол.

– Дядюшка Джоб называет эту штуковину золотой шкатулкой. Что ж, пусть так, прозвание ничуть не хуже любого другого. Даже лучше большинства иных. Потому что все металлы примерно одинаковы, просто кому-то один нравится больше другого. Но в главном они не различаются, свойства общие. И одно из этих свойств заключается в том, что, если поместить нечто в металлический ящик, оно, это нечто, сохранится там дольше, чем если бы оказалось в деревянной или картонной коробке. Можно, например, напустить в металлическую шкатулку с толстой крышкой, вот наподобие этой, дым, и пусть хоть неделя пройдет, а он все там будет. Больше того, любой химик, или курильщик, или продавец табака вроде доктора Уэста всегда скажет, откуда этот дым взялся, от какого сорта табака, особенно если речь идет о редкой марке вроде той, что в Джефферсоне в продаже нет, просто у него по случайности оказались две пачки, и он вспомнил, кому продал одну из них.

Никто из нас не пошевелился. Мы просто сидели и услышали, как по полу неверно прошелестели чьи-то торопливые шаги, и увидели, как этот человек выбил шкатулку из рук Стивенса. Но взгляда на нем не задержали даже в этот момент. Вместе с ним мы смотрели, как шкатулка распахнулась, крышка со стуком откинулась и изнутри выползла, постепенно рассеиваясь, тонкая струйка дыма. Все как один мы перегнулись через стул и уставились на рыжеватый, абсолютно ничем не примечательный затылок Грэнби Доджа, который, опустившись на колени, отчаянно старался разогнать ладонями тонкие колечки дыма.

– И все же я не… – заговорил Вирджиниус. В это время мы уже были снаружи – стояли во дворе суда впятером и, глядя друг на друга, слегка щурились, словно только что из пещеры на свет вышли.

– Вы ведь свое завещание составили, верно? – спросил Стивенс. Вирджиниус остановился на полуслове и, застыв на месте, посмотрел на Стивенса.

– Ах вот оно что, – выговорил он наконец.

– Обычное завещание, включающее пункт о доверительной собственности, которой могут распоряжаться оба партнера по бизнесу, – продолжал Стивенс. – Вы с Грэнби друг другу одновременно бенефициары и душеприказчики, это надежная страховка вашего общего имущества. Такова общепринятая схема. Скорее всего, первым предложил ее Грэнби, сказав, что он назначил вас своим наследником. Так что советую вам его, ваш экземпляр этого завещания, уничтожить. Сделайте своим наследником Анса. То есть если вам так уж необходимо завещание.

– А зачем ему вообще чего-то ждать? – сказал Вирджиниус. – Половина земли и так его.

– Ну да, а от вас требуется только одно – правильно с ней обращаться, и он знает, что так оно и будет, – сказал Стивенс. – А самому Ансу вообще не нужна никакая земля.

– Ясно, – сказал Вирджиниус. – И все же хотелось…

– Просто правильно с ней обращаться. И он знает, что так оно и будет.

– Ясно, – сказал Вирджиниус и снова посмотрел на Стивенса. – Ну что, я полагаю… мы оба вам обязаны…

– Большим, чем вам кажется, – сказал Стивенс. Говорил он в высшей степени рассудительно. – А может, не мне, а той лошадке. Через неделю после смерти вашего отца Грэнби, по словам Уэста, купил крысиного яда, да столько, что его достало бы, чтобы трех слонов прикончить. Но, вспомнив то, что он забыл про эту лошадь, он побоялся травить своих крыс до того, как завещание будет утверждено. Потому что это человек не только проницательный, но и невежественный: опасное сочетание. Невежественный настолько, чтобы уверовать, будто закон – это нечто вроде динамита: раб в руках того, кто первым заявит на него права, правда, раб небессловесный. И проницательный настолько, чтобы уверовать, что закон можно повернуть по-всякому и всегда прибегнуть к его помощи, но в любом случае в собственных интересах. Мне это стало ясно, когда однажды прошлым летом он прислал ко мне какого-то негра, чтобы разузнать, могут ли обстоятельства смерти оказать какое-либо воздействие на утверждение завещания умершего. Что послал негра именно он, я сообразил, как сообразил и то, что, независимо от того, что тот передаст пославшему его, последний с самого начала решил ничему не верить, потому что я – слуга раба, динамит у меня в руках. Так что, будь это обыкновенная лошадь или вспомни Грэнби то, о чем ему не следовало забывать, вовремя, вы бы уже были под землей. Вполне возможно, Грэнби от этого ничего бы не выиграл, но вы были бы мертвы.

– Ага, – сказал Вирджиниус, спокойно, рассудительно. – Думаю, мне следует быть благодарным.

– Да, – согласился Стивенс. – За вами приличный должок. Вы задолжали Грэнби. – Вирджиниус посмотрел на него. – Вы должны ему сумму налогов, которые он ежегодно платил последние пятнадцать лет.

– Ах вот как, – сказал Вирджиниус. – Ясно. А я думал, что отец… Каждый год, первого ноября или около того, Грэнби занимал у меня деньги, немного, и всякий раз разную сумму. На покупку скота, говорил. Потом расплачивался, правда, не целиком. Так что он все еще у меня в долгу… впрочем, нет. Это я ему теперь должен. – Он был предельно серьезен, предельно сосредоточен. – Когда кто-то сбивается с пути, неважно, что он делает, важно, что из этого выходит.

– Но накажут его за то, что он делает, и накажут другие, со стороны. Потому что те, кто пострадает от результатов того, что он сделал, его не накажут. Так что всем нам только на руку, что за содеянное он ответит перед нами, а не перед другими, со стороны. И сейчас, Вирдж, – родич он вам, не родич – я отнял его у вас. Ясно?

– Ясно, – сказал Вирджиниус. – Только я все равно не стал бы… – Он внезапно посмотрел на Стивенса. – Гэвин?

– Да? – спросил Стивенс.

Вирджиниус не сводил с него глаз.

– Вы там что-то очень умное толковали про химию и все прочее, словом, про дым. Пожалуй, кое-чему я поверил, а кое-чему, пожалуй, нет. И, пожалуй, если бы я сказал, чему я поверил, а чему нет, вы бы меня на смех подняли. – Вид у него был чрезвычайно сосредоточенный. И у Стивенса вид был очень серьезный. И все же мелькало в его глазах, во взгляде нечто… какое-то лукавство, огонек; но не насмешка, нет. – Все случилось неделю назад. Если бы вы тогда же открыли шкатулку, чтобы убедиться, что там скопился дым, он бы сразу улетучился. А если бы в ней, в той шкатулке, никакого дыма не было, Грэнби себя не выдал бы. Это было неделю назад. Так откуда же вы могли знать, что в этой шкатулке все еще есть дым?

– А я и не знал, – сказал Стивенс. Он проговорил это мгновенно, с улыбкой, весело, почти радостно, почти сияя. – Не знал. Я выжидал, сколько мог, перед тем как напустить в нее дым. Прямо перед тем как все вы вошли в кабинет, я наполнил ее до краев дымом от трубки и захлопнул. Но чем все это обернется, нет, не знал. Коленки у меня дрожали куда сильнее, чем у Грэнби Доджа. Но все кончилось хорошо. Дым продержался в шкатулке около часа.

Монах

Мне придется попробовать рассказать про Монаха. То есть попробовать в буквальном смысле – предпринять осознанную попытку свести концы с концами в его короткой, и жалкой, и обыкновенной истории, хоть что-то извлечь из нее – не только используя в качестве сомнительного инструмента всякого рода предположения, и версии, и догадки, но и прилагая те же сомнительные инструменты к сомнительным и загадочным событиям, что он оставил нам в наследство. Потому что только в литературе парадоксальные и даже взаимоисключающие приключения человеческой души могут быть, при должном умении, приведены в порядок и обработаны так, чтобы они выглядели правдоподобно и внушали доверие.

Это был слабоумный, а может, и просто идиот; такому в тюремной камере заведомо не место. Но когда его судили, окружным прокурором у нас работал молодой человек, нацелившийся в конгресс, а у Монаха не было ни связей, ни денег, ни даже адвоката, потому что, мне кажется, он даже не понимал, что ему нужен адвокат и, более того, вообще, что это за должность такая, вот суд и назначил ему адвоката сам – молодого человека, только что принятого в адвокатскую коллегию, который, вполне возможно, разбирался в уголовном праве немногим лучше самого Монаха и который сам признал его виновным, может, по указанию суда, а может, забыв, что никто не мешает ему истребовать проверки психического здоровья своего подзащитного, поскольку Монах и не думал отрицать, что убийство – это его рук дело. Больше того, никто не мог удержать его от этого заявления и даже многократного его повторения. При этом нельзя сказать, что он в чем-то признавался либо чем-то похвалялся. Пожалуй, могло возникнуть впечатление, что он едва ли не пытается обратиться с речью к тем, кто скрутил его и держал у тела мертвеца до появления шерифа, затем к самому шерифу, к надзирателю и другим арестованным – всяким черномазым, которых упекли в каталажку за участие в азартных играх, или бродяжничество, или за подпольную торговлю виски, – к мировому судье, предъявившему ему обвинение, адвокату, назначенному судом, самому суду и присяжным. После убийства прошел всего час, а он как будто не мог вспомнить даже, где оно произошло; не мог даже вспомнить, кого именно он, по собственному признанию, убил; в качестве жертвы он одно за другим называл (да и то с посторонней помощью, по подсказке) имена людей, благополучно здравствующих, а одно даже принадлежало человеку, который в этот самый момент присутствовал в кабинете мирового судьи. Но он и не думал отрицать, что убил кого-то. Не то чтобы настаивал, нет, просто спокойно повторял одно и то же, ясно, звучно, с сочувствием в голосе, все старался речь составить, поведать о том, чего никто не мог уразуметь и чего никто не желал слушать. Он ни в чем не каялся и не пытался найти оправдание, которое освобождало бы его от расплаты за содеянное. Казалось, он пытается что-то объяснить, пользуясь представившейся возможностью перебросить мост через пропасть, отделяющую его от сущего мира, от мира живых людей, от многострадальной и трудолюбивой земли, – во всяком случае, такой показалась свидетелям чуднáя речь, которую он произнес пять лет спустя на эшафоте.

Но, с другой-то стороны, ему и вовсе не следовало жить на этой земле. Он спустился – материализовался – с холмов, поросших сосной, в восточной части нашего округа (там ли он родился либо где-то еще, никому не ведомо), из местности, где двадцать пять лет назад (Монаху было примерно столько же) не знали, что такое дороги, и куда даже шериф округа не добирался, – местности недоступной и почти девственной, где жили кланами отдельные семьи, никому и ничем не обязанные, которых люди со стороны в глаза не видели до тех пор, пока несколько лет назад там не проложили хорошие дороги и посреди густой зелени не замелькали автомобили, добираясь туда, где местные жители с их искаженными шотландско-ирландскими именами переженились и гнали виски, и стреляли из-за дощатых сараев и покосившихся заборов по всем, кого не знали в лицо. Благодаря хорошим дорогам, а также бродам в Джефферсоне не только Монах появился, но и разнеслись более или менее достоверные слухи о его происхождении. Более или менее, потому что те же самые люди, среди которых он вырос, знали о нем почти столь же мало, как и мы, – рассказывали про какую-то старуху, которая даже среди тамошнего люда с его непобедимой склонностью к уединенной жизни считалась отшельницей и обитала в деревянной хибаре, всегда держа прислоненный к входной двери дробовик заряженным, и про ее сына, даже по здешним меркам головореза из головорезов, который кого-то там пристрелил, а потом бежал или, может, был изгнан, куда именно, не знает никто, а через десять лет вернулся вместе с какой-то женщиной – женщиной с копной жестких, блестящих, с металлическим отливом, по-городскому зачесанных волос и суровым, городского вида белым лицом, что было заметно даже издали, – расхаживающей по двору или просто стоящей у двери и озирающей расстилающееся вокруг зеленое безлюдье взглядом холодным и угрюмым и странно-невидящим; и еще угрожающим, но угрожающим, как у змеи, а не так, как у местных, которые превратили едва ли не в ритуал привычку сначала предупреждать, а уж потом браться за ружье. А через какое-то время они исчезли. Когда именно и куда – никто не знал, как никто не знал, когда и зачем они здесь появились. Поговаривали, что как-то ночью эта самая старуха, миссис Одлтроп, наставила на них дробовик и выгнала из дома и из всей округи.

Так или иначе, больше они не объявлялись, а несколько месяцев спустя в доме возник ребенок, младенец; подбросили его либо он там родился – опять-таки никто не знал. Это и был Монах, а дальнейшая история повествует о том, как шесть или семь лет спустя соседи уловили запах разлагающегося тела, и кое-кто из них вошел в дом, где миссис Одлтроп лежала мертвой уже неделю, а в углу, у двери, в одной рубашонке, сшитой из грубого постельного полотна, сидел на корточках какой-то малыш и старался поднять дробовик. До Монаха они так и не добрались. То есть не схватили тогда же, сразу, а другого случая им не представилось. Но из поселка он не исчез. Жители догадывались, что он укрывается где-то рядом и выслеживает, как они готовятся к похоронам, и видит откуда-то из подлеска, как они опускают тело в могилу. Некоторое время они его совсем не видели, хотя знали, что он по-прежнему прячется где-то неподалеку, а в следующее воскресенье обнаружили, что он старается раскопать могилу, действуя палкой и голыми руками. К этому моменту он уже успел вырыть довольно глубокую яму; они забросали ее землей, и в ту же ночь несколько человек устроили засаду, чтобы наконец поймать его и накормить. И снова он вывернулся, маленькое неподатливое тельце (теперь на нем ничего не было) выскользнуло у них из рук, словно было намазано салом, и беззвучно исчезло. Тогда кое-кто из соседей начал носить в опустевший дом еду и оставлять там ее для него. Но увидеть его – так никто и не увидел. Просто несколько месяцев спустя прослышали, что его приютил один старый бездетный вдовец по имени Фрэзер, известный в здешних краях самогонщик. Кажется, прожил он с ним ближайшие десять лет, до самой смерти Фрэзера. Скорее всего, он-то, Фрэзер, и дал ему имя, под которым тот приехал в городок, поскольку, как назвала его старая миссис Одлтроп, никто так и не выяснил, и вот теперь округа его узнала или, по крайней мере, познакомилась – молодой человек невысокого роста и преждевременно располневший так, точно ему не восемнадцать лет было, а тридцать восемь, с уродливым, лукаво-глуповатым невинным лицом, коего чертам, а не выражению, он, скорее всего, и обязан своим именем, даривший тому, кто его подобрал и накормил, абсолютную, нерассуждающую преданность верного пса, а к своим восемнадцати научившийся, говорят, гнать виски не хуже самого Фрэзера.

А больше ничему он так и не выучился – умел только гнать и продавать виски, что было против закона и о чем, выходит, следовало бы умалчивать; тем большим парадоксом прозвучало его публичное признание в этом, когда пять лет спустя на голову ему накинули черный капюшон перед казнью за убийство начальника тюрьмы. Вот только такое умение у него и было, а еще – верность тому, кто накормил его и научил, что делать и как и в какое время; так что, когда после смерти Фрэзера какой-то тип, кто именно, неизвестно, остановил у дома свой фургон то ли легковушку и сказал: «Ну что, Монах, давай, запрыгивай», – он залез в машину, точь-в-точь как это сделал бы бездомный пес, и приехал в Джефферсон. На сей раз он приютился на автозаправке в двух-трех милях от городка, в глубине помещения там нашелся тюфяк, только что освободившийся после того, как на нем переночевал кто-то другой, слишком напившийся, чтобы вести машину дальше либо уйти пешком; там он даже обучился управляться с заправочным шлангом и правильно давать сдачу, хотя главное его дело заключалось в том, чтобы просто запоминать, в каком именно месте песчаного карьера, находящегося в пятистах ярдах от заправки, водители выбрасывают пивные бутылки. К тому времени в городке его уже знали, примелькались его клетчатые рубахи, на которые он сменял свой фартук и которые линяли после первой же стирки, соломенные шляпы с лентами, рассыпáвшиеся после первого же дождя, зашнурованные башмаки, расползавшиеся прямо на ногах, – добрый, необидчивый человек, готовый потолковать с любым, кто захочет его выслушать, с улыбкой разом хитрой и мечтательной, с лицом лукавым и глуповатым, бледным даже под загаром, с его странным выражением, в котором угадывается смутная связь между чувством и склонностью к логическим построениям. Городок знал его семь лет до той субботней полуночи, когда рядом с заправкой обнаружили покойника (утратой эта смерть ни для кого не стала, но, как я уже сказал, у Монаха не было ни денег, ни друзей, ни адвоката), а рядом с ним Монаха с пистолетом в руке – были и еще двое, что провели с покойником весь вечер, – пытавшегося что-то втолковать тем, кто держал его за руки, а затем самому шерифу, что-то такое пытавшегося им сказать своим напряженным, мягким голосом, что-то в том роде, что сам выстрел, его звук смел барьер, за которым он жил двадцать пять лет, и теперь вот мертвое тело, лежащее подле него, стало мостом через пропасть, отделяющую его от мира живых людей.

Потому что о смерти у него было понятия не больше, чем у животного, – будь то смерть того человека, чье тело лежало сейчас у его ног, или – впоследствии – начальника тюрьмы, или его самого. То, что было у его ног, это всего лишь нечто такое, что больше уж никогда не сделает ни шага, и не заговорит, и не съест чего-нибудь, и, таким образом, не принесет никому ни зла, ни добра; это уж точно – ни добра, ни какой пользы. У него не было ни малейшего представления о том, что такое утрата, безвозвратность. Ему было жаль, что так получилось, но это и все. Не думаю, будто он отдавал себе отчет в том, что эта жертва породила некое движение, некий процесс, который приведет к расплате за содеянное. Ибо ведь он совершенно не отрицал, что это его рук дело, впрочем, отрицать и смысла не было, потому что против него свидетельствовали два спутника покойного. Но он не отрицал, хотя, иное дело, так и не смог вспомнить, что именно произошло, из-за чего затеялась ссора и даже, впоследствии (как я уже говорил), где она произошла и кого он, собственно, убил, заявив лишь (как я опять-таки говорил), что жертва оказалась в тот момент среди людей, последовавших за ним в кабинет мирового судьи. Он просто все пытался и пытался выговорить то, что накопилось внутри него за последние двадцать пять лет и от чего только сейчас ему выпал случай (или, может, нашлись слова) освободиться, точно так же как пять лет спустя, на эшафоте, ему удастся это (или что-то другое) сказать, закрепив, таким образом, связь со старой, плодородной, многострадальной, трудолюбивой землей, сказать все то, что он пытался сказать и раньше, но не мог, потому что только сейчас ему растолковали, как выразить то, что ему хочется. Он старался объяснить это шерифу и мировому судье, предъявившему ему обвинение; он стоял в зале заседаний суда с выражением, какое бывает у людей, ждущих возможности выступить, и вот услышал слова обвинительного заключения против спокойствия и достоинства суверенного штата Миссисипи; что вышеназванный Монах Одлтроп сознательно и со злым умыслом и заранее обдуманным намерением… и прервал чтение и заговорил голосом пронзительным и высоким, коего звук, постепенно умирая, не стер с его лица такое же, как у всех нас, выражение растерянности и изумления:

– Меня не Монахом зовут; мое имя Стоунволл Джексон[1] Одлторп.

Понимаете? Если это действительно так, то он никак не мог услышать это имя за те почти двадцать лет, что прошли после смерти его бабушки (если это была его бабушка), особенно если взять в соображение, что он не мог вспомнить даже обстоятельств месячной давности, когда им было совершено убийство. Но ведь и придумать его он тоже не мог. Ему неоткуда было узнать, кто такой Стоунволл Джексон, чтобы взять себе его имя. Год он проучился в сельской школе. Наверняка его послал туда старик Фрэзер, но долго он там не задержался. Скорее всего, даже учебник первого класса оказался для него слишком сложен. Во всяком случае, так он сказал моему дяде, когда встал вопрос о его помиловании. Вспомнить, когда именно он ходил в школу, и где она находилась, и почему он бросил ее, он не смог. Но то, что в школу он ходил, – запомнил, потому что там ему понравилось. Единственное, что ему удалось вспомнить, – так это как все читали вслух отрывки из книг. Что именно читали, сказать он не мог, потому что не понимал, о чем в них говорилось; он даже сейчас имени своего написать не мог. Но сказал, как приятно было держать в руках книгу и слышать голоса читающих и ощущать вместе с другими голосами собственный голос (он сказал, что слышать его не мог) благодаря жужжанию, как он называл это, в горле. Так что слышать про Стоунволла Джексона он никак не мог. И тем не менее имя прозвучало, унаследованное от земли, от почвы, переданное ему людьми, которые сами себе выбрали жизнь изгоев, – сделавшееся чем-то вроде символа мучительной гордости, несокрушимой стойкости почвы и тех мужчин и женщин, что ходили по ней и в ней уснули.

Его приговорили к пожизненному. Это было одно из самых коротких судебных разбирательств, когда-либо случавшихся в нашем округе, потому что, как я уже сказал, усопшего никто не оплакивал, а до Монаха не было дела никому, кроме, кажется, моего дяди Гэвина. Монах раньше никогда не ездил на поезде. Прикованный за руку к шерифу, он вошел в вагон; на нем был новый комбинезон, предоставленный, возможно, тем самым суверенным штатом, чей покой он нарушил и достоинство оскорбил, а также все еще новая, все еще не потрепанная соломенная шляпа с кричаще-красной лентой – подделка под «панаму» (было только первое июня, к тому времени он просидел в тюрьме шесть недель), которую он купил в один из дней недели, предшествующей той злосчастной субботе. В вагоне он сел у окна и, повернув в нашу сторону сморщенное, одутловатое глуповатое лицо, шевеля пальцами одной руки и облокотившись о подоконник другой, свободной, смотрел на нас до тех пор, пока поезд не тронулся с места, медленно набирая скорость, огромный, покрытый копотью, и вагонные буферы лязгнули, и лицо его, герметически замкнутое, постепенно исчезало из нашего поля зрения, оставляя по себе ощущение безысходности более неотвратимой, чем если бы мы смотрели, как за ним закрываются, чтобы уж больше никогда при его жизни не открыться, тюремные ворота, лицо, все еще повернутое к нам, с вытянутой шеей, чтобы лучше увидеть, болезненно-бледное, маленькое за покрытым копотью стеклом, но сохраняющее какое-то особенное выражение – вопросительное и в то же время бестревожное, оживленное, безмятежное и серьезное. Пять лет спустя один из спутников убитого в тот субботний вечер мужчины признался, что стрелял он, а затем сунул пистолет в руку Монаху и велел ему посмотреть на то, что он натворил.

Мой дядя Гэвин добился помилования: написал петицию, собрал подписи, поехал в Капитолий, заполучил подпись губернатора, сам отвез постановление о помиловании в тюрьму и объявил Монаху, что он свободен. Прежде чем понять, о чем идет речь, Монах с минуту смотрел на дядю Гэвина, а потом расплакался. Он не хотел никуда уходить. Здесь ему было покойно; ту самую собачью преданность, что Монах испытывал некогда по отношению к старику Фрэзеру, он перенес теперь на начальника тюрьмы. В жизни он умел делать только одно – гнать и продавать виски, хотя после переезда в городок научился еще убираться на заправочной станции. Этим же – уборкой – он занимался и здесь; жизнь его теперь, наверное, несколько напоминала год, проведенный в школе. Он прибирался и поддерживал порядок в доме начальника тюрьмы, как если бы служил в нем домработницей, а жена начальника обучила его вязанию; не переставая плакать, он показывал моему дяде свитер, который вязал начальнику на день рождения и который потребует еще нескольких недель работы.

В общем, дядя Гэвин вернулся домой один. Ордер на помилование был при нем, он его не выбросил, потому что, по его словам, он был должным образом оформлен, и теперь главное заключалось в том, чтобы свериться с законами и выяснить, можно ли заключенного удалить из тюрьмы, как студента исключают из колледжа. Но мне кажется, он все еще сохранял надежду на то, что, может, в один прекрасный день Монах сам передумает; поэтому он, мне кажется, и берег ордер. А потом Монах и впрямь вышел на свободу – без чьей-либо помощи. Это случилось меньше чем через неделю после того, как дядя Гэвин поговорил с ним; вряд ли даже дядя успел решить, где бы понадежнее укрыть ордер о помиловании, как узнал о происшедшем. На следующий день событие стало первополосной новостью во всех мемфисских газетах, но мы обо всем узнали еще ночью, по телефону: Монах Одлторп, судя по всему, организовал неудавшийся побег и по ходу дела хладнокровно застрелил начальника тюрьмы из табельного оружия последнего; на сей раз места для сомнений не было: свидетелями убийства были пятьдесят человек, пытавшихся бежать вместе с ним, а кое-кто из других заключенных скрутили и обезоружили его. Вот так-то. Монах, тот самый человек, что всего неделю назад расплакался, когда дядя Гэвин сказал ему, что он свободен, организует побег и совершает убийство (человека, которому он вязал свитер и со слезами на глазах умолял разрешить ему закончить работу) настолько хладнокровное, что даже сокамерники не выдержали и повязали его.

Дядя Гэвин снова поехал к нему. Теперь Монах сидел в одиночке, в камере смертников. Он по-прежнему вязал свитер. Получалось это у него, по словам дяди Гэвина, хорошо, и свитер был почти готов.

– Осталось мне всего три дня, – сказал Монах. – Так что времени мне терять нельзя.

– Но почему, Монах, – заговорил дядя Гэвин, – почему? Зачем ты сделал это? – Он рассказывал потом, что спицы продолжали бегать ловко и безостановочно, даже когда Монах поднял на него этот свой безмятежный, сочувственный, едва ли не вдохновенный взгляд. Потому что он не имел понятия о смерти. Не думаю, будто в его представлении существовало хоть что-то общее между останками человека, лежавшего подле его ног, и мужчиной, который только что проходил мимо него и с кем-то разговаривал, или между телом, лежащим на полу тюрьмы, и человеком, которому он вязал свитер.

– Я знал, что гнать и продавать виски – это что-то не то. Я знал, что не то. Только… – Он посмотрел на дядю Гэвина. Безмятежность в его взгляде сохранялась, но на мгновенье в нем возникло и нечто иное: не растерянность, не нерешительность, скорее нечто ищущее, вопрошающее.

– Только что? – спросил дядя Гэвин. – Виски – это не то? А не то – это что? И что – то?

– Нет. Не то. – Монах посмотрел на дядю Гэвина. – В тот день на поезде… и этот малый в фуражке… он сунул голову в дверь и выкрикнул что-то, и я спросил: «Вот это оно и есть? Сходим?» – а шериф говорит: «Нет». Только, если бы шерифа там не было, и некому было мне ответить, и тот малый вошел и выкрикнул, я бы…

– Выходить не там? Ты об этом? А теперь ты знаешь где, знаешь, где надо выходить?

– Ну да, – кивнул Монах. – Да. Теперь знаю.

– И где же? Где это нужное место? Что ты теперь знаешь такого, чего тебе раньше не говорили?

Он все объяснил. Через три дня он поднялся на эшафот, встал там, где ему велели, послушно (хотя никто его об этом не просил) повернул голову, чтобы было удобнее завязать веревку узлом, и взгляд его был по-прежнему безмятежен, и сохранялась в нем та же вдохновенность, и еще выражение, какое бывает у человека, ждущего возможности высказаться, и когда палачи сделали шаг в сторону, он явно воспринял это как сигнал и сказал: «Я согрешил против Бога и людей и теперь искупаю грех собственным страданием. И вот я… – Рассказывают, что в этот момент его голос окреп, сделался ясен и покоен. В его собственных ушах слова наверняка звучали внятно и неотразимо, а душа испытывала подъем, потому что говорил он из-под черного капюшона. – …и вот я перехожу в свободный мир и буду там обрабатывать землю».

Видите? Ничего не сходится. Допустим даже, он не понимал, что вот-вот умрет, все равно в словах его не было никакого смысла. О земледелии он вряд ли знал намного больше, чем о Стоунволле Джексоне; и уж точно ни разу в жизни не брал в руки лопату или мотыгу. Да, конечно, поля ему видеть приходилось, хлопковые и кукурузные, видел он и людей, на них работающих. Но самому ему явно не приходило в голову последовать их примеру, иначе бы он занялся этой работой, потому что возможностей для того у него было предостаточно. А он берет да стреляет в человека, который делал ему добро, который – осознавал он это или нет – избавлял его от чуть ли не адских мук, на которого он перенес свой дар собачьей преданности и из-за которого какую-то неделю назад отказался от помилования, – ради того, чтобы, если ему верить, вернуться в мир и обрабатывать землю, и все это, вся эта перемена, происходит в течение одной недели, да еще и после того, как он пять лет провел в таком отдалении от мира, какое и монашенкам на долю не выпадает. Да даже исходя из того, что в сознании его сложилась такая вот логическая цепочка – во что поверить трудно, – даже исходя из того, что она оказалась достаточно прочной для того, чтобы заставить его убить своего единственного друга (да, к слову, о пистолете; рассказывали, что начальник тюрьмы держал его дома, а однажды он пропал, и, чтобы развязать язык, его повара-негра, тоже арестанта, прислуживавшего у него в доме и, естественно, первым попавшего под подозрение, избили самым жестоким образом, а потом пистолет нашел Монах – там, где, как теперь вспомнил и сам начальник, он его спрятал, – и вернул хозяину), – так вот, даже если исходить из всего этого, каким, во имя всего святого, образом могло ему прийти все это в голову, каким образом могло его посетить желание – да еще там, где он тогда находился, – обрабатывать землю? Все это я и выложил дяде Гэвину.

– Ну почему же не сходится? – возразил он. – Как раз сходится. Просто мы еще не подобрали ключ к этому шифру. И они тоже.

– Они?

– Ну да. Не человека, который убил Гэмбрелла, они повесили. Они просто распяли пистолет.

– Да о чем это вы, дядя?

– Не знаю. Может, никогда и не узнаю. Даже скорее всего не узнаю. Но вообще-то все, как ты выражаешься, сходится – где-то, каким-то образом. Должно сходиться. В конце концов, даже при сложившихся обстоятельствах во всем этом слишком много клоунады, ну или просто бреда в образе человеческом. Но про это я даже не говорю. А самая занятная шутка, которую, вполне вероятно, сыграют с нами эти самые обстоятельства, состоит в том, что мы даже не распознаем ее.

Но все-таки мы узнали. Дядя Гэвин по чистой случайности все раскрыл сам, но рассказал мне одному, и сейчас я объясню почему.

В ту пору губернатором у нас был человек без рода-племени, и рассказать ему о своем происхождении было немногим больше, чем Монаху; политикан, человек хитроумный, который (чего опасались многие из жителей нашего штата, в том числе дядя Гэвин и другие), проживи он подольше, мог бы высоко подняться. Примерно через три года после смерти Монаха он вдруг объявил о проведении своего рода празднества. Назначил дату заседания комитета по помилованиям, которое провел прямо в тюрьме и на котором объявил, что намерен помиловать заключенных, отбывающих сроки по самым разным статьям, примерно так же, как английский король жалует в день своего рождения рыцарские звания и ордена Подвязки. Разумеется, вся оппозиция немедленно заявила, что он откровенно торгует индульгенциями, но дядя Гэвин был иного мнения. Он сказал, что губернатор не так прост, следующий год – год выборов, и губернатор не только обеспечивает себе голоса родичей помилованных им заключенных, но и ставит капкан всяческим пуристам и моралистам, которые попытаются объявить ему импичмент за коррупцию и проиграют за отсутствием доказательств. При этом всем было известно, что члены комиссии по помилованиям находятся у губернатора под каблуком, так что оппозиции оставался единственный способ протеста – срочно сформировать комитеты, что и было сделано и что губернатор – о да, хитрости ему было не занимать – только приветствовал и даже обеспечил их потребными средствами передвижения. Дядя Гэвин стал одним из делегатов от нашего округа.

Он рассказывал, что всем им, этим неофициальным делегатам, раздали списки с именами претендентов на помилование (подозреваю, у всех у них было достаточное количество родичей-поручителей-избирателей), а также с указанием состава преступления, сроков наказания, времени, уже проведенного в заключении, нарушений режима, если таковые имелись, и так далее. Заседание проходило в тюремной столовой; дядя рассказывал, что и его, и других делегатов посадили на жесткую, без спинок скамью у стены, губернатор же и члены его комиссии заняли места за столом, стоявшим на возвышении, – там в обеденный перерыв расположатся охранники; затем в зал ввели и выстроили в ряд заключенных. Губернатор назвал первое имя в списке и велел заключенному подойти к столу. Но никто даже не пошевелился. Одетые в полосатые тюремные робы узники жались другу к другу, о чем-то переговариваясь, меж тем как охранники принялись выкрикивать имя, названное губернатором; последний оторвался от бумаг и, округлив брови, посмотрел на них. Затем кто-то стоявший сзади проговорил:

– Губернатор, позвольте Террелу сказать от всех нас. Мы его вроде как своим представителем выбрали.

Дядя Гэвин не сразу поднял взгляд – продолжал изучать список, пока не наткнулся на имя: Террел, Билл. Убийство. Двадцать лет. Отбывает срок с 9 мая 19… года. Обращение о помиловании – январь 19… Отказано начальником тюрьмы Г. Л. Гэмбреллом. Обращение о помиловании – сентябрь 19… года. Отказано начальником тюрьмы Г. Л. Гэмбреллом. Характеристика: смутьян.

Тут дядя Гэвин поднял голову и увидел, как Террел выходит из общей группы и приближается – рослый мужчина, могучего сложения, с орлиным носом, смуглым, как у индейца, лицом, на котором выделялись бледно-желтые глаза, и шапкой растрепанных черных волос; к столу он прошагал с выражением, в котором странно сочетались надменность и подобострастие, и, не дожидаясь приглашения, заговорил необычно высоким подвывающим речитативом, в котором угадывалась та же жалостливая надменность:

– Ваша честь, уважаемые господа, все мы тут согрешили перед Богом и людьми, но грех свой искупили собственным страданием. И теперь хотим вернуться в свободный мир и обрабатывать землю.

Террел еще не закончил своего обращения, как дядя Гэвин поднялся на возвышение и подошел к столу, наклонился над губернаторским стулом, губернатор слегка повернул свое некрупное хитрое одутловатое лицо и остановил на нем непроницаемый изучающий взгляд, словно пытаясь понять причину столь внезапного напора.

– Велите тому человеку вернуться пока на свое место, – сказал Стивенс. – Мне надо переговорить с вами наедине. – Губернатор еще какое-то время не сводил взгляда с дяди Гэвина, его марионетки – члены комитета по помилованию тоже, как потом рассказывал дядя Гэвин, смотрели на него без всякого выражения.

– Да, разумеется, мистер Стивенс. – Губернатор поднялся с места и следом за дядей Гэвином отошел к стене, где они и встали под зарешеченным окном; этот тип, Террел, по-прежнему стоял у стола, совершенно неподвижно, лишь голова вдруг вздернулась, и, когда он посмотрел на дядю Гэвина, в желтых глазах его вспыхнули огоньки, точно две спички разом зажглись.

– Губернатор, этот человек – убийца, – сказал дядя Гэвин.

На лице губернатора и мускул не дрогнул.

– Убийство по неосторожности, мистер Стивенс, – сказал он. – Непредумышленное убийство. Как частные лица и добропорядочные граждане этого штата, а также как его скромные работники, мы с вами, вне сомнений, должны считаться с вердиктом суда присяжных.

– Да не про то я вовсе, – сказал дядя Гэвин. Он рассказывал, что выразился именно так, нетерпеливо, будто, если он не поторопится, Террел сбежит; он рассказывал, что испытал тогда ужасное чувство, будто еще мгновенье – и его собеседник, этот обходительный господин с непроницаемым выражением лица, каким-то чудесным образом и повинуясь одной лишь холодной воле и тщеславию и аморальной беспощадности, сделает Террела недоступным никакому воздаянию. – Я про Гэмбрелла и того полоумного, которого недавно повесили. Этот тип убил их обоих, и это столь же бесспорно, как если бы он сам выстрелил из пистолета и сам откинул люк эшафота.

И на сей раз в выражении лица губернатора ничего не изменилось.

– Неожиданное обвинение, – сказал он, – не говоря уж о серьезности. У вас, естественно, есть соответствующие доказательства.

– Нет. Но будут. Позвольте мне побыть с ним десять минут наедине, и он сам представит доказательства. Я заставлю его сделать это.

– Ах, вот как, – сказал губернатор. На сей раз он отвернулся и целую минуту не смотрел на дядю Гэвина, а когда вновь поднял взгляд, то показалось, что с лица своего, выражение коего так и не изменилось, он словно что-то стер, то есть стер в буквальном смысле, носовым платком («Понимаешь, – говорил мне дядя Гэвин, – он отдавал мне должное. Отдавал должное моему уму. На сей раз он был совершенно искренен. Он платил мне по высшему разряду, в полную меру своих возможностей»). – Ну и что, с вашей точки зрения, это изменит? – спросил он.

– То есть вы хотите сказать… – начал дядя Гэвин. Они посмотрели друг на друга. – То есть ради нескольких голосов на выборах вы готовы выпустить его на волю, и пусть угрожает гражданам этого штата, этой страны?

– А почему бы и нет? Если он снова убьет, всегда найдется место, куда вернуть его, вот вроде этого. – На сей раз задумался на минуту дядя Гэвин, хотя головы не опустил.

– А что, если я прилюдно повторю то, что вы только что мне сказали? Доказательств у меня опять-таки никаких, но мне поверят. И это…

– Будет стоить мне голосов? Да. Но, видите ли, эти голоса я и так уже потерял, потому что их у меня никогда и не было. Понимаете? Вы вынуждаете меня так поступать, хотя, знаете ли, это, быть может, и против моих принципов тоже, – или вы считаете, что у меня нет принципов? – На сей раз, по словам дяди Гэвина, губернатор смотрел на него с выражением почти дружелюбным, почти сожалеющим – и явно любопытствующим. – Мистер Стивенс, вы принадлежите к той породе людей, которых мой дедушка называл джентльменами. В его устах это прозвучало бы ругательством, он ненавидел таких, как вы; вполне вероятно, в один прекрасный день он застрелил бы под вами лошадь из-за забора собственного дома – из принципа. Вы все пытаетесь перенести понятия 1860 года в политику нулевых двадцатого века. А политика в наше время – дело грязное. Иногда мне кажется, что и весь двадцатый век – дело грязное, коего миазмы поднимаются в небеса и ударяют кому-то в нос. Ну да ладно. – Он отвернулся и обежал глазами зал, где все лица были обращены в его сторону. – Послушайте совета доброжелателя, пусть и не друга: бросьте вы это дело. Повторяю, если мы выпустим этого человека на волю и он снова начнет убивать, что представляется весьма вероятным, место здесь для него всегда готово.

– И его снова помилуют.

– Вполне возможно. Привычки быстро не меняются, запомните это.

– Но поговорить-то с ним наедине вы мне позволите?

Губернатор помолчал, обернулся – обходительный и любезный.

– О да, мистер Стивенс, разумеется. Рад буду оказать вам услугу.

Их провели в камеру, напротив зарешеченной двери встал вооруженный охранник.

– Смотрите в оба, – сказал он дяде Гэвину. – Это опасный тип. Поосторожней с ним.

– Да не боюсь я, – сказал дядя Гэвин; он добавил, что ему теперь вообще все равно, хотя вряд ли охранник понял, что он имеет в виду. – У меня даже меньше причин опасаться его, чем у мистера Гэмбрелла, ведь Монах Одлтроп мертв.

Они остались в пустой камере вдвоем – дядя Гэвин и похожий на индейца гигант с горящими желтыми глазами.

– Выходит, на сей раз это вы меня вычеркнули, – сказал Террел все тем же странным подвывающим речитативом.

Про тот случай мы тоже знали, о нем писали в местных газетах, к тому же произошел он не так уж далеко отсюда, да и не был Террел фермером. Дядя Гэвин рассказывал, что именно это его с самого начала и смутило, еще до того, как Террел повторил в точности те же слова, которые Монах выговорил на эшафоте и которых Террел не мог слышать, даже знать, что Монах их произнес, не мог; да, не совпадение слов, но тот факт, что ни Террел, ни Монах никогда не имели дела с землей, – вот что важно. Была там еще одна заправка, на сей раз рядом с железной дорогой, и тормозной кондуктор ночного товарняка показал, что видел, как из кустов, когда поезд проходил мимо, выскочили двое мужчин, несущих в руках что-то, оказавшееся впоследствии телом человека – жив он был в тот момент или уже мертв, тормозной сказать не брался, – и швырнули под колеса. Заправка принадлежала Террелу, факт драки был установлен, и Террела арестовали. Сначала он отрицал все, в том числе и драку, затем отрицал, что покойный вообще появлялся на заправке, затем заявил, что покойный соблазнил его (Террелову) дочь и его (Террелов) сын убил этого человека, а он просто хотел отвести подозрения от сына. Оба, и дочь и сын, все это отрицали, сыну удалось доказать свое алиби, и охранники препроводили Террела, проклинающего детей, из зала суда в тюрьму.

– Минуту, – остановил его дядя Гэвин. – Для начала у меня к вам один вопрос. Что вы сказали Монаху Одлторпу?

– Ничего! – ответил Террел. – Ничего я ему не говорил!

– Ясно, – сказал дядя Гэвин. – Это все, что я хотел узнать. – Он повернулся и окликнул стоявшего в коридоре охранника. – У нас все. Открывайте дверь.

– Погодите, – сказал Террел. Дядя Гэвин обернулся. Террел стоял на своем месте, рослый, и мускулистый, и худощавый, в своей полосатой тюремной робе, и в его бездонных желтых глазах полыхало яростное пламя, и говорил он подвывающим речитативом: – Зачем вам держать меня здесь взаперти? Что я вам такого сделал? Вам, богатому и свободному, могущему идти куда угодно, в то время как я тут… – И здесь он перешел на крик. Дядя Гэвин рассказывал, что кричал Террел, совершенно не повышая голоса, так что остававшийся снаружи охранник его даже не слышал. – Говорю вам – ничего! Ничего я ему не сказал! – Но на сей раз дядя Гэвин даже не успел повернуться. Он рассказывал, что Террел стремительно и совершенно беззвучно в два шага метнулся мимо него к двери и выглянул в коридор. Затем повернулся и посмотрел на дядю Гэвина.

– Слушайте, – сказал он, – если я все вам скажу, обещаете не голосовать против меня?

– Обещаю, – сказал дядя Гэвин. – Я не буду, как вы выражаетесь, голосовать против вас.

– А откуда мне знать, что вы меня не обманете?

– Ах вон оно что, – сказал дядя Гэвин. – А как узнать это иначе, чем попытаться? – Они посмотрели друг на друга. Террел первым отвел взгляд; дядя Гэвин рассказывал, что Террел держал одну руку перед собой, и он (дядя Гэвин) видел, как он сжимает ее в кулак и у него постепенно белеют костяшки пальцев.

– Похоже, у меня нет выбора, – сказал он. – Нет выбора. – Тут он поднял голову; теперь он всхлипывал – так же беззвучно, как только что кричал. – Но если вы сдержите слово и если я выберусь отсюда, – берегитесь. Слышите? Берегитесь.

– Вы что, угрожаете мне? – удивился дядя Гэвин. – Вы – заключенный, в четырех стенах камеры, в тюремной робе, под присмотром вооруженного охранника? Посмешить, что ли, меня захотели?

– Ничего я не захотел. – Теперь Террел едва ли не канючил. – Мне только одного надо – справедливости. Это все. – На сей раз он снова закричал, все тем же приглушенным голосом, слишком демонстративно глядя при этом на стиснутый кулак и побелевшие костяшки пальцев: – Я уже дважды пытался ее добиться, дважды я пытался добиться справедливости и свободы. Но все это он. Он это. Мало того, он знал, что я знаю это. Я сказал ему, что собираюсь… – Террел замолк так же внезапно, как и заговорил; дядя Гэвин рассказывал, что он слышал, как тот тяжело дышит.

– Он – это Гэмбрелл, – сказал дядя Гэвин. – Дальше.

– Да. Я сказал, что собираюсь… Сказал. Потому что он посмеялся надо мной. Не надо ему было этого делать. Пусть бы просто проголосовал против, и все. А он сказал, что я пробуду здесь, сколько и он, или сколько он сможет меня здесь держать, а значит, всю жизнь. И так оно и вышло. Он пробыл здесь всю свою жизнь. Ровно столько. – Но насмешки в его словах не было, рассказывал дядя Гэвин. Нет, то была не насмешка.

– Ясно. И вы сказали Монаху, что…

– Да. Сказал. Я сказал, что все мы здесь – бедные неграмотные селяне, у которых не осталось в жизни ни единого шанса. Что Бог создал людей, чтобы они жили на воле и обрабатывали Его землю Ему в угоду; но мы – неграмотные бедняки, и мы этого не знали, а богатые просветили нас, когда было уже слишком поздно. Что мы бедные неграмотные селяне, которые раньше в глаза поезда не видели, и никто не потрудился объяснить нам, где остановка и где мы сможем на воле обрабатывать землю, как того хочет Бог, и что это он не дает нам выйти отсюда, держит взаперти, чтобы те, кто живет на свободе, потешались над нами, хотя Бог этого и не хочет. Но я никогда не велел ему делать этого. Я просто сказал: «И вот, мы не можем выйти отсюда, потому что у нас нет пистолета. Но если бы у кого-нибудь пистолет был, мы бы вышли отсюда на волю и стали обрабатывать землю, потому Бог предназначил нас для этого и мы сами хотим этого. Разве не так?» И он сказал: «Да. Так. Это так». И я сказал: «Только у нас нет пистолета». И он сказал: «Я достану пистолет». И я сказал: «Тогда мы выйдем на волю, потому что да, мы согрешили против Бога, но не по своей вине, потому что никто нам не сказал, чего Он от нас ждет. Но теперь мы это знаем и хотим выйти на волю и обрабатывать землю во имя Бога!» Вот и все, что я ему сказал. Я ничего не велел ему делать. А теперь возвращайтесь к этим людям, пусть и они все узнают. И пусть меня тоже повесят. Гэмбрелл сгнил, и этот дурачок тоже сгнил, и мне все равно, где гнить, в земле или здесь. Ступайте, расскажите им все.

– Ясно, – сказал дядя Гэвин. – Хорошо. Вы выйдете на свободу.

Террел, рассказывал он, не двигался целую минуту. Затем сказал:

– На свободу?

– Да, – подтвердил дядя Гэвин. – На свободу. Но вот что запомните. Вы тут давеча мне угрожали. А теперь я буду угрожать вам. И самое любопытное заключается в том, что я способен осуществить свою угрозу. Я буду следить за вами. И в следующий раз, когда что-нибудь случится, в следующий раз, если кто-нибудь попробует повесить на вас убийство и не найдется никого, кто бы мог подтвердить, что вас не было на месте преступления, и родичей, которые взяли бы на себя вину, вы тоже не найдете, тогда… Вам все ясно?

Когда дядя Гэвин сказал «на свободу», Террел поднял на него взгляд, но теперь снова опустил его.

– Ясно? – повторил дядя Гэвин.

– Да, – сказал Террел. – Мне все ясно.

– Что ж, на этом и покончим. – Он повернулся и окликнул охранника: – На сей раз мы уходим, выпустите нас, – сказал он.

Он вернулся в столовую, куда губернатор уже сзывал одного за другим участников собрания и вручал им бумаги; на мгновенье он остановился и повернул к дяде Гэвину свое гладкое, все с тем же непроницаемым выражением лицо. Он даже не дал дяде Гэвину заговорить.

– Смотрю, вы преуспели, – сказал он.

– Да. Хотите услышать?…

– Нет, дорогой мой сэр, не хочу. Вынужден отклонить ваше предложение. Выражусь определеннее: вынужден отказаться. – И вновь, по словам дяди Гэвина, он посмотрел на него, как и прежде – дружелюбно, лукаво, едва ли не сожалеюще, но с любопытством и в высшей степени внимательно. – Мне и впрямь представляется, что вы так и не оставили надежды повернуть это дело иначе. Я прав?

На сей раз, как рассказывал дядя Гэвин, уже он ответил не сразу.

– Да, не оставил, – сказал он наконец. – А вы, выходит, все же собираетесь выпустить его на свободу? Неужели действительно так? – В этот момент, как он рассказывал, от дружелюбия не осталось и следа, теперь лицо выглядело таким, каким он увидел его с самого начала: бесстрастным, полностью непроницаемым, полностью фальшивым.

– Дорогой мой мистер Стивенс, – сказал губернатор. – Меня вы вполне убедили. Но я ведь на этом собрании всего лишь ведущий; у каждого есть свой бюллетень для голосования. Думаете, вам удастся убедить этих джентльменов? – И, рассказывал дядя Гэвин, он обвел их взглядом, эти совершенно не отличимые друг от друга лица губернаторских марионеток, семь или восемь из его рати и рати под началом его стачанных по одной колодке подручных.

– Нет, – сказал дядя Гэвин, – так я не думаю.

С этим словами он вышел. Дело было в полдень, на улице стояла жара, но он отправился в Джефферсон сразу же, по широкой, накрытой маревом равнине, пересекая хлопковые и кукурузные поля, разбитые на вечнородящей немилосердной земле Господа Бога, которая переживет любую продажность и любую несправедливость. По его словам, он только радовался этой жаре; он был рад, что с него стекает пот и с потом выходит запах и послевкусие того места, которое он только что оставил.

Рука, простертая на воды[2]

1

Двое мужчин шли по тропинке, вившейся между рекой и плотной стеной кипарисов и камышей, камедных деревьев и шиповника. У одного был в руках мешок из выстиранной и, судя по виду, чуть ли не выглаженной дерюги. Другой – юноша, выглядевший лет на двадцать, не больше. Река, как обычно в середине июля, обмелела.

– Рыбачит, наверное, где-то поблизости, – сказал молодой.

– Это если он в настроении порыбачить, – откликнулся тот, что с мешком. – Они с Джо ставят перемет, когда Лонни взбредет в голову, а не тогда, когда клев есть.

– Все равно где-то здесь пристроились, – сказал молодой. – Лонни-то, по-моему, наплевать, кто для него рыбу с крючков снимает.

Через некоторое время тропинка поползла вверх, к небольшой вырубке, мысом нависающей над рекой. На вырубке стояла тесная островерхая хибара, сооруженная отчасти из сучковатых досок, обтянутых заплесневевшей холстиной, а отчасти из банок из-под растительного масла, сплющенных ударами молотка. На крыше нелепо торчал проржавевший дымоход, имелись еще тут жидкая поленница, топор и прислоненная к стене связка камышей. Перед открытой дверью на земле валялись дюжина или около того коротких бечевок, срезанных только что с находившегося рядом мотка, и ржавая банка, наполовину заполненная тяжелыми рыболовными крючками, некоторые из них были уже привязаны к бечевкам. Но людей видно не было.

– Лодки нет, – сказал мужчина с мешком в руках. – Стало быть, не в лавку отправился. – Тут он обнаружил, что молодой отошел в сторону и уже набрал в легкие воздуха, чтобы окликнуть его, как из низкого кустарника внезапно выскочил и застыл на месте какой-то мужчина; он разглядывал его и издавал настойчивые мычащие звуки – мужчина не крупный, но с исключительно мощными бицепсами и плечевым поясом; взрослый, однако же сохранивший в облике своем, в походке что-то детское, босой, в заношенном комбинезоне и с настойчивым взглядом, какие бывают у глухонемых.

– Привет, Джо, – сказал мужчина с мешком, повышая голос, как при общении с теми, кто тебя заведомо не поймет. – А Лонни где? – Он поднял мешок повыше. – Рыба есть?

Но тот лишь смотрел на него, не отрываясь, и что-то лепетал. Затем он повернулся и косолапо затрусил вверх по тропинке, на которую только что свернул молодой. Как раз в этот момент донесся его крик:

– Эй, вы только посмотрите на леску!

Старший пошел на голос. Молодой нетерпеливо склонился над водой, стоя у дерева, со ствола которого вниз косо сбегала туго натянутая легкая шелковая бечевка. Глухонемой остановился рядом, все еще лепеча и быстро суча ногами, а затем, не дождавшись даже, пока старший подойдет, повернулся и затрусил назад к хибаре. В этом месте только крючки уходили под воду, а сама леска должна была тянуться над поверхностью, от берега до берега, закрепленная на стволах двух деревьев. Но сейчас она, под какой-то тяжестью, опустилась с обеих сторон вниз, и даже старший уловил под водой какое-то движение.

– Что-то большое, может, человек! – крикнул молодой.

– Вон она, лодка, – сказал старший. Молодой тоже увидел ее – у противоположного берега, в зарослях ивы, где река делала крутой поворот. – Двигай туда, приведи ее, посмотрим, что там за рыбина попалась.

Молодой сбросил башмаки и комбинезон, снял рубаху и спрыгнул в воду, затем поплыл, напрямую, так чтобы течение само привело его к лодчонке, забрался в нее и заработал веслом, выпрямившись во весь рост и пристально вглядываясь туда, где выше по течению леска тяжело провисла и посредине время от времени вскипали бурунчики, вызванные какими-то подводными рывками. Молодой остановил лодку у того места, где наверху стоял старший, который как раз в этот момент заметил, что прямо у него за спиной вновь возник глухонемой, по-прежнему издающий настойчивые мычащие звуки и пытающийся спрыгнуть в лодку.

– Назад! – скомандовал старший, отталкивая его в сторону. – Назад, Джо!

– Живо! – крикнул молодой, пристально вглядываясь в затонувшую леску, которая у него глазах натянулась, с трудом вытащила что-то на поверхность, а затем вновь ушла под воду.

– Там что-то есть, или я не я. Что-то здоровое, вроде как человек.

Старший шагнул в лодку и повел ее через реку, не выпуская из рук леску.

Внезапно из-за спины, с берега, что-то крикнул глухонемой. На сей раз членораздельно. И очень громко.

2

– Ну, что там с дознанием? – спросил Стивенс.

– Лонни Гриннэп. – Коронером был старый сельский врач. – Двое парней нашли его нынче утром утонувшим, с леской от собственного перемета на шее.

– О господи! Дурачина несчастный. Я подъеду. – Как окружному прокурору Стивенсу там было нечего делать, даже если это был не просто несчастный случай. И он это знал. Но ему хотелось посмотреть на покойного из сентиментальных побуждений. То, что называлось нынче округом Йокнапатофа, было некогда основано не одним пионером, а тремя одновременно. Все они приехали вместе верхом через Кэмберлендское ущелье, то ли из Южной, то ли из Северной Каролины, когда на месте нынешнего Джефферсона находилась контора уполномоченного по делам индейцев племени чикесо, купили по индейскому патенту землю, обзавелись семьями, добились преуспеяния и с годами сошли со сцены, так что теперь во всем округе, становлению которого они способствовали, остался лишь один наследник всех трех имен.

И это был Стивенс, потому что последний из Холстонов умер еще в конце минувшего столетия, а тот самый Луи Гренье, на чье мертвое лицо Стивенс ехал посмотреть жарким июльским полднем за восемь миль, так до самой смерти и не узнал, что его зовут Луи Гренье. Он даже не мог написать имени, каким называл себя – Лонни Гриннэп, – сирота, как и Стивенс, мужчина ростом чуть ниже среднего и возрастом где-то между тридцатью и сорока, знакомый всей округе, – с лицом, если присмотреться, едва ли не утонченным, застывшим в одном и том же всегда доброжелательном выражении, с неизменно пышной мягкой золотистой бородой, не знавшей, что такое бритва, и светлыми добрыми глазами, – «тронутый», говорили люди, но что бы под этим ни имелось в виду, тронутый слегка, так, чтобы убрать лишь немногое из того, чего могло бы не хватать, – живущий из года в год в лачуге, собственноручно сколоченной из неровных досок и сплющенных жестяных банок из-под растительного масла, с глухонемым сиротой, которого он подобрал и поселил у себя десять лет назад, и одел, и накормил, и вырастил и который по умственному развитию даже до своего благодетеля не дотянулся.

Если посчитать, то его хибара и перемет и донки находились почти точно в центре той тысячи и даже более того акров, которыми некогда владели его предки. Но он этого так и не узнал.

А если бы и узнал, то, полагал Стивенс, не придал бы значения, он всяко отклонил бы саму мысль, что у кого-то может или должно быть столько земли, которая принадлежит всем, в радость и на пользу каждому, – в его собственном случае это были тридцать или сорок квадратных футов, где стояла его хибара, и участок реки, где он ставил перемет и рад был видеть любого и в любое время, независимо от того, дома он или нет, – пусть пользуются его снастью и кормятся его едой, если найдется что есть.

Иногда он подпирал дверь деревянной колодой, обороняясь от рыскающих вокруг хищников, а случалось, без предупреждения или приглашения появлялся вместе со своим глухонемым спутником в домах и хижинах, расположенных в десяти-пятнадцати милях от его жилища, и мог оставаться там неделями, улыбчивый, доброжелательный, совершенно нетребовательный и неподобострастный, готовый устроиться на ночь там, где это удобно хозяевам, – на сеновале, в семейной спальне, в гостевой комнате, меж тем как глухонемой ложился спать на крыльце или просто на земле поблизости от дома, откуда он мог слышать, как дышит тот, кто был ему одновременно братом и отцом. Это был для него единственный звук на земле, лишенной голоса. Он безошибочно узнавал его.

Время едва перевалило за полдень. Воздух застыл в знойной истоме. В какой-то момент на краю длинной равнины, там, где шоссе начинает бежать параллельно руслу реки, Стивенс увидел продуктовую лавку. Обычно здесь бывало пустынно, но на сей раз ему сразу бросились в глаза кое-как припаркованные подержанные машины с откинутым верхом, оседланные лошади, мулы и фургоны – и водителей, и возниц он знал по именам и фамилиям. А, что еще важнее, они знали его, голосовали за него из года в год и называли по имени, хотя язык его понимали не вполне, как не понимали, что означает прикрепленный к цепочке часов ключик – знак принадлежности к братству Фи Бета Каппа Гарвардского университета. Он остановился рядом с машиной коронера.

Дознание, судя по всему, происходило не в лавке, а по соседству, в мукомольне, где перед открытой дверью собралось в молчании больше всего мужчин в чистых субботних комбинезонах и рубашках, с обнаженными головами и загорелыми шеями, на которых выделялись белые полосы от бритья по случаю субботы. Они пропустили его внутрь. Там оказались стол и три стула, на которых сидели коронер и двое свидетелей.

Стивенс увидел мужчину лет сорока с чистым мешком из дерюги в руках, который он складывал и складывал так, что в конце концов тот стал походить на книгу, и молодого человека, на чьем лице застыло выражение усталого, но непреходящего изумления. Тело, прикрытое стеганым одеялом, лежало на небольшом возвышении, к которому крепилась бездействующая дробилка. Он подошел к нему, и откинул одеяло, и посмотрел на лицо покойного, и вернул одеяло на место, и повернулся, уже готовый ехать назад в городок, но в городок назад так и не поехал. Смешавшись с мужчинами, стоявшими у стены со шляпами в руках, он стал слушать свидетелей; сейчас говорил – удивленно, устало, недоверчиво – молодой человек; он заканчивал описание того, как нашел тело. Стивенс увидел, что коронер подписывает заключение и прячет ручку в карман, и понял, что в городок он не вернется.

– Полагаю, это все, – сказал коронер. Он обернулся к двери. – Все, Айк, можно уносить.

Вместе с другими Стивенс посторонился, давая четверым мужчинам войти внутрь.

– Забираете его, Айк?

Старший из четырех бегло оглянулся на него.

– Ну да. Похоронные он держал у Митчелла в лавке.

– Поуз, Мэтью и Джимми Блейк с вами?

На сей раз Айк посмотрел на него с некоторым удивлением и даже раздражением.

– Не хватит – добавим.

– Я участвую.

– Спасибо, – кивнул его собеседник, – но мы справимся.

Подошел коронер.

– Все, ребята, довольно, – нетерпеливо бросил он, – дайте пройти.

Вместе с другими Стивенс вышел наружу, снова на знойный воздух. У дверей стояла повозка, которой раньше здесь не было. Задний полог был откинут, дно устлано соломой, и вместе с другими Стивенс стоял с непокрытой головой, глядя, как четверо мужчин выходят из помещения с завернутым в одеяло тяжелым свертком в руках и направляются к повозке. Трое или четверо подошли помочь, Стивенс тоже двинулся в ту сторону и тронул за плечо молодого человека, вновь отметив про себя прежнее выражение усталости и крайнего изумления.

– Вы подплыли к лодке, еще не зная, что дело неладно, – сказал он.

– Точно, – откликнулся молодой. На сей раз он говорил спокойно, по крайней мере сперва. – Я подплыл, уцепился и погреб назад. Ну что на крючке что-то есть, я еще раньше понял. Видно было, как леска провисает под чем-то…

– Вы хотите сказать, повели лодку назад, – сказал Стивенс.

– … под чем-то… Сэр?

– Повели назад лодку. Подплыли, уцепились за борт и повели назад.

– Да нет же, сэр! Я сел за весла. И погреб назад, на ту сторону. И ничего такого не подумал! Что я, рыб, что ли, не видел?…

– Чем? – спросил Стивенс. Молодой уставился на него. – Чем погреб?

– Веслом! Оно валялось на дне лодки, и я погреб назад, и все время было видно, как они выскакивают из воды. Они его не отпускали! Они прилипли к нему и не отпускали, даже когда мы тащили его на берег, все жрали и жрали! Рыбы! Были бы черепахи – понятно, но это были рыбы! Впились в него! Ну конечно, мы подумали, что там тоже рыбы. И действительно, рыбы там были! Никогда больше в рот рыбешки не возьму! Никогда!

Вроде бы времени прошло немного, а день куда-то ушел, и с ним отчасти ушла и жара. Вернувшись в машину, вставив ключ в замок зажигания и готовясь отъехать, Стивенс напоследок посмотрел на повозку. Что-то тут не так, думал он. Что-то не сходится. Что-то я упустил, не увидел. Либо что-то еще не произошло.

Повозка тоже тронулась с места, переползая через насыпь в сторону главной дороги; на козлах сидели двое, и еще двое ехали на оседланных мулах по обе стороны повозки. Стивенс повернул ключ зажигания, машина быстро набрала скорость и обогнала повозку, тоже ехавшую довольно быстро.

Проехав с милю по шоссе, Стивенс свернул на ухабистую дорогу, ведущую к холмам. Она поползла вверх, солнце теперь то исчезало, то вновь появлялось – во впадинах между поднимающимися с обеих сторон склонами уже наступил закат. В каком-то месте дорога раздваивалась. На развилке стояла церковь, свежевыкрашенная, без колокольни, а к ней прилепилось маленькое неогороженное кладбище с беспорядочно разбросанными надгробиями из дешевого мрамора, а то и могилами без всяких надгробий, отмеченными лишь врытыми в землю перевернутыми стеклянными банками, да глиняными горшками, да битым кирпичом.

Сомнений у него не возникло. Он подъехал к церкви, обогнул ее и поставил машину капотом к развилке и дороге, по которой только что приехал и которая дальше загибалась и исчезала из поля зрения. Из-за этой неровности он и услышал приближение повозки раньше, чем увидел ее, а вскоре услышал и шум автомобильного двигателя. Он доносился, быстро приближаясь, снизу и сзади, из-за холмов, и вскоре показался, уже сбрасывая скорость, грузовик с плоским днищем, застеленным брезентом.

Он показался из-за поворота и остановился на развилке; тут Стивенс снова услышал скрип колес повозки, а затем и увидел ее и двух верховых, выезжающих в уже сгустившихся сумерках из-за поворота, а из машины на дорогу вышел мужчина, и Стивенс узнал его: Тайлер Болленбо – фермер, женатый, семейный, прослывший человеком самонадеянным и неистовым в гневе, родившийся в здешних краях, но уехавший на Запад и возвратившийся, волоча за собой шлейф слухов о деньгах, заработанных карточной игрой, женившийся, купивший землю и в карты больше не игравший, зато по прошествии лет начавший закладывать собственные урожаи и торговать на полученные деньги будущими урожаями хлопка; сейчас, казавшийся в сумерках выше обычного, он стоял на дороге рядом с повозкой и, не повышая голоса и никак не жестикулируя, разговаривал с ее пассажирами. Рядом с ним стоял еще кто-то, в светлой рубахе, но его Стивенс не узнал и больше в ту сторону не смотрел.

Он потянулся к ключу зажигания; мотор завелся, и машина вновь тронулась с места. Он включил передние фары и быстро отъехал от кладбища, направляясь к дороге, а когда проезжал мимо повозки, на подножку к нему вскочил мужчина в светлой рубахе и что-то крикнул. Тут Стивенс узнал и его, это был младший брат Болленбо, уехавший много лет назад в Мемфис, где, по слухам, нанялся охранником и участвовал с оружием в руках в подавлении забастовки рабочих-текстильщиков, а последние два-три года живший у брата, скрываясь, говорят, не столько от полиции, сколько от кое-кого из своих мемфисских приятелей либо партнеров по бизнесу, появившихся уже потом. Время от времени его имя мелькало в сводках об уличных стычках и потасовках на сельских танцах и пикниках. Однажды двое полицейских схватили его в Джефферсоне и бросили в тюрьму, где он по субботам, напившись, хвастался былыми подвигами либо проклинал нынешнюю злую судьбу, а также старшего брата, заставляющего его работать на ферме.

– Что ты тут, мать твою, вынюхиваешь? – прорычал он.

– Бойд, – остановил его Болленбо-старший. Он даже не повысил голоса. – Лезь в машину. – Он стоял, не шевелясь, – крупный мужчина с мрачным лицом, смотревший на Стивенса своими холодными, блеклыми, лишенными какого-либо выражения глазами. – Привет, Гэвин, – сказал он.

– Привет, Тайлер. Забираете Лонни с собой?

– А что, у кого-нибудь есть возражения?

– У меня – никаких, – сказал Стивенс, вылезая из машины. – Давайте помогу перенести в грузовик.

Потом снова сел к себе в машину. Повозка тронулась с места. Грузовик последовал за ней и повернул, быстро набирая скорость; мелькнули два лица – на одном, заметил Стивенс, не было ни злобы, ни страха; на другом – вообще ничего, кроме застывших, холодных, блеклых глаз. Треснувший габарит вспыхнул и скрылся за склоном холма. А номер-то округа Окатобы, подумал Стивенс.

Лонни Гриннэпа похоронили на следующий день; тело вынесли из дома Тайлера Болленбо.

Стивенса на похоронах не было.

– И Джо, наверное, тоже, – сказал он. – Я про дурачка, что при нем жил.

– Нет. Его там тоже не было. Наши, что пошли в воскресенье утром в хибару Лонни взглянуть на перемет, говорили, что застали его там, он все еще искал Лонни. Но на похоронах его не было. На сей раз, когда он отыщет Лонни, лечь рядом получится, но дыхания его он уж не услышит.

3

– Нет, – сказал Стивенс.

В тот день он находился в Моттстауне, центре округа Окатоба. И хотя дело происходило в воскресенье, и хотя он и сам не знал, чего ищет, пока не нашел, тот, кто ему нужен, обнаружился еще до темноты, – агент компании, которая одиннадцать лет назад выдала Лонни Гриннэпу страховой полис на пять тысяч долларов с двойной оплатой при условии смерти в результате несчастного случая и доверенностью на имя Тайлера Болленбо.

Все было оформлено по правилам. Освидетельствовавший Лонни Гриннэпа врач видел его впервые, Тайлера же знал много лет, Лонни оставил отпечаток пальца на заявлении, и Болленбо уплатил первый взнос и затем исправно продолжал выплаты.

Никакой тайны во всем этом не было, разве что сделка была совершена в другом городе, впрочем, и это, как выяснил Стивенс, было не так уж необычно.

Округ Окатоба располагался на противоположном берегу реки, граница его проходила в трех милях от места, где жил Болленбо, и это был единственный из известных Стивенсу людей, кто владел землей в одном округе, а покупал машины и фургоны и держал деньги в банке другого, повинуясь укорененному в сознании селянина – можно назвать его атавистическим – смутному недоверию, пожалуй, даже не к белым воротничкам, но к асфальту и электричеству.

– Стало быть, пока не следует уведомлять компанию? – спросил агент.

– Нет. Когда он придет заполнять бланк заявки, примите его, скажите, что вам понадобится примерно неделя, чтобы утрясти все формальности, выждите три дня и дайте ему знать, чтобы он на следующее утро, часов в девять-десять пришел к вам на службу, зачем и почему – не говорите. Потом, когда убедитесь, что вызов до него дошел, позвоните мне в Джефферсон.

Назавтра, едва ли не на самом рассвете, духота разрешилась грозой. Он лежал в кровати, глядя на вспышки молнии и слушая удары грома и барабанный грохот дождя по крыше, думая о том, что такой же грохот стоит над неубранной бесприютной могилой Лонни Гриннэпа, вырытой на склоне безлесного холма рядом с церковью без колокольни, и глиняно-желтая вода яростно роет себе канавки, заливая могилу, о шуме, который она производит, заглушая волнение реки, уже не такой мелкой после грозы, и обрушиваясь на хибару из жести и брезента, в которой глухонемой, наверное, все еще ждет хозяина, зная, что что-то произошло, но как и почему – не зная. Кáк – не зная, думал Стивенс. Им удалось каким-то образом одурачить его. Даже связать не потрудились. Просто одурачили.

В среду вечером ему позвонил из Моттстауна страховой агент и сказал, что Тайлер Болленбо подал заявку.

– Хорошо, – сказал Стивенс. – В понедельник свяжитесь с ним и вызовите на вторник. И дайте мне знать, когда убедитесь, что он получил ваше сообщение. – Он повесил трубку. Я сажусь играть в стад-покер с человеком, который в отличие от меня зарабатывал этим деньги, подумал он. Но мне хотя бы удалось заставить его потянуть карту. И он знает, кто с ним в доле.

Так что в следующий понедельник, когда страховой агент снова связался с ним, он знал лишь то, что собирается делать сам. Сначала он подумал было, может, стоит попросить шерифа прислать помощника либо взять с собой кого-нибудь из друзей. Но даже друг не поверит, что я знаю прикуп, сказал он себе, хотя на самом деле знаю. А именно: один человек, будь он даже убийца-любитель, может убедить себя, что все за собой подчистил. Но если их двое, никто не может быть уверен, что другой не наследил.

Короче, он пошел один. Пистолет у него имелся. Он оглядел его и положил назад в стол. Так хотя бы из него меня никто не убьет, сказал он себе. Он уехал из города сразу после наступления сумерек.

На сей раз он проехал мимо продуктовой лавки не останавливаясь. Было уже совсем темно. Добравшись до проселка, на который он свернул девять дней назад, Стивенс теперь взял направо, проехал с четверть мили и притормозил у какого-то замусоренного двора. Передние фары выхватили в глубине темную хижину. Не выключая фар, он зашагал по полосе желтого света к хижине, выкрикивая по дороге:

– Нейт! Нейт!

На зов почти сразу же откликнулся, судя по голосу, негр, но свет в хижине так и не зажегся.

– Я еду на делянку мистера Лонни Гриннэпа. Если завтра не вернусь засветло, ступай в лавку и скажи там народу.

Ответа не последовало. Затем раздался женский голос:

– Убирайтесь отсюда!

Мужчина что-то невнятно проговорил.

– Да плевать мне! – выкрикнула женщина. – Ступай, скажи этим белым, пусть сами своими делами занимаются!

Стало быть, я здесь не один, заключил Стивенс, думая о том, что часто, едва ли не всегда, у негров немедленно срабатывает чутье даже не на само зло, а на то, что оно свершается. Он вернулся к машине, выключил фары и взял с сиденья карманный фонарик.

Нашел фургон. Узкий луч фонарика высветил номерной знак, который девять дней назад на его глазах мелькнул на гребне холма. Он выключил фонарик и сунул его в карман.

Через двадцать минут стало ясно, что никакого света ему и не надо. Остановившись на тропинке, отделяющей густые заросли от реки, он увидел внутри хижины, обтянутой брезентом, колеблющееся пламя, а вскоре и услышал два голоса – один холодный, ровный и твердый, другой хриплый и пронзительный. Он споткнулся о поленницу, потом обо что-то еще, нащупал дверь, рывком открыл ее и оказался в запустении дома мертвеца – набитые опилками матрасы, которые кто-то стащил с деревянных коек, перевернутая печка, разбросанная по полу кухонная утварь; перед ним с пистолетом в руках стоял Тайлер Болленбо, его младший брат скрючился над перевернутым ящиком.

– Не двигайтесь с места, Стивен, – сказал Болленбо.

– Сами вы не двигайтесь с места, Тайлер. Слишком поздно.

Младший распрямился. По лицу Стивен понял, что тот узнал его.

– Какого… – начал он.

– Все кончено, Гэвин? – спросил Болленбо. – Только не врите мне.

– Полагаю, да, – кивнул Стивен. – Опустите пистолет.

– Кто тут еще с вами?

– Народа хватит, – сказал Стивен. – Опустите пистолет, Тайлер.

– Какого черта, – зашевелился младший. Стивен увидел, что взгляд его метнулся ему за спину, к двери. – Он врет. Никого с ним нет. Он просто вынюхивает все вокруг, как и давеча, сует свой нос куда не следует, о чем еще пожалеет. Потому что на сей раз хвост ему прижмут.

Он медленно приближался к Стивенсу, слегка ссутулившись и расставив руки.

– Бойд! – прикрикнул на него Тайлер. Но тот по-прежнему приближался к Стивенсу, без улыбки, но с каким-то непонятным блеском в глазах. – Бойд! – повторил Тайлер. Он тоже, с внезапной стремительностью, сорвался с места, перехватил младшего и одним движением руки отшвырнул назад, к койке. Братья поедали глазами друг друга – один холодно, стыло, без всякого выражения, с пистолетом в руках, ни на кого и ни на что не нацеленным, другой – полусогнувшись, рыча.

– Что это, черт бы тебя побрал, ты задумал? Хочешь позволить ему нас, как жалких овечек, в город отвезти?

– Это мне решать, – сказал Тайлер. Он посмотрел на Стивенса:

– Я не хотел этого, Гэвин, даже не думал ни о чем подобном. Я застраховал его жизнь, платил взносы – это так. Но это была честная сделка: если бы он пережил меня, зачем мне деньги, а если бы я пережил его, получил бы, на что рассчитывал. Никакой тайны во всем этом не было. Играли в открытую. Любой мог проверить и сам во всем убедиться. Может, это он кому рассказал. Я ведь никогда не велел ему держать язык за зубами. К тому же кому это могло не понравиться? Я всегда кормил его, когда он приходил ко мне домой, он всегда жил у меня сколько хотел, приходил когда хотел. Нет, ничего такого я не задумывал.

В этот момент младший, все еще стоявший, наполовину склонившись, у койки, куда отшвырнул его брат, вдруг расхохотался.

– Вот, стало быть, как ты запел, – сказал он. – Вон оно как все поворачивается. – Тут смех перестал быть смехом, хотя переход оказался таким легким или, может, настолько стремительным, что его и не уловишь. Он распрямился и немного подался вперед, впившись взглядом в брата. – Я никогда не страховал его на пять тысяч долларов! И вовсе не думал получить…

– Тихо, – оборвал его Тайлер.

– …пять тысяч долларов, когда его нашли мертвым на этом самом…

Тайлер неторопливо шагнул к брату и дважды ударил его, сначала открытой стороной ладони, потом тыльной; в другой руке он по-прежнему держал пистолет.

– Тихо, я сказал, Бойд, – повторил он и снова посмотрел на Стивенса. – Я ничего подобного не замышлял. И сейчас мне не нужны эти деньги, даже если решат их выплатить, потому что все получилось не так, как я хотел. Не на то я ставил. Ладно, что вы собираетесь делать?

– Разве непонятно? Буду предъявлять обвинение в убийстве.

– Только это доказать сначала надо! – прорычал младший. – Поди-ка докажи! Я никогда не страховал его жизнь на…

– Тихо, – сказал Тайлер. Он говорил едва ли не миролюбиво, глядя на Стивенса своими блеклыми, совершенно ничего не выражающими глазами. – Нельзя делать этого. Тут все дело в репутации. Она у меня была. Может, пока никто так уж сильно ей не поспособствовал, но и не навредил тоже, по крайней мере до сегодняшнего дня. Я ничего никому не должен. Я ни у кого не взял того, что бы мне не принадлежало. Вы не должны этого делать, Гэвин.

– Только это я и должен сделать, Тайлер.

Тот посмотрел на него. Стивенс услышал, как он глубоко вздохнул и выпустил воздух. Но выражение его лица нисколько не изменилось.

– Стало быть, око за око и зуб за зуб.

– Этого требует справедливость. Может, и Лонни Гриннэп этого требует. А как бы вы поступили на его месте?

Болленбо ненадолго задержал на нем взгляд, затем повернулся и кивнул брату, затем Стивенсу, спокойно и повелительно.

Все втроем они вышли из хижины и остановились в полоске света, пробивающегося через открытую дверь; откуда-то налетел легкий порыв ветра, потревожил листья деревьев у них над головами и замер, исчез.

Сначала Стивенс не понял, что задумал Болленбо. С нарастающим удивлением смотрел он, как Болленбо поворачивается к брату, вытягивает руку и начинает говорить, даже не говорить, а скрежетать:

– Ну вот и все. С тех самых пор, как ты вернулся в тот вечер домой и рассказал мне все, я жил в страхе. Наверное, мне надо было лучше воспитать тебя, но не получилось. А теперь все. Валяй, заканчивай это дело.

– Берегитесь, Тайлер! – крикнул Стивенс. – Не надо этого делать!

– Это не ваше дело, Гэвин. Если вам так уж нужен один фунт мяса в обмен на другой, вы его получите. – Он по-прежнему не сводил глаз с брата, на Стивенса даже не взглянул. – Ну, – сказал он. – Действуй.

А потом стало слишком поздно. Стивенс увидел, как младший отскочил назад. Он увидел, как Тайлер делает шаг вперед, и, кажется, расслышал в его голосе удивление, недоверие, затем осознание того, что его не так поняли.

– Брось пистолет, Бойд, – сказал он. – Брось.

– Стало быть, хочешь все переиграть? – сказал молодой. – В тот вечер я пришел к тебе и сказал, что, как только кто-нибудь увидит ненароком этот перемет, ты будешь стоить пять тысяч долларов, и попросил у тебя десятку, а ты послал меня куда подальше. Десять долларов, а ты мне отказал. Что ж, хочешь переиграть, давай переиграем. Получай. – Что-то вспыхнуло, сбоку, невысоко над землей; оранжевая вспышка метнулась еще ниже, и Тайлер упал.

Теперь моя очередь, подумал Стивенс. Они смотрели друг на друга; он вновь услышал, как с той же стороны, что и прежде, налетел ветерок, пошевелил листья деревьев и утих.

– Беги, пока не поздно, Бойд, – сказал он. – Ты и так уже много чего натворил. Беги.

– Убегу, куда я денусь. Только поскорей кончай со своими заботами обо мне, потому что через минуту у тебя вообще никаких забот не останется. Да, я убегу, только прежде перекинусь словом с теми умниками, которые суют свой нос куда не надо, о чем им тысячу раз придется пожалеть…

Сейчас он выстрелит, подумал Стивенс и отпрыгнул в сторону. На мгновенье ему показалось, что он наблюдает собственный прыжок, странно отражающийся в слабом свете, исходящем от реки, в том свечении, которое вода возвращает тьме, в том воздушном квадрате, что образовался над головой Бойда Болленбо. Потом он понял, что нет, не себя он наблюдает и не шум ветра слышит – тот самый материальный образ, то самое существо, лишенное языка и в нем не нуждающееся, ожидавшее в течение девяти дней возвращения Лонни Гриннэпа, бросилось вниз с вытянутыми заранее руками и, как туго натянутая пружина, вцепилось в спину убийцы, немо преследуя свою страшную цель.

Он сидел на дереве, подумал Стивенс. Блеснуло дуло пистолета. Он увидел вспышку, но не услышал ни звука.

4

Он сидел после ужина на веранде с аккуратной повязкой на голове, когда на дорожке появился шериф – такой же рослый, как и Стивенс, мужчина, любезный, приветливый, с глазами, даже более блеклыми и холодными и еще менее выразительными, чем у Тайлера Болленбо.

– Я буквально на минуту, – сказал он, – иначе не стал бы вас беспокоить.

– Да какое там беспокойство! – откликнулся Стивенс.

– Как с головой? – Шериф перекинул ногу через перила веранды.

– Да вроде все нормально, – сказал Стивенс.

– Это хорошо. Полагаю, вы слышали, где мы нашли Бойда?

Стивенс ответил ему столь же невыразительным взглядом.

– Может, и слышал, – сказал он. – Честно говоря, сегодня я мало о чем думаю, кроме головной боли.

– Вы сами сказали нам, где искать. Вы были в сознании, когда я добрался до места. Вы старались напоить Тайлера. И сказали, чтобы мы шли к перемету.

– Правда? Ну, мало ли чего скажешь, когда пьян или не в себе. Правда, бывает, и не промахнешься.

– Ваш случай. Мы осмотрели снасть и нашли Бойда, он висел на одном из крючков, мертвый, в точности как Лонни Гриннэп. А у Тайлера Болленбо была сломана нога и в плече пуля, ну а у вас на черепе такой ширины рваная рана, что там сигара поместится. Как он оказался на этом перемете, Гэвин?

– Понятия не имею, – сказал Стивенс.

– Да ладно вам, я же не при исполнении. Как Бойд оказался на этом перемете?

– Не знаю.

Шериф посмотрел на него, Гэвин не отвел взгляда.

– Вы так любому из своих друзей ответили бы?

– Да. Я, видите ли, был ранен. И ничего не знаю.

Шериф достал из кармана сигару и какое-то время разглядывал ее.

– Похоже, Джо – ну, тот глухонемой, что жил с Лонни, – исчез в конце концов. В прошлое воскресенье он еще был здесь, но с тех пор его никто не видел. А ведь мог бы остаться. Никто бы его не тронул.

– Может, он слишком тосковал по Лонни, чтобы остаться, – сказал Стивенс.

– Может, тосковал по Лонни. – Шериф поднялся. Он откусил кончик сигары и закурил. – А что, из-за этой пули вы вообще все забыли? Что именно заставило вас заподозрить, что здесь что-то неладно? Чего вы заметили такого, что все мы пропустили?

– Весло, – сказал Стивенс.

– Весло?

– Вы когда-нибудь ставили перемет, ну, скажем, на пикнике? Никто ведь не берет в руки весла, просто подталкиваешь лодку руками вдоль лески, от одного крючка к другому. Лонни никогда не пользовался веслом; он даже привязывал лодку к тому же дереву, на котором перемет крепил, а весло держал в доме. Если вы были там, наверное, заметили. А когда молодой человек нашел лодку, весло лежало на дне.

Завтра

Дядя Гэвин не всегда был окружным прокурором. Но перерыв в службе случился более двадцати лет назад и продолжался так недолго, что помнили про это только старики. Да и то не все. Потому что на протяжении того времени он провел всего одно дело.

Он был тогда молод, двадцать восемь лет от роду, и только год как закончил юридический факультет местного университета, куда поступил по настоянию деда после возвращения из Гарварда и Гейдельберга. За то расследование он взялся по собственной инициативе и убедил деда позволить ему заняться им в одиночку, и дед не стал возражать, потому что все думали, что суд станет чистой формальностью.

Словом, дядя Гэвин взялся выступить в суде. Годы спустя он по-прежнему настаивал на том, что это единственное дело, которое он, выступая то ли адвокатом, то ли общественным обвинителем, проиграл, притом что, по его убеждению, правда и справедливость были на его стороне. Вообще-то, строго говоря, не проиграл – на осенней сессии голоса присяжных разделились, а на следующей, весенней, был вынесен оправдательный вердикт; ответчиком был солидный, твердо стоящий на ногах фермер, муж и отец семейства по имени Букрайт, живший в удаленном юго-восточном углу округа, известном под названием Французова Балка; жертвой – хлыщ и проходимец, именовавший себя Баком Торпом, а сверстниками, которых он полностью подавил при помощи кулаков на протяжении первых трех лет своей жизни во Французовой Балке, именовавшийся Баком Чертом; это был человек без рода-племени, возникший внезапно, из ниоткуда, забияка, игрок, а также, по слухам, подпольный самогонщик, которого однажды поймали по дороге в Мемфис, куда он гнал небольшой гурт краденого скота, сразу же узнанного хозяином. У него было на руках разрешение на продажу, но имени того, кто его подписал, никто в округе не знал.

Сама же история была стара как мир и вполне обычна: семнадцатилетняя девица, чье воображение разгорячили щегольские манеры и задиристость, и напор, и хорошо подвешенный язык; отец, пытавшийся ее урезонить и добившийся только того, чего в таких случаях родители чаще всего и добиваются; далее угрозы, запретная дверь, неизбежный ночной побег – и вот уже сразу следом за тем, в четыре часа утра, Букрайт будит Билла Варнера, мирового судью и главного человека всего района, отдает ему свой пистолет и говорит: «Я пришел сдаться. Два часа назад я застрелил Торпа». Один из местных, некто Квик, оказавшийся первым на месте событий, обнаружил в руке Торпа пистолет со снятым предохранителем; неделю спустя, после того как в мемфисских газетах появилось краткое описание случившегося, во Французовой Балке объявилась женщина, представившаяся женой Торпа, что подтверждалось имевшимся у нее свидетельством о браке, и заявившая претензии на деньги либо собственность, – что там от него осталось.

Помню, как нас удивило уже то, что большое жюри вообще приняло дело к рассмотрению; когда же секретарь суда зачитал проект обвинительного заключения, все ставили двадцать против одного на то, что присяжным понадобится для принятия решения не более десяти минут. Окружной прокурор даже не потрудился сам выдвинуть обвинение, помощнику поручил, и тому понадобилось не более часа, чтобы привести все доказательства. Затем поднялся дядя Гэвин, и я до сих пор помню, как он посмотрел на присяжных – одиннадцать фермеров и лавочников и двенадцатого, того, кому предстояло развалить все дело, – тоже фермера, худощавого невысокого мужчину с редкими седыми волосами и внешностью, характерной для фермеров с холмов – хилых, задавленных тяжелой работой и в то же время на удивление несокрушимых, – тех, что, кажется, к пятидесяти становятся стариками, а потом уже не подвластны времени. Дядя Гэвин говорил спокойно, почти монотонно, не повышая голоса, к чему мы привыкли на процессах по уголовным делам; лишь язык немного отличался от того, что стал привычен для него впоследствии. Но даже и тогда, хоть к тому времени он общался с местными всего год, дядя Гэвин уже научился говорить так, чтобы его понимали все в округе: негры, жители холмов, богатые плантаторы с равнины.

– Всех нас, людей этого края, Юга, с детства научили нескольким вещам, которые мы ставим превыше всего. Среди них одна из первых – я не говорю лучших, просто одна из первых – это что за отнятую жизнь можно расплатиться только другой жизнью; что смерть, смерть одного человека, это лишь полпути; но если это так, мы могли сберечь две жизни, остановив ответчика еще до того, как он в ту ночь ушел из дома; и мы смогли спасти хотя бы одну жизнь, если бы нам даже пришлось отнять жизнь ответчика, дабы остановить его. Только ведь тогда мы ничего не знали. Вот об этом я толкую – не об убитом, не о его характере и не о моральной стороне его действий; и не о самозащите, независимо от того, действительно ли ответчик был вынужден доводить дело до того, чтобы отнять чужую жизнь, – я толкую про нас, живых, и про то, чего мы не знаем, про всех нас, существ человеческих, которые в глубине души хотят поступать по справедливости, не хотят наносить ущерба другим; существ человеческих со всем их комплексом страстей человеческих, переживаний и убеждений, принять или отвергнуть которые не в их силах, пытающихся, елико возможно, действовать в согласии с ними или вопреки им, – и вот перед вами ответчик, тоже существо человеческое, с тем же комплексом страстей и инстинктов и убеждений, перед которым встала проблема: неизбежные страдания ребенка, дочери, которые по молодой бесшабашности – все тот же неизбывный комплекс, что сделался ее наследием помимо собственной воли, – она не могла предотвратить собственными силами, и он решил эту проблему так, как только и мог решить, в полную меру своих сил и в согласии со своими убеждениями, не прося ничьей помощи, а потом не отрекся ни от своего решения, ни от своего поступка.

Он сел. Помощник прокурора просто поднялся, молча поклонился суду и тоже сел на место. Присяжные удалились, а мы так и остались в зале. Даже судья остался на своем месте. Я вспоминаю, как по залу пронесся продолжительный вздох или что-то в этом роде, когда стрелка настенных часов, висящих над скамьей присяжных, миновала десятиминутную отметку, а затем и получасовую отметку, и судья подозвал кивком судебного пристава и шепнул ему что-то на ухо, и пристав вышел и вскоре вернулся и, в свою очередь, что-то шепнул судье на ухо, и судья поднялся и ударил молотком по столу и объявил перерыв в судебном заседании.

Я быстро вернулся домой, пообедал и поспешил назад, в город. В суде никого не было. Даже дед, ложившийся после обеда вздремнуть, независимо от того, пришли присяжные к единому мнению или нет, и тот появился первым; пробило три пополудни, и к тому времени уже весь город знал, что дяди-Гэвиново жюри присяжных подвисло, одиннадцать за оправдательный приговор, один против; в какой-то момент в зал быстро прошагал дядя Гэвин, и дед сказал:

– Ну, Гэвин, что-что, а закончил ты свою речь вовремя: подвисли-то твои присяжные, а не твой клиент.

– Точно, сэр, – только и сказал дядя Гэвин, потому что он уже на меня глядел своими горящими глазами, повернув худое, подвижное лицо; его растрепанные волосы уже начали седеть. – Поди сюда, Чик, – сказал он. – У меня к тебе небольшое дело.

– Попроси судью Фрэзера, чтобы он разрешил тебе заново произнести свою речь, и пусть Чарлз потом сделает краткое ее изложение, – сказал дед.

Но мы уже вышли из зала, спускались по лестнице, в какой-то момент дядя Гэвин остановился, так что мы оказались не только на середине лестницы, но и на равном расстоянии отовсюду, и положил мне руку на плечо; глаза у него горели еще ярче, и вид был более сосредоточенный, чем обычно.

– Это тебе не крикет, – сказал он. – Но правосудие страшно осложняется из-за методов, о которых и говорить-то противно. Присяжных отвели в пансионат миссис Раунсвелл, есть там комната в глубине дома. Окна ее выходят прямо вон на ту шелковицу – видишь? Если бы у тебя получилось незаметно пробраться на задний двор и влезть на дерево – тоже чтобы никто не видел…

Никто и не увидел. Ну а мне как раз, в просветах между колеблющимися на ветру ветками, были видны – и не только видны, но и слышны – девять сердитых, обозленных мужчин, развалившихся на стульях в дальнем конце комнаты; мистер Холланд, старшина присяжных, и еще один мужчина стояли перед стулом, на котором сидел хилый, изможденный, высохший мужичок, судя по виду, с холмов. Его звали Фентри. Я запомнил имена всех двенадцати, потому что дядя Гэвин говорил, что, дабы стать у нас успешным адвокатом либо политиком, совсем не нужно быть златоустом или даже умником; надо другое – обладать безошибочной памятью на имена. Впрочем, это имя я запомнил бы в любом случае, ведь это был сам Стоунволл Джексон – Стоунволл Джексон Фентри.

– Вы что, отказываетесь признать, что он сбежал с семнадцатилетней дочерью Букрайта? – говорил мистер Холланд. – Отказываетесь признать, что, когда его нашли, у него был пистолет в руках? Не признаете, что, едва его успели похоронить, как появилась эта женщина, с документами, свидетельствующими о том, что она его законная жена? Не признаете, что он был не просто проходимец, но опасный проходимец, и если бы не Букрайт, то все равно рано или поздно кому-нибудь пришлось бы покончить с ним, а Букрайту просто не повезло?

– Да, все это я признаю, – сказал Фентри.

– В таком случае чего вам не хватает? – спросил мистер Холланд. – Что еще вам надо?

– Ничего не могу поделать, – сказал Фентри. – Я не отдам своего голоса за оправдание Букрайта.

И действительно не отдал. В тот же день судья Фрэзер распустил жюри присяжных и перенес слушание дела на следующую сессию; а наутро дядя Гэвин зашел за мной еще до завтрака.

– Скажи матери, что, возможно, мы задержимся на ночь, – начал он. – Пообещай ей от моего имени, что тебя не пристрелят, и змея на ужалит, и попкорном ты не объешься… Потому что мне нужно все знать, – заключил он. Ехали мы быстро по дороге, ведущей на северо-восток, и глаза у него горели, растерянности в них не было, напротив, сосредоточенность и решительность. – Он родился и вырос и всю свою жизнь прожил далеко отсюда, прямо на противоположной границе округа, в тридцати милях от Французовой Балки. Он заявил под присягой, что никогда раньше не видел Букрайта, и ведь достаточно одного взгляда, чтобы убедиться: у него просто не было времени научиться врать, всегда только и знал что гнул спину на работе. Сомневаюсь, что он и имя-то это раньше слышал: Букрайт.

Ехали мы почти до самого полудня. Позади остались плодородные равнинные земли, теперь мы поднимались по склону холма, посреди сосен и папоротника, по скудной земле, испещренной слегка скошенными пятнами тощей почвы с чахлыми, чудом выживающими ростками кукурузы и хлопка, как чудом выживали и люди, их выхаживающие и собирающие урожай; дороги, которыми мы ехали, узкие и извилистые, изрытые и пыльные, скорее напоминали проулки. В какой-то момент мы увидела на заборе почтовый ящик с кривой надписью: «Г.А. ФЕНТРИ»; в глубине стоял деревянный домик на две комнаты, и даже мне, двенадцатилетнему подростку, было видно, что стен его годами не касалась женская рука. Мы открыли калитку и вошли во двор.

Тут раздался чей-то голос:

– Стоять! Стойте где стоите! – Самого-то его мы сначала даже не увидели – старика с босыми ногами, воинственно распушенными белыми усами, в грубом залатанном комбинезоне, вылинявшем до цвета снятого молока, еще более тощего и хилого, чем даже его сын, стоящего с дробовиком наперевес у покосившихся перил террасы и содрогающегося от ярости, а может, от старческого паралича.

– Мистер Фентри… – начал дядя Гэвин.

– Вы и так его до ручки довели! – выкрикнул старик. Да, он был в ярости; голос его внезапно словно взлетел наверх и сделался еще пронзительнее, полыхая безумным гневом. – Вон отсюда! Вон с моей земли! Убирайтесь!

– Поехали, – спокойно сказал дядя Гэвин. Но глаза его по-прежнему горели, взгляд был сосредоточен и суров. Теперь мы ехали не спеша. Ближайший почтовый ящик встретился нам примерно через милю, и здешний дом даже оказался покрашен, рядом с крыльцом были разбиты клумбы петунии, и земля ухожена значительно лучше; на сей раз сидевший на террасе мужчина поднялся и спустился к калитке.

– Привет, мистер Стивенс, – сказал он. – Слышал, из-за Джексона Фентри жюри раскололось.

– Привет, мистер Пруитт, – откликнулся дядя Гэвин. – Похоже на то. Может, просветите?

И Пруитт просветил его, пусть даже в ту пору дядя Гэвин порой забывался и в его речи начинали звучать прежние гарвардские и, более того, гейдельбергские нотки, при взгляде на него людям сразу становилось ясно, что вопросы он задает не из чистого любопытства и не для своих личных надобностей.

– Только мамаша знает про все это больше моего, – сказал Пруитт. – Пошли на террасу.

Мы последовали за ним на террасу, где на низком кресле-качалке, луща горох и сбрасывая шелуху в деревянную миску, сидела полная седовласая пожилая дама в чистой широкополой цветной панаме и чистом белом фартуке.

– Это адвокат Стивенс, – сказал Пруитт. – Сын капитана Стивенса, того, из города. Он интересуется Джексоном Фентри.

Ну мы тоже сели и начали слушать рассказ матери и сына. Который они вели по очереди.

– Так вот, это их участок, – говорил Пруитт. – Часть его вы видели с дороги. А то, что не видели, выглядит не лучше. Но его папаша, а до него дед, обрабатывали эту землю, кормились ею, поднимали семьи, платили налоги и ни у кого не были в долгу. Не знаю уж, как это им удавалось, но так было. И Джексон помогал им с малолетства, как только подрос достаточно, чтобы держать в руках плуг. Росту с тех пор он прибавил не много. Впрочем, все они были такие. Думаю, в этом все и дело. Джексон тоже занимался землей до тех пор, пока ему не стукнуло двадцать пять, а выглядел он на все сорок, никого не задевал, не женился и вообще не высовывал носа дальше своего дома, жил вдвоем с папашей, вместе с ним стирал и готовил, потому что куда уж человеку жениться, если у него с папашей одна пара башмаков на двоих. Да и вообще, чего ему жениться, если это местечко уже извело его мамашу и бабку, которые и до сорока не дожили. И все шло своим чередом, пока однажды…

– Чушь, – оборвала его миссис Пруитт. – Когда мы с твоим папашей поженились, у нас даже крыши над головой не было. Мы поселись в съемном доме, на арендованной земле…

– Ладно, – сказал Пруитт. – Пока однажды вечером он не пришел ко мне и не сказал, что нашел себе работу на лесопилке во Французовой Балке.

– Французовой Балке? – переспросил дядя Гэвин, и искорки в его глазах засверкали еще ярче, а взгляд стал не просто сосредоточен, но пронзителен. – Ага, понятно, – кивнул он.

– Работа поденная, – продолжал Пруитт. – Разбогатеть не разбогатеешь, но, если не пожалеешь года-другого, хоть какую-то денежку заработаешь, все лучше, чем всю жизнь хребет гнуть, как дед, который так и умер с плугом в руках, или как папаша, которому тоже предстоит умереть прямо на кукурузном поле, а потом и его черед придет, только у него-то даже сына родного нет, чтобы о покойнике позаботиться. В общем, договорился он с каким-то черномазым, чтобы тот подсоблял папаше, пока его нет, а меня пришел попросить, чтобы я время от времени к старику наведывался, все ли там в порядке.

– Что ты и делал, – вставила миссис Пруитт.

– Почти что, – сказал Пруитт. – Я подходил к полю довольно близко и слышал, как старик орет на черномазого за то, что тот слишком медленно поворачивается, и видел, как черномазый старается за ним угнаться, и думал: как хорошо, что Джексон не нанял двух черномазых на время своего отсутствия, потому что, если бы старику – а было ему тогда около шестидесяти – пришлось хоть один день провести сидя на стуле в теньке, без топора или мотыги в руках, он бы и до заката не дожил. Словом, Джексон уехал. Вернее, ушел на своих двоих. Мул у них был только один. Правда, идти было не так уж далеко – миль тридцать. И не было его два с половиной года. А потом однажды…

– Первый раз он появился дома под Рождество, – сказала миссис Пруитт.

– Точно, – согласился Пруитт. – Прошагал тридцать миль, отпраздновал Рождество и вернулся за те же тридцать миль на лесопилку.

– А лесопилка-то чья? – спросил дядя Гэвин.

– Квика, – ответил Пруитт. – Старика Бена Квика. На следующее Рождество он домой не приехал. А потом примерно в начале марта, когда речка во Французовой Балке начинает мелеть, так что лес уже сподручно волоком тащить, и когда вполне можно было подумать, что он останется на лесопилке на третий год, он заявился домой да так больше никуда и не уехал. И на сей раз не пешком пришел, а в нанятой двухместной коляске. И привез с собой козу и младенца.

– Погодите… – остановил его дядя Гэвин.

– Приехал он домой незаметно, – сказала миссис Пруитт. – Мы только через неделю обнаружили, что с ним ребенок.

– Погодите, – повторил дядя Гэвин.

Оба замолчали. Оба смотрели на него, Пруитт – сидя на перилах террасы, миссис Пруитт – по-прежнему вышелушивая горох из продолговатых шершавых стручков. Сейчас во взгляде его было торжества не больше, чем раньше недоумения или даже задумчивости; просто он сделался еще пронзительнее, как если бы озарялся изнутри каким-то пламенем, ровным и мощным и в то же время спокойным, как если бы разгоралось оно быстрее, чем протекал рассказ.

– Да, – сказал он, – слушаю.

– Когда в конце концов я обо всем прослышала и отправилась туда, младенцу не было и двух недель, – сказала миссис Пруитт. – И уж как он выжил на одном козьем молоке…

– Может, вы не знаете, – вставил Пруитт, – но коза – это вам не корова. Козу надо доить каждые два часа или около того. А значит, и ночью.

– Ну да, – кивнула миссис Пруитт. – У него даже подгузников не было, только тряпки, которые дала ему повитуха и показала, как пеленать ребенка. Словом, я кое-как сшила пеленки и отнесла их ему; черномазый все еще подсоблял его папаше в поле, а сам он и еду готовил, и стирал, и нянчил ребенка, и доил козу, чтобы накормить его. Ну я и говорю: «Давайте я возьму его с собой, пусть у меня побудет, хотя бы до тех пор, когда сам есть научится. Вы тоже, если хотите, можете у меня пожить»; а он все смотрит на меня – маленькое, худенькое, уже заморенное существо, нечто такое, что за всю свою жизнь не садилось за стол, чтобы наесться досыта, – и говорит: «Благодарствую, мэм. Я сам справлюсь».

– И так оно и получилось, – сказал Пруитт. – Не знаю уж, каков он был на лесопилке, и фермы у него никогда не было, чтобы понять, какой из него фермер. Но мальчика он вырастил.

– Верно, – сказала миссис Пруитт. – А я все не отставала от него. «Мы даже не знали, что вы женаты», – говорю. «Да, мэм, – отвечает. – Мы поженились в прошлом году. Она умерла родами». – «А кто она, – спрашиваю, – с Французовой Балки, из местных?» – «Нет, мэм, – отвечает, – она из южной части штата». – «И как же ее звали?» – «Мисс Смит».

– У него столько всего было на плечах, что даже не оставалось времени научиться врать, – сказал Пруитт. – Но мальчика он вырастил. После того как осенью собрали урожай, он рассчитал черномазого, и уже следующей весной они со стариком, как и прежде, вышли в поле вдвоем. Он сварганил себе что-то вроде заплечного мешка, какие, говорят, индейцы делают, чтобы было в чем носить ребенка. Время от времени я захаживал туда, когда земля была еще холодной, и видел, как Джексон с папашей проводят борозды плугом и рубят кустарник, а мешок висит на воротном столбе, и в нем, стоя совершенно прямо, спит мальчик, словно это перина какая. Той весной он начал ходить, и, стоя у забора, я смотрел, как это крохотное существо семенит по борозде, изо всех сил стараясь не отстать от Джексона, и наконец тот, дойдя до конца ряда, вытаскивает плуг из земли и идет назад, и сажает его себе на шею, и снова начинает пахать. К концу лета он уже научился ходить довольно прилично. Джексон смастерил ему из дерева и дранки маленькую мотыгу, и часто можно было видеть, как Джексон срезает хлопок на высоте бедра, а вот мальчика не видно, видно лишь, как там, где он есть, колышется хлопок.

– Джексон сшил ему одежду, – продолжала миссис Пруитт. – Сам, собственными руками. Я тоже кое-что сшила и отнесла ему, хотя раньше бралась за иглу только однажды. Он поблагодарил меня, но видели бы вы, с каким выражением. Вообще иногда могло показаться, что он на саму землю обижается за то, что она кормит мальчика своими плодами. Я старалась уговорить Джексона отвести его в церковь и окрестить. «У него уже есть имя, – возразил он. – Его зовут Джексон Лонгстрит[3] Фентри. Папаше нравятся обе части».

– Он не отпускал от себя мальчика ни на минуту, – сказал Пруитт. – Где увидишь Джексона, там увидишь и малыша. Даже если бы там, во Французовой Балке, ему пришлось выкрасть его, ближе, чем теперь, не спрячешь. Даже в Хэвен-Хилл, в лавку за продуктами, ездил теперь старик, а расставался хоть сколько-то надолго Джексон с мальчиком только раз в году, когда отправлялся в Джефферсон платить налоги, и, когда я увидел малыша впервые, он показался мне похожим на щенка сеттера, но однажды, узнав, что Джексон уехал платить налоги, я приехал к нему, и мальчик залез под кровать, но никакого шума не поднял, просто забился в угол и смотрел на меня. Даже не мигнул ни разу. И походил скорее на только что пойманного лисенка или волчонка.

Иногда мы видели, как он достает из кармана жестянку с нюхательным табаком, ссыпает немного на откинутую крышку, кладет щепотку на нижнюю губу, потом с чрезвычайной осторожностью туда же вытряхивает остальное.

– Ясно, – сказал дядя Гэвин. – А дальше что?

– А дальше ничего, – ответил Пруитт. – На следующее лето они с мальчиком исчезли.

– Исчезли?

– Вот именно. Просто ушли утром. Когда именно – не знаю. В какой-то момент я, наконец, не выдержал, поднялся к ним наверх, а в доме никого не оказалось, и я пошел в поле, где пахал старик, и сначала мне показалось, что у него сломалась распорка между ручками плуга и он приспособил взамен ей какое-то деревцо, но тут он заметил меня и схватился за это деревцо – оказалось, что это дробовик, и сказал он мне, думаю, примерно то же самое, что и вам, когда вы нынче заглянули к нему. На следующий год ему опять помогал тот же черномазый. А через пять лет вернулся Джексон. Когда точно, не скажу. Просто однажды утром оказался на месте. Черномазого снова рассчитали, и они с папашей, как и всегда, взялись за дело вдвоем. Однажды мне стало невтерпеж, я поднялся к ним и встал у забора, где он пахал, и стоял, пока через некоторое время борозда, которую он проводил, не привела его к забору, но он даже головы не поднял, продолжал пахать буквально рядом, меньше чем в десяти футах от меня, не глядя, а потом повернулся и пошел назад, и тут я спросил: «А с ним что, Джексон, умер? – И только тут он посмотрел на меня. – Мальчик», – сказал я. Он ответил: «Какой мальчик?»

Нас пригласили пообедать.

Дядя Гэвин поблагодарил хозяев.

– Мы прихватили кое-что перекусить с собой, – сказал он. – До Варнеровой лавки тридцать миль езды, а потом еще двадцать две до Джефферсона. А дороги наши еще не очень-то приспособлены для автомобилей.

К лавке Варнера во Французовой Балке мы подъехали уже на закате; навстречу нам в очередной раз поднялся мужчина; он спустился с террасы и подошел к машине.

Это был Ишем Квик, тот самый, что первым обнаружил тело Торпа, – долговязый нескладный мужичок лет тридцати пяти, с несколько мечтательным взглядом, близорукий, хотя если присмотреться, то за этой близорукостью угадывалась некоторая глубина и даже загадка.

– Я вас ждал, – сказал он. – Вид такой, словно на вас воду возили. – Он с прищуром посмотрел на дядю Гэвина. – Да, Фентри, он такой.

– Точно, – согласился дядя Гэвин. – А почему вы мне ничего не сказали?

– Да я и сам сначала ничего не понял, – сказал Квик. – Эти два имени у меня связались, только когда я узнал, что ваше жюри присяжных раскололось и раскольник один.

– Два имени? – переспросил дядя Гэвин. – Каких име… Ладно, неважно. Рассказывайте.

Мы сели на террасе запертой на замок пустой лавки; на деревьях трещали и посвистывали цикады, над пыльной дорогой носились, мерцая на лету, жуки-светляки, а Квик, выглядевший так, будто его собрали из разных деталей, готовых при малейшем движении разлететься по сторонам, неловко устроившись на скамейке за спиной у дяди Гэвина, говорил насмешливо и размеренно, как если бы для того, чтобы рассказать эту историю, у него была впереди целая ночь и целая ночь потребна, чтобы довести рассказ до конца. Но на самом деле занял он гораздо меньше времени. Просто материала не хватало. Впрочем, дядя Гэвин говорит, что для изложения сути человеческого опыта не надо многих слов; что кому-то для этого хватило семи: он родился, он страдал, и он умер.

– Нанял его отец. Но, узнав, откуда он сюда явился, я сразу понял, что работать он будет, потому что в его краях у людей просто нет времени ни на что другое, кроме как на тяжелый труд. И еще я понял, что обманывать он не будет – по той же причине: там, откуда он явился, нет ничего такого, что бы человеку захотелось заполучить настолько сильно, чтобы научиться воровать. А вот чего я недооценил, так это его тяги к любви. Наверное, я решил, что там, откуда он явился, у него никого и ничего не было, – все по той же причине, что даже само понятие любви было утрачено для него в чреде поколений, с тех пор как первому в их роду пришлось сделать решающий выбор между потребностью в любви и потребностью в дыхании.

Словом, приехал он работать и выполнял ту же работу, и получал за нее такие же деньги, что и черномазые. И так продолжалось до поздней осени, когда вода в реке поднялась и мы уже собирались остановиться на зиму; тогда-то я узнал, что они договорились с отцом, что он останется до весны ночным сторожем и смотрителем, с тремя днями отпуска на Рождество. Так все и получилось, а на следующий год, когда мы приступили к сплаву, выяснилось, что он настолько наловчился в нашем деле и так к нему привязался, что к середине лета уже сам, без всякой помощи, управлялся с мельницей, а в конце лета отец так и вовсе перестал там появляться, а я – только когда захочется, раз, ну от силы два в неделю; а осенью отец уже заговорил о том, что можно было бы соорудить для него какое-нибудь жилье, сарайчик, например, на месте бойлерной, там было и спать на чем – соломенный матрас, и готовить – старая поломанная плита. Так он провел на лесопилке еще одну зиму. Когда ездил домой на Рождество и когда вернулся, не скажу, потому что меня самого там с осени не было.

А потом – в феврале было дело – что-то такое мне однажды ударило в голову, я вроде как немного забеспокоился и поехал туда. И первое, что увидел, была она, да и вообще такое увидел впервые – женщина, молодая, может, и симпатичная, когда была здорова, не скажу. Но сейчас она была не просто худа – кожа да кости. Она не просто выглядела оголодавшей, она был больна, хотя и держалась пока на ногах, и болезнь эта заключалась не в том, что меньше чем через месяц, даже еще меньше, ей предстояло родить. «Кто это?» – спросил я, а он посмотрел прямо на меня и ответил: «Это моя жена». А я сказал: «С каких это пор? Осенью еще не было никакой жены. А теперь до рождения ребенка и месяца не осталось». Тогда он говорит: «Вы хотите, чтобы мы ушли?». – А я отвечаю: «С чего это мне хотеть, чтобы вы уходили?» А теперь я скажу то, что знаю, что узнал после того, как появились эти два братца с бумагами из суда, сам узнал, а не с его слов, потому что он никогда ничего и никому не говорил.

– Ладно, – сказал дядя Гэвин, – слушаю.

– Не знаю уж, где он ее нашел. Не знаю даже, он ли нашел ее где-то, или это она сама однажды днем или ночью пришла на мельницу, а он поднял голову и увидел ее, и все случилось так, как это сказано у того парня, не помню его имени: никогда не знаешь, где и когда тебя настигнет любовь или ударит молния, знаешь только, что второго раза не будет, потому что в этом нет нужды. Не думаю также, что она искала бросившего ее мужа – скорее всего, тот порвал с ней отношения и сбежал, как только она сказала ему, что ждет ребенка, – и вряд ли она боялась или стыдилась вернуться домой только потому, что отец и братья с самого начала старались удержать ее от брака с этим типом. По-моему, тут лишний раз сказалась та же самая черная, и не самая разумная, и довольно-таки отталкивающая и свирепая гордыня крови, которую те самые братцы демонстрировали здесь в тот день чуть не час без перерыва.

Так или иначе, она объявилась здесь, уже зная, думаю, что ждать осталось недолго, и он предложил: «Давай поженимся», – а она ответила: «Мне нельзя за тебя замуж. У меня уже есть муж». Потом время подошло, она лежала на том самом соломенном матрасе, и он кормил ее с ложки, скорее всего так, и, думаю, она догадывалась, что ей уж не подняться, и он привел повитуху, и младенец появился на свет, и, вероятно, и сама она, и повитуха уже до конца поняли, что с этого матраса ей не встать, и, может даже, и его наконец в том убедили, и, может, она решила, что теперь это уже не имеет значения, и сказала «да», и он оседлал мула, которым отец разрешил ему пользоваться, пока он работает на мельнице, и поехал за семь миль за преподобным Уитфилдом и еще засветло привез Уитфилда сюда, и Уитфилд обвенчал их, и она отошла, и они с Уитфилдом похоронили ее. В тот же вечер он пришел в дом к отцу и сказал, что работать больше не будет, и отдал мула, а я приехал на мельницу через несколько дней, и его уже не было – только соломенный матрас, и плита, и посуда, и сковорода, которую одолжила ему мама, – все выстирано и вымыто и расставлено по местам. А на третье лето эти двое братцев, эти самые Торпы…

– Торпы… – повторил дядя Гэвин. Негромко. Начало темнеть, темнело быстро, как всегда в наших краях, и я уже не различал его лица. – Дальше, – сказал он.

– Темнолицые вроде нее – младший так вообще как две капли воды похож – приехали на двуколке вместе с помощником шерифа то ли с судебным приставом, в точности не скажу, и при них были все бумаги, написаны, проштампованы, запечатаны, все, повторяю, как полагается, а я говорю: «Не имеете права. Она пришла сюда по своей воле, больная, без ничего, а он пустил ее, дал крышу над головой, кормил, ухаживал, привел повитуху, а после преподобного, чтобы отпеть ее; он даже женился на ней перед ее смертью. Преподобный и акушерка подтвердят это». А старший из братьев говорит: «Он не мог на ней жениться. У нее был муж. Мы уже связались с ним». – «Ладно, – говорю, – пусть так. Но он забрал ребенка, когда тот никому не был нужен. Он поставил его на ноги и почти три года кормил и одевал». Тогда старший полез в карман, показал кошелек и вернул его на место. «Все, – говорит, – будет сделано по справедливости, но сначала нам нужно увидеть ребенка. Он наших кровей. Он нам нужен, и мы собираемся забрать его с собой». И тогда, не в первый уж раз, я подумал, что мир этот устроен гораздо хуже, чем следовало бы. «Ладно, – говорю, – ехать вам тридцать миль. Думаю, лучше будет, если вы переночуете здесь, да и лошадям надо дать отдых». Старший смотрит на меня и говорит: «Они не устали. И мы останавливаться не будем». – «В таком случае, – говорю, – я еду с вами». – «Милости просим», – говорит.

Мы ехали до полуночи. Тут-то я и подумал, что у меня появится шанс, пусть даже мне не на чем будет уехать. Но когда мы расседлали лошадей и улеглись на землю, старший из братьев остался на ногах. «Что-то спать не хочется, – сказал он. – Похожу немного». Словом, ничего не вышло, я заснул, а потом встало солнце, и ничего уже нельзя было сделать, а часов в десять мы подъехали к тому самому почтовому ящику с нацарапанным на нем именем, мимо которого, не заметив, не проедешь, а там и пустой дом показался, и вокруг никого не было видно или слышно, только потом до нас донесся стук топора, и мы обошли дом сзади, и он поднял голову от поленницы и увидел, что, мне кажется, на протяжении трех последних лет ожидал увидеть всякий раз, как вставало солнце. Потому что он даже махать топором не перестал. Только сказал малышу: «Беги. Беги на поле, к дедушке. Беги» – и двинулся прямо к старшему из братьев с уже занесенным и готовым опуститься топором, только я успел перехватить его руку, да и старший уцепился, и вдвоем мы оторвали его от земли и держали в таком положении, во всяком случае, не отпускали. «Стой, – говорю, – Джексон, стой! На их стороне закон!»

А потом в меня врезалось и заколотило по ногам какое-то маленькое существо; это был тот самый мальчишка, он не издавал ни звука, только вился вокруг меня и братьев, пытаясь достать нас как можно выше куском дерева, которое только что срубил Фентри.

«Поймай его и отнеси в двуколку», – скомандовал старший из братьев. Ну младший схватил паренька за руку; он был почти такой же неуступчивый, как сам Фентри, отбивался и вырывался, даже после того как младший скрутил его, и по-прежнему не издавал ни звука, а Фентри дергался и молотил кулаками за двоих, пока младший из братьев вместе с ребенком не исчезли из виду. А потом сдался. Впечатление было такое, словно кости его стали жидкими, так что мы со старшим из братьев опустили его на колоду, как если бы у него вообще не было костей, и прислонили, тяжело дышащего, с пузырьками пены по углам рта, к дереву, которое он срубил.

«Джексон, – говорю, – на их стороне закон. Ее муж жив».

«Знаю, – говорит. Голос у него был не громче шепота. – Я ждал этого. И все же, кажется, вроде как врасплох застали. Ладно, проехали».

«Весьма сожалею, – сказал старший из братьев. – Мы обо всем только на прошлой неделе узнали. Но он наш родич. И мы хотим, чтобы он жил с нами. Вы много для него сделали. И мы вам благодарны. И мать его вам благодарна. Вот, держите», – сказал он, вытащил из кармана кошелек и вложил его в ладонь Фентри. Затем повернулся и зашагал назад. Через какое-то время я услышал стук колес двуколки, спускающейся вниз по склону холма. Потом все стихло. Не знаю, услышал что-нибудь Фентри или нет.

«Закон, Джексон, – говорю, – есть закон. Но у закона две стороны. Поехали в город, поговорим с капитаном Стивенсом. Вдвоем, вы и я».

Он уселся на колоду, медленно, не сгибая спины. Дышал он теперь не столь порывисто, да и выглядел поспокойнее, если не считать глаз, впрочем, и в них просто застыло какое-то изумление. Затем он поднял руку с кошельком и принялся растирать им лицо, словно это был носовой платок; по-моему, до этого момента он даже не отдавал себе отчета в том, что у него что-то есть в ладони. Потому что он опустил руки, секунд пять, может, рассматривал кошелек, а потом отшвырнул – не просто разжал пальцы, но отшвырнул за колоду, как швыряют горсть грязной земли, которую перед тем рассматривали, чтобы понять, на что она годится, – а далее поднялся на ноги и, на вид не намного крупнее того самого малыша, зашагал не спеша, размеренным шагом через двор, в сторону леса.

«Джексон», – окликнул его я. Но он даже не оглянулся.

На ту ночь я остался у Руфуса Пруитта, который одолжил мне мула; я сказал ему, что просто приехал осмотреться, разговаривать ни с кем особого желания не было, и наутро я привязал мула к забору у калитки и двинулся по дорожке, и сначала не увидел на террасе старика Фентри.

А когда увидел, он уже сорвался с места и двигался так быстро, что я даже не заметил, что в руках у него что-то есть, пока – бабах! – не прозвучал выстрел, не затрещали ветви над головой и мул Руфуса Пруитта не начал яростно то ли рваться с привязи, то ли рвать ее вместе с воротным столбом.

А однажды, примерно через полгода после того, как Бак Черт поселился здесь, то пьянствуя, то ввязываясь в драки, то подворовывая скот у здешнего люда, он присел тут, на террасе, и, все еще не протрезвев, расхвастался, как ему случалось то ли хитростью, то ли, если вдруг представится возможность, по чести расправиться с полудюжиной местных, и заливался смехом всякий раз, как останавливался, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. А я в какой-то момент повернулся и увидел на дороге Фентри.

Он просто сидел на муле, взмыленном и впитавшем в себя пыль тридцатимильной дороги, и смотрел на Торпа. Не знаю уж, сколько времени он провел там, ничего не говоря, просто сидя и глядя на Торпа; затем развернул мула и поехал вверх по дороге в сторону холмов, откуда ему вообще не надо было спускаться. Разве что, может, как сказано у этого парня, не помню его имени, от удара молнии или любви нигде не укрыться. И не знаю уж почему, но тогда у меня не связались в голове эти два имени. Торпа-то я знал, но та, другая история случилась двадцать лет назад, и я вспомнил ее, только когда услышал про это ваше расколовшееся жюри присяжных. Понятно, что он не мог проголосовать за оправдание Букрайта… Поздно уже. Пошли ужинать.

Но ехать нам до города оставалось всего двадцать две мили, к тому же по хорошей, гравиевой дороге, так что дома мы будем часа через полтора, потому что порой удавалось за час проделать тридцать, а то и тридцать пять миль, и дядя Гэвин сказал, что когда-нибудь главные дороги в Миссисипи замостят, как улицы в Мемфисе, и у каждой семьи будет своя машина. Ехали мы быстро.

– Конечно, не мог, – сказал дядя Гэвин. – Малые сии и несломленные всей земли – терпеть и терпеть и снова терпеть, завтра, и завтра, и завтра[4]. Конечно же, он не мог проголосовать за оправдание Букрайта.

– А я бы смог, – сказал я. – Я бы оправдал его. Потому что Бак Торп плохой. Он…

– Не оправдал бы, – сказал дядя Гэвин. Он стиснул одной рукой мое колено, хоть ехали мы быстро, и желтые струи света стелились по желтой дороге, и мошкара кружилась в струях света, и ее относило вверх. – Это ведь был не Бак Торп, взрослый, мужчина. Окажись на месте Букрайта, он застрелил бы того человека точно так же, как и Букрайт. Дело в том, что где-то в глубинах той испорченной и озверевшей плоти, которую уничтожил Букрайт, все еще сохранялся, быть может, не дух, но хотя бы память о маленьком мальчике, о том Джексоне Лонгстрите Фентри, пусть даже мужчина, которым стал этот мальчик, этого не знал, – знал один только Фентри. Так что ты тоже не оправдал бы его. Никогда не забывай этого. Никогда.

Ошибка в химическом опыте

Джоэл Флинт сам позвонил шерифу и сказал, что только что убил свою жену. А когда шериф со своим помощником, проделав двадцать с чем-то миль, приехали на место происшествия, в захолустное местечко, где жил старый Уэсли Притчелл, тот же Джоэл Флинт их и встретил у дверей и пригласил войти в дом. Это был чужак, пришелец, янки, появившийся в наших краях вместе с бродячим балаганом, где крутил рулетку в освещенной кабинке, одаряя выигравших призами в виде пистолетов с никелированным дулом, бритв, часов и гармоник, а когда балаган двинулся дальше, бросивший его и через два года женившийся на дочери Притчелла, единственной из оставшихся в живых его детей, – придурковатой девице почти сорока лет и до того разделявшей едва ли не затворнический образ жизни своего раздражительного и в высшей степени своенравного отца, владевшего пусть и небольшой, но вполне приличной фермой.

Но даже после женитьбы Притчелл, похоже, сторонился зятя. В двух милях от своего жилища он построил новобрачным домик, где его дочь начала разводить цыплят на продажу. По слухам, старый Притчелл, который всяко почти не выходил из дома, на новом месте так ни разу и не появился и виделся теперь со своим единственным из оставшихся в живых дитятей лишь раз в неделю. Случалось это по воскресеньям, когда дочь с мужем садились в подержанный грузовик и ехали на рынок продавать цыплят, после чего отправлялись к старому Притчеллу на воскресный обед в его доме, где он сам стряпал и вел хозяйство. По сути дела, говорили соседи, единственная причина, по которой он впускал в дом зятя даже в этот день, состояла в том, чтобы дать дочери возможность хоть раз в неделю приготовить ему приличную горячую еду.

Так что потом года два зятя можно было увидеть, ну и услышать тоже, порой в Джефферсоне, но чаще в деревушке, притулившейся рядом с его домом на перекрестке проселочных дорог. Это был мужчина лет сорока пяти, не маленький и не рослый, не тощий и не дородный (на самом деле они с тестем вполне могли бы отбрасывать примерно одинаковую тень, что в недалеком будущем и случится), с холодным, высокомерным пронзительным взглядом и голосом, которым он лениво рассказывал всякого рода истории, случавшиеся в густонаселенных местах, неведомых его слушателям, – городской житель, хотя, судя по его собственным рассказам, ни в одном из городов надолго не задерживавшийся, в первые же три месяца жизни на новом месте поразивший людей, чей образ жизни он принял, одной сугубо индивидуальной особенностью, благодаря которой, собственно, приобрел за столь короткий срок известность во всем округе, даже среди тех, кто никогда его в глаза не видел. Это было непримиримое и презрительное отрицание – порой без всякого повода, причины, а иногда и вовсе ни с того ни с сего – нашей местной южной традиции добавлять в виски сахар и разводить водой. Он говорил, что это дамский коктейль, детская кашица, и сам пил даже наш горлодер – самопальное кукурузное виски, – не запивая его ни единым глотком воды.

Словом, в минувшее воскресенье он позвонил шерифу, сообщил, что убил жену, и встретил полицейских у дверей дома своего тестя со словами:

– Я уже внес тело в дом. Так что не трудитесь напоминать мне, что его нельзя трогать до вашего приезда.

– Да нет, вы все правильно сделали, что же ей, в грязи валяться, – сказал шериф. – Если я вас правильно понял, это был несчастный случай?

– Нет, вы поняли меня неправильно, – возразил Флинт. – Я сказал, что убил ее.

Вот и все.

Шериф привез его в Джефферсон и запер в тюремной камере. В тот же вечер он вошел через боковую дверь в кабинет, где дядя Гэвин проверял, как я составил отчет. Дядя Гэвин был всего лишь окружным – не федерального значения – прокурором. Но с шерифом, исправлявшим с перерывами свою должность в общей сложности дольше, чем дядя Гэвин был окружным прокурором, они все это время оставались друзьями. То есть я хочу сказать, друзьями в том смысле, в каком являются друзьями партнеры по шахматам, пусть даже порой они смотрят на вещи диаметрально противоположным образом.

Однажды я слышал, как они говорили на эту тему.

– Меня интересует правда, – сказал шериф.

– Меня тоже, – согласился дядя Гэвин. – Это такая редкая вещь. Но еще больше меня интересуют справедливость и человечность.

– А разве правда и справедливость это не одно и то же? – удивился шериф.

– С каких это пор? – сказал дядя Гэвин. – В свое время мне приходилось сталкиваться с правдой, бывшей в нашем подлунном мире чем угодно, только не справедливостью, и со справедливостью, прибегавшей к инструментам и орудиям, к которым я бы даже не прикоснулся.

Не присаживаясь, возвышаясь над тускло мерцающей настольной лампой, шериф, крупный мужчина с глазками – острыми буравчиками, рассказал нам про убийство, нависая над растрепанной шевелюрой преждевременно поседевших волос дяди Гэвина, который, скрестив ноги на столе, практически лежал на затылке, посасывал трубку с мундштуком из кукурузного початка и крутил на пальце цепочку от часов, к которой был прицеплен ключик – брелок гарвардского студенческого братства Фи Бетта Каппа.

– С чего это он вдруг? – спросил дядя Гэвин.

– Вот и я задал ему тот же вопрос, – сказал шериф. – Он ответил: «А с чего мужчины вообще убивают своих жен? Можете считать, ради получения страховки».

– Не пойдет, – сказал дядя Гэвин. – Это женщины убивают своих супругов ради непосредственной личной выгоды – страхового полиса либо другого мужчины, который их якобы к чему-то подтолкнул или что-то пообещал. А мужчины убивают жен из ненависти, или в гневе, или от отчаяния, или чтобы заткнуть рот, потому что, если улестить чем-то либо, даже просто уйти из дома, язык им не укоротишь.

– Правильно, – согласился шериф. Он посмотрел на дядю Гэвина и замигал своими буравчиками. – Ощущение такое, будто он хотел, чтобы его засадили за решетку. То есть он не то чтобы отдался в руки правосудия, потому что убил жену, но убил ее, чтобы попасть в тюрьму, быть арестованным. Под охраной.

– А это зачем ему?

– Опять-таки – правильный вопрос, – сказал шериф. – Когда кто-то сознательно стремится к тому, чтобы за ним заперли дверь, это значит, что он боится. А человек, добровольно идущий в тюрьму по подозрению в убийстве… – Он сверлил дядю Гэвина взглядом добрых десять секунд, и тот не отвел глаз. – Видите ли, дело в том, что он не боялся. Ни тогда, ни когда-либо еще. Приходится порой встречаться с людьми, которые никогда и ничего не боятся. Он из таких.

– Но если он сам хотел, чтобы его посадили, зачем вы сделали это? – спросил дядя Гэвин.

– А что, вы считаете, следовало повременить?

Какое-то время они снова смотрели друг на друга. Дядя Гэвин перестал вертеть цепочку от часов.

– Ладно, – сказал он. – Старик Притчелл…

– Я как раз собирался к нему перейти, – сказал шериф.

– Ничего? – переспросил дядя Гэвин. – Вы даже не видели его?

И шериф пересказал и эту часть истории – как они с помощником и Флинтом стояли на террасе, а потом внезапно увидели в окне лицо старика – напряженное, перекошенное от ярости; какое-то мгновенье он не сводил с них глаз и тут же отпрянул от окна, исчез, растворился, оставив по себе лишь отзвуки ярости и победоносного вопля и что-то еще…

– Испугался? – сказал шериф. – Да нет, говорю же вам, ничего он не боялся… – А-а, – прервал он себя, – вы про Притчелла. – На сей раз он молча смотрел на дядю Гэвина так долго, что дядя Гэвин в конце концов не выдержал:

– Сдаюсь. Продолжайте.

И шериф рассказал и эту историю: как они вошли в дом, в прихожую, как он остановился и постучал в запертую дверь комнаты, в окне которой мелькнуло лицо, и даже окликнул старика Притчелла по имени, но ответа так и не дождался. И как они двинулись дальше по коридору и обнаружили тело миссис Флинт в комнате в глубине дома, и на шее у нее была рана от ружейного выстрела, а у заднего крыльца стоял побитый грузовик Флинта, как если бы он только что вышел из кабины.

– В машине оказались три мертвые белки, – продолжал шериф, – убиты они были, я бы сказал, где-то еще на рассвете, – а рядом, на ступенях крыльца и на земле между крыльцом и грузовиком, – пятна крови, словно стреляли в миссис Флинт из машины, и само ружье, в котором оставалась отстрелянная гильза, оно стояло внутри дома, у двери, как если бы кто-то оставил его там, входя в дом.

Далее, по словам шерифа, он вернулся в прихожую и снова постучал в запертую дверь…

– Запертую с какой стороны? – спросил дядя Гэвин.

– Изнутри… – сказал шериф, – …и прокричал, стоя перед некрашеной дверью, что, если мистер Притчелл не откликнется и не откроет ее, я просто вышибу дверь, и на сей раз изнутри донесся хриплый возмущенный старческий голос:

– Убирайтесь из моего дома! Забирайте этого убийцу и – вон из моего дома!

– Вам придется дать показания, – сказал шериф.

– Когда надо будет, дам! – прорычал старик. – А пока убирайтесь из моего дома, все!

И как он (шериф) велел помощнику взять машину и привезти ближайшего из соседей, а они с Флинтом остались дома и дождались, пока помощник вернулся с каким-то мужчиной и его женой. Затем они отвезли Флинта в город, поместили его в камеру, и шериф позвонил в дом старика Притчелла, и трубку взял сосед и сказал, что старик все еще сидит, запершись в комнате, и выходить отказывается, даже отвечать отказывается, разве что велит всем (к этому времени в дом пришли еще несколько человек, слухи о трагедии разнеслись быстро) убираться. Но что кое-кто остался, независимо от слов или поведения старика, который, кажется, совсем с катушек слетел, а похороны будут завтра.

– И это все? – спросил дядя Гэвин.

– Все, – сказал шериф. – Потому что теперь уже слишком поздно.

– В каком смысле? – спросил дядя Гэвин.

– Умер не тот, кто надо.

– Бывает, – сказал дядя Гэвин. – А что все же вы имеете в виду?

– Тут все дело в глиняной яме.

– Какое такое дело?

Ну про саму-то глиняную яму старика Притчелла в округе знали все. В общем, это было углубление со стенками из мягкой глины, из которой жители близлежащих селений лепили хоть грубую, но вполне пригодную к употреблению посуду, – в тех случаях, разумеется, когда им удавалось накопать достаточное количество глины до того, как мистер Притчелл заметит их и прогонит. С незапамятных времен местные мальчишки искали и находили там индейские и даже первобытные реликвии: наконечники стрел, топоры, блюда, человеческие черепа и кости, трубки, а несколько лет назад археологическая партия из университета штата Миссисипи проводила настоящие раскопки – до того момента, когда на месте действия появился мистер Притчелл, на сей раз с ружьем в руках. Но это, повторяю, было известно всем, не о том толковал шериф, и теперь дядя Гэвин слушал его, выпрямившись на стуле и упираясь ногами в пол.

– Ничего не знаю ни про какое дело, – сказал он.

– А в тех краях все знают, – сказал шериф. – Если угодно, его можно назвать местной спортивной забавой. Все началось около шести недель назад. Приехали трое северян. Насколько я понимаю, им хочется купить всю ферму старого Притчелла, чтобы завладеть ямой и начать производство каких-то дорожных материалов из глины. А местный люд с любопытством взирает на их усилия. Эти самые северяне – явно единственные в округе, кто до сих пор не понял, что старый Притчелл даже не подумает продать им хоть ком глины, не говоря уж о ферме.

– Но ведь они наверняка сделали ему какое-то конкретное предложение?

– Да, и, скорее всего, выгодное, где-то между двумя с половиной сотнями и двумястами пятьюдесятью тысячами, это уж кто как скажет. Но они, северяне то есть, просто не знают, чем взять старика. Стоит им всего лишь прийти к нему и заверить, что все в округе надеются, что он не продаст им ни клочка земли, как, скорее всего, уже к ужину ферма будет принадлежать им. – Шериф посмотрел на дядю Гэвина, снова сверля его взглядом. – В общем, повторяю, умер не тот, кто нужно. Если дело действительно в глиняной яме, Флинт сейчас не ближе к ней, чем был вчера. Даже дальше. Вчера между ним и деньгами его папочки-тестя не было ничего, кроме личных пожеланий, надежд и чувств, какие там могли быть у его дурочки-жены. А теперь – тюремные стены и, весьма вероятно, веревка. Во всем этом нет никакого смысла. Если он боялся показаний какого-то свидетеля, то не только избавился от свидетеля еще до того, как было о чем свидетельствовать, но до того, как появился свидетель, от которого следует избавиться. Он вроде как вывесил полотнище с призывом «Следите за мной, глаз не спускайте», адресованным не только нашему округу и нашему штату, но всем людям на земле, верящим тому, что говорится в Книге – не убий, – а потом взял да и по доброй воле оказался под замком, в том самом месте, что создано для того, чтобы покарать его за совершенное преступление и не дать совершить еще одно. Что-то пошло не так.

– Надеюсь, – сказал дядя Гэвин.

– Надеетесь?

– Да. Надеюсь, что не так повернулось то, что уже случилось, а не на то, что уже случившееся не доведено до конца.

– Не доведено до конца? – переспросил шериф. – А как он может закончить, что бы там ни задумал? Разве он уже не сидит в тюрьме, под замком, а единственный человек в округе, кто может освободить его под залог, – это отец женщины, в убийстве которой он сам признался?

– Вроде все так, – согласился дядя Гэвин. – Страховой полис нашли?

– Не знаю, – сказал шериф. – Завтра выясню. Но не это меня интересует. Меня интересует, почему ему захотелось попасть под замок. Ведь, повторяю, он ничего не боялся ни тогда, ни когда-либо. А кто там и чего боялся, вы и сами уже, верно, догадались.

Но ответ на это нам предстояло узнать позже. Как и про страховой полис. А когда узнали, случилось еще кое-что, заставившее нас на время забыть обо всем остальном. На рассвете следующего дня тюремный надзиратель, зайдя в камеру Флинта, обнаружил, что там никого нет. Флинт не сбежал. Он просто вышел, вышел из камеры, из тюрьмы, из города, возможно, пересек границу округа – ни следа, ни намека, ни единого человека, видевшего его или кого-то, кто бы мог им оказаться. Солнце еще не поднялось над горизонтом, когда я открыл шерифу боковую дверь в кабинет; а когда мы дошли до спальни, дядя Гэвин уже поднялся с кровати.

– Старик Притчелл! – сказал дядя Гэвин. – Только мы уже опоздали.

– Да что это с вами? – сказал шериф. – Ведь я еще вчера вечером толковал, что опоздал он в тот самый момент, когда не в того выстрелил. К тому же, чтобы вы не волновались, спешу добавить, что уже позвонил туда. Добрый десяток людей провели в доме всю ночь, они просидели всю ночь с по… с миссис Флинт и стариком Притчеллом, который, живой и здоровый, так и не вышел из комнаты. Они слышали, как он до самого рассвета расхаживал там, внутри, топал ногами, ну кто-то и постучал в дверь и продолжал стучать и звать его по имени, пока наконец он не приоткрыл дверь, начал злобно ругаться и велел всем присутствующим убираться из дома и не приближаться ни на шаг. Потом снова заперся. Судя по всему, вся эта история сильно ударила по старику. Наверное, все случилось на его глазах, и можно представить себе, каково это в его-то возрасте и притом что он давно уже замкнулся у себя дома, отгородившись от всего рода человеческого за вычетом придурковатой девицы, но и она в какой-то момент не выдержала и бросила его, чего бы то ей ни стоило. Неудивительно, думаю, что она и за такого типа, как Флинт, готова была выскочить. Как там в Книге сказано: «Поднявший меч от меча и погибнет»? Разве что в случае Притчелла мечом послужило нечто, поставленное им выше людей, когда он был еще молод, и здоров, и силен и в них, людях, не нуждался. Но для вашего спокойствия я еще полчаса назад послал туда Брайана Юэлла и велел ему не спускать глаз, пока не скажу, с этой запертой двери, а также и с самого старика Притчелла, если он решит выйти; а Бена Берри и еще кое-кого с ним – в дом к Флинту, и наказал Бену сразу позвонить мне. А с вами я свяжусь, как только что-нибудь узнаю. Только ничего я не узнаю, потому что этот малый исчез. Вчера он дал себя поймать по ошибке, а тот, кто способен выйти из тюрьмы таким манером, как он, дважды не ошибается, по крайней мере в радиусе пятисот миль от Джефферсона, да и всего штата Миссисипи.

– По ошибке? – сказал дядя Гэвин. – Но он же сам только нынче утром разъяснил всем нам, почему захотел оказаться в тюрьме.

– Да? И почему же?

– Чтобы суметь сбежать оттуда.

– А зачем выбираться на волю, когда он и так уже был на воле и мог остаться на воле, для этого всего-то и надо было, что сбежать куда-нибудь вместо того, чтобы звонить и признаваться в убийстве.

– Не знаю, – сказал дядя Гэвин. – А вы уверены, что старик Притчелл…

– Говорю же вам, только сегодня утром люди видели его и разговаривали через полуоткрытую дверь. А Брайан Юэлл, наверное, все еще сидит в эту самую минуту на колченогом стуле подле этой самой двери – попробовал бы отлучиться. Позвоню, если узнаю что-нибудь новое. Но, повторяю опять-таки, ничего нового не будет.

Тем не менее уже через час шериф позвонил. Он только что разговаривал со своим помощником, обыскавшим дом Флинта и сообщившим лишь одно: где-то ночью Флинт побывал в доме – дверь черного хода открыта, по полу разбросаны осколки керосиновой лампы, судя по всему, Флинт сбил ее, нащупывая дорогу в темноте, это следует из того, что за большим, с откинутой крышкой, перерытым в спешке сундуком валялся перекрученный бумажный жгут, который Флинт явно зажег, чтобы найти в сундуке что ему нужно – клочок бумаги, оторванный от афиши…

– От чего, от чего оторванный? – перебил его дядя Гэвин.

– Ну, я же сказал – от афиши, – повторил шериф. – А Бен сказал: «Если я, по-вашему, читать толком не умею, пришлите кого-нибудь еще. Это клочок бумаги, который оторвали от афиши, и там ясно написано английскими словами, которые даже я разобрать способен…» А я говорю: что именно написано, точно? Ну он и прочитал. Это страница, вырванная из журнала или, может, малоформатной газеты, которая вроде называется «Афиша», то ли «Наша афиша». Там есть еще какие-то слова, но их Бен не разобрал, потому что обронил очки в лесу, когда окружал со своими людьми дом, чтобы схватить Флинта, занимающегося, ну чем он там мог, по соображениям Бена, заниматься, может, завтрак готовил. Вам это что-нибудь говорит?

– Да, – кивнул дядя Гэвин.

– То есть вы понимаете, что это значит и почему эта штука оказалась в доме?

– Да, – сказал дядя Гэвин. – Но зачем его туда понесло?

– Этого я вам не скажу. И он не скажет. Потому что, Гэвин, он смылся. Ну ясно, мы поймаем его – то есть кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь поймает. Но будет это не здесь, и попадется он на чем-нибудь другом. И получится, что жизнь этой бедной безобидной придурковатой девицы – это вроде как недостаточная цена даже за ту справедливость, которую вы ставите выше правды.

Ну вот вроде бы и все. Миссис Флинт похоронили в тот же день. Во время приготовлений к похоронам и даже после того, как гроб с телом понесли на кладбище, старик все еще сидел, запершись в комнате, и оставались с ним в доме только помощник шерифа, бдящий на своем колченогом стуле подле закрытой двери, да две соседки, оставшиеся, чтобы приготовить старику какую-нибудь горячую еду, – им-то и удалось заставить его приоткрыть дверь на время, достаточное для того, чтобы взять у них поднос. И он поблагодарил их, неловко, хриплым голосом, поблагодарил за доброту и внимание, которое они ему уделяли на протяжении последних двадцати четырех часов. Одна из женщин была настолько тронута, что предложила завтра заглянуть и снова покормить его, но тут к старику вернулись привычные зловредность и нетерпимость, и добросердечная женщина тут же пожалела о своем предложении, особенно когда услышала из-за полуоткрытой двери хриплый надтреснутый голос Притчелла: «Ничего мне не нужно. Какого черта, я уже два года как один со всем управляюсь», – и дверь захлопнулась прямо перед соседками, и щеколда с грохотом вернулась на свое место.

Потом соседки ушли, и остался только помощник шерифа на колченогом стуле подле двери. На следующее утро он вернулся в город и рассказал, как старик вдруг рывком распахнул дверь, выбил, не успел он, задремавший было, и пошевелиться, из-под него стул и, злобно ругаясь, велел убираться вон, и как он (помощник), укрывшись чуть позже за углом конюшни и всматриваясь в то, что происходит в доме, заметил блеснувший в кухонном окне ствол, и в стену конюшни меньше чем в ярде у него над головой ударил заряд дроби, с какой ходят на белку. Шериф и это сообщил по телефону дяде Гэвину.

– Выходит, он опять там один. И поскольку именно это ему, кажется, и нужно, я лично не имею ничего против. Конечно, мне его жалко. Мне жалко любого, кому достался такой характер. Старый, одинокий, а тут еще такое на него свалилось. Это как если бы налетел смерч, оторвал тебя от земли, закружил, понес куда-то, а потом швырнул назад, туда, где все началось, не позволив даже воспользоваться преимуществами и радостью путешествия. Что это я такое сказал вчера насчет меча?

– Не помню, – скал дядя Гэвин. – Вы много чего наговорили.

– И в основном не ошибся. Я сказал, например, что вчера все кончилось. И действительно кончилось. Когда-нибудь этот малый снова попадется, но это будет не здесь.

Только и здесь еще ничего не кончилось. Все выглядело так, будто Флинта вообще тут не было, – ни единого следа, ни единой царапины, свидетельствующей о том, что он провел какое-то время в тюремной камере. Кучка людей, сочувствующих, но не оплакивающих покойницу, расходящихся в разные стороны от свежей могилы женщины, которая, мягко говоря, не играла сколько-нибудь заметной роли в нашей жизни, которую кто-то из нас знал, хотя ни разу в жизни не видел, а кто-то видел, но не знал, кто это… Потерявший всех своих детей бездетный старик, которого большинство из нас вообще никогда не видело, вновь оказавшийся один в доме, где, по его словам, за последние два года детей не бывало…

– Будто бы вовсе ничего не случилось, – сказал дядя Гэвин. – Будто бы Флинт не только в тюремной камере не сидел, но вообще не было такого человека на свете. Триумвират убийцы, жертвы и скорбящего – это не три человека из плоти и крови, но игра воображения, колеблющиеся тени на простыне, это не только ни мужчины, ни женщины, ни молодые, ни старые, но всего лишь три манекена, отбрасывающие две тени по той простой и единственной причине, что, дабы зафиксировать истинность несправедливости и горя, нужны минимум двое. Вот и все. Они никогда не отбрасывали больше двух теней, пусть даже манекенов было три, и все с бирками, с именами. Так, словно только благодаря смерти эта бедная женщина обрела материальность и подлинность, потребные для того, чтобы отбрасывать тень.

– Но ведь кто-то ее убил, – сказал я.

– Верно, – сказал дядя Гэвин. – Кто-то ее убил.

Дело происходило в полдень. А около пяти вечера я взял телефонную трубку. Звонил шериф.

– Дядя на месте? – спросил он. – Скажи, пусть дождется меня. Я уже выезжаю.

С ним был незнакомый мужчина – горожанин в опрятном городском костюме.

– Это мистер Уоркмен, – сказал шериф. – Страховой агент. Имеется страховой полис. На пятьсот долларов, выданный семнадцать месяцев назад. Вряд ли кто будет убивать человека за такие деньги.

– Если это вообще было убийство. – Говорил он спокойно. Спокойно, но вместе с тем словно бы кипел от злости. – Полис будет оплачен немедленно, тут нет вопросов и нет повода для каких бы то ни было дополнительных проверок. Но хочу сказать вам то, в чем вы все здесь, кажется, пока не отдаете себе отчета. Старик – сумасшедший. Не Флинта надо было везти в город и сажать под замок.

А еще кое-что нам сказал шериф: что вчера днем в мемфисское отделение страховой компании пришла телеграмма, подписанная именем старика Притчелла, с уведомлением о смерти застрахованной, после чего страховой агент уже сегодня около двух часов дня приехал домой к старому Притчеллу и за какие-то тридцать минут вытянул из него самого правду о смерти дочери: правду, подтверждаемую вещественными доказательствами, – грузовик, три мертвые белки, кровь на ступенях лестницы. Все было так. Пока дочь готовила обед, Притчелл и Флинт сели в грузовик и поехали в лесные угодья старика настрелять белок на ужин.

– Все верно, – сказал шериф, – я проверял. Они охотились каждое воскресенье. Никому, кроме Флинта, Притчелл стрелять своих белок не разрешал, да и Флинту – только когда был с ним рядом.

И они застрелили трех белок и вернулись, и Флинт поставил грузовик у черного хода, и женщина вышла на крыльцо, чтобы взять белок, и Флинт взял ружье и вышел было из кабины, но зацепился каблуком о край подножки и, старясь не упасть, выбросил вперед руку, в которой держал ружье, так что, когда оно выстрелило, дуло оказалось нацелено прямо в голову его жене. А старый Притчелл не только отрицал, что посылал какую-то там телеграмму, злобно и грязно ругаясь, он отвергал любой намек или предположение, будто знал что-то о существовании этого самого полиса. И еще он до самого конца отрицал, что выстрел был случайным. Он даже пытался отказаться от собственных показаний касательно того, что там происходило после того, как дочь вышла из дому, чтобы взять убитых белок, и в этот момент ружье выстрелило, он начал отказываться от собственных слов, когда сообразил, что таким образом снимает с зятя обвинение в убийстве, вырвал бумагу из рук страхового агента, решив, скорее всего, что это и есть полис, и попытался разорвать ее, уничтожить, пока агент не помешал ему.

– Да зачем ему все это? – спросил дядя Гэвин.

– А как же иначе? – возразил шериф. – Мы дали Флинту уйти; мистер Притчелл узнал, что он на свободе, бродит бог знает где. Неужели же вы думаете, что он хочет, чтобы человеку, убившему его дочь, еще и заплатили за это?

– Не исключено, – сказал дядя Гэвин. – Хотя мне так не кажется. Мне вообще не кажется, будто его интересует все это. Мне кажется, мистер Притчелл знает, что Джоэл Флинт не собирается ничего получать по этому полису, да и вообще не ищет никакой выгоды. Может, он знал, что маленькой, вроде нашей, тюрьме не удержать бывшего балаганщика, исколесившего всю страну, и думал, что Флинт хочет вернуться к своему старому занятию и сейчас как раз для этого пришло время. И еще мне кажется, что, как только его оставят в покое, он попросит вас заехать и сам все расскажет.

– Ха-ха, – сказал страховой агент. – Стало быть, его надо оставить в покое. Нет, вы только послушайте. Когда я туда приехал нынче днем, в доме с ним было трое мужчин. У них был заверенный чек. На крупную сумму. Они покупали у него ферму со всеми ее причиндалами, скотом и так далее – к слову сказать, я и не знал, что земля в вашем округе так дорого стоит. Дело у них уже было на мази, все бумаги подписаны, но, когда я представился, они согласились подождать, пока я не вернусь в город и не переговорю кое с кем – скорее всего с шерифом. Ну я и уехал, а этот старый чудик все стоял и стоял на пороге, тряся этой самой бумажонкой, и скрипел: «Валяй, чтоб тебя, жалуйся шерифу! И адвоката не забудь нанять! Адвоката Стивенса. Говорят, парень он изворотливый!»

– Ну что ж, благодарствуйте, – сказал шериф. Он говорил и вел себя с той подчеркнутой, несколько преувеличенной любезностью, что свойственна только крупным мужчинам, разве что для него такая манера была привычна; на моей памяти он впервые обрывал разговор вот так, на полуслове, даже если должен увидеться с собеседниками не далее чем завтра. – Моя машина у входа, – сказал он дяде Гэвину.

В общем, незадолго до наступления сумерек мы подъехали к аккуратному штакетнику, окружавшему аккуратный пустой дворик и аккуратный тесный домик, у крыльца которого стояли большая запыленная машина с городскими номерами и потрепанный грузовик Флинта, за рулем которого сидел какой-то непонятный молодой негр – непонятный, потому что у старика Притчелла никогда не было прислуги, кроме собственной дочери.

– Тоже уезжает, – сказал дядя Гэвин.

– Его право, – сказал шериф.

Мы поднялись по ступенькам, но не успели подойти к двери, как изнутри донесся громкий голос, приглашающий нас в дом, – хриплый, скрипучий старческий голос, обращающийся к нам откуда-то из глубины дома, из-за двери в столовую, где на стуле стояла огромных размеров нескладная, вся перевязанная ремнями дорожная сумка и находились трое северян в запыленных костюмах цвета хаки, – они не сводили глаз с двери, а также сам старик Притчелл – он сидел за столом. А я впервые увидел (дядя Гэвин говорил мне, что встречался с этим человеком только дважды) космы растрепанных седых волос, грозно нависшие над очками в стальной оправе, густые брови, топорщащиеся, неухоженные усы и клочьями свисающую бороду с прилипшими к ней крошками жевательного табака цвета грязного хлопка.

– Заходите, – сказал он. – Это Стивенс, юрист?

– Он самый, мистер Притчелл, – отозвался шериф.

– Ну-ну, – прорычал старик. – Ну что, Хаб, – продолжал он, – могу я продать свою землю или нет?

– Разумеется, можете, мистер Притчелл, – сказал шериф. – Иное дело, что мы не слышали, будто вы собираетесь ее продавать.

– Ну, – сказал старик, – будем считать, что я передумал.

Чек и сложенный вдвое акт купли-продажи лежали перед ним на столе. Он подтолкнул чек к шерифу. На дядю Гэвина он даже не посмотрел, просто сказал: «Вы тоже». Дядя Гэвин и шериф подошли к столу и наклонились над чеком. Ни тот, ни другой не притронулись к нему. Я видел их лица. На них ничего не было написано.

– Ну? – сказал мистер Притчелл.

– Хорошая цена, – сказал шериф.

На сей раз старик хмыкнул, коротко и резко. Он развернул акт и помахал им – не перед шерифом, а перед дядей Гэвином.

– Ну, – проговорил он. – Что скажете, адвокат?

– Все в порядке, мистер Притчелл, – сказал дядя Гэвин. Старик вернулся на место и, положив перед собой руки на стол, немного склонив набок голову, посмотрел на шерифа.

– Ну? – сказал он. – Чет или нечет?

– Это ваша земля, – сказал шериф. – И никого не касается, как вы ею распоряжаетесь.

– Ага. – Мистер Притчелл не пошевелился. – Ну что ж, джентльмены. – И снова он не пошевелился, а один из приезжих подошел к столу и взял акт. – Через тридцать минут меня здесь не будет. После этого можете начинать распоряжаться – хоть нынче, хоть завтра с утра, ключ под матрасом.

По-моему, когда они выходили, он даже не посмотрел им вслед, хотя в точности не скажу, очки отсвечивали. Тут я заметил, что он смотрит на шерифа, понял, что не сводит с него глаз целую минуту или даже больше, а после увидел, что он дрожит и дергается, по-старчески дрожит, хотя руки его лежат на столе неподвижно, словно это два комка глины.

– Выходит, вы дали ему уйти, – сказал он.

– Выходит так, – ответил шериф. – Но дайте срок, мистер Притчелл, мы поймаем его.

– Когда? – спросил старик. – Через два года? Через пять лет? Десять? Мне семьдесят четыре года, я похоронил жену и четверых детей. Как вы думаете, где я буду через десять лет?

– Надеюсь, на этом же самом месте, – сказал шериф.

– На этом же самом месте? – сказал старик. – Вы что, не слышали, что я только что сказал этому малому? Через полчаса дом становится его собственностью. А у меня теперь есть грузовик и кое-какие деньги. И я знаю, на что их потратить.

– На что же? – спросил шериф. – Вы ведь про этот чек? Да ведь на нем столько, что даже этому парнишке, вот он, перед вами, десять лет понадобится, чтобы спустить эти деньги, и то если тратить целыми днями, с раннего утра и до позднего вечера.

– Я потрачу их на то, чтобы достать того типа, который убил мою Элли!

Он вдруг вскочил и отшвырнул стул в сторону. Пошатнулся, но, когда шериф шагнул к нему, выбросил вперед руку и как будто собрался оттолкнуть его.

– Не нуждаюсь, – сказал он, тяжело дыша. И добавил, громко и хрипло, своим надтреснутым дрожащим голосом: – Убирайтесь отсюда! Убирайтесь вон из моего дома – все! – Но шериф даже не пошевелился, и мы тоже, и почти сразу же старик перестал дрожать. Правда, за край стола все еще держался. Но голос его теперь звучал ровно: – Принесите мне мое виски. Там, на буфете. И три стакана.

Шериф принес все – старомодный, граненого стекла графин и три высоких стакана с толстыми стенками – и поставил их перед ним. А когда старик заговорил вновь, голос его звучал едва ли не ласково, и я понял, что чувствовала в тот вечер женщина, предлагавшая ему принести завтра еду:

– Вы должны меня извинить. Я устал. Столько всего навалилось в последнее время, я просто сам не свой. Может, что мне нужно, так это хоть какая-то перемена.

– Только не нынче вечером, мистер Притчелл, – сказал шериф.

И опять он, в точности как когда та женщина предложила вернуться и приготовить обед, все испортил.

– Может, я сегодня никуда и не поеду, – сказал он. – А может, и поеду. Но вам, ребята, лучше вернуться к себе в город, так что давайте выпьем на посошок и за лучшие времена. – Он вытащил из графина пробку, разлил по стаканам виски, поставил графин на место и обвел взглядом стол.

– А ты, парень, – сказал он, – сходи-ка за ведром с водой. Оно там, на террасе, на полке.

Я уже повернулся и направился к двери, когда увидел, как он тянется к сахарнице и запускает туда ложку. Я так и застыл на месте. До сих пор помню лица дяди Гэвина и шерифа и до сих пор не могу поверить тому, что видел собственными глазами: как он ссыпает полную ложку сахара в неразбавленный виски и начинает размешивать его. Дело в том, что я не только смотрел, как дядя Гэвин играет в шахматы с шерифом, когда тот приходил к нам, но и видел, как отец дяди Гэвина, то есть мой дед, и мой отец, когда был жив, и другие мужчины, приходившие к деду в гости, пили холодный тодди – так у нас называют пунш, – и даже я знал, что, если хочешь приготовить холодный тодди, нельзя бросать сахар в виски, потому что сахар в неразбавленном виски не растворяется, а просто медленно оседает, спиралью, как песок, на дно стакана, что сначала надо налить в стакан воду и размешать в воде сахар – это вроде как ритуал – и только потом плеснуть виски и что это известно любому из наших, а уж тем более старику Притчеллу, который, должно быть, около семидесяти лет наблюдал, как готовят холодный тодди другие, и по меньшей мере пятьдесят три года готовил и пил его сам. И еще я помню, как человек, которого мы принимали за старика Притчелла, сообразил, но слишком поздно, что делает что-то не то, и вскинул голову в тот самый момент, как дядя Гэвин рванулся к нему, и размахнулся и швырнул стакан дяде Гэвину в голову, и как стакан глухо стукнулся о стену, и как расползается по полу темное пятно и раздается треск переворачивающегося стола и распространяется резкий запах пролившегося из графина виски и слышится крик дяди Гэвина: «Хватайте его, Хаб! Хватайте!»

Мы навалились на него все трое. Помню, как яростно он сопротивлялся, помню его гибкое и подвижное тело, у стариков такого не бывает; я видел, как он поднырнул под руку шерифу и как с него слетел парик; кажется, я успел разглядеть и все его лицо, с которого единым грубым движением стерли грим – пририсованные морщины и фальшивые брови. А когда шериф сорвал бороду и усы, с ними как будто сошла и кожа, и быстро побежала сначала розовая, а затем алая струйка, как если бы, готовясь в отчаянии сыграть эту последнюю свою роль, он цеплял бороду для того, чтобы не лицо скрыть, но пролитую им кровь.

Нам понадобилось всего тридцать минут, чтобы найти тело старого мистера Притчелла. Оно оказалось в конюшне, под яслями, в наскоро вырытой и прикрытой, чтобы снаружи было не видно, мелкой яме. Волосы его были не только покрашены, но и пострижены, и брови тоже подкрашены и подстрижены, а борода и усы сбриты. На нем была та же одежда, в какой Флинта доставили в тюрьму, и ему нанесли по меньшей мере один сокрушительный удар в лицо, вернее всего, тупой стороной того же самого топора, что раскроил ему череп сзади, так что старика было почти не узнать, а через две-три недели, проведенные под землей, труп вообще, скорее всего, не идентифицируешь. Под голову был бережно подложен большой, чуть не в шесть дюймов толщиной и двадцать фунтов весом, гроссбух с тщательно подобранными вырезками за последние двадцать, а то и больше лет. Это была хроника, история дара, таланта, который он в конце концов разменял не на то, на что нужно, и предал и который вывернул наизнанку и погубил его самого. Все тут было: первый шаг, путь, взлет на вершину, а после – падение; афиши, театральные программы, объявления и даже один настоящий десятифутовый плакат:

СИНЬОР КАНОВА

Непревзойденный иллюзионист

Исчезает на глазах у зрителей

Администрация выплатит тысячу долларов наличными любому мужчине, женщине или ребенку, которые…

Последней в подборке была вырезка из газеты, которая печаталась в Мемфисе, но распространялась у нас в Джефферсоне; это был не авторский материал, но просто извещение о последней партии, в которой он поставил свой дар и свою жизнь против денег и преуспеяния и проиграл: вырезка из полосы новостей, где сообщается о конце не одной жизни, но трех, хотя даже в данном случае двое отбрасывают только одну тень: не только безобидной дурочки, но и Джоэла Флинта и синьора Кановы, дата смерти которого также отмечена и сопровождается цитатами из тщательно составленных рекламных объявлений в «Смеси» и «Афише», где звучит уже новое, судя по всему, особого внимания не привлекающее имя, поскольку синьор Канова Великий к тому времени уже скончался и сейчас проходит испытание чистилищем то в одном цирке – шесть месяцев, то в другом – восемь, работая попеременно оркестрантом, конферансье, дикарем с острова Борнео, и, наконец, последняя степень падения, самое дно: гастроли по захолустным городкам с рулеткой, на которой можно выиграть поддельные часы и нестреляющий пистолет, пока однажды что-то, инстинкт, наверное, не подсказал ему мысль еще раз воспользоваться своим даром.

– И на сей раз он проиграл окончательно, – сказал шериф. Мы снова сидели в кабинете. За закрытой боковой дверью в летней ночи метались, разгораясь на лету, светлячки, вовсю стрекотали сверчки и квакали древесные лягушки. – Тут все упирается в страховой полис. Если бы этот страховой агент не появился в городе и вовремя не попросил нас вернуться, чтобы мы увидели, как он старается растворить сахар в неразбавленном виски, он бы предъявил к оплате чек, сел в грузовик и благополучно уехал. Вместо всего этого он посылает за страховым агентом, а затем разве что не силой заманивает нас к себе, чтобы мы полюбовались на парик и грим…

– Что-то такое вы на днях говорили, будто он слишком быстро избавился от своего свидетеля, – перебил его дядя Гэвин. – Но ведь свидетельницей была не она. Свидетелем был тот, кого мы должны были найти под яслями.

– Свидетелем чего? – спросил шериф. – Того, что Джоэл Флинт больше не существует?

– И этого тоже. Но главным образом свидетелем первого преступления, того, старого: когда не стало синьора Кановы. Он хотел, чтобы нашли этого свидетеля. Потому и не закопал тело как следует, глубже, так, чтобы не добраться. А иначе, как только труп найдут, он раз и навсегда станет не только богат, но и свободен, и свободен не только от синьора Кановы, который предал его самим фактом своей гибели восемь лет назад, но и от Джоэла Флинта. Как вы думаете, даже если бы мы нашли тело до того, как у него появился шанс ускользнуть, что бы он сказал?

– Ему следовало бы изуродовать лицо посильнее, – сказал шериф.

– Да нет, не думаю, – сказал дядя Гэвин. – И все же что бы он сказал?

– Ладно, – сдался шериф. – Что?

– Да, это я его прикончил. Потому что он убил мою дочь. А что бы на своем месте представителя закона сказали вы?

– Ничего, – помолчав немного, ответил шериф.

– Ничего, – повторил дядя Гэвин. Где-то залаяла собака, щенок, кажется; затем залетела и запуталась в ветвях шелковицы на заднем дворе и принялась скрипеть, жалобно и негромко, сипуха, и вот-вот зашевелится весь мир маленьких пушистых существ: полевые мыши, опоссумы, кролики, лисята, да и беспозвоночные тоже – кто ползает, кто мечется по темной земле, не напоенной ни единой каплей дождя и казавшейся под этим звездным летним небом именно темной – не безутешной. – Это одна из причин, по которой он сделал то, что сделал, – сказал дядя Гэвин.

– Одна? – переспросил шериф. – А другая?

– А другая – настоящая. С деньгами она не имеет ничего общего; этой силе он, скорее всего, не смог бы воспротивиться, даже если бы захотел. Это дар, которым он был наделен. Сейчас он, наверное, больше всего сожалеет не о том, что его поймали, но о том, что поймали слишком быстро, прежде чем тело было обнаружено и у него появилась возможность опознать его как свое собственное; прежде чем синьор Канова успел отбросить свой блестящий цилиндр, исчезающий где-то у него за спиной, и поклониться изумленной, потрясенной, отбивающей ладони публике, и повернуться, и сделать шаг-другой, и затем самому исчезнуть из мечущихся по сцене лучей софитов – исчезнуть, чтобы уж больше никем не быть увиденным. Подумайте только, что он сделал: убедил себя в том, что совершил убийство, хотя вполне мог бы сбежать; и оправдал себя в совершенном после того, как вновь оказался на свободе. Затем разве что не силой заманил нас с вами к себе, чтобы мы стали свидетелями и гарантами законности того самого акта, который, и ему это было известно, мы всячески старались предотвратить. Что еще могло усилить обладание таким даром, сделать его осуществление еще более успешным, как не бесконечное презрение к человечеству? Вы ведь сами мне говорили, что за жизнь свою он никогда не боялся.

– Верно, – сказал шериф. – Как это в каком-то месте Книги говорится? Познай себя. И разве где-то в другой книге не говорится: бойся самого себя, своего высокомерия и тщеславия и гордыни? Да что я вам говорю, вы ведь у нас книжник, сами все знаете. Разве не говорили вы мне, что именно это означает амулет у вас на цепочке от часов? Так в какой книге это говорится?

– Во всех, – сказал дядя Гэвин. – То есть во всех хороших. Правда, по-разному, но так или иначе говорится.

Королевский гамбит

1

Кто-то из них двоих постучался. И дверь распахнулась почти сразу, словно простого прикосновения костяшек пальцев было достаточно, так что, когда они с дядей оторвались от шахматной доски, оба посетителя были уже в комнате. И его дядя сразу их узнал.

Это были Харрисы. Брат и сестра. С первого взгляда они могли показаться близнецами – не только чужим, но и большинству жителей Джефферсона. Потому что во всем округе Йокнапатофа было, должно быть, не больше полудюжины людей, знавших, что один из них старше. Они жили в шести милях от города, там, где двадцать лет назад располагалась одна из многочисленных плантаций, на которых выращивают хлопок на продажу, а также кукурузу и еще сушат сено – на корм мулам, на хлопковом поле трудящимся. Но теперь это была достопримечательность округа (или, если угодно, всего северного Миссисипи): территория площадью в одну квадратную милю – пастбища и загоны для лошадей, обнесенные белой оградой и жердями, конюшни с электрическим освещением, а также неказистый, некогда деревенский дом, превращенный ныне в нечто, лишь немногим уступающее размерами предвоенной голливудской декорации.

Они вошли и остановились на пороге – раскрасневшиеся на вечернем декабрьском воздухе, молодые, с тонкими чертами лица, на вид совсем не бедные. Его дядя поднялся.

– Мисс Харрис, мистер Харрис, – сказал он. – Поскольку вы и так уже вошли, не могу…

Но никаких приглашений молодой человек и не ждал. Тут он заметил, что молодой человек держит сестру не за плечо и не за локоть, но за руку, чуть повыше кисти, как полицейский на открытке держит съежившегося от страха арестованного или солдат, торжествующий победу, – свою добычу, несчастную сабинянку. Именно в этот момент он и посмотрел на девушку.

– Вы – Стивенс, – сказал молодой человек. Это был не вопрос, это было утверждение.

– Отчасти верно, – согласился его дядя. – Но оставим это. Чем я могу…

Но молодой человек и на сей раз не дал ему договорить. Он повернулся к девушке.

– Это Стивенс, – сказал он. – Расскажи ему все.

Но девушка не вымолвила ни слова. Просто стояла, одетая в вечернее платье и меховое пальто, стоившие намного больше, чем любая иная девушка (да и женщина) из Джефферсона или всего округа Йокнапатофа могла себе позволить потратить на что-то подобное, стояла и смотрела на его дядю с застывшим выражением страха ли, ужаса или что там еще можно было прочитать на ее лице, в то время как костяшки пальцев молодого человека, стиснутые на ее запястье, становились все белее и белее.

– Говори, – повторил молодой человек.

И она заговорила. Ее почти не было слышно.

– Капитан Гуалдрес, – сказала она. – У нас дома…

Его дядя сделал несколько шагов в их сторону. Затем остановился посреди комнаты и пристально посмотрел на нее.

– Да, – сказал он, – слушаю.

Но, казалось, выдохнув эти несколько слов, девушка исчерпала свои силы. Она просто стояла и пыталась что-то, непонятно что, сказать его дяде глазами; собственно, им обоим пыталась что-то сказать, поскольку ведь и он там был. Впрочем, оба они довольно быстро поняли, в чем дело или, по крайней мере, – чего хотел от нее молодой человек, зачем он потащил ее в город. Или хотя бы что, в его соображении, она сама хотела сказать. Потому что он уже должен был знать то, что его дядя, вероятно, знал еще раньше, причем больше того, что молодой человек, да и девушка тоже, собирались ему сказать; может даже, уже тогда он знал все. И все-таки должно было пройти еще немного времени, прежде чем он поймет все. И причина такой задержки заключалась в самом его дяде.

– Да, – сказал молодой человек таким тоном и голосом, который не предполагал уважительного обращения к старшему, по званию ли, по возрасту ли; он, Чарлз, смотрел на молодого человека, который, в свою очередь, смотрел на его дядю: те же самые тонкие черты лица, что и у сестры, хотя о взгляде того же не скажешь. Он – взгляд – был устремлен на его дядю, и не требовалось ни малейших усилий, чтобы придать ему жесткость; это был просто взгляд выжидающий.

– Капитан Гуалдрес – так называемый гость нашего дома. Мы хотим, чтобы он оттуда убрался, да и чтобы его вообще в Джефферсоне не было.

– Ясно, – сказал его дядя. – И дальше: – Я тут в местной призывной комиссии состою. И что-то не припомню, чтобы ваше имя было в списке призывников.

Но выражение лица молодого человека совершенно не изменилось. Его даже нельзя было назвать презрительным. Просто выжидающее.

Его дядя перевел взгляд на сестру; теперь у него был совершенно другой тон.

– Вы это хотели мне сказать? – спросил он.

Но она не ответила. Она просто смотрела на его дядю все с тем же выражением мучительного отчаяния, и рука ее бессильно висела сбоку, и белели костяшки пальцев брата, сомкнувшиеся над ее запястьем. На сей раз его дядя, хоть и смотрел он по-прежнему на девушку и голос его звучал даже мягче, чем прежде, по крайней мере спокойнее, обращался к молодому человеку, во всяком случае, и к нему тоже:

– А почему, собственно, вы пришли ко мне? Что заставляет вас думать, будто я способен помочь вам? Или должен помогать?

– Но вы ведь здесь представляете Закон, разве не так? – сказал молодой человек.

Его дядя по-прежнему смотрел на сестру.

– Я – окружной прокурор. – Обращался он по-прежнему к ним обоим. – Но даже если я могу оказать вам помощь, почему вы считаете, что я должен это делать?

И снова молодой человек:

– Потому что мне не хочется, чтобы этот фат, охотник за приданым, женился на моей матери.

Теперь его дядя впервые, кажется, пристально посмотрел на молодого человека.

– Ясно, – сказал он. Сейчас голос его звучал иначе. Не то чтобы громче, просто не было в нем прежней мягкости, как если бы в первый раз его дядя получил возможность (которой и воспользовался) закончить разговор с сестрой. – Это ваша забота и ваше право. Но я повторяю свой вопрос: почему я должен хоть как-то вмешиваться в это дело, даже если бы мог?

Теперь оба, его дядя и молодой человек, заговорили твердо и стремительно:

– Он был помолвлен с моей сестрой. А когда выяснилось, что деньги остаются у матери до конца ее жизни, пошел на попятную.

– Ясно. И дабы отомстить за обманутую сестру, вы хотите воспользоваться федеральным законом о депортации.

На сей раз промолчал и молодой человек. Он просто, не сводя глаз, смотрел на старшего с такой холодной, сдержанной, взрослой злобой, что он, Чарлз, заметил, как его дядя буквально застыл на секунду, прежде чем снова повернуться к девушке и снова заговорить мягким голосом, хотя и при этом дядя должен был повторить вопрос дважды, прежде чем дождался ответа:

– Это правда?

– Помолвки не было, – прошептала девушка.

– Но вы его любите?

На этот раз молодой человек даже не дал ей времени что-либо сказать, никому времени не дал.

– Да что она знает про любовь? – сказал он. – Так беретесь вы за это дело или мне следует пожаловаться вашему начальству?

– А вам не страшно так надолго уезжать из дома? – спросил дядя тем вкрадчивым голосом, который ему, Чарлзу, был слишком хорошо знаком, поэтому, если бы так заговорили с ним, он, не медля ни секунды, вскочил бы на ноги и бросился к выходу. Но молодой человек даже бровью не повел.

– А пояснее можно?

– Я не буду заниматься вашим делом, – сказал дядя.

Молодой человек еще на мгновенье задержал взгляд на его дяде, не выпуская при этом руки девушки. Ему, Чарлзу, показалось, что молодой человек вот-вот рванет ее на себя и буквально вышвырнет сестру через проем двери. Но нет, он даже выпустил ее, сам (а не хозяин дома, порог которого он уже однажды переступил без разрешения, не говоря уж о приглашении) открыл дверь и отступил в сторону, пропуская девушку перед собой, – жест, демонстрация вежливости и уважительности, идущей, даже при всем своем автоматизме, от привычки и полученного домашнего воспитания, как это в его случае и было: автоматизм и в то же время давняя привычка и лучшее воспитание, полученное под руководством лучших учителей, наставников и гувернеров в обществе, которое йокнапатофские дамы в любом случае назвали бы избранным. Но сейчас это не имело никакого значения: одна лишь надменность, самодовольство, высокомерная оскорбительность по отношению не только к тому, кому она адресована непосредственно, но и к любому свидетелю этой сцены; он даже не глядел на сестру, перед которой открыл дверь, он все еще не сводил взгляда с человека вдвое себя старше, чей домашний покой он нарушил уже дважды.

– Ну что ж, – сказал молодой человек, – не говорите потом, что вас не предупреждали.

И они ушли. Его дядя закрыл дверь. Но секунду-другую не шевелился. Это был промежуток, остановка, почти неуловимый миг неподвижности, настолько летучий и настолько неуловимый, что, наверное, никто, кроме него, Чарлза, его бы и не заметил. Да и он-то заметил только потому, что раньше никогда не видел, чтобы его дядя, этот подвижный и беспокойный мужчина, стремительный и в речи, и в движениях, сбивался и останавливался посредине, уже начав то или другое. Затем дядя повернулся и шагнул назад, туда, где он, Чарлз, по-прежнему сидел по свою сторону шахматной доски, даже не сознавая еще – настолько быстро, молниеносно все произошло, – что он не только не поднялся с места, но и что у него даже вряд ли хватило бы времени подняться, подумай он об этом. Быть может, еще сидя по свою сторону доски с недоигранной партией и глядя, как дядя подходит к своему креслу и медленно опускается в него и тянется к лежащей на курительном столике перевернутой трубке с мундштуком из кукурузного початка, и все это одним движением, он немного разинул рот (ему еще не исполнилось и восемнадцати, но и в восемнадцать случаются – хотя пока не случались – такие ситуации, когда даже его дядя, при всей своей готовности к любой неожиданности, признает, что не всегда удается не заметить упавшую шляпу или не услышать грохот захлопнувшейся двери).

– «Не предупреждали»? – повторил он.

– Он это так назвал, – сказал дядя, окончательно усаживаясь в кресле, прикусывая мундштук трубки и одновременно извлекая спичку из коробка, лежащего на курительном столике, так что раскуривание трубки становилось, по сути, продолжением обратного пути от двери на свое место. – Я бы назвал это иначе – угрозой.

Он повторил и это слово, наверное, даже не успев до конца закрыть рот.

– Ладно, а ты бы как назвал это? – сказал дядя, чиркая спичкой и тем же движением руки, без остановки, поднося огонь к остывшему в трубке пеплу и по-прежнему обволакивая черенок трубки словами, складывающимися в пустотелость невидимых клубов дыма, так что должна была пройти еще секунда-другая, прежде чем он поймет, что курить ему предстоит всего лишь спичку.

Тут его дядя бросил эту самую спичку в пепельницу и свободной рукой сделал движение, которое, вне всяких сомнений, задумал задолго до того, как в дверь постучали, а он вовремя не откликнулся или, во всяком случае, замешкался, чтобы ответить или, по крайней мере, сказать: «Войдите». Он сделал ход, даже не глядя на доску, двинув пешку и открыв тем самым его, Чарлза, защитные порядки для вторжения ладьи, что задумал, скорее всего, еще раньше комбинации, которую он, Чарлз, просмотрел, после чего застыл в кресле – худое подвижное лицо, растрепанные, преждевременно поседевшие волосы, ключик с монограммой студенческого братства Фи Бета Каппа на часовой цепочке, дешевая трубка с мундштуком из кукурузного початка, костюм, выглядящий так, как если бы он не снимал его даже на ночь с тех пор, как купил.

– Твой ход, – сказал дядя.

Но не настолько он, Чарлз, был глуп, пусть даже и разинул слегка рот. По сути дела, пусть и несколько растерявшись поначалу, он не так уж удивился этому визиту, столь внезапному и столь фамильярному, в такой час – поздним вечером – и в такой холод: молодой человек силком втаскивает девушку во входную дверь, даже не дав себе труда позвонить или постучаться, и дальше волочет ее через чужую переднюю чужого дома, где он если и бывал, то семнадцать или восемнадцать лет назад, грудным младенцем, в сторону чужой двери, в которую на сей раз, надо отдать ему должное, стучит, но ответа не дожидается и входит в комнату, где, возможно (но это его, похоже, не занимает), в этот самый момент его, Чарлза, мать, раздевается, готовясь ко сну.

Что действительно удивило его, так это поведение дяди: этот бойкий на язык и словоохотливый человек, привыкший говорить так много и так бойко, особенно о предметах, не имеющих к нему решительно никакого отношения, предстал вдруг личностью раздвоенной: один – юрист и окружной прокурор, передвигающийся в пространстве, вдыхающий и выдыхающий воздух, выходящий на прогулку; другой – говорун и ритор, да такой говорун и ритор, что, кажется, с действительностью он не имеет ничего общего, и слушать его голос – то же самое, что вслушиваться в звучание даже не беллетристики, но литературы.

Однако же двое незнакомых людей врываются не просто к нему в дом, а в личные апартаменты и сначала чего-то требуют, потом угрожают, потом так же стремительно, как пришли, удаляются, а его дядя после всего этого спокойно возвращается к прерванной шахматной партии и недокуренной трубке и делает запланированный ход, словно он не только не заметил никакого перерыва, но никакого перерыва на самом деле и не было. И все это на фоне того, что должно было бы дать дяде широкие возможности и пищу для красноречия на весь остаток вечера хотя бы потому, что из всего того, что могло случиться в самых отдаленных уголках всего округа и сейчас вдруг достигло этой комнаты, эта история его касалась меньше всего: внутренние неурядицы или тупики или скандалы в семье, в доме, отделенном от города шестью милями, четверо членов семьи или, во всяком случае, четверо обитателей дома, которых вряд ли более полудюжины людей знает ближе, чем требуется, чтобы просто поболтать при встрече на улице, – богатая вдова (миллионерша, по нашим окружным меркам), постепенно увядающая, но все еще довольно привлекательная женщина лет под сорок, двое испорченных детей-погодков, приближающихся к совершеннолетию, и гость дома – капитан аргентинской армии: такая вот четверка, которая даже иностранцу – охотнику за приданым покажется набором стандартных персонажей из какого-нибудь развлекательного чтива, что печатается с продолжениями в массовых журналах.

По каковой причине (и, может, именно поэтому, хотя для того, чтобы убедить в этом его, Чарлза, потребовалось бы нечто куда большее, нежели неправдоподобная дядина молчаливость) его дяде на самом деле и не нужно было говорить об этом. Потому что уже двадцать лет, то есть задолго до того, как вообще появились какие-то дети, не говоря уж о том, что могло бы привлечь охотника за приданым, весь округ, точнее говоря, здешние подписчики журналов следили за тем, как разворачивается одна из точно таких же историй, и ждали появления очередного номера с ее продолжением.

Каковые двадцать лет начались и до его, Чарлза, рождения. И тем не менее это были его годы; он унаследовал их, дождался своей очереди стать наследником, как в свой черед достанется ему в наследство от отца с матерью то, что они унаследовали в свой, – библиотечная полка в комнате, находящейся прямо напротив, через холл от той, где они сейчас сидят с дядей, полка, на которой стоят не те книги, что его дед унаследовал, когда пришло время, от своего отца, но те, что подобрала и купила его бабушка, когда раз в полгода ездила в Мемфис, – массивные тома, выходившие еще до появления кричащих суперобложек, проложенные закладками с именем бабки и домашним адресом и даже адресом магазина или лавки, где они куплены, и датой, относящейся к девяностым и началу нулевых годов нового века, записанными выцветшим ученическим почерком молодой выпускницы женской гимназии, тома€, которым предстояло быть обменянными, и одолженными, и полученными назад, дабы стать предметом обсуждения на ближайшем заседании того или иного литературного клуба, пожелтевшие страницы, даже сорок или пятьдесят лет спустя хранившие отпечатки увядших и рассыпавшихся цветов, страницы, по которым бесплотными тенями в правильном порядке скользили мужчины и женщины, давшие впоследствии имена целому поколению: Клариссы, Юдифи и Маргариты, Сент-Элмосы, Роланы и Лотары: женщины, неизменно остававшиеся дамами (а мужчины – рыцарями), возникающие в каком-то бессмертном лунном сиянии, не ведающие мучений и боли, с рождения неподвластные смерти и тлену, поэтому рыдаешь вместе с ними без внутренней потребности в страдании или сочувствии и ликуешь вместе с ними – без внутренней потребности побеждать или торжествовать.

Так что принадлежала ему и легенда. Часть ее он получил непосредственно от бабушки, просто, как водится, слушая ее ребенком, минуя мать, которая тоже играла в ней некоторую роль. И до сегодняшнего вечера она даже оставалась для него столь же безобидной и нереальной, как пожелтевшие от времени тома: старая плантация в шести милях от города, бывшая старой уже при жизни его бабушки, не слишком большая по площади, но располагавшаяся на плодородной, хорошо ухоженной и трудолюбиво обрабатываемой земле, с домом, жилищем скорее пожалуй, спартанским, нежели комфортабельным, даже по меркам тех времен, когда люди хотели жить в комфортабельных по возможности домах хотя бы потому, что проводили там большую часть времени; вдовец-владелец, не покидавший дома и занимавшийся землей, доставшейся ему по наследству, и сидящий на террасе в самодельном кресле, с неизменным графинчиком некрепкого, разведенного водой виски у локтя и дремлющей у ног старой собачонкой-сеттером, и читающий на латыни римских поэтов; и ребенок, дочь, у которой не было матери и которая росла в этом почти монастырском затворничестве, без подружек, без товарищей по играм, вообще, по сути, без никого, кроме нескольких слуг-негров и пожилого отца, который (опять-таки как решил город и весь округ) уделял ей мало внимания или не уделял вовсе, из чего следует, что, не говоря о том, разумеется, никому, и уж точно не ребенку, а возможно, и самому себе, он все еще считал дочь повинной в смерти жены, очевидно, остававшейся его единственной, на всю жизнь, любовью; и которая (дочь) в семнадцать лет, никому ничего не говоря, во всяком случае в пределах округа, вышла замуж за человека, о коем в этой части штата Миссисипи не слышал никто и никогда.

И еще кое-что – приложение или хотя бы довесок: легенда снаружи или изнутри или на фоне действительной, или сходной, или изначальной легенды; апокриф апокрифа. Он не только не помнил, от кого он все это услышал, от матери или от бабушки, он даже не мог вспомнить, были ли мать или бабушка свидетельницами этой истории, знали ее из первых рук или сами услышали от кого-то еще. Что-то там было еще до этого, до замужества: помолвка, обручение, что ли, по форме, с согласия (как о том повествует легенда) отца, затем расторгнутая, разорванная, преданная забвению – как ни назови, – еще до того, как тот, за кого она таки вышла замуж, появился на месте действия; по форме – да, обручение, однако настолько неопределенное, что даже по прошествии двадцати лет, двадцати лет сплетен на террасах и в беседках про то, что, по словам его дяди, йокнапатофские кумушки просто не могли не облекать романтическим флером, – иными словами, про любого мужчину моложе шестидесяти, кому хоть раз приходилось выпить бокал виски или купить тюк хлопка у его отца, – другой ее участник не обрел не только имени, но даже и лица, каковое, по крайней мере у того, другого мужчины, имелось, пусть даже его никто не знал, пусть и вынырнул он из ниоткуда и (так уж вышло) женился на ней молниеносно, в мгновенье ока, без всякого намека на то, что так скучно называется помолвкой, не говоря уж об ухаживании. Ну вот, та, первая, другая, настоящая помолвка, заслуживающая этого наименования по той простой причине, что ничего из нее не вышло, кроме эфемерного, уже стирающегося примечания к апокрифу: запах, тень, шепот; дрожащее «да» из уст молодой девушки в саду, в сумерках, цветок, полученный в обмен на свой и сохраненный; и ничего не осталось, кроме, быть может, того цветка, розы, засохшей внутри книги, да и то потому, что ближайшим наследникам поколения его бабушки случалось закладывать страницы цветами, – и стала скорее всего – несомненно, должна была стать – результатом какого-то ее школьного романа. Но бесспорно одно: избранником ее был кто-то из джефферсонских или, по крайней мере, кто-то из нашего округа. Потому что до той поры она никуда из дому не выезжала и, стало быть, не могла с кем-то сблизиться либо признаться в сердечных склонностях, чтобы потом их утратить.

У этого мужчины (или юноши) не было ни лица, ни имени. Более того, плоти и крови не было. У него не было прошлого, не было вчерашнего дня: герой девичьих грез, тень, призрак; сам невинное созданье, как и сокрытые побуждения этой затворницы, этой похожей на монашенку девицы. Даже те пятеро или шестеро девушек (в том числе его, Чарлза, мать), кого можно хоть в какой-то степени назвать ее подружками, которых она заимела за те три-четыре года, что ходила в женскую гимназию, даже они в точности не знали, была ли помолвка, не было ли, а об ухажере и речи нет. Потому что сама она никогда на эту тему не заговаривала, и даже слух, беспочвенная легенда легенды подлинной, родился из однажды оброненного случайного замечания отца, ставшего своим чередом отдельной частью легенды, суть которого сводилась к тому, что помолвка для девушки шестнадцати лет – это то же самое, что обладание оригиналом рукописи Горация для слепого.

Но у его-то дяди, во всяком случае, была причина не говорить об этой стороне легенды, потому что он даже ничего и не знал о первой помолвке, разве что с чьих-то слов, дошедших до него два или три года спустя. Потому что его – дяди – дома тогда не было; шел 1919 год, и Европа – Германия – снова открылась для студентов и туристов со студенческими визами, и его дядя уже уехал в Гейдельберг, чтобы закончить диссертацию, а когда пять лет спустя вернулся, она уже была замужем за другим, тем, у кого были и лицо, и имя, пусть даже никто в городе не видел одного и не слышал другого чуть ли не до тех самых пор, когда они пошли к аналою, а потом родили двух детей, после чего она сама уехала с ними в Европу, а те старые дела, которые так или иначе оставались не больше чем тенью, забылись даже в Джефферсоне, и вспоминали их разве что при редких (а потом, когда они и сами обзавелись семьями, еще более редких) встречах за чашкой кофе, или чая, или дамского пунша те шестеро девушек, что были ее единственными подругами.

В общем, она вышла за человека, которого никто не знал не только в Джефферсоне, но во всем северном Миссисипи, а то и вообще во всем штате Миссисипи и о котором в городе было известно только то, что он не представляет собою долгожданную материализацию безымянной тени из той, другой истории, которая никогда не выходила на свет, во всяком случае настолько, чтобы различить двух ее подлинных участников. Потому что не было никакой помолвки, действие которой здесь продлевали бы или откладывали до того времени, когда она станет на год старше, – его, Чарлза, мать говорила, что стоит хоть раз посмотреть на Харриса, чтобы сразу понять, что он не из тех, кто отступится хоть на йоту либо позволит другим хоть на йоту приблизиться к тому, что считает своим.

Он был более чем вдвое старше ее, в отцы годился – крупный, краснощекий, улыбчивый мужчина, при виде которого сразу замечаешь, что глаза у него не смеются; то, что глаза у него не смеются, замечаешь так быстро, что только потом осознаешь, что улыбка вообще замирает у него уже на губах, – мужчина, над которым, по словам его, Чарлза, отца, тяготело проклятье Мидаса и над которым, по словам его дяди, нависают тени страждущих вдов и несовершеннолетних детей, как над другими нависает тень поражения или смерти.

На самом-то деле, как говорил его дядя, вся картинка перевернулась вверх ногами. Он – дядя – снова вернулся домой, а его сестра и мать, соответственно, мать и бабушка Чарлза (как и все остальные женщины, которых, наверное, он просто не мог не слышать), рассказывали ему и про женитьбу, и про призрачную помолвку. Что уже само по себе должно было развязать дяде язык – вторжение в его дом этого сделать не смогло, – хотя бы по той причине, что это не просто не имеет никакого отношения к нему лично, но и вообще настолько мало связано с действительностью как таковой, что где бы ни происходило дело, в нем не найдется ничего такого, что могло бы смутить или связать ему руки.

Конечно, ему-то, Чарлзу, оставалось еще года два до того, как он будет заходить в гостиную своей бабушки, но в воображении он легко мог представить себе дядю, выглядевшего тогда в точности так же, как выглядел он после того и перед тем тоже, и всегда будет выглядеть, – человеком, сидящим рядом со скамеечкой для ног его (Чарлза) бабушки и креслом-качалкой, посасывающим трубку с мундштуком из кукурузного початка и попивающим кофе (чай бабушка не признавала; она утверждала, что его пьют только больные), который его мать заваривала на всех; человеком с тонким подвижным лицом, гривой растрепанных волос, которые уже начали седеть, когда он в 1919 году вернулся домой, прослужив до того три года санитаром во французской армии, и весну и лето ничем, насколько это было известно в городе, не занимавшимся, а потом отправившимся в Гейдельберг завершать работу над диссертацией; человеком, чей голос не умолкал ни на минуту, и не потому, что обладатель этого голоса просто любил поговорить, но потому, что знал: пока он говорит, никто не догадается о том, о чем он не говорит.

Во всем этом сюжете, говорил его дядя, конец предшествовал началу; все роли и партии смешались и поменялись местами: ребенок играет роль взрослого и произносит реплики родителей – если, конечно, исходить из того, что загадочные слова отца про рукопись Горация имели хоть какой-то смысл; и не отец, но ребенок, дочь, дает отставку герою своей детской любви (неважно, сколь слабым и призрачным был этот союз, замечал дядя, во второй раз спрашивая – по словам его, Чарлза, матери, – стало ли в конце концов хоть кому-нибудь известно имя этого героя и как сложилась его судьба), дабы оплатить закладную на имение; и сама же выбирает мужчину вдвое себя старше, да еще и с проклятием Мидаса, в то время как выбор должен был сделать ее отец, а если нужно, то и давление оказать, дабы тот, старый роман (его мать рассказывала, как дядя повторил: «сколь бы ничтожным и эфемерным он ни был») ушел в небытие и о нем забыли, и брак был заключен; но мало этого, даже если бы мужа выбрал отец, сюжет все равно остался бы перевернутым, потому что деньги, пусть даже невеликие (мать говорила, что и это дядя переспросил дважды: был ли этот человек, Харрис этот самый, действительно богат или только выглядел богатым и мог ли бы он преуспеть, будь у него достаточно времени и достаточно нужных знакомств), уже принадлежали отцу, а, говорил его дядя, человеку, читающему на латыни ради собственного удовольствия, не нужно денег больше, чем у него уже есть.

Так или иначе, они поженились. Затем в течение пяти лет те, кого его дядя называл поколением многочисленных кумушек, все еще остающихся живыми через семьдесят пять лет после окончания Гражданской войны и составляющих основу социального, политического и экономического единства Юга, наблюдали за ними, как наблюдаешь за развитием сюжета в романе, что печатается с продолжением в ежемесячном журнале.

На медовый месяц они отправились в Новый Орлеан, как все тогда в этой стране, кто считал свой брак законным. Затем вернулись, и недели две их каждодневно видели в городе в старой побитой пролетке (машины у ее отца никогда не было и не будет), запряженной парой ломовых лошадей, с кучером-негром в комбинезоне, запятнанном в тех местах, где на него вздумалось опуститься курам, а может, еще и совам. Потом, примерно еще месяц, ее – пролетку – случалось, видели на Площади, но уже только с женой, а по прошествии еще некоторого времени в городе узнали, что муж уехал, вернулся в Новый Орлеан, где у него было дело; тогда-то впервые и стало известно, что у него есть дело и где он его ведет. Но что это за дело, ни в тот момент, ни пять лет спустя никто так и не узнал.

Так что теперь городу и округу осталось наблюдать только за женой, которая одна в старой пролетке приезжала за шесть миль, может, чтобы навестить его, Чарлзову, мать или кого-нибудь еще из тех шестерых женщин, что были когда-то ее подругами, а может, просто чтобы проехаться по городу, пересечь Площадь и вернуться домой. Потом прошел еще месяц, и в городе перестали видеть даже пролетку. Вроде как осенило ее наконец, поняла она в конце концов то, что давно уже стало ясно и о чем вот уже два месяца толковал весь город и округ: ей только восемнадцать – а его мать говорила, что даже на свои годы она не выглядит, незаметная темноволосая, темноглазая девчушка, по виду почти ребенок, одиноко нахохлившийся под куполом пролетки, напоминающим зев пещеры, на сиденье, где уместились бы пять или шесть таких, как она, – и она, говорила его мать, никогда даже в школе особенными талантами не отличалась, да и не старалась выделиться, и ей, говорил его дядя, может даже, и не нужны никакие таланты, потому что она была создана для обыкновенной любви и горестей; то есть это должны были быть любовь и горести, потому что уж точно не высокомерие и гордыня, ведь ей и обычной веры в себя (если она на самом деле хоть когда-нибудь хотела ее обрести) не хватало, какое уж тут высокомерие.

В общем, уже далеко не только те, кого его дядя называл старыми кумушками, решили, что знают, чем занимается Харрис и что занятия эти давно уже погнали его гораздо дальше Нового Орлеана – пожалуй, на четыреста или даже пятьсот миль дальше, – ибо, хотя дело происходило в двадцатые годы, когда разного рода мошенники, скрывающиеся от закона, полагали Мексику местом далеким и более или менее безопасным, наш герой вряд ли отыскал бы в этой семье и на этой плантации сумму, достаточную для того, чтобы сделать Мексику выгодным предприятием, не говоря уж о том, чтобы осесть там, – а по существу, счесть стóящим делом даже одну поездку туда, так что лишь собственные страхи, мол, погнали его дальше, чем за триста миль, отделяющие нас от Нового Орлеана.

Но они ошиблись. К Рождеству он вернулся. И коль скоро появился он не на один день и они снова могли его видеть непеременившимся, тем же самым мужчиной в некотором роде без возраста, доброжелательным, румяным, любезным, хотя и замкнутым и лишенным воображения, все стало на свои места. Да, по правде говоря, оно с них никогда и не сходило; даже те, кто некогда первыми и более всего решительно утверждали, что он бросил ее, теперь определеннее других настаивали, что на самом деле никогда ничего подобного и не думали; а когда после Нового года он снова уехал, как приходится уезжать мужьям, имеющим несчастье жить с семьей в одном месте, а работать в другом, никто даже не заметил, в какой именно день это случилось. Более того, никому теперь не было дела до того, чем он занимается. Теперь это знали все: подпольное производство виски; но – никакой мелкой, из-под полы, продажи бутылок в гостиничных парикмахерских, потому что теперь, когда она одна пересекала Площадь в пролетке, на ней было меховое пальто, благодаря чему, стоило его (пальто) увидеть, как он сам вырастал в глазах города и округа и завоевывал всеобщее уважение. Потому что он не только преуспевал, но в лучших традициях Юга тратил свое состояние на своих женщин. Более того, он оказался верен еще более старой и прочной традиции всей Америки: он преуспевал даже не вопреки Закону, но становясь над Законом, так, словно его поверженным соперником было не поражение, но сам Закон; теперь, когда он возвращался домой, его окружала аура не просто успеха, не одной только романтики и вызова, пропахших пороховой гарью, но также и утонченности, поскольку ему хватало вкуса заниматься своим делом в другом штате, в трехстах милях от дома.

И дело было крупное. Тем летом он вернулся в самой большой и самой шикарной машине из тех, что когда-либо видели в границах округа, с каким-то непонятным негром в ливрее, в чьи обязанности входило не только управление, но также мойка и полировка машины. Был с ним и его первый ребенок, а вскоре появилась няня, светло-коричневая негритянка, куда более расторопная или, по крайней мере, выглядевшая намного эффектнее любой из жительниц Джефферсона, белых или черных. Потом Харрис снова уехал, и теперь каждый божий день все видели их четверых – жену, младенца, водителя в ливрее и няню, в большой шикарной машине разъезжающими по городу и пересекающими Площадь в оба конца по два-три раза в день и даже не всегда останавливающимися в том или другом месте, пока довольно скоро в городе и округе не узнали, что решают, куда, а может быть, и когда ехать, двое негров.

Словом, Харрис приехал и на то Рождество, а затем, следующим летом, они уже выезжали с еще одним ребенком, а первый уже научился ходить, и только теперь все в округе, а не одна лишь его, Чарлзова, мать и еще пятеро бывших подруг по школе, узнали наконец, кто это, мальчик или девочка. А потом дед умер, и на те рождественские праздники Харрис стал владельцем плантации и от имени своей жены – вернее, от собственного, хозяина, имени, хотя и в свое отсутствие, – заключил сделку, соглашение с неграми, об аренде земли на следующий год, из которой, как всем было понятно, вряд ли будет какой-нибудь прок, ведь сам-то Харрис – так считали в округе – даже не давал себе труда задуматься, будет прок или нет. Потому что это было ему совершенно безразлично; он сам делал деньги, и бросить это просто ради того, чтобы заняться скромной хлопковой плантацией, пусть даже на год, было то же самое, как если бы настоящий игрок перестал в разгар сезона ходить на бега ради занятий молочной фермой.

Он делал деньги и выжидал, а в один прекрасный день у него, судя по всему, исчезла нужда в ожидании. В очередной летний приезд он пробыл дома два месяца, а когда собрался уезжать, там уже работали электричество и водопровод и раздавались механические звуки – ежедневный и еженощный гул и жужжание насоса и генератора, сменившие скрип ручного колодезного шкива и морозилки, когда по воскресеньям делали мороженое; и ничего не осталось в доме от старика, что в течение пятидесяти лет усаживался на террасе со своим некрепким тодди и Овидием с Горацием и Катуллом в руках, – за исключением самодельного соломенного кресла-качалки, да отпечатков пальцев на книжных переплетах из телячьей кожи, да серебряного бокала, из которого он пил, да старого сеттера – собачонки, дремавшей у его ног.

Дядя Чарлза говорил, что деньги оставляют даже более глубокий след, чем дух старого стоика, провинциального космополита-домоседа. Быть может, его дядя считал даже, что они сильнее, нежели способность дочери старика к страданию. Другие-то в Джефферсоне точно держались этого мнения. Потому что тот год миновал, и Харрис снова приехал на Рождество, а потом летом на месяц, и теперь научились ходить оба ребенка; то есть должны были научиться, потому что никто в Джефферсоне не взялся бы утверждать это с полной уверенностью, ибо видели их только в проезжающей машине, и старого сеттера уже не было, и в тот год Харрис сдал в аренду всю ферму, до последнего акра, одному человеку даже не из нашего округа, который приезжал за семьдесят миль из Мемфиса во время сева и сбора урожая и ночевал в одной из заброшенных негритянских лачуг до следующей субботы, после чего возвращался в Мемфис.

И наступил следующий год, и весной арендатор нанял собственных работников-негров, так что даже негры, которые жили в старом поместье и поливали пóтом здешнюю землю дольше, чем дочь старика жила на свете, разъехались кто куда, и теперь от прежнего хозяина вообще ничего не осталось, ибо и его самодельное кресло, и его серебряный бокал, и коробки с книгами в захватанных переплетах из телячьей кожи находились на чердаке дома его, Чарлзовой, матери, а в доме жил на правах управляющего человек, арендующий ферму.

Потому что и миссис Харрис в нем больше не было. О своем приближающемся отъезде она Джефферсон заранее не уведомила. Можно сказать, это было нечто вроде заговора, потому что его, Чарлза, мать знала не только что она уезжает, но и куда уезжает, а если знала его мать, то знали и остальные пятеро.

Сегодня она еще здесь, в доме, который, как считали в Джефферсоне, ей никогда не захочется бросить, что бы он там с ним ни сделал, пусть даже дом, где она родилась и прожила всю жизнь безвыездно, за исключением двухнедельного медового месяца в Новом Орлеане, превратился теперь в скопление электрических проводов, и водопроводных труб, и духовок, и стиральных машин, и литографий на стенах, и стандартной мебели.

А на следующий день ее уже нет: и она, и двое детей, и двое негров, которые, даже прожив в сельской местности четыре года, все еще оставались городскими неграми, и даже длинная, сверкающая, похожая на катафалк машина – все они уехали в Европу, как говорили, ради здоровья детей, хотя кто именно это сказал, не знал никто, во всяком случае не его, Чарлза, мать, и никто из тех пятерых жительниц Джефферсона и округа, кто знал, что она уезжает, и уж точно не она сама. Так или иначе, она уехала, бежала от того, что город, возможно, считал, что знает. Но вот в поисках чего, если вообще было что искать, на сей раз не знал или, по крайней мере, не говорил даже его дядя, у которого всегда было что сказать (весьма нередко по делу) о чем бы то ни было, особенно если это его совершенно не касалось.

И вот теперь за происходящим наблюдал не только Джефферсон, но и весь округ, не только те, кого его дядя называл старыми кумушками, что, сидя у себя на террасах, подхватывают сплетни и предположения (может, и надежды), но и мужчины, и не только те мужчины, которым было достаточно прошагать до города шесть миль, но и фермеры, которым надо было пересечь весь округ.

Они приезжали целыми семьями в побитых запыленных машинах и фургонах, а то и на лошадях и мулах, только что выпряженных из плуга, чтобы остановиться по дороге и поглазеть на многочисленные группы странных людей, вооруженных таким количеством всякого оборудования, что его хватило бы для строительства шоссейной дороги или водоема, и межующих, разбивающих на квадраты старые поля, предназначавшиеся некогда просто для выращивания на продажу кукурузы и хлопка, засевающие их кормовой рассадой, фунт которой стоит дороже фунта сахара.

Они ехали в своих машинах, или фургонах, или на лошадях и мулах, миля за милей, вдоль свежевыкрашенной дощатой ограды, разглядывая выстроившиеся в ряд хлева, сделанные из лучшего материала, нежели дома большинства из них, с электрическим освещением, светящимися часами на стенах, водопроводом и окнами, забранными металлической сеткой, чего дома у них не водилось; назад они возвращались на мулах, иногда даже неоседланных, с лемехом, закрепленным на клешне хомута, чтобы не волочился по земле, и смотрели, как из фургонов одного за другим выводят чистопородных жеребцов, и жеребят, и кобылиц, у чьих предков в пятидесятом колене (как сказал бы, но не сказал его, Чарлза, дядя, потому что в тот год он вообще почти перестал говорить о чем бы то ни было) кровь в жилах застыла бы при виде нагнета на холке, как у хозяйки при виде волоска в масленке.

Он (Харрис) перестроил дом. (Теперь он каждую неделю летал куда-то на аэроплане; говорили, что это тот же самый аэроплан, что доставлял виски с берега Мексиканского залива в Новый Орлеан). То есть новый дом должен был занять площадь, на которой уместились бы четыре старых, будь они плотно пригнаны один к другому. Это был просто дом, в один этаж, с террасой под фронтоном, где мог бы сидеть прежний владелец в своем самодельном кресле, с бокалом своего тодди и томом Катулла; когда строительство было закончено, дом выглядел как старый южный особняк, какими их показывают в фильмах, только в пять раз больше и в десять раз «южнее», чем на самом деле.

Теперь он привозил с собой друзей из Нового Орлеана на выходные, растягивавшиеся и на более продолжительный срок, и не только на Рождество и лето, но четыре-пять раз в году, словно деньги текли теперь так быстро и легко, что ему не надо было даже наблюдать за тем, как это происходит. Иногда он даже не приезжал сам, а отправлял их одних. В то время в доме жил управляющий, нет, не тот старый, первый арендатор, но его преемник из Нового Орлеана, которого Харрис называл дворецким: толстяк-итальянец, то ли грек, расхаживавший по дому, пока не появятся гости, в белой шелковой рубахе без воротника и с пистолетом, болтавшимся на поясе. С их приездом он брился и надевал галстук-самовяз из мягкого алого шелка, а также, если холодало, пальто; но с пистолетом он, как говорили в Джефферсоне, не расставался, даже когда подавал к столу, хотя никто в городе, да и во всем округе, этого не видел, ибо за тем столом никто из местных ни разу не сидел.

Итак, порой Харрис оставлял своих друзей на попечение дворецкого. Это были мужчины и женщины, которых окружала плотная атмосфера беззаботной богатой жизни, на вид холостяки и незамужние, хотя иные из них на самом деле могли состоять в браке: странные пришельцы, стремительно разъезжающие в своих больших блестящих спортивных автомобилях и по городу, и по дороге в город, хотя на каком-то своем отрезке она все еще представляла собою проселок, неважно, что уж он там соорудил в самом его конце, – по обочинам, в поисках прохлады, лежали собаки и куры, бродили свиньи, телята и мулы; летали и кружились в воздухе перья, слышались удары, или тявканье, или визг (а если это лошадь, или мул, или корова, или, не дай бог, боров, то несдобровать бамперу, да и крылу), но машина даже не замедляла скорости: а через какое-то время дворецкий обзавелся парусиновой сумкой, набитой монетами и банкнотами и некоторым количеством незаполненных чеков с подписью Харриса; сумка висела на ручке входной двери изнутри; какой-нибудь фермер, или его жена, или ребенок подходили к дому, говорили «свинья», или «мул», или «курица», и дворецкому даже не надо было выходить на улицу, чтобы дотянуться до сумки и отсчитать наличные или заполнить чек, и, получив свое, люди уходили; эти поступления стали дополнительным источником дохода для тех, кто жил на этом шестимильном отрезке дороги, – вроде сбора и продажи черной смородины или яиц.

Появилась и площадка для игры в поло. Разбили ее рядом с дорогой, то есть с шоссе. Теперь городские, торговцы, адвокаты, помощники шерифа могли болеть, даже не выходя из машины, на которой приехали посмотреть, как люди управляются с лошадьми. Да и деревенские тоже – фермеры, владельцы небольших участков земли, арендаторы, сборщики урожая, те, кто и башмаки-то надевал, только когда приходилось идти по грязи, и кто седлал лошадь, только чтобы перебраться с места на место так, чтобы не ходить пешком, не меняя при этом одежды, в которой завтракали, – они тоже садились на лошадь или на мула, которого едва успели от плуга освободить, и собирались у забора, отчасти чтобы посмотреть на холеных лошадок, но главным образом – на одеяния, на женщин и мужчин, которые садились на лошадь исключительно в начищенной до блеска обуви и специально предназначенных для этого панталонах, да и на остальных, кто на лошадь не садился, но все равно носил такие же панталоны, ботинки и шляпы, в каких ходят на дерби.

А теперь было и на кое-что еще посмотреть. Про поло местные слышали давно и даже верили, что такая игра существует, еще до того, как увидели ее сами. А вот в другое до сих пор поверить не могли, хотя и видели это другое своими глазами, и за подготовкой наблюдали: бригады рабочих сносили целые секции дорогостоящей ограды из дощатых панелей, а по краям – не менее дорогие железные заборы, устанавливая в образовавшихся разрывах невысокие переносные барьеры из веток и дранки толщиной чуть больше спички, которые и сколько-нибудь серьезного пса не остановят, не говоря уж о теленке или муле; а в одном месте выросло нечто, формой и цветом напоминающее каменную стену (говорили, что это просто бумага, хотя, естественно, люди в это не верили – не потому не верили, что бумагу нельзя сделать похожей на стену, но потому, что вообще не верили во все это; люди были убеждены, что это не стена, именно по той причине, что с виду сооружение походило как раз на стену, и были уже готовы к тому, что их так или иначе обманут насчет истинной ее сути), которую можно было сдвинуть с любого конца и перенести в сторону, как две горничные переносят парусиновую раскладушку; а еще в одном месте, в середине квадрата площадью в сорок акров, голого и пустого, как бейсбольная площадка, возникла живая изгородь, врытая даже не в землю, а в деревянный ящик, похожий на ясли, а позади – искусственная яма с водой, подающейся через оцинкованную трубу из дома, расположенного почти в миле оттуда.

После того как представление повторилось два или три раза и новость распространилась по всему округу, на него съехалась посмотреть чуть не половина населения: два мальца-негра устанавливают на равном расстоянии друг от друга бумажные барьеры, мужчины (на одном красный камзол и медный рог в руках) и женщины в панталонах и ботинках садятся на лошадей, каждая ценой в тысячу долларов, и скачка начинается.

А на следующий год появилась настоящая свора собак, ухоженных, быть может, даже чуть более ухоженных, чем надо, чтобы быть обыкновенными собаками, точно так же, как лошади были чуть больше, чем надо, ухожены, чтобы быть просто лошадьми, чуть лучше вычищенных, вроде как мало к чему (на вид) привычных и помещенных под присмотром специально поставленных людей в утепленные клетки со свежей водой, – как и лошади. Взамен двух негров с двумя большими, как у сборщиков хлопка, мешками нарезанной бумаги, появился один, на муле, он волочил по земле подвязанный к концу веревки мешок из грубой ткани с непонятным содержимым, с унылой дотошностью дотаскивал его до очередного барьера, сходил на землю, привязывал мула к чему придется, а сам бережно перебрасывал мешок через барьер, точно посредине, затем снова садился на мула и ехал к следующему, и в конце концов, проделав длинную петлю, возвращался к исходной точке на выгоне, примыкающем к шоссе и обнесенном забором, где к нему были подвязаны рабочие лошади и мулы с натруженными спинами и стояли приехавшие на них мужчины в комбинезонах.

После чего негр взнуздывал своего мула и, слегка закатывая глаза, садился на него, а один из зрителей, кому это представление было уже знакомо, в сопровождении еще шести, или десяти, или пятнадцати тех, для кого оно было внове, даже не взглянув на негра, перелезал через забор, проходил мимо мула, поднимал мешок и держал его в руках, меж тем как кто-нибудь из шести, или двенадцати, или пятнадцати сопровождавших наклонялся и обнюхивал его. Затем он ставил мешок на место, и, как прежде, не говоря ни слова, не издавая ни звука, все возвращались назад, перелезали через забор и вновь выстраивались вдоль него – это были те, кому всю ночь предстояло просидеть вокруг догорающего пня или бревна, прикладываясь по очереди к кувшину кукурузного виски, и безошибочно называть друг другу клички охотничьих собак, определяя их по тону и высоте лая на расстоянии мили, не только следя за лошадьми, которым не нужно гнаться за добычей, но вслушиваясь в бешеный лай собак, преследующих даже не фантом, но химеру, облокачиваясь о крашеный забор, не шевелясь, сардонически усмехаясь, сосредоточенно жуя табак и отплевываясь.

И на каждое Рождество и Новый год его, Чарлза, мать и остальные пятеро – бывшие школьные подруги получали поздравительные открытки. Судя по штемпелю, они отправлялись из Рима, или Лондона, или Парижа, или Вены, или Каира, но покупались не там. В течение последних пяти или десяти лет они вообще нигде не покупались, ибо были выбраны, и приобретены, и хранимы со времен более спокойных, чем нынешние, когда дома, в которых люди рождались, даже не подозревали, что в них нет электричества и водопроводов.

Теперь даже запахи другие. Появились не только быстроходные суда, почта ныне доставляется через океан по воздуху, и он, Чарлз, думает о целых ворохах писем из разных столиц мира, отправленных накануне и доставленных, и прочитанных, и забытых едва ли не на следующий день, и среди них теряются старые и принадлежащие старым временам открытки, от которых исходит слабый аромат былых чувств и былых мыслей, глухих к чужеземным именам и языкам, так, словно отправительница перевезла их с собой через океан, взяв из ящика письменного стола в старом доме, которого все эти пять или десять лет уже не существовало.

А вместе с праздничными открытками, по дням рождения его матери и остальных пятерых – письма, которые не изменились даже по прошествии десяти лет, письма, постоянные и в изъявлении чувств, и в слоге, и в случающихся грамматических ошибках, написанные рукою шестнадцатилетней девушки, которая не просто все еще толкует о всяких домашних делах, но изъясняется в прежнем, неизменившемся провинциальном духе, словно за десять лет всемирного блеска она так и не увидела ничего такого, чего бы не привезла с собой из-за океана, письма, в которых нет ни имен, ни названий мест, но идет разговор о здоровье детей и школьных занятиях, нет послов и миллионеров и королей в изгнании, но есть носильщики и официанты, которые были с нею и детьми если не добры, то, по крайней мере, обходительны, и почтальоны, приносившие письма из дома; порой она забывала назвать, а уж о том, чтобы похвастать, и речи нет, те дорогие модные школы, в которые ходили ее дети, как будто даже не знала, что они дороги и модны. На самом деле подобная неразговорчивость не была такой уж большой новостью; еще в те годы он увидел как-то дядю, этого неисправимого холостяка, сидящим, держа в руках одно из писем матери, и словно бы впервые в своей жизни столкнувшимся с тем, о чем ему явно нечего сказать, точно так же он десять лет спустя будет сидеть за шахматной доской, по-прежнему безмолвный и уж точно по-прежнему не расположенный к разговорам.

Но ни дядя, ни кто другой не мог бы сказать, что вся картинка Харрисовой жизни перевернута вверх ногами. Между тем он, Харрис, следовал именно этим путем, и без промедления: женишься на девушке, почти ребенке, вдвое тебя моложе, за какие-то десять лет десятикратно умножаешь то, что получил в приданое, а затем однажды утром секретарь твоего адвоката звонит твоей жене из Европы и сообщает, что ты умер прямо у себя за столом.

Возможно, он и впрямь умер прямо у себя за столом; возможно даже, это был, как можно понять из сообщения, рабочий стол в кабинете. Потому что в человека, сидящего за рабочим столом в кабинете, можно выстрелить так же спокойно, как и в любом ином месте. И возможно, он действительно умер прямо на месте, потому что сухой закон уже перестал действовать даже юридически, и он к тому времени успел разбогатеть, и гроб больше не открывали с того самого момента, как адвокат и восемь или десять лакеев в ливреях и с пистолетами под мышкой перенесли его в родовое имение с историей, насчитывающей аж десять лет, установив на день для прощания в просторной зале под охраной вооруженных лакеев, разошедшихся, коль скоро их на то хватало, по всем комнатам на нижнем этаже, – чтобы любой житель Джефферсона мог пройти мимо гроба, заваленного цветами, из которых торчали аккуратные белые карточки с отпечатанной на них цифрой $ 5000, а затем заняться исследованием интерьера дома, пока адвокат и лакеи не перевезут гроб с телом в Новый Орлеан или куда там еще и не зароют его в землю.

Все это происходило в год начала новой европейской войны или, вернее, второй фазы той, старой, в которой участвовал его дядя; так что в любом случае не позже чем через три месяца семье предстояло вернуться домой.

На самом деле они вернулись меньше чем через два. Тогда-то он наконец впервые их и увидел, точнее, увидел юношу и девушку, миссис Харрис с ними не было. Впрочем, ему и не было нужды видеть ее; он в избытке наслушался рассказов матери; он и так знал, как она должна выглядеть; вроде как он не только видел ее прежде, но знал не меньше матери – миниатюрная темноволосая женщина, выглядящая в свои тридцать пять девушкой, на вид не намного старше своих детей, возможно, потому, что хватило ей силы либо упорства, как ни назови, а то дара, удачи, прожить десять лет в кругу тех, кого его двоюродная бабка называла коронованными особами Европы, так, словно она и не заметила, что оставила пределы округа Йокнапатофа; выглядящая не намного старше своих детей, но просто мягче, постояннее, уравновешеннее, может, просто спокойнее.

Видел он их всего несколько раз – да и другие, сколь ему было известно, не больше. Молодой человек ездил на лошадях, но только вдали от города, по выгону либо площадке для игры в поло и, кажется, не ради удовольствия, а для того, чтобы отобрать лучших на развод, потому что уже через месяц на одном из загонов поменьше был устроен аукцион, и почти всех лошадей распродали, оставили не больше десятка. Но в лошадях он, похоже, разбирался, потому что даже эти десять оставшихся были действительно хороши.

А те, кто видел, говорили, что и верхом он ездит хорошо, только как-то чудно€, на иностранный манер, высоко задирая колени, что было необычно для Миссисипи или, по крайней мере, для округа Йокнапатофа, в котором – в округе – вскоре услышали, что еще больше он преуспел в другом занятии, даже более иностранном, нежели его способ езды верхом, – он оказался звездой в классе какого-то знаменитого итальянского учителя фехтования. И сестру в городе тоже видели: время от времени она разъезжала в разных автомобилях, заходя то в один магазин, то в другой, как это привычно для девушек, которые умеют делать вид, что нашли нечто подходящее или, по крайней мере, то, что готовы купить в любом магазине, даже самом маленьком, независимо от того где они выросли – в Париже или Лондоне или Вене, либо просто в Джефферсоне или Моттстауне или Холлиноу, штат Миссисипи.

Но миссис Харрис он, Чарлз, в тот раз так и не увидел. Так что ему оставалось лишь воображать, как она расхаживает по этому удивительному дому, который, наверное, узнает разве что по его географическому местоположению, нет, не как привидение, потому что – по крайней мере, в его представлении – ничего призрачного в ней не было. Она была слишком… слишком… и тут он нашел слово: прочной. Прочность – это постоянство, эта сопротивляемость, эта спокойная уравновешенная устойчивость, все вместе – и есть то, что позволило ей десять лет прожить в сверкающих огнями европейских столицах, даже не отдавая себе отчета в том, что она полностью превозмогла их воздействие; просто мягкость, просто устойчивость: легкий, почти неуловимый аромат старых духов, как если бы старый ящик комода сохранил свою прочность и сопротивляемость любым переменам и сдвигам, и не только сопротивляемость, но даже неосознанность того, что он, комод, оказавшийся внутри монструозного здания, построенного каким-то выскочкой, на поверку был прочнее любых перемен, и кто-то проходивший мимо задел его ящик, потянул на себя… и в этот момент вдруг случайно увидел подлинное соположение вещей, истинную перспективу: не она была привидением, призраком был этот монструозный дом Харриса; единое дуновение, слабый запах духов из задетого кем-то ящика – и вот весь мощный размах стен, ясные очертания и изгибы портиков в одно мгновенье сделались призрачными и нематериальными.

Но ее в тот раз он так и не увидел. Потому что через два месяца они снова уехали, на сей раз, коль скоро в Европу дорога закрыта, – в Южную Америку. Так что на протяжении следующего года его мать и остальные пятеро снова стали получать открытки и письма, и в них по-прежнему об иноземных краях говорилось не больше, чем если бы открытки были отправлены из соседнего округа; иное дело, что речь в них теперь шла не только о детях, но и о доме: не о том монструозном сооружении, в которое превратил его Харрис, но о том, каким он был когда-то, как если бы, увидев вновь его расположение в пространстве, она вспомнила его форму во времени, и, утративший ее, он возродился вновь, словно просто терпел и ждал наступления этого момента; дом был невозмутим, как если бы с приближением к сорока у нее еще больше утратилась способность к переживанию новизны, к восприятию любого нового предмета или положения.

Потом они вернулись. На сей раз их было четверо: вместе с другими – капитан-кавалерист из Аргентины, который шел за ними по пятам, или преследовал, – словом, которого занимала явно не дочь, а мать, так что и эта картинка представала в перевернутом виде, поскольку капитан Гуалдрес был старше девушки примерно на столько же, на сколько ее отец был в свое время старше своей жены; так что хотя бы в этом отношении в картинке сохранялась соразмерность.

Короче, однажды утром они с дядей пересекали Площадь, думая (во всяком случае, он думал) о чем угодно, только не об этом, когда он поднял голову и увидел ее. Оказывается, он был прав. Она выглядела в точности так, как он и думал, и в тот же момент, они даже остановиться еще не успели, он и запах учуял: аромат старых духов – лаванда, тмин, что там еще, – который, можно подумать, улетучится при первом же соприкосновении с миром блестящих огней, покуда в следующую секунду ты не поймешь, что именно они – аромат, запах, дуновение, шепот – вот что сильнó и долговечно, а вспыхивает и исчезает как раз непостоянный и переменчивый блеск огней.

– Это Чарлз, – сказал дядя. – Сын Мэгги. Надеюсь, вы будете счастливы.

– Простите? – сказала она.

– Надеюсь, вы будете счастливы, – повторил дядя, и тут он, Чарлз, понял, что что-то повернулось не так, понял еще до того, как она сказала:

– Счастлива?

– Да, – сказал дядя. – Мне показалось, что я прочел это по выражению вашего лица. Или я ошибся?

И тут он понял, чтó именно было не так. Вернее, кто – его дядя; вроде как тот год – десять лет назад, когда он перестал разговаривать на разные темы, – оказался слишком долгим. Потому что, наверное, разговоры – это что-то вроде игры в гольф или спортивной стрельбы: нельзя позволить себе даже день пропустить, не говоря уж о целом годе, в одном случае удар навсегда потеряешь, в другом – прицел.

А он стоял там же, наблюдая, как она смотрит на его дядю. В какой-то момент она покраснела. Он не сводил с нее глаз и видел, как краска проступает, распространяется и заливает все лицо подобно тому, как скользящая тень от облака накрывает на какое-то время пятно света. В конце концов краска даже ее глаз коснулась, как касается поверхности воды то, что только что было облаком-тенью, и ты видишь не только тень, но и само облако, а она все смотрела и смотрела на его дядю. Потом вроде как наклонила голову, и дядя отступил в сторону, давая ей пройти. После чего дядя тоже повернулся, подтолкнул его, и они продолжили путь, но и когда дядя отшагал уже футов сто, а может, и больше, ему все еще казалось, что он чует этот запах.

– Сэр? – сказал он.

– Что «сэр»? – спросил дядя.

– Вы что-то сказали.

– Разве?

– Да, вы сказали: «И мир – большая редкость».

– Будем надеяться, что нет, – сказал дядя. – Я не это имел в виду, просто цитату привел. Но, допустим, я действительно так сказал. Какой иной толк от Гейдельберга или Кембриджа, а также наших Джефферсонской высшей или Йокнапатофской объединенной школ, кроме как немного натаскать человека, чтобы он мог болтать сколько заблагорассудится на любом из известных ему языков?

Так что, может, он был неправ. Может, дядя вовсе не потерял тот год: так старый гольфист или стрелок, у которого немного сбился прицел и который даже посылает в молоко один патрон за другим, под конец все же берет себя в руки, и даже не под чьим-то давлением, но просто потому, что ему так хочется. Потому что буквально перед тем, как эта мысль пришла ему в голову, его дядя заговорил, продолжая крупно шагать вперед, заговорил бодро, стремительно, в знакомом духе, гортанно, перескакивая, как всегда, с одного предмета на другой, имея, тоже как всегда, сказать нечто на удивление меткое, но в то же время несколько странное, а главное – не имеющее к нему решительно никакого отношения.

– Ладно, сказал так сказал, на том и остановимся. Самое меньшее, что мы можем пожелать капитану Гуалдресу, человеку нам чужому, – так это чтобы мира было не меньше либо уж не было вообще.

Потому что к этому времени капитана Гуалдреса знал уже весь округ, отчасти понаслышке, но главным образом воочию. Как-то раз увидел его и он, Чарлз. Гуалдрес пересекал Площадь на одной из лошадей Харриса, и его, Чарлза, дядя сказал, что это такое. Не кто такой этот мужчина, но что это такое – мужчина и конь вместе: не кентавр, а единорог. Чувствовалась в нем прочность, не та безразличная прочность, что обрела за долгие годы жизни у Харриса его обслуга, но прочность металла, отборной стали или бронзы, выдержанной, почти лишенной каких-либо отличительных признаков. И стоило дяде сказать это, как он, Чарлз, сразу увидел то же самое: конеподобное существо из старой поэзии, с единственным рогом, но не из кости, а из какого-то металла, настолько удивительного и долговечного и ни на что не похожего, что даже мудрецы затруднились бы подобрать ему имя; из некоего металла, отлитого из самых начал человеческих мечтаний и упований, да и страхов тоже, металла, химическая формула которого утрачена, а возможно, сознательно уничтожена самим Кузнецом; нечто более древнее, чем сталь или бронза, и более сильное, чем вся мощь страдания, и ужаса, и смерти, заключенная просто в золоте или серебре. Вот потому, сказал его дядя, и кажется этот человек частью того коня, на котором едет; это свойство человека, являющего собою живую часть живого коня; существо, составленное из разных элементов, может умереть, и умрет, должно умереть, но только от коня останутся кости; со временем кости превратятся в прах и истлеют в земле, но человек останется, цельный, ничему не подвластный, останется там, где они истлели.

Сам он был человек вполне обыкновенный. Говорил на каком-то неживом, отрывистом английском, не всегда отчетливо, коль скоро речь заходила о том или ином предмете, но со всеми и каждым одинаково; вскоре его уже не просто знали, но знали хорошо, и не только в городе, но и во всем округе. За месяц-другой он объездил его целиком, куда только на лошади можно добраться; наверное, проехал по тем проселкам и тропинкам и просекам, про которые даже его, Чарлза, дядя, колесящий по округу из года в год, чтобы избирателей не растерять, не знал.

Он не только познакомился с округом, он завел в нем друзей. Вскоре в тот дом зачастил самый разный люд – повидаться не только с Харрисами, но и с приезжим; и в гости они ехали не к женщине, которая была там хозяйкой и чье имя они знали всю жизнь, как и имя ее отца и деда, но к приезжему, чужеземцу, о котором десять месяцев назад и слыхом не слыхивали и даже год спустя не могли разобрать, что он говорит; весь округ – как правило, холостяки: фермеры, механики, машинист паровоза, инженер-строитель, два молодых человека из бригады дорожных ремонтников, профессиональный торговец лошадьми и мулами – все они стекались по его приглашению покататься на лошадях, принадлежавших женщине, в чьем доме он жил, и чьим любовником (все в округе с самого начала, даже прежде, чем познакомились с ним, были уверены, что его интерес или, по крайней мере, его намерения сосредоточены на старшей из женщин, на матери, которая уже вступила в права наследства и распоряжалась деньгами, потому что на младшей, дочери, он мог жениться в любое время, задолго до того, как они уехали из Южной Америки) уже, скорее всего, сделался, и чьим мужем мог стать в любой момент, когда пожелает, и который наступит, когда ему наконец не останется ничего, кроме как жениться, потому что, будучи не просто чужеземцем, но и мужчиной латинской расы, он принадлежал долгой чреде холостяков-донжуанов и просто должен был быть распутником, даже не по склонностям, но потому же, почему у леопарда шкура пятнистая.

Вообще-то сейчас о нем говорили, что, будь миссис Харрис не человеческим существом, а кобылой, он бы женился на ней уже давно, как только увидел. Потому что все быстро поняли, что лошади для него – такая же непобедимая привязанность, как для других выпивка, или наркотики, или игра. В округе рассказывали, как он идет в конюшню ночью – что при луне, что в полной тьме – и скачет на лошадях, меняя их одну за другой, до рассвета, а то и до восхода солнца; а летом он построил скаковой круг, по сравнению с которым тот, что построил некогда Харрис, выглядел всего лишь детской площадкой, где устраивают игры младенцы, даже не научившиеся еще ходить: барьеры и препятствия не в высоту забора, как прежде, но на фут, а то и на два выше, и сделаны на сей раз не из папье-маше либо древесины, годной разве что для производства спичек, но то ли из прочных балок, на каких крыши держатся, то ли из настоящего камня, доставленного товарным поездом из Восточного Теннесси и Виргинии. И собиралось там нынче куда больше народа, потому что было на что посмотреть: наездник и лошадь сливаются, объединяются, становятся единым целым, затем даже больше чем единым целым – спайкой; не рвутся вперед, но примериваются, почти физически нащупывают тот миг, когда, достигнув высшей точки объединения, слившись до полной неразличимости, они должны яростно отпрянуть друг от друга, вновь стать двумя существами; так пилот, поднимая число Маха[5] сначала до единицы, потом до двух, потом до трех и далее, стремится (вместе с машиной) к предельной скорости, на которой железный аппарат разваливается на куски и исчезает, оставляя нежную и беззащитную плоть человеческую по-прежнему рваться по ту сторону скорости звука.

Хотя в данном случае (человек и лошадь) все было наоборот. Вроде как если бы человек знал, что сам он неуязвим и защищен от любых угроз, и что подвести может только лошадь, и что человек построил скаковой круг и расставил на нем барьеры только для того, чтобы увидеть, где именно лошадь споткнется. Что по всем понятиям этого аграрного и конного края было совершенно правильно; именно так и надо ездить на лошади; Рейф Маккаллум, один из постоянных зрителей этого представления, выкормивший, и вырастивший, и натренировавший, и продавший больше лошадей, чем, по всей вероятности, кто-либо иной в округе, говорил так: когда лошадь в стойле, обращайтесь с ней, как если бы она стоила тысячу долларов; но когда вы используете ее по какой-нибудь надобности либо ради того, что вам обоим нравится, обращайтесь с ней, как если бы вы могли купить десять ей подобных по центу за каждую.

И еще кое-что произошло или, по крайней мере, начало происходить около трех месяцев назад, то, что всему округу следовало бы знать или, по крайней мере, над чем задуматься и выработать некоторое мнение на этот счет, хотя бы по той причине, что речь идет о единственном отрезке, или единственной стороне, жизни капитана Гуалдерса в Миссисипи, которую он когда-либо если не пытался держать в секрете, то особо не афишировал.

Понятно, что в этой истории замешана лошадь, уже потому, что речь идет о капитане Гуалдресе. На самом деле округ в точности знал, что это за лошадь. На всех этих огороженных, ухоженных акрах земли это было единственное животное – или существо, включая капитана Гуалдреса, – которое даже номинально не принадлежало Харрисам.

Ибо принадлежало оно самому капитану Гуалдресу. Он купил его по собственному выбору и на собственные деньги – или на деньги, которые считал собственными; и то, что купил он лошадь на деньги, как считали жители округа, своей любовницы, стало одним из, а может быть, самым лучшим ходом, который капитан Гуалдрес сделал в Северной Америке. Если бы он потратил деньги миссис Харрис на девушку, что, в соображении жителей округа, он, будучи моложе миссис Харрис, и должен был сделать раньше или позже, его ждало бы всеобщее презрение и возмущение, сильнее которого могли быть только презрение и стыд за миссис Харрис. А коль скоро он вполне достойно потратил деньги на лошадь, округа отпустила ему грехи заранее, prima facie[6]; он даже заработал что-то вроде мужского уважения своим благородным поведением в делах, касающихся прелюбодеяния, верности и воздержания, каковое (со стороны капитана Гуалдреса) продолжалось почти шесть недель, когда он добирался до Сент-Луиса, где и купил лошадь, а потом привез ее в фургоне домой.

Это была кобыла-однолетка от знаменитого иностранца – чемпиона в стипльчезе, рано повредившая зрение, которую покупали, по убеждению округи, как чистокровку (что было в ее, округи, глазах лишним доказательством того, что капитан Гуалдрес в любом случае считал свое пребывание в Северном Миссисипи не зряшным), поскольку чем же иным, кроме кровей, можно оправдать приобретение кобылы, которая через год полностью ослепнет. Во что община продолжала верить на протяжении последующих шести недель, даже после того, как обнаружилось, что он не просто ждет, пока природа скажет свое слово, но чем-то занимается с лошадью; выяснилось же это (не то, чем именно он занимается с лошадью, но что вообще чем-то занимается) по той самой причине, что это было первое из его занятий с лошадьми, которое ему не хотелось афишировать.

Ибо на сей раз зрителей, болельщиков не было не только потому, что, чем бы там ни занимался капитан Гуалдрес с лошадью, происходило это вечерами, как правило, поздними, но и потому, что капитан Гуалдрес сам просил их не приходить и ни на что не смотреть, просил с тем неистребимым латинским пристрастием к этикету и куртуазности, которое выработалось у него в результате многолетнего общения с собственным пылким народом и которое ощущалось даже в его скудном словаре.

– Вам не следует приезжать, потому что, слово чести, смотреть там совершенно не на что.

Ну никто и не приезжал. Просьбу уважили, быть может, не из почтения к его латинской чести, но уважили. А может, там и впрямь не на что было смотреть, ведь, если подумать, что там может быть такого, ради чего стоило бы тащиться в такую даль, да еще и в такой час; и лишь случайно, время от времени, кто-нибудь, допустим, возвращающийся домой сосед, минуя это место в вечерней тишине, слышал доносящийся с одного из загонов позади конюшни, на некотором расстоянии от дороги, стук копыт – скачет лошадь, одна лошадь, сначала рысью, потом галопом, затем переходит на шаг, и стук копыт постепенно замирает, но, едва слушатель досчитает до двух или трех, как, не успев еще полностью остановиться, лошадь снова пускается вскачь, переходя на рысь, а затем на галоп, так, словно капитан Гуалдрес резким движением, рывком, хватом мгновенно натягивает поводья, заставляя животное на полном ходу остановиться и, продержав его в неподвижности две-три секунды, снова посылает ударом хлыста вперед, обучая чему-то, никто не знает, чему именно, – разве что, как заметил, зайдя в парикмахерскую постричься, один местный острослов, коль скоро лошади все равно предстоит ослепнуть, пусть научится увертываться от машин по дороге в город за полагающейся ей пенсией.

– А может, он учит ее брать препятствия? – предположил парикмахер, цивильно одетый мужчина с усталым пресыщенным выражением лица и кожей цвета грибной шляпки, на которую по меньшей мере раз в день падают лучи солнца, потому что в полдень ему приходится пересекать улицу, чтобы дойти от парикмахерской до гостиницы «Олнайт инн», где он обедал; на лошадь же если он когда-нибудь и садился, то было это в нежные годы детства, когда он был еще слаб и беззащитен.

– Ночью? – удивился клиент. – В темноте?

– Если лошадь слепнет, откуда ей знать, темно на улице или светло? – возразил парикмахер.

– Да, но зачем нужно садиться на лошадь ночью? – настаивал клиент.

– Садиться на лошадь ночью? – переспросил парикмахер, взбивая в кружке пену для бритья. – А зачем вообще нужно садиться на лошадь?

Но это, собственно, и все. Смысла в происходящем не было. А если, по мнению округи, в пользу капитана Гуалдреса и было что сказать, так это то, что человек он здравомыслящий. Наличие здравомыслия или, по крайней мере, практичности подтверждалось даже делами, которые бросили на него тень, подорвав уважение округи уже с другой стороны. Потому что люди теперь знали ответ на загадку кобылы, слепой кобылы, и ночных упражнений. Он, наездник, которому не было равных, использовал лошадь не как лошадь, а как прикрытие; он, безнравственный охотник за стареющими вдовами, обнаружил всю глубину своей безнравственности.

Не о нравах идет речь – о безнравственности. Насчет его – чужеземца и человека латинской расы – нравов ни у кого иллюзий не было, испорченность таковых предполагалась заведомо, еще до того, как он получил возможность предъявить даже не требования какие-то, но просто претензии. В то же время ему навязали, наделили его нравственностью, неким кодексом поведения, который, как он сам же и доказал, был ему чужд, и этого ему никто так и не простил.

Объявилась женщина, другая женщина; в конце концов, люди были вынуждены примириться с тем, чего, как только сейчас было осознано, они всегда ожидали от чужеземца и представителя латинской расы: стало наконец понятно, зачем понадобилась эта лошадь, слепнущая лошадь, и откуда взялся стук копыт ночью, причину которого раньше никто не мог, да, наверное, и не давал себе труда установить. Это был троянский конь; чужеземец, который еще и по-английски толком не научился говорить, отправился аж в самый Сент-Луис, чтобы подобрать и купить на собственные деньги лошадь, отвечающую одному требованию: она должна быть слепой, что позволит придумать правдоподобный предлог для ночных отлучек; лошадь, уже обученная или которую он сам обучит реагировать на сигнал – скажем, на электрический звонок, производимый каждые десять-пятнадцать минут неким часовым механизмом (к тому времени воображение жителей округа взмыло на такие высоты, какие были недоступны даже торговцам лошадьми, не говоря уж о дрессировщиках), – и пускаться в галоп по пустому загону, пока он не вернется с тайного свидания, не отключит механизм и не отведет лошадь в стойло, наградив ее сахаром или овсом.

Естественно, это должна была быть молодая женщина, возможно даже девушка; скорее всего девушка, ведь было в нем какое-то безжалостное, лишенное всякой поэтичности мужское начало, которое демонстрируют люди латинской расы и которое даже становится ими самими, как белый галстук и фрак становятся сущностью молодого человека и всегда выделяют его без малейших к тому усилий с его стороны. Но все это не имело значения. На самом деле только сладострастники гадали, кто бы это мог быть. Других же, остальных, составлявших большинство, новая жертва интересовала не больше, чем миссис Харрис. Они обратили свои суровые взоры не на какого-то там соблазнителя, но просто на обыкновенного оленя-самца, носящегося по лесу в поисках новой добычи, словно домашних запасов ему не хватает. А когда вспомнили про миссис Харрис, то посмотрели на нее как на ровню или даже сверху вниз, при всех ее миллионах. И сказали про себя не «бедняжка», а «несчастная дурочка».

Какое-то время, первые месяцы того первого года, когда они вернулись домой из Южной Америки, молодой человек ездил на лошади вместе с капитаном Гуалдресом. И он, Чарлз, быстро понял, что юноша умеет управляться с конем, и так оно и было; достаточно было посмотреть, как он пытается следовать за капитаном Гуалдресом по кругу с препятствиями, чтобы понять, чтó на самом деле представляет собою настоящая верховая езда. И он, Чарлз, подумал тогда, что, коль уж оказался дома гость, в чьих жилах течет испанская кровь, молодой человек может стать его партнером и по фехтованию. Вышло что-нибудь из этого или нет, так никто и не узнал, а вскоре молодой человек перестал выезжать с гостем, или любовником матери, или своим потенциальным отчимом, как уж там получится, а когда снова появился в городе, то видели его лишь проезжающим по Площади в навороченной спортивной машине с откинутым верхом и заваленным разными вещами задним сиденьем, либо направляющимся куда-то, либо возвращающимся. А по прошествии шести месяцев, когда он столкнулся с молодым человеком достаточно близко, чтобы заглянуть ему в глаза, подумалось: даже если бы на всем белом свете остались только две лошади и обе принадлежали ему, надо было очень сильно захотеть, чтобы поехать рядом с ним, даже если бы меня звали капитаном Гуалдресом.

2

Так или иначе, эти двое – марионетки, бумажные куклы; ситуация, тупик, моралите, выставка медикаментов – как угодно назовите – словно из ниоткуда свалились в десять часов того морозного вечера, за четыре недели до Рождества, его дяде на плечи, и все, что он нашел уместным или даже необходимым сделать, все, чего ему захотелось, – так это вернуться к шахматной доске, передвинуть пешку и сказать «ходи», словно ничего не случилось, вообще ничего не было; не просто отмахнулся, но отказался, отверг.

Но ход он сделал не сразу. Снова упрямо повторил:

– Это все деньги.

И его дядя на этот раз тоже повторил, бросил резко, коротко, даже грубо:

– Деньги? Что этому молодому человеку до денег? Да он, вернее всего, ненавидит их, в ярость впадает всякий раз, когда ему приходится расхаживать с пачкой денег в кармане просто потому, что захотелось что-то купить или куда-то зайти. Будь дело в одних только деньгах, я бы вообще ничего про это не услышал. Не заявился бы он ко мне в десять вечера, сначала с царскими требованиями, потом с кучей вранья, потом с угрозами только для того, чтобы предотвратить брак матери с человеком, у которого денег нет. Да даже если бы у него действительно не было ни цента, что, если говорить о капитане Гуалдресе, далеко не факт…

– Ладно, – сказал он, не сдаваясь. – Пусть он просто не хочет, чтобы его мать или сестра выходили за того чужеземца. Ну не нравится ему капитан Гуалдрес, этого вполне достаточно.

На сей раз дядя и впрямь умолк, просто сидел с противоположной стороны шахматной доски в ожидании следующего хода. Тут он обнаружил, что дядя на него смотрит пристально, задумчиво и весьма сурово.

– Так, так, – заговорил он, не сводя взгляда с дяди и убеждаясь, что он еще не разучился краснеть. – Так-так-так. – Впрочем, ему уже следовало бы к этому привыкнуть – хотя бы к тому, что дядя всегда все вспомнит, даже если что-то выскочило у него из головы. Тем не менее он не капитулировал, голову держал высоко, пусть и залился румянцем, но смотрел на дядю так же твердо, как и тот на него.

– Не говоря уж о том, чтобы притащить с собой сестру и заставить ее солгать.

Его дядя по-прежнему смотрел на него, уже без всякой насмешки, даже не смотрел, а просто поглядывал.

– Как это так получается, – сказал дядя, – что семнадцатилетние…

– Восемнадцати, – перебил он. – Или почти.

– Ладно, – согласился дядя. – Восемнадцати или почти… так уверены в том, что восьмидесятилетние вроде меня не способны принять, или отнестись с уважением, или даже просто вспомнить то, что молодые считают страстью и любовью?

– Может быть, потому что старые уже не видят разницы между любовью и обыкновенными приличиями, не позволяющими, например, тащить свою сестру за шесть миль в десять вечера в декабрьский мороз, чтобы заставить солгать.

– Ладно, – сказал дядя. – Touché, сдаюсь. Доволен? Но, видишь ли, знаком я с одним восьмидесятилетним старцем пятидесяти лет от роду, который, будь ему даже семнадцать, или восемнадцать, или девятнадцать, да даже, коли на то пошло, шестнадцать, ни от чего бы не отказался, а уж менее всего от страсти, или любви, или приличий, или необходимости тащить сестру за шесть или двадцать шесть миль ночью, чтобы заставить ее солгать, если бы возникла необходимость куда-то притащить ее, или от того, чтобы взломать сейф и даже совершить убийство. Но ее-то никто не заставлял; во всяком случае, я никаких наручников на ней не заметил.

– И тем не менее она пришла, – сказал он. – И сказала неправду. Будто они с капитаном Гуалдресом не были помолвлены. Но когда вы прямо спросили, любит ли она его, она сказала «да».

– И за это ее увели из комнаты, – сказал его дядя. – За то, что она сказала правду, – на что, между прочим, способны, по-моему, не только те, кому больше семнадцати, и восемнадцати, и девятнадцати, когда для этого есть реальные основания. Она явилась сюда, они оба явились, с отрепетированной ложью. Но у нее не выдержали нервы. Каждый из них пытался использовать другого в своих целях. Только цели были разные.

– Но они хотя бы не стали упираться, когда увидели, что ничего не вышло. Он отступил довольно быстро. И отступил почти так же решительно, как начал. В какой-то момент мне показалось, что он готов вышвырнуть ее в коридор, как тряпичную куклу.

– Да, – согласился дядя. – Слишком быстро. Он отказался от первоначального плана сразу, как только обнаружил, что на нее положиться не может. А она отступила еще прежде него. Она отступила, как только заподозрила, что либо он выходит из-под контроля, либо я не попадусь на крючок и, таким образом, тоже, возможно, выйду из-под контроля. Таким образом, они оба уже решили попробовать какой-то другой способ, и мне это не нравится. Потому что они опасны. Опасны не потому, что глупы; глупость (прошу простить меня, сэр) в таком возрасте вполне простительна. Но потому, что у них никогда не было того, кого они хоть сколько-то уважали бы или боялись или кому верили бы, кто сказал бы им, что они молоды и глупы… ходи.

Ну вот как будто и все, что касается дяди; во всяком случае, на этом поле продолжения от него явно ожидать не следовало.

Да, похоже, действительно все. Он сделал ход. Он задумал его давно, задолго до дяди, рассчитав, как рассчитывают время приближающегося маневра авиаторы, потому что ему в отличие от дяди довольно долго не было нужды совершать посадку, чтобы отразить нападение, а затем вновь подниматься в воздух. Он сделал конем вилку королеве и туре. В ответ на что дядя скормил ему пешку, о которой, как, должно быть, только ему, Чарлзу, казалось, все забыли, после чего он сделал свой очередной ход, а дядя свой, и все закончилось как обычно.

– Наверное, мне нужно было побить королеву еще двадцать минут назад, когда можно было, а тура пусть себе живет, – сказал он.

– Ну да, конечно, – сказал дядя, начиная разбирать фигуры на белые-черные, покуда он, Чарлз, тянулся за стоявшей на нижней полке курительного столика коробкой. – Все равно меньше чем в два хода ту и другую не возьмешь. Конь может перескакивать разом через две клетки и даже в двух направлениях. Но ходить два раза подряд он не может. – Он сдвинул черные фигуры на противоположную сторону доски. – На сей раз я сыграю белыми, а ты попробуй отыграться.

– Уже одиннадцатый час, – сказал он. – Почти половина.

– Ну да, – сказал дядя, расставляя черные фигуры. – Бывает.

– Я подумал, может, мне пора спать, – сказал он.

– Может, и пора, – откликнулся дядя, как и прежде, без малейшего промедления, как и прежде, в высшей степени любезно. – Но ведь ты не против, если я еще немного посижу?

– Может, так вам будет даже интереснее, – сказал он. – Сами с собой сыграете, по крайней мере, с чем-то новеньким столкнетесь, можно будет подивиться промахам противника.

– Ладно, ладно, – сказал дядя. – Разве я не признал – touché? А теперь играешь – не играешь, но фигуры, по крайней мере, расставь.

Вот и все, больше он в тот раз ничего не узнал. Даже ничего не заподозрил. Но вскоре все понял – или ухватил. На сей раз они сначала услышали шаги – доносящийся из передней легкий, стремительный, ломкий цокот каблуков, явно девичьих. За время, проведенное в дядиных покоях, он уже усвоил, что в доме либо строении, где более или менее раздельно живут две семьи, звука шагов по-настоящему не услышишь. Так что он моментально (еще до того, как она постучала, даже до того, как дядя сказал: «Теперь твоя очередь не сразу открыть дверь») понял, что не только дядя все это время знал, что она вернется, но что и ему следовало бы это знать. Иное дело, что в первый момент он подумал: это молодой человек велел ей вернуться; и только потом ему пришло в голову задаться вопросом: как это ей удалось освободиться от него так быстро? В любом случае выглядела она так, словно бежала всю дорогу, и только теперь, когда он открыл дверь, остановилась на секунду на пороге, прижимая рукой к шее воротник мехового пальто, из-под которого виднелся развевающийся подол длинного белого платья. Может, выражение страха и не сошло еще с ее лица, но никакого удивления в глазах не было. Сейчас она даже посмотрела на него, и не мельком, как в прошлый раз, когда, как ему показалось, даже не заметила, что он находится в комнате.

Потом она отвела от него взгляд, вошла и быстро пересекла комнату, направляясь туда, где его дядя (на сей раз) стоял у шахматной доски.

– Мне надо поговорить с вами наедине.

– Вы и так со мной наедине, – сказал дядя. – Это Чарлз Маллисон, он мой племянник. – Дядя отодвинул от доски стул. – Присаживайтесь.

Но она даже не пошевелилась.

– Нет, – сказала она. – Наедине.

– Если вы не можете сказать мне правды, когда мы втроем, то вряд ли скажете, когда нас останется двое, – сказал дядя. – Садитесь.

И снова она и шагу не сделала. Лица ее он, Чарлз, не видел, она стояла к нему спиной. Но голос у нее теперь был совершенно другой.

– Ладно, – сказала она и шагнула к стулу. Но, уже садясь, остановилась, полуобернулась и посмотрела на дверь, как если бы не просто ожидала услышать в передней шаги брата, но готова была рвануться к выходу и оглядеть улицу, не видно ли его.

Только это было всего лишь мгновенье, потому что она уже села, рухнула на стул, стремительно сплетя ноги и юбки разом, как это обычно получается у девушек, словно самые суставы у них устроены иначе и сочленяются не там, где у мужчин.

– Закурить можно? – спросила она.

Но не успел дядя потянуться к пачке сигарет, которые сам не курил, как она уже извлекла откуда-то – не из портсигара с платиновой крышкой, как можно было бы ожидать, – собственную сигарету, смятую, полусогнутую и наполовину выкуренную, будто та несколько дней пролежала у нее в кармане, и, сжимая кисть свободной рукой, словно чтобы унять дрожь, наклонилась к спичке, зажженной дядей. Затем разом выдохнула дым, положила сигарету в пепельницу и опустила руки на колени, не вцепилась, а просто крепко и спокойно уперлась в темный мех своими маленькими ладонями.

– Ему грозит опасность, – сказала она. – Мне страшно.

– Ага, – сказал дядя. – Вашему брату грозит опасность.

– Нет, нет, – чуть ли не с раздражением возразила она. – Не Максу. Себасть… капитану Гуалдресу.

– Ах вот оно что. Ясно, – сказал дядя. – Капитану Гуалдресу грозит опасность. Я слышал, ездит он лихо, хотя сам ни разу его на лошади не видел. – Она взяла сигарету, сделала две быстрые затяжки, раздавила окурок в пепельнице, вновь сложила руки на коленях и посмотрела на дядю.

– Ну ладно, – сказала она. – Да, я люблю его. Я уже сказала вам об этом. Но это неважно. Такое случается. И с этим ничего не поделаешь. Мать первой его приметила, или он приметил ее первым. В любом случае они – люди одного поколения. А я нет, ведь Се… капитан Гуалдрес на добрых восемь или десять лет меня старше, может, и больше. Но и это не имеет значения. Я не про то. Он в опасности. И пусть он даже даст мне отставку ради матери, мне все равно не хочется, чтобы ему было плохо. Или, по крайней мере, не хочется, чтобы мой брат оказался в тюрьме из-за этого.

– Особенно если тюрьма ничему не помешает, – сказал дядя. – Я согласен с вами: лучше посадить его до того.

– До того? – Она посмотрела на его дядю. – До чего?

– До того, как его могут посадить за содеянное, – быстро, мгновенно ответил дядя тем вкрадчивым удивительным голосом, что придавал самым невероятным его суждениям не только достоверность, но и нечто вроде твердой убедительности.

– Ага. – Она снова посмотрела на его дядю. – Это как это посадить? – сказала она. – Уж настолько-то я в законах разбираюсь: никого нельзя посадить только за то, что он задумал совершить. К тому же ему достаточно дать какому-нибудь адвокату из Мемфиса триста долларов, и уже на следующий день он окажется на свободе. Разве не так?

– Разве не так? – повторил дядя. – Действительно, чего только адвокат не сделает за триста долларов.

– То есть вы хотите сказать, что это все равно ничему не поможет? – сказала она. – Если депортировать его…

– Депортировать вашего брата? – сказал дядя. – Куда? И на каком основании?

– Да бросьте вы, – сказала она. – Бросьте. Вы что, не понимаете, что, если бы мне было еще к кому обратиться, меня бы здесь не было? Депортировать Себа… капитана Гуалдреса.

– Ах вон оно что, – сказал его дядя. – Капитана Гуалдреса. Боюсь, иммиграционным властям не хватит не только решимости довести дело до конца, но и размаха, каким наделены трехсотдолларовые адвокаты в Мемфисе. Чтобы депортировать его, понадобятся недели, а то и месяцы, в то время как вам, если, конечно, ваши страхи небеспочвенны, и двух дней много. Ибо что будет делать все это время ваш брат?

– Это что же, значит, что вы, юрист, не способны подержать его где-нибудь взаперти, пока Себастьян не уедет из страны?

– Подержать кого? – сказал его дядя. – Взаперти где?

Она отвернулась от его дяди, хотя с места не сдвинулась.

– Сигарету можно? – попросила она.

Дядя потянулся к портсигару на столике, протянул ей сигарету, дал прикурить, и она снова откинулась на спинку стула, нервно выдыхая дым и не переставая говорить между затяжками, по-прежнему не глядя на дядю.

– Ну ладно, – сказала она. – Когда отношения у них с Максом совсем испортились, когда я наконец поняла, что Макс ненавидит его настолько, что может случиться что-то совсем плохое, я уговорила Макса согласиться…

– …пощадить жениха вашей матери, – закончил его дядя. – И вашего будущего нового отца.

– Пусть так, – проговорила она между двумя быстрыми затяжками, зажав сигарету между пальцами с острыми накрашенными ногтями. – Потому что ведь ничего еще не было решено между ним и матерью – если вообще было что решать. И, уж во всяком случае, не мать хотела что-то решить, потому что… Ему бы в любом случае достались лошади или, по крайней мере, деньги на покупку новых, независимо от того, кто из нас… – Она поспешно затянулась, не глядя ни на его дядю, ни вообще на что-либо. – Короче, когда мне стало ясно, что, если ничего не делать, Макс рано или поздно все равно убьет его, я заключила с ним, с Максом, сделку: если он подождет еще двадцать четыре часа, я пойду с ним к вам и уговорю вас устроить дело так, чтобы его депортировали, выдворили назад, в Аргентину…

– …где у него не будет ничего, кроме капитанского жалованья, – договорил его дядя. – И тогда вы последуете за ним.

– Хорошо, – сказала она. – Верно. Словом, мы пришли к вам, но тут мне стало ясно, что вы нам не поверили и не собираетесь ничего предпринимать, и единственное, что мне пришло в голову, это дать Максу понять – на ваших глазах, – что я люблю Гуалдреса, чтобы Макс сделал что-то такое, чтобы вы хотя бы поверили, что он не шутит. И он это сделал, и он не шутит, и он опасен, и вы обязаны помочь мне. Просто должны.

– Но и вы кое-что должны, – сказал его дядя. – Вы должны начать говорить правду.

– Так я и говорю правду. Говорила и говорю.

– Но не всю. Например, что там за кошка пробежала между вашим братом и капитаном Гуалдресом. Только не надо – как это говорится? – лапшу вешать на уши.

Она бросила на его дядю мгновенный взгляд – между двумя затяжками. Сигарета была докурена почти до самых кончиков пальцев с накрашенными ногтями.

– Вы правы, – сказала она. – Дело тут не в деньгах. На деньги ему наплевать. Денег на Се… на всех нас хватит. И даже не в матери дело. Дело в том, что Себастьян всегда берет над ним верх. Во всем. Себастьян приехал, когда у него даже лошади собственной не было, а Макс хорошо ездит верхом, и все равно Себастьян обыгрывал его, бил на Максовых же лошадях, на тех самых, что – и Макс это знал – достанутся Себастьяну, как только мать дозреет и скажет «да». А ведь Макс был лучшим учеником, какие только перебывали у Паоли за последние много лет, и вот однажды Себастьян, вооружившись щеткой для камина, парировал два выпада Макса, после чего тот сорвал с конца рапиры шишечку и пошел на него с боевым оружием. А Себастьян, орудуя щеткой как шашкой, отбивал все удары, пока наконец кто-то не скрутил Макса…

Она дышала не столько тяжело, сколько быстро, порывисто, едва не задыхаясь, все еще пытаясь затягиваться сигаретой, которая была бы ей слишком коротка, даже если бы рука ее не дрожала и сигарета в руке тоже не дрожала, съежившись на стуле, окутанная чем-то похожим на облако из белого батиста, и шелка, и дорогих темных тяжелых шкурок убитых зверьков, и выглядела не столько измученной, сколько нежной и хрупкой, и даже не столько хрупкой, сколько холодной, призрачной, похожей на белый, с тонким стеблем весенний цветок, расцветший до срока в снегу и на льду и обреченный на гибель у вас на глазах, гибнущий, даже не зная, что он гибнет, даже не испытывая никакой боли.

– Это было уже после, – сказал его дядя.

– Что было? После чего?

– То, что произошло, – сказал дядя. – Но уже после. Человеку не желаешь смерти только потому, что он обскакал тебя на лошади или победил в фехтовании на рапирах. Или, по крайней мере, не предпринимаешь реальных шагов к тому, чтобы такое желание осуществить.

– Предпринимаешь, – возразила она.

– Нет.

– Да.

– Нет.

Она наклонилась, аккуратно, как если бы это было яйцо или, скажем, ампула с нитроглицерином, положила окурок в пепельницу и снова откинулась на спинку стула, на сей раз даже не сжав ладони, но просто положив их на колени.

– Ладно, – сказала она. – Этого я и боялась. Говорила же… знала, что вы не поверите. Тут женщина замешана.

– Ага, – сказал его дядя.

– Знала, хотя и надеялась, что все же поверите, – сказала она, снова другим голосом, который переменился уже в третий раз с тех пор, как она десять минут назад вошла в комнату. – Она недалеко живет, милях в двух от нашего дома. Дочь фермера… Ну да, ну да, эту историю я тоже знаю; Скотт, не то Харди, не то кто-то еще описывает события трехсотлетней давности: юный владелец поместья, вилланы, droit du seigneur[7] и все такое прочее. Только тут все не так. Потому что Макс подарил ей кольцо. – Теперь ее ладони лежали на подлокотниках стула, снова стиснутые в кулаки, и она опять смотрела куда-то в сторону. – Да, все совсем не похоже. Интереснее, чем у Харди или Шекспира. Потому что на сей раз имеются два молодых человека из города: не только богатый молодой граф, но и чужеземный друг молодого графа, а если не друг, то хотя бы гость: романтический смуглолицый рыцарь-чужеземец, который побеждает молодого графа в верховой езде, садясь на лошадь самого же молодого графа, а потом выбивает из рук молодого графа меч щеткой для камина. После чего ему остается только оседлать коня, доехать ночью до дома, где живет подруга молодого графа, и свистнуть… Погодите, – сказала она.

Она встала. Она даже еще не вполне встала, но уже сделала шаг. Она пересекла комнату и, не успел он даже пошевелиться, как она рывком открыла дверь, и из передней донесся быстрый и громкий стук ее каблуков. Потом хлопнула входная дверь. А его дядя все это время просто стоял и смотрел в открытую дверь.

– Что это? – спросил он. – Что тут происходит?

Но его дядя не ответил; его дядя все еще смотрел в дверной проем, а потом, когда уже готов был, кажется, ответить, до них снова донесся стук входной двери, а затем легкий цокот дамских каблуков, на сей раз двух пар, и в комнату влетела девица Харрис, быстро пересекла ее, махнула рукой куда-то себе за спину и сказала:

– Вот она, – после чего сделала еще шаг и снова упала на сиденье стула, а они с дядей все это время разглядывали другую девушку – та была из деревни, лицо ее было ему знакомо, он видел ее в городе, но только по субботам, и это был теперь единственный способ отличить деревенских от городских, потому что щеки у них теперь так же нарумянены, и губы так же накрашены, и ногти, бывает, так же наманикюрены, и платья от Сирса и Рубака уже не выглядят как платья от Сирса и Рубака, а бывает, они вовсе не от Сирса и Рубака, даже если не оторочены норкой за тысячу долларов; девушка, примерно ровесница девице Харрис, но поменьше ростом и постройнее, хотя и плотная, как большинство девушек, выросших в деревне, с темными волосами и черными глазами, бегло глянула на него и тут же перевела взгляд на его дядю.

– Входите, – сказал дядя. – Я мистер Стивенс. А ваше имя Моссоп.

– Я знаю вас, – сказала девушка. – Нет, сэр. Моссоп – это фамилия моей матери. А отца моего зовут Энс Кейли.

– Это ей он подарил кольцо, – сказала девица Харрис. – Я просила ее надеть его, потому что думала, что вы не поверите, как не поверила и я, когда узнала. И я не виню ее за то, что она его не носит. Я бы тоже не носила кольца, которое мне подарили со словами, которые сказал ей Макс.

Девица Кейли смотрела на девицу Харрис взглядом ровным и сумрачным, немигающим и совершенно спокойным чуть не целую минуту, покуда девица Харрис извлекала из ящичка очередную сигарету, только спичку ей на сей раз никто не поднес.

Потом девица Кейли снова перевела взгляд на его дядю. Пока в нем ничего не отражалось. Она просто внимательно смотрела на него.

– Я ни разу не надевала его, – сказала она. – Из-за отца. Он не находит в Максе ничего хорошего. А кольцо я даже хранить не собираюсь, верну при первой же возможности. Потому что сейчас и я не вижу, как…

Девица Харрис издала какой-то звук. На его слух, ничему подобному в швейцарском женском монастыре она научиться не могла. Девица Кейли снова бросила на нее тяжелый сумрачный задумчивый взгляд. И по-прежнему в нем ничего не отразилось. Затем она в очередной раз повернулась к его дяде.

– Мне все равно, что он мне сказал. Как сказал – вот что не понравилось. Может, тогда он и не мог сказать ничего другого. Иное дело, что он должен был придумать, как сказать это иначе. Но я даже не рассердилась, потому что он чувствовал, что должен был сказать это.

– Ясно, – сказал его дядя.

– Я в любом случае ничего не имела бы против его слов, – сказала она.

– Ясно, – сказал дядя.

– Только все равно напрасно он это. Все было неправильно с самого начала. Это он первым сказал, что, наверное, мне какое-то время лучше не появляться с кольцом на людях. Я даже не успела ответить ему, что, если уж на то пошло, у меня хватит ума не дать папе…

Девица Харрис снова издала тот же звук. На сей раз девица Кейли не договорила, медленно повернула голову и пять-шесть секунд смотрела на девицу Харрис, пока та вертела в пальцах незажженную сигарету. Затем девица Кейли опять повернулась к его дяде:

– Словом, это он сказал, что лучше бы нам пока держать свою помолвку в тайне. Ну а коли так, коли помолвка тайная, то я не видела никаких причин, почему капитан Голдес…

– Гуалдрес, – поправила девица Харрис.

– Голдес, – повторила девица Кейли, – или кто еще не может приехать и посидеть с нами на террасе, поговорить. А еще я люблю разнообразия ради покататься на необъезженных лошадях, так что, когда он приводил с собой таких…

– Как ты могла в темноте различить, объезженная она или нет? – спросила девица Харрис.

На сей раз девица Кейли повернулась, как и прежде, не спеша, но всем телом, и посмотрела на девицу Харрис.

– Что? – спросила она. – Что ты сказала?

– Эй, – вмешался его дядя. – Прекратите.

– Старый вы дурак, – бросила девица Харрис. Она даже не посмотрела на его дядю. – Неужели вы думаете, что на свете найдется хоть один человек, кроме кого-нибудь вроде вас, кто уже одной ногой в могиле, который из раза в раз по полночи будет один разъезжать верхом по пустой площадке для игры в поло?

Тут девица Кейли двинулась с места. Она шагнула стремительно, наклонившись, поддернув подол юбки и вынимая что-то из-под резинки чулка, остановилась перед стулом и, даже если бы у нее в руках был нож, они с дядей все равно бы не поспели.

– Встань, – скомандовала она.

– Что? – спросила девица Харрис, на сей раз поднимая голову и по-прежнему вертя в пальцах, у самых губ, незажженную сигарету. Девица Кейли, в свою очередь, ничего не ответила. Стройная и плотная, она просто отступила на шаг назад, стала на пятки, размахнулась – его дядя уже бросился к ней, крича во все горло: «Остановитесь! Остановитесь!» – но девица Кейли уже размахнулась и дала пощечину девице Харрис, и девица Харрис дернулась на месте и выпрямилась с переломившейся пополам, болтающейся в пальцах сигаретой и длинной тонкой царапиной на щеке; а после и кольцо, крупный бриллиант, блеснув, упало на пол прямо перед ней.

Какое-то мгновенье девица Харрис смотрела на сигарету. Затем перевела взгляд на его дядю.

– Она ударила меня! – выкрикнула она.

– Вижу, – сказал его дядя. – Я и сам чуть… – Он тут же рванулся вперед, и как раз вовремя: девица Харрис сорвалась с места, а девица Кейли вновь откинулась назад и стала на пятки. Но на этот раз его дядя поспел, встал между ними, одной рукой отшвырнул девицу Харрис, другой девицу Кейли, и уже в следующее мгновенье они обе расплакались, разрыдались, в точности как сцепившиеся друг с другом трехлетние малыши, меж тем как дядя, бросив на них мимолетный взгляд, наклонился и подобрал кольцо.

– Довольно, – сказал он. – Остановитесь. Обе. Ступайте в ванную и умойтесь. Дверь вон там, – и, увидев, что они шагнули разом, поспешно добавил: – Не вместе. По одной. Вы первая, – кивнул он девице Харрис. – Там в аптечке есть лекарство, что кровь останавливает. На тот случай, если вы боитесь заражения, а не просто считаете, что оно возможно. Проводи ее, Чик.

Но девушка уже закрыла за собой дверь в ванную. Девица Кейли, стоя, вытирала нос тыльной стороной ладони, пока его дядя не протянул ей носовой платок.

– Извините, – сказала она, сморкаясь, вернее, шмыгая носом. – Но ей не следовало подталкивать меня к этому.

– Не следовало предоставлять ей такую возможность, – сказал его дядя. – Насколько я понимаю, вы все это время сидели в машине. Она заехала за вами домой и привезла сюда.

Девица Кейли высморкалась.

– Да, сэр.

– В таком случае домой ее придется отвезти тебе, – сказал ему дядя, не оборачиваясь. – Им вместе…

Но девица Кейли уже взяла себя в руки. Она громко высморкалась, вытерла нос и уже протянула было платок дяде, как вдруг замерла с безвольно опустившейся рукой.

– Мы уйдем вместе, – сказала она. – Я ее не боюсь. Даже если она меня довезет только до ворот, все равно до дома мне не больше двух миль.

– Ладно, – сказал его дядя. – Держите. – Он протянул ей кольцо. Это был крупный бриллиант. С ним ничего не случилось. Девица Кейли едва взглянула на него.

– Не нужно оно мне, – сказала она.

– Мне тоже, – сказал его дядя. – Но приличия требуют, чтобы вы вернули его самолично.

Ну кольцо она взяла, а тут вернулась девица Харрис, и девица Кейли, все еще не выпуская из рук носового платка, пошла вымыть лицо. Девица Харрис вполне привела себя в порядок, царапину на щеке прикрывала свежая полоска мази; теперь в руках у нее была платиновая коробочка, только не портсигар, а пудреница или что-то в этом роде. Ни на одного из них она не обратила внимания – смотрелась в зеркало, вделанное в пудреницу, заканчивая свою косметику.

– Наверное, мне следует извиниться, – сказала она, – но ведь, насколько я понимаю, юристам постоянно приходится сталкиваться в своем деле с подобными вещами.

– Кровопролития мы стараемся избегать, – сказал его дядя.

– Кровопролития, – повторила она. Теперь она забыла и про свое лицо, и про платиновую пудреницу, и куда-то испарились разом и легкость, и жесткость, и, когда она взглянула на его дядю, в глазах ее снова застыли страх и ужас; и тут он понял: что бы там ее брат ни сделал, или ни сделает, или может сделать, у нее, по крайней мере, на сей счет сомнений не было.

– Вы должны что-то предпринять, – сказала она. – Обязаны. Если бы мне было хоть куда-то еще пойти, я бы не стала вас беспокоить. Но я…

– Вы сказали, что он заключил с вами соглашение, по которому ничего не предпримет в течение двадцати четырех часов, – перебил ее дядя. – Как вы думаете, сдержит он слово или поступит как вы – тоже попытается сделать что-то за вашей спиной?

– Не знаю, – сказала она. – Если бы вы могли просто посадить его под замок, пока я…

– Но я не могу, как не могу и устроить так, чтобы того, другого, депортировали еще до завтрака. Кстати, почему бы вам самой его не депортировать? Вы ведь сказали, что…

Теперь к страху в выражение ее лица добавилось отчаяние.

– Не могу. Я пробовала. Может, мать и вправду лучше меня. Я даже пыталась поговорить с ним. Но он вроде вас – тоже не верит, что Макс опасен. Говорит, что бежать от него – это все равно что от ребенка убегать.

– Именно так это и будет выглядеть, – подтвердил его дядя. – И именно поэтому.

– Что – именно поэтому?

– Ничего, – сказал его дядя. И отвернулся от нее, не смотрел ни на кого и, как ему казалось, ни на что, просто стоял и потирал подушечкой большого пальца чашечку своей трубки с мундштуком из кукурузного початка. Она прервала молчание:

– Можно мне еще одну сигарету?

– Почему бы нет? – сказал его дядя. Она взяла сигарету из ящичка, и на этот раз поднес ей спичку он, шагнув мимо дяди к курительному столику и старясь не задеть разбросанные по полу шахматные фигуры; в этот момент в комнату вошла девица Кейли и, тоже ни на кого не глядя, сказала:

– Я оставила его на подзеркальнике.

– Оставила что? – спросил дядя.

– Носовой платок, – пояснила девица Кейли. – Я застирала его.

– Ага, – проговорил его дядя, а девица Харрис сказала:

– Просто говорить с ним – тоже бесполезное дело. Вы ведь сами уже пытались.

– Не припоминаю, – возразил его дядя. – Не помню, чтобы говорил кто-то еще, кроме него. Но вообще насчет разговора вы правы. Подозреваю, что вся эта история началась, потому что кто-то слишком много разговаривал.

Но она даже не слушала:

– И здесь мы больше ничего о нем не услышим. Вам достаточно только сходить туда…

– Доброй ночи, – сказал его дядя.

Но она по-прежнему ничего не слушала:

– …утром, еще до того, как он встанет и уйдет куда-нибудь. Я позвоню вам утром и скажу, в какое время прийти лучше всего…

– Доброй ночи, – повторил его дядя.

После чего они удалились: через гостиную, разумеется, не потрудившись закрыть дверь; то есть это девица Харрис не потрудилась, а вот девица Кейли, когда он подошел, чтобы прикрыть дверь, повернулась и уже было захлопнула ее, но увидела, что он уже рядом. Но когда он взялся за ручку, дядя остановил его: «Погоди», – и он так и остался стоять, не выпуская дверной ручки, и они услышали громкий цокот каблуков сначала в передней, а потом, судя по всему, на пороге входной двери.

– Что ж, так мы и в тот раз подумали, – сказал его дядя. – Сходи посмотри.

Но сейчас они действительно ушли. Стоя на пороге, на холоде, под звездами безветренного декабрьского вечера, он услышал, как взревел двигатель, и увидел, как тяжелый вездеход рванул вперед чуть ли не на полной скорости так, что шины завизжали, свернул на ближайшем повороте, мигнув на прощанье подфарниками, тоже так быстро, что машина уже, видно, давно пересекла Площадь, а он все еще ощущал запах паленой резины.

Он вернулся в гостиную, где его дядя набивал трубку в окружении разбросанных по полу шахматных фигур. Не останавливаясь, он подошел к нему, поднял доску и положил ее на стол. К счастью, сражение в комнате разворачивалось с другой стороны стола, так что фигуры не пострадали. Он собрал их и расставил по местам, даже передвинув на два поля белую ферзевую пешку, как в классическом начале, на котором всегда настаивал дядя. А дядя все еще набивал трубку.

– Выходит, они все были правы насчет капитана Гуалдреса, – сказал он. – Все дело в девушке.

– В какой девушке? – спросил дядя. – Разве одна из них не проехала нынче вечером дважды по шесть миль только затем, чтобы убедиться, что мы, как она и хотела, безусловно связали ее имя с именем капитана Гуалдреса? А другая не только набросилась на нее с кулаками, чтобы отмести эти клеветнические измышления, но даже имени его правильно произнести не смогла.

– Ага, – сказал он. Собственно, даже не сказал. Просто подтянул стул и снова занял свое место. Дядя не спускал с него глаз.

– Ну как, выспался? – спросил он.

На это он тоже ответил не сразу. Да даже и не должен был отвечать, оставалось только ждать, потому что его дядя совершено отказывался растолковывать свои остроты только в одном случае – когда они были действительно остроумны, по высшему классу, а не просто забавны.

– Полчаса назад ты собирался лечь спать. Я даже остановить тебя не мог.

– И чуть было не пропустил кое-что, – сказал он. – Больше такого не повторится.

– Нынче вечером больше пропускать будет нечего.

– Так я и подумал, – сказал он. – Эта девица Кейли…

– …дома, жива и здорова, – закончил дядя. – Где, надеюсь и верю, она и пребудет. И другая тоже. Ходи.

– Я уже сходил.

– Тогда ходи дальше, – сказал дядя, в свою очередь передвигая ферзевую пешку на два поля. – Только на сей раз играй поаккуратнее.

Ему-то казалось, что всегда так и было, всегда он был аккуратен, всегда играл аккуратно. Но, как ни следил он за своей игрой, все указывало на то, что и эта партия, притом даже немного быстрее, чем обычно, закончится как предыдущие; указывало до того момента, как его дядя вдруг смел с доски все фигуры, кроме коней, ладей и двух пешек, – получилась задача.

– Но ведь это уже не партия, – сказал он.

– Ничто, в чем могут, как в зеркале, отразиться все страсти человеческие, надежды и заблуждения, никогда и не являло собой просто партию, – сказал его дядя. – Ходи.

На сей раз помешал телефонный звонок, и он знал, что телефонный звонок будет, и даже знал, о чем речь пойдет, и ему даже не пришлось вслушиваться в то, что можно было расслышать в трубке, к тому же разговаривал дядя недолго.

– Да? Это я… Что?… Ясно. Когда вы добрались до дома, вам просто сказали, что он упаковал сумку, сел в машину и сказал, что едет в Мемфис… Нет-нет, никогда не надо давать советов врачу либо приглашать на прогулку почтальона. – И, положив трубку на рычаг, застыл на месте, не убирая руки с телефонного аппарата, как будто даже не дыша, даже не потирая большим пальцем чашечку трубки; просто сидел, да так долго, что он уже собрался было сказать что-нибудь, когда дядя поднял трубку и назвал номер – что тоже не заняло много времени – мемфисский номер мистера Роберта Марки, адвоката и политика местного масштаба, учившегося с его дядей в Гейдельберге.

– Нет-нет, полиции не надо; все равно ему нечего предъявить. Да и не хочу я, чтобы его задерживали. Пусть просто последят, чтобы он не уехал из Мемфиса без моего ведома. Да, хороший частный сыщик, чтобы походил за ним незаметно – если только он не попробует уехать из Мемфиса… Что? Я никогда не санкционирую кровопролитие, по крайней мере не при свидетелях… Да, пока не приеду и сам не займусь им, завтра или послезавтра… В гостинице… Что значит в какой, там только одна: «Гринбери». Ты встречал хоть одного уроженца Миссисипи, который знает какую-нибудь другую? (И это верно, в Северном Миссисипи даже говорят, что штат начался с вестибюля гостиницы «Гринбери».) Псевдоним? У него? Последнее, что ему нужно, так это тайна. Скорее он сам обзвонит все газеты, дабы убедиться, что имя и адрес там известны и записаны верно… Нет-нет, просто телеграфируй мне утром, что он у тебя под присмотром, и держи его в поле зрения, пока я снова с тобой не свяжусь. – С этими словами он положил трубку и встал, но к доске не вернулся, а шагнул к двери, открыл ее и держался за ручку, ожидая, пока племянник присоединится к нему. Он встал и взял книгу, которую начал читать три часа назад наверху. Но на сей раз заговорил, и на сей раз дядя ему ответил.

– Так что вам от него нужно?

– Ничего, – сказал его дядя. – Просто хочу быть уверен, что он в Мемфисе и сидит на месте. Да так оно и будет. Ему куда важнее, чтобы я, как и все остальные, был уверен, что он, живой и здоровый, пребывает в Мемфисе, да и где угодно, кроме Джефферсона, штат Миссисипи, чем мне самому знать это.

До него как-то не сразу дошло; пришлось спросить.

– Алиби, – сказал его дядя.

Снова не дошло.

– На тот случай, если он что-то задумал… какой-нибудь фокус, чтобы запугать жениха своей матери и заставить его покинуть страну.

– Фокус? – переспросил он. – Какой фокус?

– Откуда мне знать? – сказал его дядя. – Спроси себя; тебе восемнадцать или вот-вот будет восемнадцать, так что разницы нет; тебе лучше знать, на что способен ребенок девятнадцати лет от роду: анонимное письмо, а то даже более или менее прицельный выстрел через окно спальни. Мне пятьдесят, и все, что мне известно, – так это что девятнадцатилетние готовы пойти на что угодно, и единственное, что хоть как-то уберегает от них мир взрослых, – это то, что они настолько уверены в успехе заранее, что в их глазах свершением является уже само желание и воля к действию, а на всякие скучные детали они внимания не обращают.

– Но тогда получается, что если фокус не сработает, то вам и беспокоиться не о чем, – сказал он.

– А я и не беспокоюсь, – сказал его дядя. – Это меня беспокоят; хуже – раздражают. Мне просто надо не спускать с него глаз – своих или мистера Марки, – пока я завтра не позвоню его сестре и она – или их мать, да любой член семьи, кто способен или надеется, что способен хоть как-то держать его, или кого-нибудь из них, или обоих в узде, – отправится туда, отыщет его и сделает с ним все, что сочтет нужным; предполагаю, что его свяжут и отведут куда-нибудь в стойло, а там уж его будущий папаша (и это может стать для капитана Гуалдреса достаточной причиной для того, чтобы превозмочь свою девичью нерешительность и согласиться на немедленный брак) поработает с ним своим стеком.

– Ага, – сказал он. – Стало быть, за девицей Кейли ничего дурного не числится. Может, если б он просто пришел сюда нынче вечером и увидел ее, когда его сестра…

– А никто, кроме его сестры, и не думал, что за ней что-то числится, – сказал его дядя. – Это она убедила его в этом, она заварила всю эту кашу. Чтобы заполучить его. Может, она рассчитывала, что, как только ее брат снова возьмет в руки рапиру, Гуалдрес уедет из страны. Или надеялась, что для того, чтобы подтолкнуть его к этому, достаточно обыкновенного благоразумия и здравого смысла; в любом случае ей останется просто последовать за ним в какое-нибудь другое место на территории Соединенных Штатов либо даже в его родные края, в Аргентину (где, разумеется, у него нет никакой другой женщины), и в результате неожиданного маневра или простого компромисса одержать победу, хотя бы добиться от него моногамии. Но она его недооценила; и в то же время оскорбила подозрением в преступной зрелости характера.

Дядя все еще держал дверь открытой, не спуская с него глаз.

– Вообще-то ни за кем из них не числится ничего дурного, кроме молодости. Только ведь – по-моему, я только что об этом сказал – зараза молодости – это примерно то же самое, что зараза оспы или бубонной чумы.

– Ага, – повторил он. – Может, это и капитана Гуалдреса касается. Мы неправильно рассчитали. Я думал, ему около сорока. А она сказала, что он старше ее всего на восемь или десять лет.

– Из чего следует, что ей хочется верить, что он старше ее лет на пятнадцать, – сказал его дядя. – Из чего следует, что, скорее всего, он старше ее на двадцать пять.

– Двадцать пять? – сказал он. – Но тогда он возвращается к тому, с чего начинал.

– А разве было какое-то продолжение? – спросил его дядя. Дверь он по-прежнему держал открытой. – Ну? Чего ждем?

– Ничего, – сказал он.

– В таком случае и тебе доброй ночи, – сказал его дядя. – Тебе тоже пора домой. На сегодня детский сад закрыт.

3

Вот, собственно, и все. Он поднялся к себе в комнату и сразу лег в постель, предварительно сняв обмундирование, или, как это называли в Центре, «сбросив коричневую шкуру». Дело в том, что сегодня был четверг, а занятия по строевой подготовке проходили как раз по четвергам. В этом году он был не единственным подполковником среди кадетов, но строевой не пропускал никто и никогда, потому что, хотя Академия представляла собою лишь подготовительную школу, ее рейтинг среди ЦПОЗ[8] был одним из самых высоких в стране; во время последнего смотра сам генерал-инспектор объявил, что с началом войны каждый из тех, кому исполнилось восемнадцать, будет почти автоматически зачислен в школу офицерской подготовки.

Это касалось и его, поскольку до восемнадцати ему оставалось рукой подать. Иное дело, что сейчас уже не имело значения, восемнадцать ему, или восемь, или восемьдесят; он опоздает, даже если проснется завтра утром восемнадцатилетним. Все закончится, и у всех появится возможность начать забывать про это еще до того, как он попадет в офицерскую школу. Не говоря уж о том, чтобы закончить курс обучения.

Собственно, для Соединенных Штатов все уже и так закончилось: англичане, горстка парней, иные его возраста, а кое-кто, наверное, и моложе, летающие на истребителях Королевских военно-воздушных сил, остановили противника на западе, так что теперь всему этому неудержимому, все на своем пути сметающему победному валу оставалось лишь растечься по бескрайней русской равнине, как растекается по кухонному полу грязная вода, когда по нему пройдутся шваброй; поэтому на протяжении последних пятнадцати месяцев, начиная с осени 1940 года, когда он снимал мундир или вешал его в шкаф – мундир из саржи цвета хаки, не подделка, почти такой, как у настоящих офицеров, только без почетных нашивок НКС[9], вместо них светло-голубые петлицы и канты ЦПОЗ, похожие на значки студенческого братства, которые носят на лацканах пиджаков, и новенькие невинные металлические ромбики, как на плечах какого-нибудь щеголеватого гостиничного швейцара либо дирижера музыкального ансамбля в цирке, что еще больше удаляет владельца оных от царства доблести и зоны риска, избавляя от сердечной жажды славы и известности; всякий раз, как он останавливал на нем взгляд, полный сердечного томления (если это было томление) и, уж конечно, непреодолимой тоски, что преследовала его все последние месяцы, когда он осознал, что уже слишком поздно, что он слишком промедлил, слишком долго откладывал призыв из-за недостатка не только храбрости, но и воли, и целеустремленности, и томления, – выяснялось, что хаки выцвело, расплылось, словно кинокадр, в голубизну английского мундира и сложенные крылья устремившегося к земле коршуна, преобразилось в скромный галун, свидетельствующий о принадлежности к офицерскому или сержантскому составу; но главное – это то, что голубые мундиры, цвета, оттенки, которые горстка молодых людей англосаксонского происхождения возвеличила и увековечила, стали таким зримым символом славы, что не далее как прошлой весной американские галантерейщики и закройщики мужской одежды превратили их в торговую марку, так что теперь любой гражданин Соединенных Штатов мужского пола, у которого достанет на то средств, получил возможность зайти на Пасху с утра в церковь, окутанный аурой высокой доблести, не обременяя себя при этом ответственностью, которая стоит за этими символами, как и разноцветными, как фантик, нашивками, полученными за риск.

Тем не менее он предпринял нечто отдаленно напоминающее хоть какую-то попытку (приобретшую в его глазах несколько более высокую цену хотя бы потому, что воспоминание о ней ничуть не облегчало его душу). В двух милях от города жил некто капитан Уоррен, фермер, бывший пилотом в старом Королевском авиационном корпусе еще до того, как он превратился в Королевские ВВС; он отправился повидаться с ним сразу, как ему исполнилось шестнадцать, то есть почти два года назад.

– Если бы мне каким-нибудь образом удалось добраться до Англии, меня бы ведь зачислили, верно? – спросил он.

– Шестнадцать слишком мало. Да и добраться до Англии нынче трудновато.

– Но если бы все же удалось, меня бы взяли, как вы думаете? – повторил он.

– Да, – сказал капитан Уоррен. Потом капитан Уоррен сказал: – Послушай, времени полно. У нас у всех полно времени, закончится все не скоро. Почему бы не подождать?

Так он и поступил. Он ждал слишком долго. Можно было, конечно, уверять себя, что он последовал совету героя, что хоть как-то смягчило бы его сердечное томление: принять и последовать совету героя – значит никогда не дать себе забыть этого, и тогда, независимо от возможного дефицита храбрости, он, по крайней мере, избавил бы себя от стыда.

А сейчас уже было слишком поздно. На самом-то деле, коль скоро речь идет о Соединенных Штатах, все это никогда и не начиналось, так что и стоить могло Соединенным Штатам только денег: а это, по словам его дяди, самое дешевое из того, что можно потратить или потерять, потому цивилизация их и придумала – как единственную субстанцию, при помощи которой можно рассчитываться и торговаться, что бы ни задумал купить.

Таким образом, получается, что единственная цель призыва могла бы заключаться просто в том, чтобы дать его дяде возможность идентифицировать Макса Харриса, а поскольку идентификация Макса Харриса не привела ни к чему, кроме перерыва в шахматной партии и телефонного звонка в Мемфис ценой в шестьдесят центов, то это того не стоило.

Таким образом, он лег в постель и заснул; завтра пятница, и, стало быть, не придется надевать мундир цвета якобы хаки с тем, чтобы вечером сбросить шкуру и в течение недели не испытывать сердечного томления, если, конечно, это так называется. Он позавтракал; его дядя уже поел и ушел, и по дороге в школу он заглянул в дядин кабинет, чтобы взять забытый там накануне блокнот; выяснилось, что Макса Харриса в Мемфисе нет; как раз когда он был в кабинете, пришла телеграмма от мистера Марки: «Принца здесь тоже нет что дальше», и он задержался в кабинете, потому что дядя велел ему подождать, и продиктовал ответ: «Ничего спасибо». Выходит, так тому и быть; он решил, что это все; когда он в полдень пришел на угол, где его дядя ждал, чтобы пойти домой пообедать, он и не подумал ничего спросить; это его дядя по собственной инициативе сказал, что мистер Марки сам позвонил и сказал, что Харрис, похоже, хорошо знаком не только всем клеркам, и телефонисткам, и неграм-швейцарам, и носильщикам, и официантам в «Гринбери», но и всем хозяевам винных лавок и таксистам в том районе города, и что он, мистер Марки, даже справлялся о других гостиницах, просто на тот невероятный случай, если найдется хоть один житель штата Миссисипи, который слышал бы про какие-то другие гостиницы в Мемфисе.

Ну он, по примеру мистера Марки, и спросил:

– Что дальше?

– Не знаю, – сказал его дядя. – Хотелось бы верить, что он отряхнул с одежды всю эту пыль и пребывает теперь где-нибудь милях в пятистах отсюда, ну а тогда я не стал бы посылать ему в спину праведные проклятия.

– Может, так оно и есть.

– Что? – Его дядя остановился.

– Вы сами только что сказали, что те, кому девятнадцать лет от роду, способны на все.

– Ах вон оно что, – сказал его дядя. – Да, – сказал его дядя. – Конечно, – сказал его дядя, вновь трогаясь с места. – Может, так оно и есть.

Вот и все: пообедали, дошли вместе с дядей до угла, где находилась его контора; потом школа, урок истории, который мисс Мелисса Хоггенбек именовала теперь уроком Международных Дел, оба слова с заглавной буквы, урок, который, повторяясь дважды в неделю, утолял сердечную жажду даже меньше, чем неотвратимость четвергов, когда приходилось натягивать коричневую шкуру – сабля, новенькие погончики – и вытягиваться в струнку перед ряженым строгим, на все пуговицы застегнутым начальством, каковым оно вовсе не является; неумолчный монотонный культурный «дамский» голос, с фанатической страстностью вещающий о мире и безопасности, о том, как всем им спокойно живется благодаря тому, что старые измученные народы Европы слишком хорошо заучили урок 1918 года, после чего они не только не осмеливались задеть нас, но даже и подумать об этом не могли себе позволить, – и вот уже мир, беспорядочно шевелящаяся одичавшая человеческая масса, уплотняется, превращаясь в невесомое неумолчное бормотание, даже эхом не отдающееся в замкнутых замызганных стенах школьного класса, имеющее к реальной действительности в сотни раз меньшее отношение, чем даже сабли и погончики. Потому что сабля и погончики – это хотя бы пародийный образ, а для мисс Хоггенбек само учреждение такого ведомства, как ЦПОЗ, являет собой неотвратимый, необъяснимый элемент всей системы образования, такой же, как обязательное начальное обучение.

Так все и оставалось, пока он не увидел лошадь. Это был заляпанный грязью фургон, стоявший в переулке, примыкающем к Площади, где он, возвращаясь из школы, остановился вместе с пятью-шестью горожанами посмотреть на него с довольно приличного расстояния и лишь потом заметил внутри лошадь, стреноженную не веревкой, но железными цепями, как если бы это был лев или слон. Собственно, и сам-то фургон он еще толком не рассмотрел, а уж есть ли в нем лошадь или нет, и вовсе не взялся бы утверждать, поскольку в этот самый момент увидел, что по переулку идет сам мистер Рейф Маккаллум, и поспешно направился к нему поговорить, потому что, когда начнется сезон охоты, ему предстояло вместе с дядей отправиться на расположенную в пятнадцати милях от города ферму Маккаллума пострелять перепелов, а до военного призыва прошлым летом он и в одиночку туда езживал, чтобы провести в лесу либо на берегу ручья ночь с близнецами – племянниками Маккаллума, гоняя лисиц или енотов.

Так что лошадь он узнал не по виду, потому что раньше ее никогда не видел, а потому что увидел мистера Маккаллума. Потому что в округе все знали эту лошадь или хотя бы знали, что она существует: чистопородный, с хорошей родословной, но совершенно никчемный жеребец; все – весь округ – говорили, что это единственный случай, когда мистера Маккаллума обвели вокруг пальца, пусть даже купил он жеребца на табачные либо мыльные купоны.

Скорее всего, его погубил либо еще жеребенком, либо молодым жеребцом прежний владелец, пытавшийся укротить его нрав запугиванием или жестоким обращением. Но нрав укрощаться не желал, так что единственным, чего удалось добиться этими или иными способами, стала ненависть ко всему и всем прямоходящим и двуногим, нечто подобное отвращению, или ярости, или желанию растоптать, какое испытывают иные человеческие существа при виде даже самой безвредной змеи.

На этом жеребце нельзя было ездить верхом, даже спаривать его с кобылами было нельзя. Говорили, он затоптал насмерть двух мужчин, оказавшихся с ним по одну сторону ограды. Хотя это и маловероятно, иначе лошадь бы умертвили. А ведь мистер Маккаллум, по слухам, купил ее именно потому, что прежний владелец как раз и собирался ее умертвить. Впрочем, не исключено, что мистер Маккаллум надеялся ее приручить. Так или иначе, он всегда отрицал, что жеребец кого-нибудь затоптал, так что, уж во всяком случае, должно быть, надеялся, что удастся его продать, поскольку нет такого коня, который был бы так дурен, как то утверждает человек, его купивший, либо так хорош, как уверяет человек, его продавший.

В то же время мистер Маккаллум знал, что жеребец убить человека способен, а в округе считали, что не только способен, но и действительно когда-нибудь убьет. Ибо хотя сам он на выгон, где жеребца выгуливали, заходил (в отличие от стойла либо денника, куда он не заходил никогда), никого другого до него не допускал; говорили, будто однажды кто-то предложил купить жеребца, но мистер Маккаллум отказался. Что тоже представляется апокрифом, поскольку сам-то он утверждал, что готов продать все, что не способно стоять на задних ногах и назвать его по имени, потому что именно на этом он и зарабатывает деньги.

Стало быть, имеется стреноженная, закованная, в попоне, помещенная в фургон, находящийся в пятнадцати милях от родной конюшни, лошадь, и вот он говорит мистеру Маккаллуму:

– Выходит, вы все-таки продали ее.

– Еще не совсем, но надеюсь, – сказал мистер Маккаллум. – Лошадь не может считаться проданной, пока она не окажется в новом стойле и за ней не запрут дверь. А бывает, и этого недостаточно.

– Но все же вы на пути к этому, – сказал он.

– Все же на пути, – подтвердил мистер Маккаллум.

Что означает не так уж много, собственно, вообще ничего не означает, кроме того, что мистеру Маккаллуму следует хорошенько поторопиться, хотя бы для того, чтобы доказать, что лошадь еще не продана. А продана она или не продана, станет ясно, когда уже стемнеет, и стемнеет прилично: сейчас четыре часа, и всякий, кто подрядился купить эту лошадь, должен жить далеко отсюда, иначе бы он наверняка про нее что-нибудь слышал.

Потом он подумал, что всякий купивший эту лошадь должен жить настолько далеко, что и за целый световой день не доберешься, даже если бы это было двадцать второго июня, не говоря уж о пятом декабря, так что, может, и неважно, когда мистер Маккаллум отправится в путь; вот он и зашагал к конторе своего дяди, и всей этой истории пришел бы конец, если бы не постскриптум, но его как раз оставалось ждать не так уж долго; папки с текущими делами вместе со списком дел, уже отправленных в суд, дядя успел разложить на столе и уже принялся за работу, и именно в этот момент, когда на улице начало темнеть и он включил настольную лампу, зазвонил телефон. Когда он поднял трубку, в ней уже звучал женский голос, звучал безостановочно, так что прошла секунда-другая, прежде чем он узнал его:

– Здравствуйте! Здравствуйте! Мистер Стивенс! Оказывается, он был здесь! А никто и не знал! Он только что уехал. Мне позвонили из гаража, я сбежала вниз, а он уже сидел в машине с работающим двигателем и сказал, что, если вы хотите увидеть его, будьте на углу через пять минут; он сказал, что в контору подняться не сможет, так что будьте на углу через пять минут, если хотите его видеть, а иначе позвоните, может, удастся договориться о встрече завтра в гостинице «Гринбери»… – Голос продолжал захлебываться, пока его дядя слушал, а может, и после, когда он уже положил трубку.

– Пять минут! – сказал его дядя. – И шесть миль?

– Вы никогда не видели его за рулем, – сказал он. – Может, он уже пересекает Площадь.

Но это даже для него было бы слишком быстро. Они с дядей вышли на улицу и простояли на углу, в сумерках, на холоде, минут, как ему показалось, десять, прежде чем ему начало приходить в голову, что происходящее – это лишь продолжение той сцены, того переполоха и скандала, в самом центре которого, или хотя бы с краю, они пребывали со вчерашнего вечера, а сейчас им менее всего стоит ждать не того, чего ожидать было бы возможно, но того, о чем их только что предупредили.

А потом они таки увидели его. Они услышали шум двигателя и автомобильную сирену: ладонь молодого Харриса – неотрывно на кнопке сигнала, а может, он просто запустил руку под приборный щиток или под капот и разомкнул заземляющий провод, и, наверное, молодой человек, если он сейчас вообще хоть что-то соображал, жалел, что на этой машине глушитель не выключается, как на старых марках, автоматически. А он, Чарлз, думал о Хэмпотне Киллигру, ночном полицейском дежурном, который выбегает сейчас из бильярдной, или забегаловки «Олнайт», или где он там может быть в это время, но все равно уже поздно: машина с ревом и грохотом, со всеми включенными фарами – дорожными, стояночными, противотуманными – несется по улице в сторону Площади, затем, мотаясь из стороны в сторону, проскакивает через горловину улицы, сужающейся у самой Площади; потом он вспомнил еще, как в ослепительном свете фар мелькнул силуэт кошки, показавшийся ему в первый момент невероятно длинным, футов десять, а в следующий сделавшийся высоким и сплюснутым, как промелькнувший заборный столб.

К счастью, никого на перекрестке, кроме них с дядей, не было, и тут молодой человек заметил их и направил на них сноп света, словно вознамерился снести бордюр. В последний момент они подались в сторону – казалось, он мог бы даже притронуться к молодому человеку: лицо, оскаленные зубы, – но машина промчалась мимо, влетела на Площадь, пересекла ее, при выезде на мемфисское шоссе ее занесло, шины завизжали, потом и визг этот, и пронзительный гудок, и рев двигателя постепенно ослабели, и в какой-то момент они с дядей даже расслышали, как Хэмптон Киллигру, приближаясь к углу, ругается на бегу, выкрикивая что-то нечленораздельное.

– Дверь запер? – спросил его дядя.

– Да, сэр, – ответил он.

– Тогда пошли домой поужинаем, – сказал его дядя. – А по дороге зайдешь на почту и отправишь телеграмму.

Стало быть, он зашел на почту, отправил телеграмму мистеру Марки, точно как продиктовал ее дядя: «Ночует сегодня Гринбери Задействуйте полицию Необходимости свяжитесь начальством Джефферсоне», вышел и на следующем углу нагнал дядю.

– Полиция-то зачем? – спросил он. – Вы ведь вроде…

– Для сопровождения в Мемфисе, куда ему там заблагорассудится направиться, – ответил его дядя. – В любом направлении, кроме как назад, сюда.

– А зачем ему вообще куда-то направляться? – спросил он. – Вы ведь сами вчера вечером сказали, что меньше всего ему хотелось бы быть там, где его никто не видит; меньше всего хотелось бы скрываться где-нибудь, пока его фокус не…

– Ну что ж, получается, я был неправ, – сказал его дядя. – И к тому же оговорил его. Получается, я приписал девятнадцатилетнему не только больше изобретательности, чем у него есть, но и больше коварства. Ладно, пошли. Поздно уже. А тебе надо не только поужинать, но и успеть потом вернуться в город.

– В контору? – спросил он. – У телефона подежурить? Разве домой вам нельзя позвонить? К тому же, если вы даже не собираетесь останавливаться в Мемфисе, зачем вам звонить и сообщать о…

– Нет, – прервал его дядя. – В кино. И, предупреждая твой вопрос, скажу, что это единственное место, где никто из тех, кому сейчас девятнадцать, или, как Харрису, двадцать один, или, как некоему Маллисону, скоро будет восемнадцать, не сможет отвлекать меня своей болтовней. Мне надо поработать. Вечер я проведу в компании негодяев и уголовников, у которых хватает не только храбрости, но и умения творить зло.

Ему было известно, что все это означает: Перевод. Потому он даже не стал заходить в дядину гостиную. А дядя после ужина ушел первым, и только он его и видел.

И вообще, если б он, Чарлз, и не пошел в кино, то весь вечер не увидел бы своего дядю; ужинал он не торопясь, поскольку времени было вдоволь, несмотря на то что только его дядя, и никто кроме него, стремился, кажется, уйти подальше от всего рода человеческого; и так же, не торопясь, поскольку времени все еще было вдоволь, вышел на свежий вечерний морозец и направился в сторону Площади, в кино, не зная, да особо и не интересуясь тем, что будут показывать; может, ему предстояло посмотреть очередной фильм про войну, но это не имело значения, он шел, думая, вспоминая, как однажды фильм про войну должен был, не мог не оказаться чем-то самым дурным, что можно было выдержать при его сердечном томлении, но получилось иначе, поскольку между тем фильмом про войну и событиями Международной Жизни в представлении мисс Хоггенбек лежала пропасть, в тысячу раз более глубокая, чем пропасть между событиями Международной Жизни в представлении мисс Хоггенбек и погончиками и саблями в классах ЦПОЗ; думая, что, если бы род человеческий мог посвятить все свое время просмотру кинофильмов, войн бы не было вообще, и придуманных страданий тоже не было бы, но ведь люди не могут уделять столько времени просмотру кинофильмов, ибо скука – это единственное состояние человека, с которым кино справиться не может, а проводить в кинозале больше восьми часов в сутки не получится, потому что еще восемь надо спать, а его дядя говорил, что помимо сна есть только одно занятие, которое человек способен выдерживать восемь часов подряд: работа.

Итак, он пошел в кино. И если бы он не посмотрел кино, то не приостановился бы у харчевни «Олнайт» и не заметил бы стоящий у бордюра фургон, внутри которого болтались без дела видневшиеся через боковые перегородки цепи и скобы, а повернувшись к окну, не увидел бы у стойки, за едой, самого мистера Маккаллума, при котором, прислоненная рядом с ним к стойке, была тяжелая деревянная дубина – неизменное его орудие обращения с чужими лошадьми и мулами. И если бы у него не оставалось еще четырнадцати минут до того, как он должен был быть дома (если только это не суббота или в этот день не проходит какая-нибудь вечеринка), он бы не заглянул в харчевню и не спросил мистера Маккаллума, кто купил лошадь.

Высоко в небе стояла луна. Освещаемая ею Площадь осталась позади, и ему сделались видны колеблющиеся тени собственных ног, набегающие на тени голых веток и далее на частокол забора, но ненадолго, потому что на углу двора он перелез через забор, чтобы спрямить дорогу до ворот. И теперь ему был виден приглушенный свет настольной лампы, пробивающийся через окно гостиной, и, сам никуда не торопясь, скорее влекомый куда-то туда, где сходятся в своей первозданности изумление, и загадка, и (главным образом, хотя отчего так, он бы не сказал) поспешность, он остановился, повинуясь инстинкту и борясь с желанием убежать, – все что угодно, только не потревожить этот час, не нарушить этот запрет, этот ритуал Перевода, о котором все в семье говорили с заглавной буквы, – обратного переложения Ветхого Завета на древнегреческий, на который он был, в свою очередь, переведен некогда с младенческого древнееврейского, чем его дядя занимался уже двадцать лет, на два года и еще несколько дней дольше, чем он, Чарлз, живет на этом свете, неизменно удаляясь в гостиную раз в неделю (а иногда и два, и три раза, учитывая, что случалось много чего, что его задевало или оскорбляло), запирая за собой дверь, и никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, ни клиент, доброжелатель или хороший знакомый – не мог даже притронуться к дверной ручке, пока его дядя сам не повернет ее изнутри.

И он, Чарлз, подумал, что, если бы ему было не почти восемнадцать, а восемь, он бы не обратил никакого внимания на эту студенческую лампу, а равно на запертую дверь; а если бы ему было не восемнадцать, а двадцать четыре, его вообще бы здесь не было, потому что другой юноша, девятнадцати лет, купил какую-то там лошадь. А потом он подумал, что, может, совсем наоборот: в двадцать четыре он бы поспешал как никогда в жизни, а в восемнадцать его бы вообще здесь не было, потому что в восемнадцать он только и знал что спешить, поторапливаться, изумляться, ибо, что бы там ни говорил его дядя, он, восемнадцатилетний, не мог предугадать, каким образом девятнадцатилетний – Макс Харрис – рассчитывал при помощи одной только лошади кого-то там обвести вокруг пальца или кому-то отплатить.

Но ему в том и нужды не было: обо всем позаботится его дядя. А от него требуется только одно – темп, скорость. И с этим он справился, переходя с шага на бег и обратно с самого первого момента, когда вышел из харчевни, завернул за угол, добрался до двора, пересек его, поднялся в холл и спустился вниз к запертой двери, не останавливаясь ни на секунду, сразу потянулся к ручке и вошел в гостиную, где за столом, без пиджака, в одной рубашке, надвинув на глаза козырек, защищающий от света настольной лампы, не поднимая глаз, сидел его дядя, перед которым стояли на подставке раскрытая Библия и словарь греческого языка, а у локтя лежала трубка с мундштуком из кукурузного початка, а по полу были разбросаны многочисленные пожелтевшие листы рукописи.

– Он купил лошадь, – сказал он. – Зачем ему понадобилась лошадь?

– Надеюсь, чтобы ездить верхом. – Его дядя по-прежнему не поднимал взгляда и даже не пошевелился. Потом все же посмотрел на него и потянулся к трубке. – Мне казалось, мы договорились…

Дядя остановился, трубка, мундштук которой уже едва не касался его губ, тоже застыла в воздухе, как сделалась неподвижной и оторвавшаяся от стола рука, удерживающая трубку на весу. Такому ему уже приходилось быть свидетелем, и сейчас на мгновенье показалось, что он наблюдает то же самое: миг, когда дядя его не видит, а где-то в глубине, на глазном дне раздается щелчок, и складывается короткое, в два слова, иногда и меньше, острое отрывистое предложение, после которого он вылетит из комнаты.

– Ясно, – сказал его дядя. – Что за лошадь?

– Маккаллума. – Он говорил столь же отрывисто. – Жеребец.

– Ясно, – повторил его дядя.

На сей раз он не запнулся; ничего разгадывать не пришлось.

– Я с ним только что виделся, в харчевне, он там ужинает. Коня привез на продажу сегодня днем. Я заметил его фургон в переулке, когда из школы возвращался, только не…

Дядя не видел его, совсем; глаза у него были пустые, такие же как у девицы Харрис, когда она вчера вечером впервые вошла к ним в дом. Потом дядя что-то сказал. На греческом то ли на древнегреческом, ведь его дядя пребывал далеко, в тех старых временах, когда Ветхий Завет был переведен впервые, а может даже, только написан. Такое с его дядей случалось: скажет ему на английском что-нибудь такое, чего, как желалось бы им обоим, его, Чарлзова, мать не услышала бы, а после повторит на древнегреческом, и даже ему, древнегреческого не знавшему, это казалось на слух куда тверже, куда точнее по смыслу, независимо от того, кто это сказал, да, точнее, пусть даже слов не разберешь, или, по крайней мере, он не разбирал раньше. И сейчас это была одна из таких фраз, и по звучанию она ничуть не походила на то, что кто-нибудь когда-нибудь извлекал из Библии, по крайней мере с тех пор, как за нее взялись пуритане-англосаксы. Дядя был уже на ногах, сорвал со лба козырек и отшвырнул его в сторону, пнул ногой стул, на котором сидел, схватил висевшие на другом стуле пиджак и жилет.

– Пальто и шляпу, – скомандовал дядя. – На кровати. Живо.

Ну он и бросился к двери. Из комнаты они оба вылетели как ошпаренные, волоча за собой шлейф разлетевшихся по полу бумаг, поднялись в холл, впереди шагал дядя, уже в жилете и пиджаке с развевающимися фалдами, держа раскинутые руки позади, а он, Чарлз, старался не отстать и помочь-таки дяде сунуть руки в рукава пальто.

Далее через залитый лунным светом двор – к машине, шляпа все еще у него в руках, затем в машину; не разогревая двигателя, дядя на подсосе рванул назад – миль тридцать в час, – вылетел по подъездной дорожке на улицу, резко, так, что шины завизжали, развернулся и помчался вверх по улице, по-прежнему на подсосе, на углу выскочил на противоположную полосу, пересек Площадь с той же примерно скоростью, что и Макс Харрис, затормозил на полном ходу у харчевни рядом с фургоном Маккаллума и выскочил из кабины.

– Жди! – бросил его дядя, вбегая в харчевню, через окно которой он увидел Маккаллума, все так же сидевшего у стойки, со все так же прислоненной к ней дубиной, и попивающего кофе, но тут к нему подбежал дядя, схватил палку и, даже не остановившись, потащил Маккаллума за собой к выходу, точно так же, как две минуты назад он тащил его, Чарлза, из гостиной; подскочив к машине, рывком открыл дверь и велел ему, Чарлзу, пересесть за руль, и бросил внутрь дубину, и втолкнул Маккаллума, и залез в машину сам, и изо всех сил захлопнул дверь.

Все это было для него весьма характерно, потому что в этом смысле его дядя был хуже Макса Харриса, даже если он никуда не торопился и вообще никуда не ехал. То есть стрелка спидометра могла стоять примерно на середине, но Макс Харрис хоть отдавал себе отчет в том, что едет быстро, а его дядя нет.

– Гони, – сказал дядя. – Сейчас без десяти десять. Но богатые едят поздно, так что, может, успеем.

Ну, он и погнал. А когда выехали за город, прибавил еще, хотя покрытие было гравиевым; шестимильная асфальтовая дорога до города – это единственное, что Барон Харрис упустил или, во всяком случае, не успел построить, умерев слишком рано. Так или иначе, ехали они довольно быстро, дядя пристроился на краю сиденья, как на насесте, не отрывая взгляда от стрелки спидометра, как если бы с того момента, как она впервые вздрогнула, он все время был готов выскочить из машины и помчаться на своих двоих.

– Привет, Гэвин.

– Вы только посмотрите на него, – повернулся его дядя к мистеру Маккаллуму. – Дайте срок – и я так поприветствую вас, что соучастником у меня пойдете.

– Так ведь он же знал, что это за лошадь, – сказал мистер Маккаллум. – В такую даль из дома поехал, только чтобы сказать, что покупает ее. К рассвету уже был на месте, спал в машине, а в кармане у него, словно охапка листьев, шуршали доллары, четыре или пять сотен. Да в чем дело-то? Он что, утверждает, что он несовершеннолетний?

– Ничего он не утверждает, – сказал его дядя. – Он вообще никому не разрешает говорить про свой возраст, даже своему вашингтонскому дяде. Забудьте про это. С жеребцом-то вы что сделали?

– Отвел в конюшню, в стойло поставил, – сказал мистер Маккаллум. – Все путем. Конюшня маленькая, всего одно стойло, ничего там больше не было. Он мне сказал, что беспокоиться не о чем, ничего больше и не будет. Он ее заранее подобрал, к тому времени как я подъехал, все уже было готово. Но я самолично проверил дверь, ограду – все. Нормальная конюшня. Иначе бы я там лошадь не оставил, сколько бы он мне ни заплатил.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал его дядя. – Что за конюшня?

– На отшибе стоит, он ее прошлым летом построил, за рощицей, в стороне от других конюшен и загонов. И загон свой, и в самой конюшне только одно большое стойло и кладовка, туда я тоже заглянул: только седло, уздечка, попона, и скребница, и щетка, и немного корма. И еще он сказал, что любой, кто притронется к этому седлу и уздечке, да и к корму, познакомится с этой лошадью поближе, ну а я сказал, что пусть лучше поостерегутся, всем лучше поостеречься, потому что, если кто-нибудь окажется здесь и откроет дверь в стойло, предполагая, что найдет там обыкновенную лошадь, это не только ему громко аукнется, но и хозяину лошади тоже. А он сказал, что ему-то, по крайней мере, ничего не аукнется, потому что кто, как не он, только что ее продал. Но конюшня нормальная. Там даже специальное окошко врезано, чтобы можно было влезть наверх и сбрасывать корм, пока лошадь не привыкнет к новому хозяину.

– И как скоро это произойдет? – спросил его дядя.

– Ну я-то научился справляться с нею, – сказал мистер Маккаллум.

– В таком случае у нас, может, вот-вот появится шанс посмотреть на вас в деле, – сказал его дядя.

Потому что они уже почти добрались до места. Пусть не так быстро, как Макс Харрис, но теперь они уже скользили между белыми заборами, казавшимися при лунном свете не прочнее только что образовавшегося ледка, оставляя в стороне купающиеся в лунном свете поля, на которых, как помнилось его дяде, выращивали хлопок – или, по крайней мере, он мог бы утверждать, что помнилось, – покуда старый хозяин сидел на террасе в своем самодельном кресле и, обежав взглядом свои владения, возвращался к своему чтению и своему тодди.

Потом они повернули, проехали через ворота – его дядя и мистер Маккаллум теперь оба сдвинулись на самый край сиденья – и быстро заскользили между опрятными подстриженными газонами, кустарниками и зелеными изгородями и деревьями со стволами тонкими, как хлопковые стебли, и в конце концов увидели то, что было некогда домом старого хозяина: огромный оползень колонн, флигелей и балконов, занимавших, наверное, не менее половины акра.

Приехали они вовремя. Наверное, капитан Гуалдрес вышел через боковую дверь как раз в нужный момент, чтобы увидеть на подъездной дорожке свет автомобильных фар. В любом случае он стоял там, освещаемый лунным светом, с непокрытой головой, в короткой кожаной куртке, сапогах, с болтающимся на кисти руки легким хлыстом, и так и не сдвинулся с места, пока они, все трое, не подошли к нему.

Заговорили на испанском. Три года назад он факультативно начал заниматься в школе испанским языком и сейчас не мог вспомнить, а по сути говоря, никогда не мог и понять, почему так получилось; может, потому, что просто в точности последовал примеру своего дяди, в результате чего выяснилось, что он, Чарлз, пристрастился к занятиям испанским, хотя вообще-то у него и в мыслях этого не было. Не по убеждению и не в виде взятки, потому что его дядя говорил, что взятку за то, что сам хочешь сделать или должен сделать, не берут, и неважно, знаешь ты в этот момент или не знаешь, что это тебе нужно или когда-нибудь понадобится. Возможно, его ошибка заключалась в том, что он слушал юриста. Так или иначе, занятий испанским он не оставил, и прочитал в оригинале «Дон Кихота», и понимал язык большинства мексиканских и латиноамериканских газет, и начал, но не закончил читать «Сида», но это было в прошлом году, а прошлый год – это год тысяча девятьсот сороковой, и его дядя спросил: «Но почему? Ведь «Сида» читать легче, чем «Дон Кихота», он про героев». А он не мог объяснить, никому не мог, и менее всего человеку пятидесяти лет, пусть это даже его дядя, что пыльной хроникой минувших лет не утолишь сердечной жажды, когда меньше чем в полутора тысячах миль отсюда, в Англии, люди ненамного старше его изо дня в день своей кровью пишут бессмертные примечания к его собственному времени.

Так что в основном он понимал их обоих; лишь временами испанская речь становилась для него слишком быстрой. Так ведь временами и английская речь становилась для капитана Гуалдреса слишком быстрой, а в какой-то момент ему даже почти показалось, что они оба не понимают, что говорит его дядя по-испански.

– Вы ездите верхом, – сказал его дядя. – При луне.

– Да-да, именно, – сказал капитан Гуалдрес, по-прежнему любезно, по-прежнему почти без всякого удивления, лишь слегка приподняв свои черные брови, настолько любезно, что голос его вообще не выдавал никакого удивления, и даже в тоне, каким были сказаны эти слова, не угадывался вопрос – как бы он там ни звучал по-испански – ну и что?

– Меня зовут Стивенс, – сказал его дядя все так же быстро – а говорить быстро, как он понял, для капитана Гуалдреса означало нечто гораздо худшее, чем просто быстрота, потому что для испанца скорость и отрывистость – это самое тяжкое преступление; в нем-то (в испанском), как он понял, беда и состояла; но у дяди не было времени ни на что другое, кроме как говорить на испанском. – Это мистер Маккаллум. А это сын моей сестры Чарлз Маллисон.

– Мистера Маккаллума я знаю хорошо. – Капитан Гуалдрес перешел на английский и повернулся; они на мгновенье увидели, как у него сверкнули зубы. – У него есть один великий лошадь. – Он пожал мистеру Маккаллуму руку, неожиданно поспешно и крепко. Но даже в этот момент он выглядел так, словно был изваян из бронзы, пусть и затянутой в мягкую, потертую, поблескивающую при лунном свете кожу, и при всех своих напомаженных волосах – словно отлит из металла: волосы, сапоги, куртка, все остальное – из цельного, без единого шва, куска. – Молодого джентльмена не так хорошо. – Он пожал руку и ему, Чарлзу, быстро и поспешно и так же крепко. Затем сделал шаг назад. И на сей раз руки не протянул. – И мистера Стивенса не так хорошо. К сожалению, наверное. – И даже в интонации его не прозвучало: «А сейчас я готов выслушать ваши извинения». Не было в ней даже чего-то похожего на «Ну и, господа?». Единственное, что он сказал, вслух, с безупречной любезностью, без всякого раздражения, совершенно бесстрастно:

– Хотите верхом? Тут сейчас ни одна оседланная лошадь нет, но там, в загончике, полно. Пойдем поймаем.

– Погодите, – сказал его дядя по-испански. – Мистеру Маккалуму каждый день приходится разглядывать слишком много лошадиных задов, чтобы еще и по ночам на коня садиться, а мы с сыном моей сестры, хоть и не приходится нам видеть их столько же, по ним не скучаем. Мы приехали, чтобы оказать вам услугу.

– Ах вот как? – сказал капитан Гуалдрес, тоже переходя на испанский. – И эта услуга заключается?…

– Ладно, ладно, – сказал дядя все так же быстро, скороговоркой, на родном для капитана Гуалдреса языке, звучном и не слишком музыкальном, как если бы металл немного потерял свою закалку. – Мы очень торопились. Возможно, слишком торопились, чтобы вполне сохранить манеры.

– Но нельзя обогнать свое воспитание, – сказал капитан Гуалдрес, – если, конечно, оно есть. – И почтительно: – Какую услугу?

И он, Чарлз, подумал: какую услугу? Капитан Галдрес не пошевелился. В его голосе и вообще-то никогда не звучало сомнения, недоверия, а сейчас в нем не было даже недоумения, удивления. И он, Чарлз, был готов с ним согласиться: нет ничего такого, и никто не сделает ему ничего такого, против чего дядя или кто-то еще мог бы его предостеречь или от чего спасти; думал (Чарлз) не только о лошади мистера Маккаллума, но и о целой куче недоброжелателей, которые, подобно ей, точат на него свои зубы и наводят орудия и которые, может, готовы в пыли вывалять или забрызгать грязью, может даже, покусать и слегка помять бока, – но это и все.

– Ладно, пусть будет пари, – сказал его дядя.

Капитан Гуалдрес не пошевелился.

– Ладно, просьба, – сказал его дядя.

Капитан Гуалдрес не пошевелился.

– Ладно, услуга мне, – сказал его дядя.

– Ага, – сказал капитан Гуалдрес. Но и на этот раз не пошевелился: всего одно слово, даже не на испанском, да даже и не на английском, потому что оно на всех языках, о которых когда-либо слышал он, Чарлз, звучало одинаково.

– Вы сегодня вечером выезжаете верхом, – сказал его дядя.

– Истинно, – сказал капитан Гуалдрес.

– В таком случае поехали вместе к конюшне, где вы держите лошадь, которую седлаете вечерами.

На сей раз капитан Гуалдрес шевельнулся, хотя на самом деле только глаза его утратили неподвижность, он – Чарлз – и мистер Маккаллум уловили в белках его глаз какую-то искорку, когда капитан Гуалдрес посмотрел сначала на него, потом на мистера Маккаллума, потом снова на его дядю, и на том – все, совершенно все, похоже, даже дыхания не слышалось, пока он, Чарлз, не досчитал до шестидесяти. Только тогда капитан Гуалдрес зашевелился по-настоящему, повернулся.

– Истинно, – сказал он, огибая – они следом – дом, который был слишком велик, пересекая лужайку, где было слишком много кустов и зеленых изгородей, проходя мимо гаражей, где уместилось бы машин больше, чем могло понадобиться всего четверым насельникам дома, и оранжерей и теплиц, где было больше цветов и винограда, чем могли бы понюхать и съесть все четверо, шагая через все эти по-прежнему залитые лунным светом, луною выбеленные, в лунное молчание погруженные владения; они шли во главе с капитаном Гуалдресом, прокладывавшим путь на своих кривых ногах, похожих на саксофон или трубу и обутых в начищенные до блеска сапоги: первый его дядя, затем он сам, затем мистер Маккаллум с дубиной в руках, все трое гуськом, следом за капитаном Гуалдресом – вроде как трое членов его семьи гаучо, если у капитана Гуалдреса вообще была семья, а они и впрямь были бы гаучо или кто там еще, чьи имена заканчиваются на ones.

Но не в сторону больших конюшен с электрическими часами и ярким освещением, питьевыми фонтанами с позолотой и яслями и даже не в сторону дорожки, к ним ведущей. Дорожку они пересекли, затем перелезли через белый забор и далее миновали залитую лунным светом лужайку, прошли к рощице, обогнули ее и добрались до места, и он даже до сих пор помнит, как мистер Маккаллум вроде как что-то сказал; маленький загон, обнесенный отдельным белым забором, и одноместная конюшня величиной примерно с гараж на две машины, все новенькое, как с иголочки, явно не позднее минувшего сентября построено, все опрятно и свежевыкрашено, и верхняя створка двери в единственное стойло открыта; черный квадрат на фоне ослепительной белизны; тут-то стоявший у него за спиной мистер Маккаллум и издал какой-то звук.

И с этого момента все понеслось для него слишком быстро. Даже испанский капитана Гуалдреса, повернувшегося к ним лицом, прислонившегося к забору, собранного, уверенного в себе, ставшего каким-то образом выше ростом, говорящего его дяде что-то такое, чего раньше даже в интонации нельзя было различить, и вот уже оба обрушивают друг на друга потоки слов на родном языке капитана Гуалдреса, словно два плотника, яростно орудующие двуручной пилой: туда-сюда, туда-сюда. Хотя начал дядя на английском, словно счел, что мистер Маккаллум как минимум на это имеет право, и на первых порах капитан Гуалдрес следовал его примеру.

– Итак, мистер Стивенс? Объясните.

– С вашего разрешения.

– Истинно.

– Стало быть, здесь вы и держите вашего ночного коня, того, слепого.

– Да, – сказал капитан Гуалдрес. – Здесь никого больше нет, только эта кобылка. На ночь. А днем негрито, негритенок отводит ее в конюшню.

– А после обеда-ужина, вечером, вы объявляетесь здесь, заходите в загон, открываете дверь в стойло, и все в темноте, вот как сейчас.

Тогда первым, что ему пришло в голову, было: здесь слишком много народа, по крайней мере на одного человека больше, чем нужно. А сейчас он понял, что, наоборот, одного не хватало, парикмахера, потому что капитан Гуалдрес сказал:

– Я сначала барьеры поставить.

– Барьеры? – переспросил его дядя.

– Кобылка видит плохо. Скоро совсем не будет. Но прыгать пока может. Не видя, а если дотронуться или голос подать. Я учу ее – как это будет по-вашему? – вере.

– Мне кажется, здесь лучше бы подошло другое слово: неуязвимость. – После чего оба перешли на испанский, напоминая теперь двух боксеров, разве что стояли на месте. И, пожалуй, он мог бы уследить за ними, по крайней мере, если бы их диалог написал Сервантес, но следить за тем, как бакалавр Самсон Карраско и вожак йангесцев[10] торгуются из-за лошади – это уж было для него слишком, и он пребывал в неведенье до тех пор, пока, уже после, когда все закончилось (или он думал, что закончилось), дядя объяснил ему, что к чему, – или, по крайней мере, объяснил настолько, насколько он, Чарлз, мог рассчитывать.

– И что дальше? – спросил он. – Что вы потом ему сказали?

– Да не много. Всего лишь: «Вот это и есть услуга». На что Гуалдрес ответил: «За которую, естественно, я вам заранее признателен». А я сказал: «И в которую, естественно, вы не верите. Но цену которой вы, естественно, хотите знать». Ну мы и договорились о цене, я оказал ему эту услугу, и на том все закончилось.

– И какова же цена? – спросил он.

– Это было пари, – сказал его дядя. – Об заклад побились.

– На что заложились? – спросил он.

– На его судьбу, – сказал дядя. – Он сам это так назвал. Потому что единственное, во что верят такие люди, как он, – это предопределение. А в судьбу он не верит. Он даже не приемлет ее.

– Ладно, – сказал он. – А вы что поставили?

Но на этот вопрос его дядя даже не ответил, просто смотрел на него, иронически, лукаво, загадочно и притом знакомо, пусть даже он, Чарлз, только что обнаружил, что вовсе не знает своего дяди. Затем тот сказал:

– Из ниоткуда – если угодно, считай, что с запада, – появляется рыцарь на коне и нападает разом на королеву и замок-туру. Твои действия?

На этот-то вопрос ответ он теперь знал.

– Спасаю королеву, а замок-тура пусть себе гибнет. – И заодно решил еще и вторую загадку: – С запада – значит, из Аргентины. Девушка, – сказал он. – Девица Харрис. Ваша ставка в этом пари – девушка. Он не должен заходить в загон и открывать дверь в конюшню. Он проиграл.

– Проиграл? – переспросил его дядя. – Принцесса и полцарства против его костей, а может, и мозгов в придачу? Проиграл?

– Он потерял королеву.

– Королеву? Какую королеву? А-а, ты про миссис Харрис. Может, он понял, что королева сделает ход в тот самый момент, когда ему придется заключить пари. А может, он понял, что и королева, и тура потеряны навсегда с того момента, когда он разоружил принца при помощи каминной щетки.

– В таком случае что он здесь делает? – спросил он.

– То есть чего ждет? – сказал его дядя.

– Может, это просто хорошее поле, – сказал он. – Он здесь ради удовольствия иметь возможность не только разом передвинуться на две клетки, но и разом же сходить в двух направлениях.

– Либо из-за колебаний: какой вариант выбрать, – сказал его дядя. – Любой может оказаться роковым, а выбирать надо. Или, по крайней мере, желательно. Угроза, от него исходящая, как и его обаяние, заключены в способности передвижения. На сей раз он забыл, что от этого же зависит и его безопасность.

Но все это будет завтра. А сейчас он никак не мог даже поспеть за происходящим. Они с мистером Маккаллумом просто стояли и слушали, как его дядя и капитан Гуалдрес, не сводя глаз друг с друга, захлебываются ломкими рассыпчатыми слогами, пока наконец капитан Гуалдрес не сделал движения – то ли пожал плечами, то ли вскинул руку в приветствии, – а его дядя повернулся к мистеру Маккаллуму.

– Что скажете, Рейф? – спросил он. – Не хотите войти и открыть ту дверь?

– Пожалуй, – сказал мистер Макккаллум. – Только не вижу…

– Мы с капитаном Гуалдресом заключили пари, – сказал его дядя. – Так что, если этого не сделаете вы, придется мне самому.

– Погодите, – вмешался капитан Гуалдрес. – Думаю, это мне…

– Нет, это вы погодите, господин капитан, – сказал мистер Маккаллум. – Перебросив свою тяжелую дубину в другую руку, он с полминуты смотрел через белый забор на пустой, залитый лунным светом загон, на застывшую в молчании белую стену конюшни с ее единственным черным квадратом открытой верхней половины двери. Затем он снова переложил дубину из руки в руку, шагнул к забору, перекинул через него одну ногу и повернулся к капитану Гуалдресу.

– Я только сейчас все понял, – сказал он. – А через минуту поймете и вы.

Далее они смотрели, как он перелезает через забор, по-прежнему без спешки, входит в загон: собранный, уверенный в себе, целеустремленный мужчина, окруженный примерно той же аурой, наделенный тем же чувством близости к лошади, что и капитан Гуалдрес, твердо шагает в лунном свете к чистой белой конюшне с врезанным посредине единственным черным квадратом пустоты, невыразимого в словах абсолютного молчания, наконец подходит к конюшне, откидывает тяжелую железную задвижку, приоткрывает нижнюю половину двери и лишь тогда начинает двигаться с неправдоподобной быстротой, рывком распахивает створку, одновременно отводя ее в сторону, к стене, пока сам не оказывается между стеной и створкой, наполовину укрытым за нею, продолжая стискивать свободной рукой тяжелую дубину; все это он проделал буквально за секунду до того, как жеребец, сам того же цвета, что и чернильная тьма конюшни, вылетел на лунный свет, как если бы он был привязан к дверце веревкой не длиннее цепочки от часов.

Он вырвался с ревом. Он выглядел устрашающе, казалось – летел по воздуху: бешеная масса цвета рока или ночи, смерч развевающихся гривы и хвоста, напоминающих черные сполохи пламени, рвущиеся к луне, похожий не просто на смерть, ибо смерть статична, но на демона, – обезумевший зверь, навеки неукротимый, стремящийся к лунному свету, воющий, скачущий галопом, несущийся короткими кругами и яростно вертящий во все стороны головой в поисках человека, покуда не увидел наконец мистера Маккаллума, и тогда он бросил реветь и рванулся к нему, узнав его лишь в тот момент, когда он вышел из-за стены и грозно прикрикнул на него.

Тут он остановился, подогнув и уперев в землю передние ноги, перенеся на них всю свою тяжесть, меж тем как мистер Маккаллум, вновь все с той же неправдоподобной быстротой, подскочил к нему и изо всех вытянул дубиной по морде; конь снова взревел, закружил на месте, завертелся, вновь понесся галопом, а мистер Маккаллум повернулся и пошел к забору. Не побежал – пошел, и хотя лошадь описала вокруг него еще два круга до того, как он подошел и перелез через него, угрожать больше не угрожала.

Все это время капитан Гуалдрес стоял неподвижно, сохраняя железную выдержку, нерушимо, как скала, даже не побледнев. Потом он повернулся к дяде; разговор снова пошел по-испански, но на этот раз он все понял.

– Я проиграл, – сказал капитан Гуалдрес.

– Не проиграли, – сказал его дядя.

– Истинно, – сказал капитан Гуалдрес. – Не проиграл. – Потом капитан Гуалдрес сказал: – Спасибо.

4

Далее – суббота, в школе занятий нет: целый свободный день, можно посидеть в конторе, разложить по полочкам, что там еще осталось непонятным, прибраться; раскладывать оставалось не много, по крайней мере, так казалось ему, который под вечер этого декабрьского дня не осознавал, насколько еще он способен дивиться и задавать вопросы.

Он даже не верил всерьез, что Макс Харрис вернется из Мемфиса. А мистер Марки, тот, что в Мемфисе жил, тот явно в это не верил.

– Мемфисская полиция не может доставить арестованного назад, в другой штат, в Миссисипи, – сказал мистер Марки. – Вам это известно. Вашему шерифу придется прислать кого-нибудь…

– Да он и не арестован, – перебил его дядя. – Объясните ему это. Скажите, что я просто прошу приехать и поговорить со мной.

Потом, почти полминуты, в трубке не слышалось ничего, кроме слабого гула отдаленной подстанции, подающей ток по проводам, что стоило кому-то денег, независимо от того, заглушают его голоса или нет. Затем мистер Марки сказал:

– Если я передам ему вашу просьбу и скажу, что он свободен, вы действительно думаете, что дождетесь его появления?

– Просто передайте ему мои слова, – сказал его дядя. – Скажите, что я прошу его вернуться и поговорить со мной.

И Макс Харрис вернулся. Он появился непосредственно перед остальными, опередив их ровно на столько, сколько надо было для того, чтобы пройти через приемную в кабинет, покуда двое других еще поднимались по лестнице; он же, Чарлз, закрыл дверь в приемную, и Макс, войдя, остановился и посмотрел на его дядю, – изящный и юный, и по-прежнему преуспевающий на вид, и лишь немного усталый и напряженный, точно почти не спал накануне ночью, лишь в глазах никакого напряжения не было. И молодыми они не выглядели, и усталыми тоже, взгляд, остановившийся на его дяде, был в точности таким же, как позавчера вечером; если как следует присмотреться, ничего хорошего в этом взгляде не было; а если что вообще и было, то только не испуг.

– Садитесь, – предложил дядя.

– Спасибо, я постою, – мгновенно, резко откликнулся Макс, не презрительно, нет, просто бесповоротно, мгновенно, неприветливо. Но уже в следующую секунду он тронулся с места, подошел к столу и принялся театрально крутить головой, оглядывая кабинет.

– Я ищу Хэмпа Киллигру, – сказал он. – Либо даже самого шерифа. Где он тут у вас прячется? В холодильнике? Если так, если того или другого туда поместили, то он, должно быть, уже окоченел и умер.

Но его дядя молчал и не заговаривал до тех пор, пока он, Чарлз, тоже не взглянул на него. А дядя даже не смотрел на Макса. Он даже не развернулся в его сторону на своем вращающемся кресле и уставился в окно, совершенно неподвижный, если не считать почти незаметного постукивания ногтем большого пальца по чашечке остывшей трубки с мундштуком из кукурузного початка, которую он не выпускал из руки.

Тогда оставил свои игры и Макс, он просто стоял, глядя с высоты своего роста на дядин профиль, и в тяжелых его, безжизненных глазах не было ни молодости, ни мира – вообще ничего, что могло бы быть.

– Ладно, – сказал Макс. – Намеренья, наличия какого-то плана вам не доказать. А все, что вы можете доказать, и доказывать не надо. Ведь я уже во всем признался. И подтверждаю свое признание. Я купил лошадь и поместил ее в отдельную конюшню на участке земли, принадлежащем моей матери. Видите ли, я тоже немного знаком с правом. Может, даже знаю тот необходимый минимум, который потребен для того, чтобы стать первоклассным адвокатом в каком-нибудь городке штата Миссисипи. А то и членом законодательного собрания штата, хотя, пожалуй, многовато для того, чтобы быть когда-либо избранным губернатором.

А его дядя все еще не шевелился, если не считать большого пальца.

– Я бы на вашем месте все же присел, – сказал он.

– На моем месте вы бы еще много чего сделали, – сказал Макс. – Итак?

И вот тут его дядя зашевелился. Упершись коленом в стол, он круто развернулся на кресле и посмотрел прямо в глаза Максу.

– Доказывать мне ничего не нужно, – сказал он. – Потому что вы ничего не собираетесь отрицать.

– Не собираюсь, – сказал Макс. Сказал мгновенно, презрительно. Даже без гнева. – Я ничего не отрицаю. И что дальше? Где тут ваш шериф?

Его дядя не сводил глаз с Макса. Затем он сунул мундштук остывшей трубки в рот и сделал затяжку, как если бы в ней был табак и она курилась; и заговорил мягко и словно даже небрежно:

– Полагаю, когда мистер Маккаллум привел лошадь и вы поместили ее в отдельную конюшню капитана Гуалдреса, то сказали грумам и другим неграм, что купил ее и хочет держать отдельно именно капитан Гуалдрес. Во что они легко поверили, потому что капитан Гуалдрес еще раньше купил другую лошадь, к которой никому не разрешал прикасаться.

Но это замечание Макс пропустил мимо ушей точно так же, как пару дней назад он пропустил мимо ушей вопрос его дяди, заходил ли он на призывной пункт. Теперь на его лице не было даже презрения. Он просто ждал продолжения.

– Ладно, – сказал его дядя. – Когда капитан Гуалдрес женится на вашей сестре?

И вот тут он, Чарлз, угадал, что еще прячется в глазах Макса, кроме тяжести и безжизненности. Это были отчаяние и боль. Потому что он увидел, как в них вспыхивает, разгорается и полыхает ярость, затапливает их, выжигает, оставляя в конце концов только саму эту ярость и ненависть, и подумал, что, возможно, его дядя был прав и на свете есть вещи еще ужаснее ненависти и что, если кого-нибудь ненавидишь, это наверняка должен быть тот, кого тебе не удалось убить, пусть даже он не знает, что ему грозило.

– Я тут недавно заключал одну сделку, – сказал его дядя. – Скоро станет ясно, насколько безуспешно либо наоборот. А теперь хочу заключать еще одну – с вами. Вам не девятнадцать, вам уже двадцать один, а вы все еще не были на призывном пункте. Поступайте в армию.

– В армию? – переспросил Харрис.

– В армию.

– Ясно. В армию, а иначе…

И Харрис рассмеялся. Он стоял перед столом, нависая над его дядей, и смеялся. Но глаза у него, и это было сразу заметно, не смеялись, так что им и не надо было переставать смеяться: смеяться перестало только лицо, постепенно отделявшееся от глаз, отнимавшее у них смех, покуда они не стали походить на глаза его сестры, какими те выглядели два дня назад: боль и отчаяние, но не страх и ужас; меж тем дядины щеки вздрагивали в такт затяжкам остывшей трубкой, которые он продолжал делать, как если бы из нее все еще шел дым.

– Нет никаких «иначе», – сказал его дядя. – Просто поступайте в армию. Смотрите. Вы же играете в покер (полагаю, что играете или, по крайней мере, как и большинство людей, знаете, как в него играют). Вы меняете какое-то количество карт и тем самым то ли даете понять, что карта у вас прикупная, то ли блефуете. Но вы не берете прикуп, с тем чтобы потом, если в нем оказалось не то, чего вы хотели, чего ожидали, на что надеялись, сбросить карты; у вас в голове не только вы сами и ваш кошелек, но и партнеры, которые действуют так же, как вы.

Они оба застыли, его дядя даже перестал делать вид, что курит. Затем Харрис глубоко вздохнул. Было хорошо слышно: вдох-выдох.

– Прямо сейчас? – спросил он.

– Да, – сказал его дядя. – Прямо сейчас. Немедленно возвращайтесь в Мемфис и ступайте на призывной пункт.

– Я… – заговорил Харрис. – Есть кое-что…

– Знаю, – оборвал его дядя. – Но на вашем месте я бы сейчас туда не ездил. После зачисления в армию вам дадут несколько дней на то, чтобы съездить домой и… ну, скажем, привести дела в порядок. А сейчас поезжайте. Машина ведь у вас внизу, так? Поезжайте в Мемфис и поступайте в армию.

– Ну да, – сказал Харрис. Он снова набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. – Спускаюсь вниз, сажусь в машину и отправляюсь. А что заставляет вас думать, что вы или армия, да кто угодно когда-нибудь меня снова поймает?

– А я вообще про это не думаю, – сказал его дядя. – Вам будет легче, если я дам слово?

И это было все. Харрис еще момент постоял перед столом, потом шагнул к двери и остановился, немного наклонив голову. Затем поднял ее, и он, Чарлз, подумал, что и ему следовало бы сделать то же самое: пройти через приемную, где уже были люди. Но в этот самый момент заговорил его дядя.

– Через окно, – сказал он и поднялся со своего вращающегося кресла, и подошел к окну, и открыл его, оно выходило на террасу, откуда на улицу вела лесенка, и Макс спустился по ней, и его дядя закрыл окно, и на этом все кончилось: быстро прошелестели по ступеням подошвы, на сей раз не было ни визга шин по асфальту, ни пронзительного гудка, и если Хэмптон Киллигру или кто еще бросились следом за машиной, выкрикивая его имя, то ни он, ни его дядя этого тоже не услышали. Затем он вернулся, подошел к двери в приемную, открыл ее и пригласил капитана Гуалдреса и сестру Макса войти.

Даже в своем двубортном темном костюме, который, в принципе, мог носить кто угодно, капитан Гуалдрес по-прежнему выглядел отлитым из бронзы либо какого-нибудь еще металла. Более того, он по-прежнему казался похожим еще и на коня. Тут он, Чарлз, сообразил, что такое сходство объясняется тем, что сейчас рядом с ним нет коня, и еще он впервые заметил, что жена капитана Гуалдреса немного выше ростом самого капитана Гуалдреса. Выходит, что без коня капитан Гуалдрес неполон не только в том, что касается подвижности, но и в том, что касается роста, как будто ноги ему даны для того только, чтобы, став на них, он был виден и его можно было бы сравнивать с другими.

На ней было темное платье, темно-голубое, в каких новобрачные «выходят в свет», отправляются в свадебное путешествие, плюс красивый дорогой меховой жакет с букетиком цветов (естественно, орхидей; про орхидеи он слышал всю свою жизнь, но только сейчас понял, что видеть их раньше не приходилось, тем не менее узнал он их с первого взгляда; на таком жакете и у такой невесты не могло быть ничего другого), приколотым к воротнику; на щеке все еще виднелась тонкая царапина от ногтей девицы Кейли.

От приглашения сесть капитан Гуалдрес отказался, так что и они с дядей остались стоять.

– Я пришел попрощаться, – сказал капитан Гуалдрес по-английски. – И принять… как это у вас говорится…

– Наилучшие пожелания, – подсказал его дядя. – Мои поздравления. Поздравляю тысячу раз. Могу ли я поинтересоваться, когда?

– Уже… – капитан Гуалдрес бегло посмотрел на часы, – уже час. Мы только что от падре. Наша мама сразу вернулась домой. Мы решили не ждать. И вот пришли попрощаться. До свиданья.

– Не до свиданья, – возразил его дядя.

– Да. Сейчас. Через одну… – капитан Гуалдрес снова посмотрел на часы, – … через пять минут мы уже не здесь (как говорил его дядя, про капитана Гуалдреса одно можно сказать твердо: он не только в точности знает, что собирается сделать, он весьма нередко делает это). Домой. Campo. Может быть, мне вообще не следовало оставлять ее. Эта страна… Замечательный, но слишком трудный для простого гаучо, paysano. Но теперь уже неважно. Теперь все. И я пришел сказать до свиданья и тысячу раз gracias. – Итак, снова испанский. Но теперь он понимал, что говорится.

– Вы говорите по-испански. А моя жена, которая училась в лучших женских монастырях Европы для богатых американок, – ни слова. У меня дома, в campo, говорят: женился – умер. Но есть и другое присловье: если хочешь узнать, где сегодня ночует всадник, спроси у коня. Так что и это не имеет значения; все позади. Поэтому я пришел попрощаться и поблагодарить, и поздравить себя с тем, что у вас нет приемных детей, о которых надо всю жизнь заботиться. Но, честно говоря, я и тут до конца ни в чем не уверен, потому что для человека ваших способностей и познаний, не говоря уж о воображении, нет ничего невозможного. Поэтому мы вовремя возвращаемся в мою – нашу – страну, где вас нет. Ибо мне кажется, что вы очень опасный человек, и вы мне не нравитесь. Итак, с Богом.

– С Богом, – повторил его дядя по-испански. – Я не стал бы вас торопить.

– Да у вас и возможности такой нет, – сказал капитан Гуалдрес. – Даже необходимости нет. Даже нет нужды жалеть о том, что нет такой возможности.

Потом они ушли, через приемную; они с дядей услышали, как хлопнула наружная дверь, потом увидели, как они проходят через застекленную террасу, к лесенке, и его дядя вынул из жилета массивные часы на цепочке с болтающимся на ней золотым ключиком и положил их на стол циферблатом вверх.

– Пять минут, – сказал дядя. Чего хватило, вполне хватило бы ему, Чарлзу, чтобы спросить о ставке другой стороны в пари, которое его дядя вчера вечером заключил с капитаном Гуалдресом, да только он сразу понял, что спрашивать нет никакой нужды; более того, как он сейчас понял, нужда в вопросе начала отпадать в тот момент, когда он в четверг вечером запер дверь за Максом Харрисом и его сестрой и вернулся в гостиную и увидел, что его дядя не собирается идти спать.

Так что он ничего не сказал, просто смотрел, как его дядя кладет часы на стол, наклоняется над ним, слегка расставив руки, и, даже не присаживаясь, берет часы двумя пальцами за обод.

– Ради приличия. Ради спокойствия, – сказал его дядя, уже трогаясь с места, и на том же, по существу, выдохе добавил: – А может, с меня и так уже хватит и того и другого. – Он сунул часы назад, в карман жилета, направляясь в приемную, прихватил по дороге шляпу и пальто, прошел через наружную дверь, даже не бросив через плечо: «Запри», спустился вниз по лесенке и уже стоял у машины и придерживал дверцу, когда он, Чарлз, догнал его.

– Садись за руль, – сказал его дядя. – И имей в виду: сегодня – это тебе не вчера.

Он сел за руль, пересек людную в этот субботний день Площадь и, даже выехав из центра, вынужден был не без труда прокладывать себе путь в потоке возвращающихся домой легковых машин, грузовиков и фургонов. Но на шоссе уже можно было немного разогнаться, и даже не немного, если бы он был не Чарлзом Маллисоном, ведущим машину, в которой вместе с ним едет его дядя, а возвращающимся домой Максом Харрисом.

– Ну в чем дело? – сказал его дядя. – Что-нибудь не так? Может, нога затекла?

– Так вы же сами только что сказали, что сегодня – не вчера.

– Разумеется. Сегодня нет лошади, готовой растоптать капитана Гуалдреса, хотя не факт, что для этого нужна была лошадь. Потому что на сей раз он заполучил нечто гораздо более действенное и фатальное, чем какая-то взбесившаяся лошадь.

– И что же это такое?

– Голубка, – сказал его дядя. – Ну что ты тащишься? Движения боишься?

Они поехали быстрее, почти вполовину так же быстро, как Макс Харрис, по дороге, которую Барон не успел замостить, но, наверное, сделал бы это вместо многого другого, предупреди его кто-нибудь о том вовремя, и вовсе не ради собственного удобства, потому что сам он по ней никогда не ездил; в Новый Орлеан и обратно он летал на собственном самолете, так что в Джефферсоне его видели, только когда он отправлялся на взлетную площадку, – но ради уникальной возможности потратить столько денег на нечто, не только ему не принадлежащее, но и, как то было известно всем знающим его, на то, чем он никогда не воспользуется, – по примеру Хьюи Лонга[11] из Луизианы, который сделал себя основателем, владельцем и благодетелем одного из лучших, по словам его дяди, литературных журналов в стране, скорее всего ни разу в него не заглянув, интересуясь тем, что о нем думают люди, для этого журнала пишущие и его редактирующие, не больше, чем Барон интересовался тем, что о нем думают фермеры, чей скот, разбегаясь по сторонам и отчаянно визжа, погибал под колесами машин его гостей-лихачей; сейчас они ехали по этой дороге декабрьским полднем – зимним полднем, или шестым днем зимы, как называли его старики, отсчитывающие начало зимы с первого декабря.

И она (дорога) была даже старше своего гравия, убегая в старые времена, когда она вилась обыкновенной красной лентой по холмам, а затем выпрямляясь и чернея там, где начиналась равнина с ее наносной плодородной землей; скупая на ширину – потому что земля была слишком щедра, слишком большие урожаи кукурузы и хлопка приносила – скупая настолько, что здесь даже разъехаться толком нельзя было, размеченная по обе стороны лишь узкими колеями от железных колес телег и фургонов да впечатавшимися в землю кружкáми копыт лошадей и мулов, когда старый хозяин, тесть Барона, откладывал на какое-то время в сторону том Горация и отставлял бокал со слабым тодди, чтобы два, или три, или четыре раза в год съездить в город проголосовать, или продать хлопок, или заплатить налоги, или пойти на похороны или свадьбу, а потом вновь вернуться к тодди и римской поэзии по обыкновенной грязи, по которой даже копыта, не говоря уж о колесах, ступают беззвучно, если только лошадь вскачь не пустить, и слышится разве что скрип упряжи; назад, к земле, которая в ту пору практически не была разделена на участки, за вычетом тех, что принадлежали ему силою собственных воспоминаний и благодаря доверию соседей, даже не всегда обнесенной заборами, что уж говорить о тщательно отделанных штакетниках из дуба и гикори, нарубленных в лесах Виргинии и на Лонг-Айленде и сработанных на фабриках Грэнд Рэпидс; к лужайке, представлявшей собой тогда дворик, поросший дикими дубами, которых не касались ни садовые ножницы, ни щипцы, ни секаторы, ни вообще чьи бы то ни было руки и которые вечно задыхались в тонких слоях бензиновых паров; к дому, который был тогда просто домом с террасой, где он сидел с серебряным бокалом и книгой в потертом кожаном переплете; к саду, который был тогда просто садом, тоже диким, заросшим старыми, постоянными, неизбывными растениями: безымянными розами, и сиреневыми кустами, и маргаритками, и флоксами, и какими-то жесткими неприхотливыми сухими цветами осени, навевающими мысль о разведенном виски и Горациевых одах, – скромными и стойкими.

Это был покой, сказал его дядя. Впервые и единственный раз дядя сказал это двенадцать лет назад, когда ему, Чарлзу, не было еще и шести, он и слушать-то едва научился, на что его дядя даже счел необходимым обратить внимание: «Не то чтобы ты уже дорос до того, чтобы услышать это, но я еще достаточно молод для того, чтобы это сказать. Через десять лет это будет уже не так». На что он сказал тогда:

– То есть через десять лет это будет неправда?

И его дядя сказал:

– Я имею в виду, что через десять лет я не скажу этого, потому что через десять лет я буду на десять лет старше, и если возраст чему учит, так это не бояться и уж меньше всего докапываться до правды, но только стыдиться. – Та весна 1919 года напоминала сад в конце тоннеля длиной в четыре года, с его потоками крови и грязи, с его атмосферой страха, где, подобно обезумевшим муравьям, металось целое поколение молодых людей со всего мира, каждый наедине с тем мигом, когда и ему придется пополнить ряды безликих анонимов, раствориться в этой крови и этой грязи, каждый наедине (что подтверждало правоту, по крайней мере, одного из утверждений его дяди, того, где говорится о правде) с неотвязными мыслями о том, настолько ли очевиден твой страх другим, насколько он очевиден тебе самому. Потому что и у пехотинца в те минуты, когда он ползет по-пластунски, и у летчика в секунды высшего напряжения нет друзей или товарищей, как нет их у хряка, лакающего из своего корыта, или у волка в стае. А когда тоннель наконец обрывается и они выходят из него – если выходят, – то ничего не меняется. Потому что (он, Чарлз, во всяком случае, надеялся, что правильно понял слова дяди про стыд) «они утратили что-то – нечто, являющееся частью их самих, дорогое и незаменимое, оно разлетелось на куски, рассеялось, стало общим и слилось с другими лицами и телами, которым тоже удалось уцелеть: я уже больше не Джон Доу[12] из Джефферсона, штат Миссисипи; я еще и Джо Гинотта из Ист-Орандж, штат Нью-Джерси, и Чарли Лонгфезер из Шошона, штат Айдахо, и Гарри Вонг из Сан-Франциско; а Гарри, и Чарли, и Джо – все они еще и Джоны Доу из Джефферсона, штат Миссисипи. Но целое – это по-прежнему все мы, так что нам от нас не избавиться. Отсюда Американские легионы[13]. И хотя у нас, возможно, достало бы храбрости прямо взглянуть и примириться с тем, что творят Гарри, и Джо, и Чарли в лице Джона Доу из Джефферсона, штат Миссисипи, у нас не получается взглянуть в лицо и закрыть глаза на то, что творит Джон Доу в лице Чарли, или Гарри, или Джо. И именно поэтому, пока они еще были молоды и сохраняли веру в жизнь, Американские легионы в полном своем составе напивались в стельку.

Потому что лишь сказанное про стыд было правдой, ведь только однажды, двенадцать лет назад, его дядя заговорил об этом и больше с тех пор не повторял. Ибо все остальное было не так, поскольку даже двенадцать лет назад, когда его дяде не было еще и сорока, он уже утратил связь с тем, что было подлинной правдой: что идешь на войну, а молодым людям дóлжно идти на войну за славой, потому что нет иного, более славного пути добиться ее; и риск, и страх смерти – это не только единственная, но и самая низкая цена, которую стоит уплатить за то, что приобретаешь, и трагедия заключалась не в том, что ты погиб, но в том, что не дожил до славы; ведь тебе хотелось не забыть про жаждущее сердце, тебе хотелось утолить жажду.

Но все это было двенадцать лет назад; а сейчас первым, что сказал его дядя, было:

– Стой. Дальше я поведу.

– Не надо, – сказал он. – Я и так еду достаточно быстро. – Примерно через милю начнется белый забор; через две они доедут до ворот и даже увидят дом.

– Это был покой, – сказал его дядя. – Такой покой, что в первые дни я даже не мог заснуть ночью. Но оно и к лучшему, потому что я не хотел спать; мне не хотелось терять ни секунды этой тишины; просто лежать в кровати в темноте и вспоминать – завтра, и снова завтра, и всю ту цветущую весну, апрель, май и июнь, утром, днем и вечером, лежать опустошенным, и снова лежать в темноте и в тишине, потому что сон не шел. Потом я увидел ее. Она ехала в старом, заляпанном грязью двухместном экипаже, запряженном двумя непарными рабочими лошадями, с кучером-пахарем, на котором даже башмаков не было. И знаешь, твоя мать была неправа. Вовсе не выглядела она как разряженная кукла. Она походила на маленькую девочку, играющую во взрослую в своем доме на колесах, но играющую с полной серьезностью; как играет ребенок лет, скажем, двенадцати, осиротевший в результате какой-то внезапной беды и окруженный целым выводком младших братьев и сестер, а может, и престарелыми дедом и бабушкой, следящими за диетой и меняющими и стирающими детское белье; слишком юную, чтобы испытывать непонятный ей интерес, не говоря уж о понимании и сочувствии к страстям и тайне, благодаря которым мы появляемся на свет и которые одни только позволяют претерпеть и даже объяснить нудную рутину выкармливания.

Разумеется, все это было не так. У нее был только отец, и если уж на то пошло, то в доме вообще все было не так: отец, который не только сам обрабатывал землю и вел хозяйство, но делал так, что в любой момент пахарь мог запрячь рабочих лошадей и прокатить ее за шесть миль в город и обратно, а она, потонув в огромных подушках на сиденье старого экипажа, тихая, задумчивая и серьезная, напоминала старинную миниатюру, отодвигавшую на десять лет назад ее самое и на пятьдесят – ее время. Но впечатление у меня сложилось такое: детский игрушечный дом на колесах в безветренном и вневременном саду в конце багрового вонючего коридора; и вот однажды я вдруг и бесповоротно понял, что простое молчание – это еще не покой. А после того как видел ее издали три, или десять, или тринадцать, не помню уж сколько раз, я как-то утром проходил мимо стоящего экипажа, на облучке которого восседал босоногий негр, а внутри, на выцветших замызганных необъятных подушках заднего сиденья – она, словно сошедшая в неприкосновенности со старой поздравительной открытки либо с крышки коробки от конфет 1904 года выпуска (после того как экипаж отъехал, осталась видна только ее голова, а сзади и того не видно было, хотя явно лошадей выпрягли из плуга и пахаря посадили на облучок не только затем, чтобы он прокатился в город и обратно); однажды утром я остановился подле экипажа, а со всех сторон проносились, вовсю сигналя и сверкая обшивкой, новенькие автомобили, потому что война была выиграна, и все теперь будут богатыми, и воцарится вечный мир.

«Меня зовут Гэвин Стивенс, – сказал я. – И мне перевалило за тридцать».

«Знаю», – сказала она.

Но я действительно чувствовал себя на тридцать, пусть даже это было не совсем так. А ей шестнадцать. Ну как назначишь свидание ребенку (а по тем временам это был детский возраст)? Да и дальше что (в твои-то тридцать)? И ты не просто приглашаешь ребенка, ты спрашиваешь родителей, разрешат ли они. Короче, только начало смеркаться, когда я подъехал к воротам на машине твоей бабушки и остановился. Тогда там был настоящий сад, а не садовый участок – мечта цветовода. Большой, пяти или даже шести ковров не хватило бы, чтобы накрыть его целиком, с кустами старых роз и каликантов и деревьями с бесцветной листвой и покосившимися стволами на подпорках, и клумбами многолетних растений, осеменяющихся самостоятельно, без всякого постороннего вмешательства или помощи, – и она, стоящая посреди всего этого и наблюдающая, как я вхожу в ворота, иду по дорожке и в конце концов исчезаю из вида. И я знал, что она с места, где стояла, не тронется, и поднялся по ступенькам наверх, где в своем кресле из гикори, со щенком-сеттером у ног, серебряным бокалом и заложенной книгой у локтя, сидел старый джентльмен, и я сказал:

«Позвольте мне с ней обручиться (заметь, как я выразился: мне – с ней). Знаю, – сказал я. – Знаю: не сейчас. Просто позвольте нам обручиться, чтобы об этом можно было больше не думать».

И она не тронулась с места, где стояла, даже чтобы послушать. Потому что оттуда не услышишь, да к тому же ей и не нужно было: просто стояла в тени в сумерках, не двигаясь, не присаживаясь, – вообще ничего; в конце концов не кто иной, как я, подошел и поднял ее голову за подбородок, для чего понадобилось не больше усилий, чем для того, чтобы поднять ветку жимолости. Это было – как попробовать на вкус шербет.

«Я не умею, – сказала она. – Вам придется меня научить».

«Ну и не учись, – сказал я. – И так хорошо. Это даже не имеет значения. Тебе нет нужды учиться». Это было – как шербет: остаток весны и лето, долгое лето; темные вчера и молчание, обволакивающее, когда лежишь, вспоминая шербет; для воспоминаний много шербета не нужно, потому что он незабываем. Потом подошло время возвращаться в Германию, и я принес ей кольцо. Я уже сам повесил его на ленточку.

«Вы хотите, чтобы я пока не носила его?» – спросила она.

«Да, – сказал я. – Нет, – сказал я. – Неважно. Если хочешь, повесь его на куст. Это всего лишь кружок из стекла и раскрашенного металла; вряд ли протянет больше тысячи лет». И я вернулся в Гейдельберг и начал каждый месяц получать письма ни о чем. Да и о чем они могли быть? Ей было всего шестнадцать; что могло случиться с шестнадцатилетней такого, о чем стоило писать, стоило даже рассказывать? А я каждый месяц отвечал, и мои письма тоже были ни о чем, потому что напиши я о чем-то – как шестнадцатилетней разобраться в этом, как перевести? Вот чего я так и не понял, так и не выяснил, – сказал его дядя.

Они были почти на месте, он уже начал притормаживать, подъезжая к воротам.

– Не то не понял, как она перевела с немецкого, – сказал его дядя. – А то, как ей кто-то перевел с немецкого, да и с английского тоже.

– С немецкого? – переспросил он. – Вы писали ей по-немецки?

– Было два письма, – сказал его дядя. – Я их написал одно за другим. Но, запечатывая и отсылая по почте, перепутал конверты. Осторожнее! – вскрикнул его дядя и даже попытался перехватить руль. Но он уже и сам заметил опасность.

– Другое тоже было адресовано женщине, – сказал он. – Да? Так что…

– Это была русская, – сказал его дядя. – Она вырвалась из Москвы. За деньги, которые она долго по частям платила разным людям. Тоже прошла войну, о филистимлянка моя. Я познакомился с ней в Париже в восемнадцатом году. К тому времени, когда осенью девятнадцатого, вернувшись из Америки в Гейдельберг, я думал, что забыл про нее. Но вот однажды, посреди океана, я обнаружил, что не вспоминал о ней с самой весны. И понял, что, оказывается, не забыл. Я переменил маршрут и поехал сначала в Париж; а она должна была последовать за мной в Гейдельберг, как только оформит визу. А я буду писать ей каждый месяц, покуда мы ждем этого. А может, это я жду. Не забывай, сколько мне было лет тогда. И что тогда я был европейцем. Как и каждый чуткий американец, я переживал тогда переломные дни, когда веришь, что, каково бы ни было будущее (если оно наступит), американцы могут претендовать на принадлежность даже не к человеческому духу, а к обыкновенной цивилизации только в опоре на Европу. А может, все не так. Может, это просто шербет, а на шербет у меня не только аллергии не было, или я даже не ощущал его вкуса, я просто был не готов к нему; я писал два письма одновременно, потому что для сочинения одного из них не требовалось ни малейших умственных усилий, оно истекало из какого-то иного места, из печенки, слова переливались на кончики пальцев, на острие пера, в чернила, минуя мозг: в результате чего я так и не смог впоследствии вспомнить, что было написано в том письме, которое ушло туда, куда я его не собирался посылать, хотя сомневаться тут особенно не в чем; тогда я просто не подумал, что стоило быть поаккуратнее, потому не подумал, что два этих письма существовали в разных измерениях, хотя писала их одна и та же рука, за одним и тем же столом, на листах бумаги из одной и той же стопки, одним и тем же безостановочно скользящим пером, при свете одного и того же электричества, которого набежит на два пфеннига, пока на циферблате ручных часов стрелка проползет одно и то же количество делений.

Они доехали до места. Его дяде даже не пришлось говорить: «Стой», он, Чарлз, и без того притормозил на пустой подъездной дороге, посыпанной гравием, слишком широкой, слишком гостеприимной и слишком хорошо ухоженной даже для фургона и кабриолета, а то и двух, и лимузина, и чего-нибудь еще для слуг, а его дядя, даже не дождавшись, пока машина до конца остановится, вышел едва ли не на ходу и направился к дому, а он, Чарлз, бросил ему вслед:

– Мне ведь необязательно идти с вами, правда?

– Тебе не кажется, что ты зашел слишком далеко, чтобы отступать? – сказал в ответ его дядя.

Так что он тоже вышел из машины и последовал за дядей по вымощенной – слишком большим количеством плит – дорожке по направлению к боковой галерее, которая, пусть и будучи всего лишь боковой, вполне сгодилась бы для приема какого-нибудь президента, или для заседания кабинета министров, или для сессии Верховного суда, хотя для Конгресса оказалась бы, пожалуй, слишком уютной, и далее к самому дому, представлявшему собой нечто среднее между раблезианским свадебным тортом и свежепобеленным цирковым шатром, между тем как дядя, все так же быстро шагая, продолжал говорить на ходу:

– Мы странно равнодушны к некоторым очень здравым иноземным обычаям. Подумай только, какое пламя взметнулось бы, если бы соорудить из досок некое возвышение, пропитать бензином, поставить сверху гроб и подпалить: утрата его (жилища) самого и одновременно погребальный костер вдовы его создателя.

Далее, в доме, привратник-негр открыл дверь и сразу исчез, и они с дядей остались вдвоем в комнате, где капитан Гуалдрес (если предположить, что он служил в кавалерии) мог бы устраивать смотр своим войскам, даже коннице, хотя он мало что заметил, потому что взгляд его упал на орхидеи; их он узнал сразу, мгновенно, даже не удивившись и почти не задержав внимания. А потом забыл даже про приятный запах и про то, как поражают уже сами их огромные размеры, потому что вошла она: звук шагов раздался в прихожей, затем в комнате, хотя еще раньше он уловил аромат, словно кто-то по ошибке, небрежности, случайности выдвинул старый ящик, и сорок служанок в туфлях на резиновых подошвах сломя голову помчались по длинным коридорам, минуя сверкающие роскошью комнаты, чтобы поскорее закрыть его; вошла и остановилась и уже начала протягивать руки ладонями вперед, даже не успев посмотреть на него, ибо его дядя, так толком и не остановившись, уже направлялся к ней.

– Меня зовут Гэвин Стивенс, и мне около пятидесяти, – сказал он, приближаясь к ней, хотя она уже начала отступать, отклоняться назад, поднимая руки, по-прежнему повернутые к нему ладонями, все выше, а его дядя все шел и шел, направляясь прямо к этим рукам, а она все старалась удержать его на расстоянии, старалась достаточно долго для того, чтобы хотя бы дать себе время передумать, отказаться от намерения повернуться и убежать; а теперь было слишком поздно, если, конечно, согласиться с тем, что она этого действительно хотела или, по крайней мере, считала, что должна поступить именно так; да, теперь было слишком поздно, и у его дяди появилась наконец возможность остановиться и оглянуться на него.

– Ну что? – сказал он. – Скажи же хоть что-нибудь. Можно просто: добрый день, миссис Харрис.

Он уже открыл рот, чтобы сказать: «Извините», но тут ему пришло в голову нечто лучшее.

– Благословляю вас, дети мои, – сказал он.

5

Это была суббота. Следующий день – седьмое декабря. Но еще до его отъезда витрины магазинов уже весело запестрели игрушками и мишурой и искусственными снежинками, как всегда в декабре неважно какого года; вокруг царило всеобщее веселье, и воздух был напитан вкусом и ароматами Рождества, пусть даже грохот канонады и свист пуль, вонзающихся в тело и рвущих плоть человеческую, по прошествии всего нескольких недель или месяцев готовы были эхом отозваться и здесь, в Джефферсоне.

Но в следующий раз он увидел Джефферсон уже весной. Фургоны и пикапы фермеров с холмов, пяти– и десятитонные грузовики землевладельцев и управляющих с поймы уже стали под погрузку у зернохранилищ и складов с удобрениями, трактора и мулы, в упряжках по двое и по трое, вскоре потащат по голой, черной, пребывающей еще в зимней дреме земле плуг и распашник, борону и волокушу; вот-вот зацветет кизил, вот-вот закричат козодои, но это был еще только тысяча девятьсот сорок второй год, и оставалось еще какое-то время до того, как по телеграфным проводам побегут депеши военного министерства и министерства военно-морского флота, а по четвергам утром курьер БДП[14] начнет разносить по почтовым ящикам, одиноко торчащим на своих насестах, еженедельные выпуски «Йокнапатофского горна» с повторяющимися из номера в номер фотографией и кратким некрологом, уже слишком хорошо знакомыми и в то же время загадочными, как санскрит или китайские иероглифы, – лицо деревенского парня, слишком юного, чтобы назвать его взрослым, мундир прямо от интенданта, мундир, на брюках которого еще не успели помяться отутюженные складки, названия мест, которых те, кто сотворил это лицо и эту плоть затем, выходит, чтобы она сгинула в мучениях, никогда не слышали, не говоря уж о том, что не могли выговорить.

Потому что генерал-инспектор был прав. Получилось так, что Бенбоу Сарторис, всего лишь девятнадцатый в классе, получил назначение и уже служил в Англии на каком-то невероятно секретном объекте. На что, будучи первым в батальонном списке и кадетом-полковником, вполне мог бы рассчитывать и он, но опоздал и, как всегда, поменял шило на мыло: вместо Сэма Брауна[15] и красивых шевронов на рукаве – всего лишь голубой околыш, и хотя как кадету-полковнику, а тем более первому в списке, ему сократили срок предполетной подготовки, пройдет, наверное, не меньше года, прежде чем значок с крыльями переместится с фуражки вниз и займет положенное ему место прямо над левым нагрудным карманом (вместе, как он надеялся, с ромбом пилота посредине, или хотя бы с глобусом штурмана, или, на худой конец, бомбой бомбардира).

Увидел, даже не вернувшись по-настоящему домой, а всего лишь проездом на пути с предполетных сборов к полетам настоящим, наконец-то на аэропланах, лишь остановившись на вокзале и пробыв там ровно столько, сколько понадобилось матери для того, чтобы сесть в поезд и доехать с ним до узловой станции, где он пересядет на поезд, идущий в Техас, а она вернется домой ближайшим местным; подъезжая, проезжая, начиная оставлять позади родные края: знакомые перекрестки дорог, поля и леса, где он гонял на велосипеде мальчишкой, потом скаутом и, когда подрос достаточно, чтобы взять в руки ружье, охотился сначала на кроликов, а потом бил влет перепелов.

Далее – убогие бедняцкие окраины, неискоренимые, пребывающие вне времени, знакомые, как собственное жадное, всепожирающее, ненасытное сердце, или тело со всеми его членами, или волосы и ногти; первые негритянские хибары, некрашеные и обветшавшие, но если присмотреться, то станет ясно, что не только в этом дело, что они еще немного, совсем чуть-чуть и скособочены, не столько потому, что не стоят вертикально, скорее вертикаль и не была предусмотрена: как будто изначально они были сколочены, увидены под другим углом зрения, спроектированы другим архитектором, предназначены для чего-то другого, уж во всяком случае, имеют другое прошлое, – выстоявшие, а то даже и равнодушные, не замечающие ветров и вообще погоды, какой бы она ни была, хибары, каждая со своим миниатюрным огородиком, похожим на дикие джунгли и вместе с тем ухоженным, со своим поросенком в загоне, слишком, казалось бы, маленьком, чтобы выкормить вообще какого-нибудь поросенка, но тем не менее это как-то удается, и поросенок вырастает, и, как правило, с коровой на привязи и с выводком цыплят, и от всего этого – хижины, сарая и колодца – веет чем-то призрачным и недолговечным, чуждым, но вместе с тем несокрушимо прочным, как пещера Робинзона Крузо; дальше дома белых размером не больше негритянских, но не хибары, во всяком случае по виду, а скажешь иначе, рискуешь нарваться на неприятности, – крашеные или, во всяком случае, бывшие выкрашенными хоть раз, и главное отличие состоит в том, что внутри они не отличаются той же чистотой.

А еще дальше – совсем свое, родное: мощеный уличный перекресток невдалеке от дома, где он родился, мелькнувший сейчас за деревьями, и цистерна с водой, и золотой крест на шпиле епископальной церкви, и все это: лицо, прижатое, как у восьмилетнего мальчишки, к закопченному стеклу, поезд, замедляющий со скрежетом ход на стрелках, минуя товарные составы, и платформы со скотом, и просто отдельные вагоны и цистерны, а вот и они, такие, какими их с некоторой потрясенностью видит восьмилетний, – такие маленькие и хрупкие и в то же время поразительно стойкие на фоне необъятной, пребывающей в вечном круговращении земли: его мать; его дядя; его новая тетя; мать, бывшая двадцать лет замужем за одним мужчиной, а потом вырастившая другого, и его новая тетя, бывшая примерно в то же время замужем за двумя и смотревшая, как перед ее собственным домом еще двое, оседлав коней, сражаются на каминных щетках, так что он не удивился и даже не очень понял, как все это случилось; его мать уже в поезде, и его новая тетя уже вернулась к ожидающей ее машине, а они с дядей обмениваются прощальными словами.

– Ну что, сквайр, – сказал он, – вы не просто лишний раз за водой сходили, вы еще и кувшин уронили в колодец, а потом полезли за ним. У меня для вас весточка от вашего сына.

– Моего – кого? – не понял его дядя.

– Ладно. От зятя. От мужа вашей дочери. От того, кому вы не нравитесь. Он приехал в лагерь повидаться со мной. Теперь он кавалерист. Я хочу сказать: военнослужащий, американец. – Уныло, монотонно: – Понимаете? Однажды вечером один знакомый американец попытался затоптать его лошадиными копытами. На следующий день он женился на сестре этого американца. Еще через день какой-то японец сбросил бомбу на какой-то островок в двух тысячах миль оттуда и убил другого американца. Тогда на третий день он записался добровольцем, но не в свою армию, где уже состоял в офицерском резерве, а в иностранную, отказавшись не только от звания, но и от гражданства, явно прибегнув к услугам переводчика, чтобы объяснить и жене, и приемному правительству, к чему он, собственно, стремится. – Вспоминал, говорил все так же монотонно, без всякого интереса, а если и с интересом, то всегдашним неутолимым интересом ребенка – зрителя кукольного представления про Панча и Джуди[16]. – В тот день, без какого бы то ни было предупреждения, его просто пригласили в канцелярию, а там капитан Гуалдрес – в обмундировании рядового, более чем когда-либо похожий на коня, потому, быть может, что он оказался в совершенно для себя необычной ситуации, или условиях – сорок второй год, армия Соединенных Штатов, кавалеристский полк, – в которых ему до самого конца войны вообще не придется сесть на коня. – И с прежней монотонностью он (Чарлз): – Храбрым он не выглядел, скорее неукротимым, не предлагающим никому лично и никакому правительству ни жизни своей, ни здоровья в благодарность ли за что-то либо, в знак протеста ли против чего-то, словно в этот последний решающий миг и то и другое могло показаться лишь сентиментальной фальшью на фоне вслепую выпущенных ненужных пуль, которые, возможно, со свистом вонзятся в него, как, впрочем, и на фоне привычного и столь же ненужного топота ломких лошадиных копыт; у него не было ненависти к немцам, или японцам, или даже к Харрисам, он воевал против немцев не потому, что они превратили в руины целый континент и целую расу готовы были пустить на удобрения и смазочное масло, но потому, что они уничтожили, лишили цивилизацию конницы.

«Я приехал, чтобы вы могли посмотреть на меня, – сказал он, вставая со стула, когда я вошел в канцелярию. – Теперь вы меня увидели. И можете вернуться к своему дяде и сказать: «Быть может, теперь вы удовлетворены?»

– Чем? – спросил его дядя.

– Я тоже не понял, – сказал он. – Но именно так он и сказал: что добирался сюда из самого Канзаса, чтобы я лицезрел его в этом коричневом обмундировании, а потом вернулся к вам и сказал: «Быть может, теперь вы удовлетворены?»

Пора было отправляться; от двери багажного вагона уже откатили ручную тележку со срочным грузом, и отвечающий за груз служащий уже высунулся наружу, оборачиваясь одновременно назад, и мистер Макуильямс, кондуктор, стоял на ступеньках вагонного тамбура, поглядывая на часы, но не окликал его, Чарлза, потому что на нем, Чарлзе, была военная форма, а на дворе было только начало тысяча девятьсот сорок второго года, и штатские еще не успели привыкнуть к войне.

Под конец он сказал:

– Да, еще одно. Письма эти самые. Два письма. Не по тем конвертам разложенные.

Дядя посмотрел на него:

– Ты не любишь совпадения?

– Я их обожаю. Мало чего в моей жизни есть более важного. Это нечто вроде девственности. Но, как и девственность, это вещь одноразовая. И свою мне хотелось бы еще какое-то время поберечь.

Дядя посмотрел на него лукаво, загадочно, мрачно.

– Ладно, – сказал он. – Попробуй следующее. Улица. В Париже. На расстоянии, как мы в Йокнапатофе говорим, плевка от Булонского леса, появившаяся в городских справочниках совсем недавно, так что ее название не старше последних сражений тысяча девятьсот восемнадцатого года и Версальского мирного договора, – в общем, к тому времени ей было менее пяти лет; такая укромная и такая неприметная, что ее расположение известно только мусорщикам и служащим бюро по найму старших камердинеров и помощников секретарей иностранных посольств. Но все это неважно; сейчас ее уже не существует, да если бы и существовала, ты бы не нашел.

– А может, найду, – возразил он. – Или хотя бы то место, где она была.

– Это ты можешь сделать прямо здесь, на месте, – сказал его дядя. – В библиотеке. Достаточно открыть нужную страницу у Конрада. Такой же вощеный, выстланный красно-черной плиткой пол, золоченая бронза, фаянс, буль[17]; вплоть до большого напольного зеркала, как серебряное блюдо, отражающего в себе, кажется, всю полноту света и дня, в глубинах которого, словно ровно покачивающийся цветок лилии, плавает простодушное, не потревоженное ни единой мыслью лицо, отмеченное лишь печатью скорби и верности…[18]

– Откуда вы узнали, что она там? – спросил он.

– В газете прочитал, – сказал его дядя. – В парижском выпуске «Геральд». Правительство Соединенных Штатов (начиная с какого-то времени) начало довольно неплохо освещать действия первого американского экспедиционного корпуса во Франции. Но это ничто в сравнении с тем, как парижская «Геральд» освещала действия второго, после его высадки в Европе в тысяча девятьсот девятнадцатом. Но на том челе ничего не отразилось: оно в точности походило на лицо маленькой девочки, которой все человечество пытается помочь почувствовать себя королевой в вымышленном мире; и на сей раз никакой гость не явился, чтобы воздать должное мертвому, потому что тот человек, то существо, чью весть этот гость нес, был вовсе не мертв; он направил своего посланца из самого Гейдельберга не с вестью, но с требованием: он хочет знать. И тогда я задал этот вопрос. «Но почему вы меня-то не дождались? – сказал я. – Почему не телеграфировали?»

– И она ответила? – спросил он.

– Разве я не сказал, что чело это не было потревожено даже сомнением? – сказал его дядя. – Да, она ответила. «Я вам была не нужна, – вот что она сказала. – У меня мозгов для вас не хватало».

– А вы что сказали?

– Я тоже правильно ответил, – сказал его дядя. – Я сказал: «Доброго вам дня, миссис Харрис». Разве плохой ответ?

– Хороший, – сказал он. Время истекло. Машинист даже дважды просигналил. Мистер Макуильямс, правда, так и не крикнул: «Эй, парень, если едешь с нами, поднимайся», – как наверняка сделал бы пять лет назад (или, если уж на то пошло, пять месяцев): только две короткие густые нетерпеливые струи пара; и только из-за еще не знающего, что такое бой, обмундирования человек, который обычно как проснется, так и начинает сразу болтать без умолку и который ни за что бы не упустил возможности, даже не заметив этого, напрячь голосовые связки, чтобы прикрикнуть на него, не издал ни звука; напротив, именно потому, что на нем это самое обмундирование, испытанный мастер управления стотонной махиной стоимостью в сто тысяч долларов истратил на три-четыре доллара угля и некоторое количество добытого тяжким трудом пара только для того, чтобы подсказать восемнадцатилетнему мальчишке, что он уже потратил достаточно времени на болтовню со своим дядей; и тут он подумал, что, пожалуй, эта страна, эта нация, этот образ жизни и впрямь непобедимы, если способны не только вступить в войну, но и приспособиться к ней путем компромисса; подписывая, так сказать, соглашение левой рукой и в то же время не препятствуя, не подталкивая, даже не притрагиваясь, не привлекая внимания к правой, которая продолжает делать свое старое, изначальное, неизбывное дело.

– Да, – сказал он. – Так лучше. Этому я, пожалуй, готов поверить. И это было двадцать лет назад. И тогда это было правдой, или, по крайней мере, тогда этого было для вас достаточно. А теперь прошло двадцать лет, и теперь это неправда, или, по крайней мере, теперь этого недостаточно, или, по крайней мере, недостаточно для вас. И как это одним лишь минувшим годам, самим по себе, удалось проделать все это?

– Они сделали меня старше, – сказал его дядя. – Я стал лучше.

Примечания

1

Томас Стоунволл (от англ. Каменная стена) Джексон – один из военных лидеров Конфедерации южных штатов во время Гражданской войны в США. – Здесь и далее примеч. пер.

2

(Аарон) простер руку свою на воды (Египетские) (Исход, 8:6)…

3

Имеется в виду Джеймс Лонгстрит – один из ближайших соратников главнокомандующего армией южан в Гражданской войне Роберта Ли.

4

См: «… Завтра, завтра, завтра, / А дни ползут, и вот уж в книге жизни /Читаем мы последний слог и видим, /Что все вчера лишь озаряли путь /К могиле пыльной. Дотлевай, огарок!..» (У. Шекспир. Макбет. Акт 5, сцена 5. Перевод Ю. Корнеева.)

5

Число Маха – в тепловой среде – отношение скорости течения в определенной точке газового потока к скорости распространения звука; в аэродинамике соотношение высоты полета и скорости звука. Увлекаясь смолоду авиацией, Фолкнер ревниво следил за испытательными полетами.

6

Не находя оснований для возбуждения дела (лат.).

7

Право сеньора, право первой ночи (фр.).

8

ЦПОЗ – центр подготовки офицеров запаса.

9

НКС – низший командный состав.

10

Соответственно: персонаж «Дон Кихота» и наименование галисийцев в том же романе.

11

Хьюи Лонг – известный американский политик-популист, губернатор Луизианы, затем сенатор США от этого же штата; по распространенному убеждению, прототип главного героя романа Р. П. Уоррена «Вся королевская рать».

12

Джон Доу – изначально – условный участник судебного процесса; по смыслу – «любой», «всякий».

13

Американские легионы – общество ветеранов Первой, а затем и Второй мировой войн, организованное в 1919 году.

14

БДП – бесплатная доставка почты.

15

Сэм Браун – офицерский ремень с портупеей.

16

Уходящий корнями в итальянскую комедию дель арте и популярный в Англии с викторианских времен кукольный спектакль с постоянными персонажами – Пульчинеллой (мистером Панчем) и его женой Джуди.

17

Буль – мебель, инкрустированная бронзой.

18

Отсылка к одной из ключевых сцен повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы», в которой капитан Марло встречается с Курцем.

Content

Уильям Фолкнер
Королевский гамбит
Сборник

Клочок земли величиной с почтовую марку (Вместо предисловия – советы гипотетическому читателю)

Дым

Монах

Рука, простертая на воды

1

2

3

4

Завтра

Ошибка в химическом опыте

Королевский гамбит

1

2

3

4

5

Примечания