Кшиштоф Варга

Венгерский бигос из орла

(предисловие)

Турул — это венгерская птица-символ, «помесь орла с гусем». Олицетворение венгерской мечты, венгерских комплексов. Кшиштоф Варга поместил турула в гуляш, национальное блюдо мадьяр, поскольку книга повествует о связях национализма с кухней.

В этой книге — грусть шута и горечь шутки. Варга рассказывает о сегодняшнем венгерском обществе, которое не может избавиться от тоски по величию. А так как история поскупилась на «виктории» для венгров, им пришлось превратить национальную кухню в поле битвы. Смакуя свои блюда, венгры побеждают врагов, уверяя друг друга, что не дали себя обезличить и лишить национального своеобразия. А между тем пиршественный стол оборачивается тюрьмой венгерских представлений о самих себе.

Писатель, гурман, проводник

Кшиштоф Варга — наполовину поляк, наполовину венгр, любитель вкусно поесть, завсегдатай винных погребов, знаток сортов пива и изысканных блюд, которым все же предпочитает традиционные, — как никто другой обладает квалификацией, необходимой для написания такой книги. Двойная самоидентификация, знание бытовой и праздничной венгерской культуры, наконец, непревзойденное умение, непринужденно балагуря, переплести историю народа с его кухней… Все это поспособствовало тому, что «Гуляш» читается с истинным увлечением. Варга сумел без особого труда, не напрягаясь, то есть так, как делают это местные, войти в роль проводника по ресторанам и истории Венгрии. Восемь эссе — названные по типу «блюдо из исторического лица» («паприкаш из Кадара», «смалец из Кошута», «суп из Ракоши») — дают нам возможность слоняться по закоулкам Будапешта или заглянуть в провинцию и, пробуя венгерские блюда, знакомиться с печальной историей страны.

Кулинарный пароль

Польские писатели который год подряд пугают читателя описаниями бескровной, но жестокой войны, которую глобализация ведет с локальной культурой. Еда — один из фронтов этой войны. Во многих повестях и рассказах мы читаем о том, как фастфуды побеждают польские бары и рестораны, как стандартные продукты из сетевых пунктов продажи вытесняют «польскость» из желудков и коллективного сознания. Тревожные выводы следуют из предпосылки, что кухня в мирное время — это территория защиты своего наследия.

В «Гуляше» показано общество, мужественно отражающее атаки глобализации во имя верности национальной кухне и не утратившее аппетита. У него просто булимия по отношению ко всему своему, родному. Это общество создало кухню как специальный код — тайный язык, понятный избранным. Прогуливаясь с читателем по чуждой ему, читателю, культуре, Варга уточняет: есть в ней то нечто — «Вещь», как сказал бы Лакан, — та воплощенная инаковость, партикулярный абсолют, которого никто, находясь снаружи, не в состоянии коснуться и понять. Писатель часто пользуется оригинальными названиями блюд (пёркёлты, фёзелек, хурка), вводя их в иронично-снисходительные описания экскурсий для заграничных туристов, которые выкладывают немалые деньги за региональные яства в будапештских ресторанах. В контексте недоступных пониманию названий ирония становится особенно отчетлива. Названия говорят нам о том, что сию тайну избранных, вкус чего-то иного — этот смутный объект желания — невозможно купить. Туристы приезжают, чтобы познать блаженство, но взамен получают всего лишь удовольствие.

Блаженство доступно только своим. Кулинарный шифр представлен таинственным диалектом венгров. Становится понятно, почему еда в Венгрии «убийственна — нигде, кажется, не подают таких больших порций». Мадьяры так много едят, чтобы за едой, разговаривая друг с другом, ощущать свое желание быть здесь, самоутверждаться в принадлежности к родимой культуре. К тому же таким образом венгры дают понять, что венгерский аппетит больше, чем стол: съели бы намного больше, чем им предлагает современность; в их желудках поместилось бы и прошлое.

Это означает, что венгры по-прежнему мечтают об имперском величии. Вспоминают времена, когда им принадлежали Словакия, часть Румынии и Сербии. «Все это когда-то было наше», — говорит отец писателя, проезжая в автомобиле через Словакию. Он произнес это «скорее с меланхолией, чем со злостью, поскольку был настоящим венгром», — добавляет автор.

Варга насмешливо изобразил венгров обжорами, которые, не будучи в силах вернуть себе давние земли, пожирают свою великую историю. Ирония, впрочем, относится и к точности собственного диагноза.

Тело народа

<…> Варга часто описывает венгерское общество, используя метафору сексуального истощения. Например, когда пишет о Чиччолине — известной венгерке, порнозвезде, которая тщетно пыталась попасть в венгерский парламент. А жаль, считает автор, она могла бы «сдобрить венгерскую общественную жизнь целебной дозой секса и примирить двух племенных быков, ведущих между собой неустанную битву».

Еще язвительней звучат фрагменты о туристах. Автор замечает, что турфирмы заманивают свои жертвы в Будапешт плакатами с изображением «молодой, аппетитной и улыбающейся девушки», тогда как «с плакатов, рекламирующих преимущества отпуска в Будапеште, на них должны смотреть старые, усталые мужчины, играющие в шашки или шахматы». Самые безупречные и волнующие венгерские тела — те, что на веки веков запечатлены в надгробных камнях, скульптуры венгерских кладбищ с их неподвластными времени «упругими грудями и ягодицами».

Когда Варга издевается над немецкими туристами, он показывает мадьяр народом, владеющим тайнами наслаждений, которые доступны только им самим. Они объедаются яствами с загадочными названиями и обладают прекрасными женщинами. Когда же писатель касается внутренних отношений венгров, мы видим общество сексуальной немощи. Таким образом, автор, с одной стороны, говорит нам, что, хотя яростный племенной национализм венгров смешон, в нем кроется истинное вожделение. А с другой стороны, убеждает, что пламя наслаждения, которое только в национализме еще и полыхает, гаснет.

А если это так — должны ли венгры расстаться со своим национализмом, или им нужно цепляться за него, как за спасительную соломинку?

Пшемыслав Чаплинский

Гуляш из турула

В 1941 году союзница Гитлера, фашистская Венгрия, объявила войну Соединенным Штатам. В кабинете президента Рузвельта произошел, судя по всему, такой диалог:

Венгерский посол: Уважаемый господин президент, с огромным сожалением вынужден сообщить вам, что сегодня Венгрия объявляет войну Соединенным Штатам.

Рузвельт: Венгрия? А что это за страна?

Посол: Это королевство, господин президент.

Рузвельт: Королевство? А кто король?

Посол: У нас нет короля, господин президент.

Рузвельт: Тогда кто там правит?

Посол: Адмирал Миклош Хорти.

Рузвельт: Адмирал? Ах, значит, против нас пойдет очередной флот!

Посол: К сожалению, господин президент, у венгров нет доступа к морю и поэтому нет и флота.

Рузвельт: Тогда чего вы хотите? У вас с нами какой-то территориальный конфликт?

Посол: Нет, господин президент, у Венгрии нет территориальных претензий к США. У нас территориальный конфликт с Румынией.

Рузвельт: Значит, вы воюете также с Румынией?

Посол: Нет, господин президент, Румыния является нашим союзником…

Паприкаш из Кадара

В детстве в Венгрии я больше всего любил запах, доносившийся из квартир около часу дня, когда накрывали на стол. Сладкий аромат тушенных со смальцем овощей, лечо, фаршированной паприки, картофельной запеканки. Дешевых, сытных обедов, состоявших из одного блюда, после которого можно было ничего не есть до конца дня. Обедов, к которым подавался свежий белый хлеб, мягко укладывающийся в желудке. Помню по-прустовски эти запахи улиц XIV квартала, где жили семьи, приятельствующие с моим отцом. Особенно хорошо помню обеды у семьи Реп, жившей на площади Уйвидек. Каждый раз к нашему приходу жена господина Репы готовила огромную кастрюлю с едой. На столе уже шипела содовая вода в сифоне, пахло свежим хлебом, глава семьи в парадном тренировочном костюме и тапках с удовольствием откупоривал недорогое вино, из кухни слышалось побулькивание, бормотание хозяйки, и через минуту все уже ели. Кроме великанши-жены господина Репы, которая всегда твердила, что она не голодна и только поглядит, как мы едим (что поначалу заставляло меня подозревать, будто еда отравлена и почтенная с виду женщина хочет в один присест избавиться от мужа, детей и двух гостей из-за границы). Спустя некоторое время я все же понял, что опасаться нечего — угощение и впрямь не назвать особо полезным и диетическим, но зато вкусно и погружает в благостное состояние духа. А жена господина Репы и так съедала свое в тишине кухни, когда ее никто не видел.

Через много лет, когда мой отец умер, я приехал в Зугло, в XIV квартал, чтобы обойти давних отцовских знакомых и известить о его смерти. Я ходил по площади Уйвидек, улицам Дертян и Таллер и припоминал визиты к друзьям и родственникам моего отца, эти жирные трапезы, содовую воду и свежий хлеб, разговоры, исчерпывающиеся жалобами на повышение цен, это время, текущее без причины и следствия, постоянство воскресных ритуалов, неизменность зугланского пейзажа: за эти годы там ничего не изменилось, разве что «вартбурги» и «трабанты» восьмидесятых вытеснили новые «опели» и «сузуки». В тот приезд я навестил семью Реп. Они вспомнили меня быстро, хотя за двадцать с лишним лет я изменился. Господин Репа обнял меня и охотно достал дешевое вино. Жена господина Репы как раз месила тесто на галушки. Я отговорился. Пообещал позвонить и прийти на обед. Не позвонил.

Все эти семьи были похожи: муж худой и жилистый, но с явным брюшком, обтянутым парадной тренировочной блузой; жена — здоровенная неуклюжая толстуха, с показным усилием преодолевающая путь из кухни до гостиной, чтобы все увидели, как нелегко ей приходится, или скоблящая полы; всегда услужливая и озабоченная, то и дело подносящая к столу кофе и палинку. Ну и дети — обычно красивые черноволосые дочки, наделенные спортивными или музыкальными способностями, которые позже закапывали свои таланты в землю и неудачно выходили замуж, пополняя венгерскую армию отчаявшихся, погруженных в уныние и депрессию женщин. Звали их Жужи или Аги, они учились игре на скрипке, занимались художественной гимнастикой, но теперь, вероятно, их стройность предана забвению, их хрупкость сменилась ороговелостью, их годы уплывают безвозвратно.

Потребовалось время, чтобы, освободившись от обязательных воскресных визитов к знакомым отца, я наконец понял, что этот мир состоял не только из лечо, фаршированной паприки и картофельной запеканки, но еще из фрустрации, комплексов, неизлечимой, мучительной, искореженной памяти. Что это еще и ностальгия по временам регента Миклоша Хорти и товарища Яноша Кадара[1]; главное — чтобы непременно была ностальгия, ибо она — фундамент венгерской жизни. Помню, что фамилия товарища Кадара часто появлялась в тех разговорах: тогда, видимо, жаловались на него, теперь, скорее всего, — на его отсутствие. Времена Кадара так ностальгичны, потому что в Восточной Европе они были лучшими и вместе с тем — худшими, были эпохой согнутого хребта и ментальных оков.

Каждая третья чайная в Будапеште называется «Ностальгия», в ассортименте — леденцы «ностальгия», ностальгия покрывает лишаем стены домов и брусчатку улиц. Это вздохи тоски по былому величию, хотя настоящему величию пришел конец более пятисот лет назад, во времена короля Матьяша Корвина, если, конечно, не вспоминать о величии венгерского футбола в пятидесятых и шестидесятых годах, а также о мировой славе групп «Omega» и «Locomotiv GT» в семидесятых.

Ностальгичен даже прогноз погоды на телеканале Duna[2] — для так называемого Карпатского бассейна, что является эвфемистическим названием территории, где живет венгерское меньшинство, — с подчеркнутым вниманием к погоде в Трансильвании.

В скупке старья «Ностальгия» на улице Клаузал, среди десятков старых мельниц для перца, бесчисленных ламп, бутылок и этикеток оранжада, стоит дисциплинированная шеренга ленинских бюстов. Над всем царит его огромный портрет, а на витрине разместился Сталин. В глубине, около вешалки с советскими армейскими фуражками величиной с пиццу, стоят очередные бюсты, уже, скорее всего, современные; их трафаретность подозрительна. Доминируют ленинские головы, есть пара Сталиных и даже один Адольф Гитлер за семь тысяч восемьсот форинтов.

В буфете «Ностальгия» на первом этаже крытого рынка на площади Лехела ностальгически покачиваются над стаканами местные алкоголики. Пиво здесь стоит двести форинтов — в два раза меньше, чем в пивных в центре города; это цена, напоминающая о старых добрых временах. Ибо нет других времен, нежели давние, которые были лучше нынешних, хотя никто не в состоянии объяснить толком, в чем их превосходство проявлялось. С близлежащего вокзала Нюгати[3] отъезжают «ностальгические поезда» в Эстергом и к излучине Дуная; можно ехать узкоколейкой семьдесят километров в одну сторону, вздыхая о былом великолепии. Однако более всего остального ностальгичны турулы, мифические венгерские птицы, которых, если оглядеться, можно найти повсюду. На памятниках, зданиях, мемориальных досках, воинских знаках, рюкзаках националистически настроенной молодежи и на плоской груди девушки, продающей бутерброды и кофе в булочной «Бранч» на улице Ретек у площади Москвы. Турул, странная помесь орла с гусем, — олицетворенное сочетание венгерской мечты и венгерских комплексов.

В Будапеште ему принадлежит только одна улица и один переулок. И улица, и переулок расположены на окраинах II квартала, у самой границы города, вдали от центра. Квартал IIA, где находится Turul utca[4], — это, собственно говоря, небольшое местечко, улицы и дома здесь смахивают на разросшуюся деревню с претензиями, хотя сюда и добирается столичный транспорт. Сидя на террасе корчмы «Тетя Нанчи» на улице Эрдёгарок, можно почувствовать себя как на давно минувших каникулах, где-то далеко от Будапешта, в несомненно лучшем прошлом, и, обгладывая гусиное бедрышко, впасть в непременную ностальгию.

Но если к «Тете Нанчи» будапештцы и иностранцы приезжают из-за превосходной и, уж само собой, дорогой кухни, то кто поедет осматривать находящуюся поблизости улицу Турула, на которой всего лишь автобусная остановка и парочка домов?

В Будапеште, разделенном на двадцать три административные единицы, названия улиц могут повторяться. Теоретически, стало быть, возможны двадцать три улицы Турула — существует ведь множество улиц и площадей Яноша Араня, Аттилы, Баттьяни, Бема, Кошута, Пётёфи, Ракоци или Вёрёшмарти. А между тем улица Турула — только одна. Тем не менее я натыкаюсь на след этой птицы на каждом своем венгерском шагу.

Турул впервые привлек мое внимание, когда в шахтерском городе Татабанья, в каких-нибудь шестидесяти километрах к западу от Будапешта, я увидел на холме гордую копию птицы, стоящей на замке в Буде. Птица со стены этого замка известна местным жителям и всем, кто приезжает в венгерскую столицу: она раскинула свои огромные крылья в неизменно осаждаемом толпами туристов месте. Я помнил ее, кажется, с рождения, и никогда она не вызывала у меня никаких эмоций — орлы массово взмывают в воздух с памятников, замков и могильных плит всей Европы, надменно задирают клювы и растопыривают когти в Южной Америке и Африке. Одним больше — что за сенсация?

А то, что турул — не обыкновенный орел, а орел вымышленный. Это нереальное существо, якобы живущее в природе, о котором можно снять документальный фильм для телеканала «Animal Planet»; в этом фильме турул пикировал бы над пуштой и охотился на мышей. Это абсолютно специфическая, венгерская версия хищной птицы, вроде бы похожей на орла, но как-то не до конца.

На холме в Татабанье в 1907 году установили превосходно видную снизу — и с автострады, ведущей в столицу, и с железной дороги — идеальную копию птицы из Буды. Птица грозно взирает на шахтерско-фабричный город, взирает не без брезгливости, потому что вид скверный. На соседнем холме одиноко поднимается к небу шахтный копёр: два гордых символа города, на которые никто не обращает внимания.

То, что охоты на турула мне не избежать, я осознал, разглядывая рекламку, которую я вынес из пивной «Ланцхид»[5] на улице Фё прямо у туннеля под горой — той самой, на которой и расположен замок, где петушится знаменитый турул. Такие листки лежат чуть ли не во всех забегаловках, они отлично заменяют книжные закладки. Можно набрать их целую кучу, они напичканы рекламой, поэтому, если только вы не являетесь коллекционером или антропологом, не стоит обращать на них внимание. Этот листок, однако ж, заинтриговал меня, поскольку рекламировал несуществующий продукт — «Турул-колу». На траве в позе, знакомой нам по импрессионистским полотнам, сидит группка людей, потягивающих «Турул-колу» из бутылок типа польских, из-под «бормотухи». Идея «Турул-колы» — незаурядное сочетание венгерской традиции (турул) с космополитической современностью (coca-cola). Создавая «Турул-колу», креативщики из какого-то рекламного агентства гениально соединили локальное с универсальным. С помощью одного простого приема они показали путы, сковавшие современные пост-коммунистические общества: глобалистский капитализм, исключающий все оригинальное и последовательно идущий к унификации, а также национальную традицию, от которой страны этой части Европы не в силах избавиться. Груз традиции призван уравновесить чудовищную тяжесть обрушивающейся на наши головы массовой культуры. Тем временем оба груза тянут нас вниз.

Пивная «Ланцхид» — одна из моих любимых забегаловок, потому что она вне пределов досягаемости турула и кока-колы. Это местный кабачок, увешанный старыми снимками, афишами довоенных венгерских фильмов и фотками классиков блюза, поскольку хозяин, толстый Роби, питает сильную слабость к музыке, что очень хорошо слышно. А кроме того, Роби, прежде чем я успеваю что-либо заказать, спрашивает по-польски: «Пивка?» — и, не дожидаясь ответа, ставит передо мной стакан «Дреера».

«Ланцхид» — не место ни для тренди-клабберов, строящих свою жизнь по подсказкам дармовых журнальчиков «Pesti Est» и «Exit», ни для любителей приправленного красным перцем шпика, ни для туристов, с путеводителем в руке разыскивающих самый дорогостоящий ungarische gulasch suppe. Нету здесь ни супа-гуляш, ни паприкаша, зато есть вино, пиво и палинка. Всякий раз, когда я выпиваю там слишком много пива, меня отрезвляет неизменный цитрусовый освежитель в туалете. Отуманенный, иду в туалет, останавливаюсь, слегка пошатываясь, над унитазом и внезапно ощущаю настоящий катарсис. Синтетический лимон ввинчивается мне в ноздри, и мой ум вновь становится ясным и аналитическим.

Заведение Роби, со своими скатертями в красную клетку на столах, слегка подделывается под kisvendégő[6]. Такие скатерти характерны для маленьких дешевых столовок с простой, быстрой и сытной кухней. Таких, как «Кадар» на площади Клаузал, открытая только с полдвенадцатого до полчетвертого, так как ее единственная цель — незамедлительно и хорошо накормить. В «Кадар», не имеющей ничего общего с Яношем Кадаром, меню написано на листке бумаги, лежащем на столе, а блюда подает официантка в классических сапожках на шнуровке, с открытой пяткой и носком, какие носили когда-то продавщицы всех кооперативных магазинов и столовок в странах Восточного блока.

Расплачиваться следует при выходе, у накрахмаленного официанта, которому нужно искренне исповедаться в том, что было съедено, а он тем временем на крохотном кассовом аппарате выбивает сумму, высчитывая с нас за суп, второе, ломтики хлеба и стаканы содовой воды. Иногда в очереди к нему толпится молодежная англоязычная экскурсия — по всей вероятности, харчевня «Кадар» удостоилась абзаца в каком-нибудь путеводителе Паскаля или «Lonely Planet».

Кассир поразительно похож на старого Марлона Брандо, и это располагает к размышлениям, кем он был, прежде чем угодил в «Кадар». Может быть, моряком? К завсегдатаям он приближается враскачку, широко расставляя ноги, и, присев к столику, с явным усилием начинает разговор — будто делает это по долгу службы, и, вероятно, так оно и есть. А может, это походка не моряка, а спортсмена, страдающего ревматизмом? А вдруг он — бывший борец, как официант из «Хоргастанья»[7], превосходного рыбного ресторана на той же улице, что «Ланцхид», тот самый, который всегда интересуется, что у меня новенького, как поживаю и почему больше не прихожу со всякими разными девушками. В «Хоргастанья» подают рыбацкий суп из сома, он нежнее и вместе с тем выразительнее, чем классический суп из карпа, всегда слегка отдающий тиной. Лучше всего он в версии «korhely», то есть для жертв похмелья: с лимоном и сметаной, которые придают ему свежесть и легкость — редкие для венгерской кухни свойства.

В Марлоне Брандо с площади Клаузал ощущается какое-то невероятное достоинство; из верхнего кармана его белого, как у парикмахера, кителя торчит несколько ручек, которыми он, однако, ничего не подписывает, не выписывает счетов, неизвестно, пишут ли они вообще. Эти ручки — как планки орденов, лишенные какой бы то ни было практической функции, существующие только затем, чтобы их все видели. В нижнем кармане кителя Брандо носит огромное черное кожаное портмоне — щит и меч венгерского кельнера. Такое портмоне открывается небрежным жестом, в нем помещаются банкноты покрупнее, чем форинты; без сомнения, поместилась бы и толстая пачка старых французских франков или румынские пластиковые леи крупных номиналов. Официант в венгерском ресторане оперирует в основном банкнотами, поскольку самая мелкая бумажная купюра — двести форинтов, а счетов здесь меньше чем на тысячу не бывает. Плюс причитающиеся ему десять процентов чаевых, что позволяет округлить сумму.

Венгерский официант всегда вежливо благодарит, с изяществом вкладывает бумажку в одно из отделений портмоне и удаляется с явным нравственным превосходством, роняя неизменное «доброго здоровья!». Он желает здоровья и тогда, когда собирает со стола пустые стаканы и кружки, но в искренность его пожеланий трудно поверить; он схож с опытной плакальщицей, которая воет профессионально, но не всерьез.

Чувство собственного достоинства венгерского кельнера можно сравнить только с аналогичным чувством банщика, единственная задача которого — открывать и закрывать кабинки в купальнях да время от времени протирать шваброй пол. Эти действия он совершает с благородной и уверенной невозмутимостью, поскольку знает, что спешить, по сути говоря, незачем и некуда. Жизнь для него подобна воде в термах: она полезна, но если пересидеть, то может наделать вреда сердцу; приятна, хотя все же слегка пованивает; клиенты приходят сюда ежедневно и мокнут в воде, чтоб сохранить здоровье, но рано или поздно перестают приходить, потому что умирают.

Банщик в своем белом докторском одеянии не спеша вставляет ключ в замочную скважину шкафчика, поворачивает и проверяет, пусто ли внутри. Объективно оценить, есть ли там какая-то одежда или нет ничего, невозможно — только банщик способен сделать верное заключение, и его приговор неоспорим. Потому-то постоянные клиенты и вручают своему банщику стофоринтовые монеты в благодарность за то, что он так ловко открыл и закрыл их шкафчик. Взамен банщик внимательно выслушает их сетования: на политику, футбол и дороговизну.

Банщики снисходительно относятся к своим клиентам, свысока поглядывая на заграничных туристов, которые вычитали в путеводителе нечто об исключительных достоинствах термальных купален и теперь беспомощно топчутся у кабинок, не в силах понять, почему, если их кабинка обозначена цифрой двадцать пять, им выдали номерок с цифрой шестьсот пятнадцать: первую цифру они должны запомнить, а номерок — не потерять, потому что цифру с номерка банщик записывает мелком на маленькой табличке на внутренней дверце шкафчика. Банщик иногда им это объясняет, но как можно объяснить что-то идиотам, которые даже не знают венгерского?

Кельнер и банщик — две профессии, являющиеся каким-то странным пережитком австро-венгерской монархии, могущество которой опиралось на армию чиновников. Сегодня, в эпоху технократии, чиновник — даже если он коррумпирован в кайзеровском стиле — уже не имеет былой власти. Власть осталась только у официантов и банщиков, хотя последние и лишены возможности надуть клиента, каковой так часто пользуются первые. Банщик получает оклад и сверх того — «от щедрот» завсегдатаев; кельнер может и умеет напутать в счете, вдобавок ему полагаются чаевые.

Клетчатые скатерти, вроде тех, что в «Ланцхид» и «Кадар», есть и в «Карчи вендеглё»[8], маленьком дешевом ресторанчике на улице Йоткаи, между Западным вокзалом и Октогоном, где я обедал раз или два в неделю всегда, когда бывал в Венгрии. Цены здесь не выше тех, что в столовках с самообслуживанием, а кухня лучше, как, впрочем, и само обслуживание — как раз потому, что оно не «сáмо». Тут не просиживают часами, сюда приходят наскоро пообедать, выбрав в меню «блюдо дня»; профессиональный темп обслуживания создает, однако, несколько напряженную атмосферу, она вынуждает есть быстро, чтобы освободить место следующим посетителям. Клиенты здесь всегда одни и те же, так что диалоги с ними по большей части сводятся к приветствиям, прощаниям и пожеланиям здоровья.

Я съел немало обедов у Карчи, заслужив тем самым статус постоянного клиента, которого принято расспрашивать, как дела и почему давненько не появлялся. Пришлось привыкнуть к невозможности вволю поразмышлять над выбором блюд, потому что у официанток, бегающих от столика к столику, не хватает времени, чтобы с пониманием отнестись к моим раздумьям. Мне нравилось убожество грязно-зеленых стен, полумрак — особенно в осенние сырые дни, прожженные кое-где пеплом от сигарет скатерти. Ресторанчик Карчи жил с полудня до двух-трех пополудни, потом понемногу пустел, а к вечеру становился и вовсе безлюдным. Но в обеденные часы все его столики бывали заняты и тушеное мясо с паприкой — пёркёлты — демократично поедали сидящие рядом рабочие в заляпанных краской комбинезонах, чиновники с портфелями и грузные мужики в перстнях с печаткой и массивных томпаковых цепях.

Бизнес Карчи, по-видимому, набирал обороты, так что хозяин решил отремонтировать свое заведение. Исчезла зеленая обшивка, столики как из школьной столовки; окрашенный в пастельные тона ресторанчик стал светлее и теперь походил на какую-то средиземноморскую таверну, хотя меню здесь ничуть не изменилось. Раз или два еще я там обедал, но в конце концов перестал навещать Карчи.

Признаюсь — люблю в венгерских забегаловках неизменность, вот хотя бы то, что уродливые обшивки могут продержаться там десятилетиями. Вероятно, потому, что не нахожу этого постоянства в Варшаве, где без конца все меняется, и, отправляясь в какое-либо место, я никогда не уверен, существует ли оно еще. Мне хотелось бы, чтобы в этих старых vendéglő все всегда было как прежде. Поэтому я и почувствовал тревогу и разочарование, когда предпринял неудачное паломничество в «Пожоньи кишвендеглё» на углу проспекта Пожоньи (то есть Братиславского)[9] и улицы Миклоша Радноти в XIII квартале. Бумажка с информацией, что харчевня закрыта в связи с ремонтом и обновлением декора, привела меня в совершенную панику. Неужели исчезнут паскудные рисунки на стенах, а вместо деревянных лавок появятся неудобные стулья, неужели «Пожоньи кишвендеглё» превратится в ресторан с модным дизайном, будет ли тогда фасолевый суп a la Jokai столь же густым и сытным или прежнего фасолевого супа никогда уже не будет?

Однажды в закусочной «Кадар» к моему столику подсела старушка. Не помню, чтó ела она, я в тот день ел печень в панировке. Старушка спросила, достаточно ли мягкая печенка, а услышав подтверждение, искренне обрадовалась и начала вспоминать кушанье из легких, которое отведала тут много лет назад. Не помню, впрочем, ела ли она его у «Кадара» или где-то поблизости, еще до войны или сразу после, помню только ее заблестевшие глаза и грустную мечтательную улыбку. Из сгорбленной старушки в потертом пальтеце она вдруг превратилась в прекрасную даму, за которой в свое время должны были увиваться красавцы гонведы[10]. Это была сущая ода легким, их вкусу и своеобразию, но прежде всего — ода собственной молодости.

Точно такие же клетчатые скатерти лежат на столах в тысячах венгерских ресторанов, в которых не готовят рыбацкого супа, не играют цыгане, со стен не свисают связки паприки, выбор паприкаша и пёркёлтов не столь велик, но именно они и являются истинными венгерскими ресторанами: с искусственными цветами, застывшим потоком стекающими со стен, с фотографиями давнишних звезд венгерского спорта, прицепленными к деревянным панелям. После полудня сюда начинают сходиться местные жители, местные служащие, местные шлюхи и иногда местные бандиты, все чрезвычайно культурные. Наипопулярнейшее блюдо в такой забегаловке — вовсе не суп-гуляш и не рыбацкий суп, а индюшачья грудка. Среди десятков разновидностей самая распространенная — грудка по-киевски, то есть фаршированная сыром и ветчиной, обжаренная в панировке. Индюшачья котлета по-киевски — это венгерский вариант польской «фасоли по-бретонски» или польских «оладий по-венгерски».

Венгерская тоска во многом начинается с кухни. Следовало бы провести фундаментальные дието-психологические исследования, чтобы выяснить, как венгерская система питания влияет на общественные и экзистенциальные настроения. Неизменно после обильной будапештской еды меня охватывают меланхолия, тоска, неизъяснимая печаль, и я ощущаю упадок духа. Кровь от головы приливает к желудку, чтобы помочь пищеварению; отяжелев, я начинаю понимать, что все самое важное в моей жизни уже произошло (если вообще не было только иллюзией) и никаких взлетов, радостей и даже крупицы счастья ожидать нечего. Я сыт и несчастлив; подвожу итоги — сумма на счету моей совести десятикратно превышает ту, которую я должен официанту. Не помогает даже рюмка «Unicum», снимающая тяжесть с желудка, но не вымывающая горечи из моих мыслей.

Жертвой венгерской фрустрации и жизнеотрицания в первую очередь становятся овощи — синоним свежести, легкости и здоровья. Овощ нужно убить, затравить как зверя; из всего живого, полного витаминов, следует эту жизнь и все, что в ней есть полезного, выпотрошить, утопить в уксусе или удушить заправкой из муки и смальца. Венгерская вариация на тему овощей — это фёзелек, одно из главных блюд кухни в версии fast. Фёзелек готовят из тыквы, капусты, зеленого горошка, шпината, чечевицы, фасоли или картошки. Густую размазню, напоминающую классическую разваренную морковку с горошком или хортексовскую шпинатную кашицу, подают как отдельное блюдо, заменяющее целый обед. Это вегетарианское кушанье готовят на смальце, а частенько в него кладут еще и свиную рубленую котлету или жареную колбасу. И если фёзелек — это вещь в себе, то в остальных своих проявлениях венгерская вегетарианская кухня складывается из обжаренных в панировке шампиньонов, цукини или баклажана, с которыми обошлись подобным образом, к чему подают так называемый «смешанный гарнир», то есть картошку фри в союзе с рисом, а в придачу к ним татарский соус. Нередко в разделе «вегетарианские блюда» в меню можно встретить жареного тунца или «морскую рыбу», настоящее имя которой неизвестно даже повару. Ну какое ж это мясо — рыба из моря или консервной банки?

Итак, для пижонов предусмотрен суп-гуляш из котелка, паприкаш с курицей и пылающие блинчики Гунделя; для нормальных людей — бульон, котлеты по-киевски из индюшатины, сыр, жаренный в панировке; для пролетариев — катанка[11] или колбаса, которую съедают, стоя у столика прямо в мясном магазине или на крытом рынке. Почти в каждом мясном имеется уголок с высокими столиками, за которыми едят свежеприготовленную хурку[12], иными словами, катанку — с кровью или печенкой. К ней прилагается кусок хлеба, горчица, маринованный острый перец, капуста или огурцы; увы, нынче уже нельзя, как бывало еще недавно, докупить к этим деликатесам пиво и палинку. Такой обед за несколько сотен форинтов, съеденный в самый полдень с пластикового подноса, застеленного бумагой, размокшей от горчицы и вытекающего из перца уксуса, настраивает на рефлексию, а если переборщить с размером порции — вызывает депрессию.

У меня есть любимый мясной магазин на углу площади Москвы и улицы Декан, в который я неизменно возвращаюсь, как возвращаются мыслями к воспоминаниям детства. Там вкус идеально прожаренной хурки, когда ее макаешь в горчицу и закусываешь маринованным перцем, ничуть не хуже вкуса знаменитейшего литературного пирожного, размоченного в чае[13]; хотя этот вкус и не рождает воспоминаний, не становится толчком к написанию великого эпического семикнижия — ибо неизвестно, что тут можно бы вспоминать: магазин на углу площади Москвы и улицы Декан существует вне времени, как утраченного, так и обретенного. Единственное, что я вижу, — это автобус номер сорок девять, проезжающий мимо каждые десять минут, и, если он появляется в окне уже в третий раз, значит, я снова крепко задумался над кашанкой, хоть и не могу припомнить, какие, собственно, мысли занимали мою голову.

Я хотел бы, чтобы этот магазинчик существовал вечно — таков мой скромный рецепт бессмертия. Время не наполняется содержанием, не проходит, смерть не приближается, я вхожу в мясной на углу Декан и Москвы, заказываю хурку с горчицей, перцем, корнишоном и хлебом и — время для меня останавливается. Неизвестно, какой на дворе год, не нужно об этом думать, не стоит никуда спешить, будущее не имеет никакого значения, пусть автобус номер сорок девять проплывает за окном неустанно. Пусть этому магазинчику рано или поздно суждено исчезнуть, но сейчас, когда я пишу о нем, мне очень хочется спасти его от забвения.

Только в таких местах, как базар на площади Бошняк, да на втором этаже крытого рынка на бульваре Вамхаз еще и можно под хурку заказать стаканчик пива или рюмку грушевой, но это уже последние бастионы, а ведь я помню, как в магазинах с вывеской «Мясо, мясопродукты» продавались маленькие бутылочки-стограммовки с дешевой палинкой: черешневой, абрикосовой и грушевой, ну, разумеется, не фирм «Zwack» или «Vilmos», а такие, какие пьет нормальный венгерский гражданин, решивший перекусить в мясном магазине. Помню, потому что сам когда-то покупал такие бутылочки к курице в капустной панировке в мясном на улице Варошхаз, около площади Ференциек, в самом центре города. Это мой мясной магазин номер два, тут мясники еще нахальней, чем на улице Декан, еще небрежнее подбрасывают в огромных ладонях куски грудинки и ошейка, демонстрируя их сомневающимся старушкам, которые жаждут обменять свои жалкие форинты на товар наивысшего качества. Да, помню, значит, как я ел куриную грудку в тесте с кусочками капусты, закусывал маринованной яблочной паприкой и запивал стограммовкой палинки.

Увы, на улицах Декан и Варошхаз уже нельзя прикупить к хурке или курице ни ста граммов палинки, ни даже пива «Боршоди» в банке. Не знаю, кто за этим стоит, какой-нибудь венгерский санэпид или, может, инструкции Европейского союза, но если окажется, что второе, то я тотчас стану ярым евроскептиком.

Стало быть, получить удовольствие, запивая хурку палинкой, можно на главном рынке на бульваре Вамхаз: вероятно, это придумано затем, чтобы немецкие туристы, которые съезжаются сюда толпами (впрочем, известны ли немецким туристам иные способы посещения чужих краев, кроме массового нашествия?), получили свою дозу экзотики. Но хурка на этом рынке в подметки не годится хурке с улицы Декан, говорю это с полной ответственностью. Пусть себе немецкие захватчики покупают на рынке втридорога все эти паприки, палинки и салями. Пусть позволяют себя соблазнить рестораном на верхнем этаже, где унылый старичок извлекает предсмертные хрипы из своей цыганской скрипки, a gulasch suppe намного дороже, чем в любом порядочном кишвендеглё. Пусть блуждают по галерее с длинными рядами ларьков с едой и питьем, с супами, в которых чересчур много смальца и пересоленной капусты, с кислыми винами в двухлитровых пластиковых бутылках и жаренными на не самом свежем масле лангошами.

Венгерская еда не только сдобрена унынием и меланхолией — она убийственна. Нигде, кажется, не подают таких больших порций, даже в Америке, стране, в которой, по-видимому, всё больше, чем где бы то ни было, но только не порции и не меланхолия.

В фильме Золтана Хусарика «Синдбад» по рассказам Дюлы Круди, первого сибарита венгерской литературы, есть сцена, которая мне неизменно нравится с давних пор. Остальные кадры этого знаменитого фильма начала семидесятых годов — танец в саду, поцелуи на кладбище, женщины, валяющиеся в снегу, — сегодня по вкусу напоминают раскрошенную жвачку «дональд», завалявшуюся в пенале первоклассника.

Сцена, являющаяся квинтэссенцией философии Круди и стиля жизни его героя, — обед Синдбада в трактире и разговор с кельнером, которого Синдбад спрашивает, есть ли у него жена, и получает ответ, что жена у кельнера была, но теперь ее уже нет. Умерла? Нет, ушла, отвечает кельнер, ушла к другому. Мир, по которому колесит Синдбад, — потусторонний, а в потустороннем мире все чьи-то бывшие женщины принадлежат уже кому-то другому. Это мир, состоящий только из покинутых людей.

Синдбад — меланхолический плейбой времен belle époque[14] — для начала заказывает бульон, в который маленьким ножичком крошит сушеную острую паприку, всыпает в него горсть семян, затем вытаскивает из супницы огромную говяжью кость и, вытряхнув из нее желеобразный костный мозг, размазывает его по куску хлеба, приправляет паприкой и съедает, а на его лице появляется сибаритское блаженство. Без всякого сомнения, в мировой кинематографии это самая выдающаяся сцена поедания бульона. Потом герой заказывает печеного фазана с каштанами и спрашивает, итальянские ли каштаны или венгерские. Мне не нравится муторно-сладкий вкус печеных каштанов, и для меня это — вопрос третьестепенный. Для героя Круди — отнюдь. Возможно, самые лучшие каштаны продаются на Октогоне, а может, на площади Западного вокзала, где их жарят в уличных печках и продают по двести форинтов десяток. Когда на улицах Будапешта появляются печеные каштаны, это знак, что уже пришла настоящая осень с ее слишком ранними сумерками, серыми днями, капающим на нервы мелким дождичком; уведомление, что будапештский сплин входит в очередную фазу.

Трапезу Синдбада венчает пол-литровый графин вина и вареная говядина. Из разговора с кельнером мы узнаем, что не кто иной, как Синдбад, был вторым мужем жены кельнера. И что она — терзаемая сомнениями в его чувствах? обманувшаяся в своей любви? — бросилась в реку. Она не единственная женщина, лишившая себя жизни по вине Синдбада; на его совести еще и цветочница, которая выскочила из окна, а может, и другие женщины, потому что, желая жить, он продает им свое влечение к смерти. Словно полицейский на перекрестке улиц жизни, он указывает им дорогу, ведущую в небытие. Он — вампир, высасывающий из их сердец и умов, словно костный мозг из говяжьей кости, живительную субстанцию самосохранения. Эдакая игра в бессмертие на фоне траурных декораций. Синдбад в легких интрижках ищет способ усмирить свою Weltschmerz[15], в еде находит минутное утоление чувственного голода, непрерывно странствуя, пытается убежать от смерти. Он не любит «нынешние времена» и живет только воспоминаниями о прошедших, не желая считаться с ходом времени. Сентиментальная память прошлого, воспоминания о женщинах, которые ушли, которые были брошены, утопились, выбросились из окна, которые достались не мужчинам, а червям, — это всего лишь вакцина от смерти; в сознание малыми дозами вводится вирус смерти, чтобы выработать иммунитет к смерти настоящей.

Не люблю каштанов, предпочитаю ретеш с каштановой начинкой. У каждого должна быть своя излюбленная лавка с ретешем, куда можно вернуться — и больше не нужно метаться в поисках той, единственной; жизнь становится более упорядоченной, в ней воцаряется покой. Моя находится у конечной остановки двадцать первого автобуса на вершине Швабской горы, но, если мне не хочется ехать так далеко, я выбираю киоск тети Розы на Южном вокзале в Буде. Тут ретеш — штрудель с фруктовой, творожной или каштановой начинкой — всегда горячий, только-только из духовки, посыпанный сахарной пудрой, в тоненьком пергаменте слоеного теста, легко крошащийся под натиском зубов.

Обжорство — прививка против уныния. Венгерскую тоску лечат в ресторане, где, обожравшись, впадают в еще большую меланхолию. Такую, как в трактире «Ретишаш» (то есть «Орлан-белохвост» — почему не «Турул»?). «Ретишаш» трудно найти, потому что он прячется возле железнодорожных путей вокзала Келенфёлд в XI квартале. Это самый некрасивый и заброшенный вокзал Будапешта, четвертый после Восточного, Западного и Южного в вокзальной иерархии.

Вся площадь Этеле, на которой он расположен, напоминает какую-то варшавскую или иную провинциальную площадь: с трамвайным кругом, где начинают и заканчивают свой путь девятнадцатый и сорок девятый трамваи; конечной автобусной остановкой, от которой поминутно отъезжают в центр автобусы «красных» — ускоренных — маршрутов семь и сто семьдесят три; со стоянкой такси; с вокзальным притоном, настоящим «Решти кочма»[16], где никто не ждет поезда — здесь только растрачивают время, которого дано нам в избытке, и не до конца ясно, что с ним делать. Изредка в «Решти» входит полицейский патруль и так, для порядка, проверяет документы здешних алкоголиков, тупо таращащихся на пустой стаканчик, где была палинка. Благодаря этому иногда хоть что-то да происходит, возникает иллюзия перемены обстановки, но и она рассеивается, а время тянется по-прежнему вяло, и даже скрежет тормозящих поездов сюда не проникает.

Чтобы дойти до «Ретишаш», нужно долго идти подземным переходом от площади Этеле на другую сторону путей; так, вероятно, должен выглядеть туннель, который якобы человек видит после смерти, — длинный, низкий, парализующе белый. Этот, правда, грязно-желтый, провонявший пролитым пивом, густым запахом железнодорожной смазки, пригоревшим фастфудом из ларьков, втиснувшихся в стену у выхода к площади Этеле. Если выйдешь из туннеля и перейдешь на сторону жизни, нужно сразу свернуть вправо, подняться по лестнице, пройти немного вперед и обойти шлагбаум. Потом дорога мягким полукругом ведет налево и упирается в неоштукатуренный, посеревший, а много лет назад, вероятно, красный кирпичный дом, над которым блекло зеленеет неоновая реклама пива «Боршоди»: «Пенистая сторона жизни».

Пенится здесь, в этом доме с обшарпанными вывесками, пена иллюзий; вывески прикрепили над входом, видать, годах в шестидесятых или семидесятых, и с тех пор они указывают бродягам и паломникам, ищущим умиротворения, путь в святилище тушеного и жареного мяса — свиной печенки с костным мозгом, пёркёлтов с потрохами, говядиной, рулькой, котлет в панировке с сыром, гуляша с фасолью, маринованной острой паприки, сладкой капусты, моченых в уксусе огурцов. Ах, моя неминуемая изжога после посещения «Ретишаш», когда в желудке жжет и столб огня, протянувшийся от горла через грудную клетку до прямой кишки, невозможно погасить даже шприцером, когда эту тяжесть нельзя сбросить даже с помощью трех рюмок «Уникума», а тут еще на плечи тебе садится огромная птица и укрывает крыльями, нагоняя не приносящий отдыха сон. После такого ужина тяжесть оседает и на печени, и на душе. Да, без этого слова на «д» трудно вести разговор о «венгерскости». И все же я возвращаюсь в «Ретишаш», как возвращаюсь к местам, освященным моей изжогой, послеужинной печалью, гастрономической меланхолией. Под вечер в «Ретишаш» трудно найти свободное место, случается ждать по полчаса, пока столик не освободят местные мужички за пятьдесят, пытающиеся подцепить бойких малолеток, зубрящих английские слова, но лучше всего владеющих венгерской матерщиной. Или пока наконец не поднимутся тяжело квадратные кореша в черных кожаных куртках и с золотыми цепями на мощных шеях. Выходя, на прощание они целуются с кельнером, без эмоций, нормально, как принято у мужчин на Юге, в обе щеки. Ветер приносит в «Ретишаш» дуновение Балкан.

Венгерская душа — первопричина всех бед, и душе этой душно, что проявляется в венгерской еде. Венгрия — душный край. Малый и низинный, опоясанный горами соседних стран. Эти горы когда-то были венгерскими, и венгры никогда не смирятся с их утратой. Когда-то у них были Карпаты, сегодня — только гора Кекеш по дороге к Эгеру[17], самая высокая вершина Венгрии (1014 метров), на которую надо въезжать на машине да еще заплатить за парковку на самом верху. Из-за такого положения в Карпатском бассейне на равнинную Венгрию оседает специфический смог: смесь затхлого воздуха, запахов кухни и алкогольных паров. Это смог ностальгии, который стелется над городами и селами, вьет гнезда в будапештских домах и носится вольно над Великой низиной. Венгрия — поле битвы турула с крылатым змеем ностальгии. Но семиглавый смог побеждает в этой схватке, потому что турул чарами превращен в камень и бронзу и не может шевельнуться. Его крылья распростерты, но неподвижны, клюв грозен, но затуплен, когти остры, но, как камни, обточены водой. Он не в силах причинить никакого вреда смогу ностальгии. Турул очень тяжелый, но его без малейшего усилия поднимает хрупкая девушка из булочной «Бранч» на улице Ретек; смог кажется легким, как воздух, но каждый, кому он уселся на плечи, ходит, согнувшись к самой земле, и не может распрямиться. Турул неподвижно готовится к взлету в Буде или Татабанье, а смог свободно реет от Шопрона до Ньиредьхазы и от Шальготарьяна до Сегеда.

В октябре 2005 года на углу улиц Надьенед и Бёсёрменьи XII квартала в Будапеште, там, где поворачивает пятьдесят девятый трамвай, приземлился новый турул. Памятник жертвам Второй мировой войны, жившим в XII квартале, представляет собой птицу весом четыре с половиной тонны, с мечом в когтях и раззявленным клювом. Турул вот-вот взлетит, хотя перед этим он снес гнилое яйцо; его увековечение стало поводом для очередной маленькой венгерской политической войны. Решение установить турула в этом месте принял бургомистр XII квартала, политик правого толка, что не могло не вызвать бурной реакции социалистов и либералов. В прессе прокатилась дискуссия о птице по принципу: то, что делается в Будапеште, — всенародное дело, если же сюда еще примешивается политический аспект (а в данном случае в этом не приходится сомневаться) — стократ всенародное дело.

Турула не случайно установили в годовщину венгерской революции 1956 года, а значит, в день, который объединяет всех венгров, однако установили без надлежащего позволения. Так что эта птица — символ венгерского мученичества, но птица нелегальная. Грозное величие турула из XII квартала не было санкционировано — во всяком случае, на тот момент — официальной властью. Хотя невозможно вообразить, чтобы памятник решились демонтировать. Демонтировать можно только памятники диктаторов, ненастоящих героев, или настоящих, но неправильных, или правильных, но неактуальных. Но миф демонтировать нельзя. Его корни слишком глубоко.

Памятник XII квартала исключителен еще и по другой причине. Это один из немногих монументов, увековечивающих Вторую мировую войну. Войну, постыдную для Венгрии, поскольку венгерское правительство, хотя и выбрало политику лавирования между немцами и союзниками, неустанно и тщетно пытаясь уклониться от участия в войне, тем не менее участвовало в ней бок о бок с Гитлером. И если памятниками и мемориальными досками в честь героев Первой мировой войны усыпана вся страна, то следующая мировая трагедия столь многочисленных героев не дождалась. Первая мировая война была честной, чистой бойней. Венгерское мученичество времен Франца-Иосифа и императорско-королевской монархии принесло плоды в виде Трианонского договора, который по сей день остается величайшей мадьярской травмой и поэтому заслуживает целой армии памятников. Памятники Первой мировой войны — почтительная дань поражению, чреватому самыми сокрушительными ментальными последствиями. Это по большей части барельефы в гроптеровском стиле[18]: группа гонведов, один из которых держит знамя, другой трубит в трубу, третий падает, четвертый уже лежит, пятый подкручивает ус, шестой возводит очи к небу и лишь седьмой пытается стрелять. На других памятниках те, кому удалось выжить, расправив плечи, обмениваются крепким мужским рукопожатием.

Исключением является олицетворение воинской доблести в образе грозного льва по будайской стороне моста Маргариты, в память о львиной отваге венгерских защитников крепости Пшемысль, в которой они оборонялись от русских в 1915 году.

Турул — птица, над которой довлеет проклятие: где бы она ни приземлилась, там тут же возникают проблемы. Она разносит турулий грипп, особенно коварный и трудноизлечимый, поскольку болезнь длится не одно столетие. Турул а очень непросто подстрелить. На снимке 1945 года «Цепной мост в руинах» Кальмана Сёлёшши на первом плане — разрушенный мост с поваленными пресловутыми львами, в глубине — Будайский замок и весь Замковый холм. Турул, однако, стоит невозмутимо и все так же, с вызовом, раскидывает крылья, хотя сидящие в развалинах по пештской стороне советский матрос и черноволосая девушка, готовящиеся к легкому военному флирту, нисколько не обращают на него внимания. Его, правда, трудно заметить, с перспективы смотрящего на фотографию он — элемент третьего плана, насекомое, которое прилипло к фотопластинке, мелкая мушка, разбившаяся об объектив.

Известны три основных вида турулов: турул воинственный — с разинутым клювом, мечом в когтях и широко распростертыми крыльями (замок в Буде, XII квартал, Татабанья); турул на перепутье — непонятно, готовится ли он взлететь или только что приземлился и мог бы, да не решается, пошире раскинуть крылья (турул перед железнодорожным вокзалом в Дьёре); турул стыдливый — сидящий, как кура на насесте, скромно, с трусливо сложенными крыльями и сомкнутым клювом (засранный голубями турул на воротах в Шопроне; на здании на улице Татра в Будапеште; у входа в банк ОТР в Эгере). Есть еще турулы ненормативные, которым нет места в этой типологии. Взять хотя бы Турулвар — то есть Замок Турула — в Сиксо, городке, расположенном между Мишкольцем и словацкой границей, если ехать по автостраде номер три. Это что-то вроде индейского тотема, служащего одновременно детской площадкой. Жизнерадостно примитивное народное творчество в сочетании с мистицизмом, которым проникнуто венгерское представление об истории.

Ностальгия — фундамент, на котором строится венгерское самосознание. Ностальгия по временам своего величия, хоть слишком часто это величие бывало иллюзорным. Трудно, однако, на неизлечимой тоске по утраченному построить самосознание, на котором не было бы клейма несчастья. А значит, венгры будут вечно несчастны. Будут сидеть и грустить, закусывая пёркёлтом, попивая палинку, — меланхолики, не вполне понимающие, о чем в самом деле тоскуют. Мифический турул, приведший венгров в их отчизну, указывая место, где они должны поселиться, обрек их на вечные муки.

Жаркое из Хорти

Самую знаменитую венгерскую фотографию сделал в ноябре 1919 года Рудольф Балог. Миклош Хорти[19] в адмиральском мундире на белом коне въезжает в Будапешт после подавления революции Белы Куна[20]. Начинается очередной этап восстановления земель Короны Святого Иштвана, который закончится сокрушительным поражением, и последствия этой травмы будут, скорее всего, ощутимы до конца существования венгерского народа.

Снимок Балога представляет ключевую сцену — начало эпохи Хорти, которой суждено будет продлиться четверть века, до октября 1944 года, когда немцы, раздраженные нерешительностью регента, без труда лишат его власти и отдадут ее в руки венгерских нацистов, объединившихся под знаком скрещенных стрел. Обычная на первый взгляд фотография, запечатлевшая вступление армии-победительницы в город, только что отбитый у коммунистов, обнажает истинно венгерский абсурд ситуации — вождем края, не имеющего доступа к морю, становится адмирал и, как пристало адмиралу, щеголяет верхом на коне. Это даже не морская пехота, это морская кавалерия! Это — конь белый, ибо Хорти эдаким всадником-ангелом прибывает из Сегедина во главе Национальной армии, чтобы спасти Отчизну, принести ей мир, благополучие и справедливость. Адмирал становится правителем королевства без короля и без моря.

Парадокс этого великолепного парада в том, что Хорти получает власть с помощью румынской и чехословацкой армий, которые уничтожили Венгерскую Советскую Республику. Победа Национальной армии одолжена Венгрией у государств, само существование которых оскорбляет венгерских националистов. Румыния и Чехословакия, в границах которых находится Трансильвания, — бельмо на глазу мадьяра.

Не пройдет и года после торжественного вступления Хорти в Будапешт, как состоятся роковые переговоры в Трианоне, в результате которых Венгрия потеряет две трети своей территории, вместе с Трансильванией и Верхними землями (нынешней Словакией). С этого момента основой политики Хорти станет реваншизм, что приведет к очередным неудачам в бесконечной колее венгерских унижений.

Балог, один из самых известных фоторепортеров в истории венгерской фотографии, был прежде всего автором великолепных снимков с полей битв Первой мировой войны, а также подретушированных картин идеализированной, мифической пушты, которые он создавал, смело используя фотомонтаж. В кадр к коровам, пастухам и бричкам, заполняющим эту единственную истинно европейскую степь, он подклеивал хмурые тучи, грозно тянущиеся по небу; рисовал образ пушты прекрасной, но полной опасности и тайны. Эти фотографии — унылый венгерский эквивалент «голубых лагун» на рекламах турфирм — появились в начале тридцатых годов, уже после войны, аллюра белого коня и трианонской пощечины.

Балог создавал новую венгерскую мифологию, низкобюджетный имидж страны, лишенной Карпат, страны, которая с этих пор повсюду на свете будет считаться бескрайней низиной, вроде Голландии. С той разницей, что у Голландии есть выход к морю, а у Венгрии есть только Балатон.

И по сей день усатые «мужики» из Хортобади возят бричками по пуште немецких туристов, высматривающих грозовые тучи на горизонте. А чикоши[21] в белых шароварах и начищенных до блеска черных сапогах объезжают коней и, к неописуемой радости фотографов, авторов открыток и рекламных буклетов, заставляют их гонять огромные мячи; щелкают длинными кожаными бичами, которые, как и бограчи[22] всевозможных размеров — от горшочка до огромного ведра, — продаются чуть ли не в каждом ларьке этого самого известного городка посреди пушты.

Балог — выдающийся представитель «венгерского стиля» в фотографии, стиля мрачного и меланхолического. Несравнимо правдивее, однако, его снимки полей и окопов Первой мировой войны, которые он не «приукрашивал» несуществующими трупами. Побоища, рытье братских могил, вереница крестов — вот его образы подлинной Первой мировой войны, состоявшей во взаимоистреблении неподвижных армий. Эта война всегда по-своему завораживала меня — великая бесцельная бойня, развязанная словно бы только затем, чтобы урегулировать натуральный прирост населения, уничтожив лишние девять миллионов мужчин, подобно тому как лесники отстреливают волков, которые расплодились сверх нормы.

Военные фотографии Балога можно разделить на три категории: солдаты маршируют по заснеженному полю или на фоне предвечернего неба; ждут своей очереди у дантиста, готовятся к трапезе, стоят перед военно-полевым госпиталем или — это третья категория — уже мертвые, лежат вповалку, ожидая погребения. Есть в этих картинах абсолютный покой и нет ни капли драматизма, ужасов войны: солдаты лежат, потому что мертвы — были бы живы, не лежали бы так, вповалку, а сидели бы, курили, брились, писали письма невестам, ждущим их в разных уголках императорско-королевской монархии.

На снимках Рудольфа Балога умирание является чем-то нормальным, чем-то, происходящим с согласия потенциальных покойников. На фотографии «Бой закончен» новые мертвецы хаотично лежат на фоне полевого кладбища так, будто именно там позволили застрелить себя, чтобы было проще их хоронить. На пяти снимках из цикла «Повешение» 1919 года можно увидеть, как казнят солдата, который воспринимает казнь невероятно спокойно и естественно. Неизвестно, за что он получил смертный приговор, — может, дезертировал, может, не исполнил приказа, а может, что-то украл. Знает ли он вообще, что случится с ним в следующее мгновение? А если знает и понимает, значит, он безропотно принимает подступающую смерть. И даже с некоторым интересом и вниманием наблюдает за своими палачами, готовящимися исполнить приговор.

В монографическом альбоме Балога кадр, представляющий въезд адмирала Хорти в Будапешт, завершает милитаристскую тему. Потом начинается идиллический период: стадо коров мчится по пуште, будто антилопы в Африке; народные обряды, натюрморты…

Словно бы наступил конец истории Венгрии, конец в фукуямовском смысле; белый конь адмирала стукнул копытом — и Венгрия обернулась чудным музеем-заповедником счастливых людей, культивирующих народные традиции и обычаи. На этих снимках есть грязь и нищета в цыганских хатах, есть голые цыганские дети, но это прекрасная нагота индейцев, столь свободных, что они не нуждаются в одежде.

Регент Хорти носил роскошные адмиральские мундиры с несметным количеством орденов. Он не был наг, но и не был ни свободен, ни счастлив. Был рабом своей роли и своей политики, заложником венгерской судьбы. Был диктатором — впрочем, оправданным потомками. Шел рука об руку с Гитлером, но избежал безоговорочного осуждения. Был нерешителен и двуличен. Он хотел и должен был вернуть отобранные Трианонским договором земли, но выбрал политику лавирования между нацистами и западными союзниками, стараясь выпутаться из войны, которая уже в 1942 году была проиграна.

Подлинную ностальгию по Хорти можно сегодня обнаружить в Пече, городе на юге Венгрии, почти у самой границы с Хорватией. Это один из самых крупных венгерских городов — здесь немногим более ста шестидесяти тысяч жителей. Каждый крупный венгерский город, если это не Будапешт, на самом деле невелик.

На стенах винного погреба на улице Капталан среди старых снимков с панорамами города, довоенных фамильных фотографий цвета сепии, подретушированных семейных портретов висят столь же давние портреты адмирала Хорти: в профиль и с орденами, в адмиральской фуражке и без.

Хорти висит себе как ни в чем не бывало, словно настенный коврик с идиллическим оленем, застигнутым в разгар брачных игр, а пьяные гости, вливающие в себя очередные двести грамм кисловатого кекфранкоша, не обращают на адмирала никакого внимания.

Перед кафедральным собором в Пече есть небольшой парк, где на лавочках целуются и пьют пиво школяры. Некто, побывавший тут до них и до меня, не целовался и не пил пива, только прикрепил кнопками к стволам деревьев свои пафосные патриотические стихи.

Я сорвал с дерева бумажку с одним из этих произведений; вот оно в свободном переводе:

Для меня — Отчизна, для него — страна

Для меня — Народ, для него — жители

Для меня — Дунай, Тиса, Драва

Для него — край, который можно разворовывать

Для меня — прекрасные звуки гимна

Для него — только ноты в нотной тетради

Для меня — Святая венгерская корона

Для него — поношенный берет с антенкой

Для меня — Печ, Тубеш, Мечек[23]

Для него — карманы, набитые аж до радара

Для меня — работа, семья, честь

Для него — биржа, акции, банковские сделки

Для меня — Отчизна, знамя, Священное Писание

Для него — недвижимость, кусок тряпки, изношенное старье

Для меня — крест и дубовый гроб

Для него — гравий и гроб дощатый

Я не хочу ненавидеть

Он умеет стрелять без оружия

Я гребу в лодке

У него — истерика на корабле

Я вижу Христа на кресте

Он — акробата на трапеции

Я верю в Бога

Он шарит по моим карманам

Я ем картофельную похлебку

Он — гусиную ножку и чолнт

Я иду протестовать на улицу

Он летит в Дубай отдыхать

Я — поэт, я пишу стихи

Я обливаюсь слезами за народ

Он — в сто раз умнее меня

Раз у него две виллы на Ибице!

Стихотворение плохое, а перевод и того хуже, я сделан подстрочник, желая передать главным образом содержание, а не стиль. Это стихотворение для меня — документ, имеющий мало общего с поэзией, документ венгерской фрустрации первого десятилетия XXI века. Неизвестный графоман подписался Giorgio Muscolare Sopianae. Sopianae — латинское название Печа, города, основанного римлянами (как и Сомбатхей). Giorgio, националист и антисемит, манифестирует свои пристрастия и дает волю своему раздражению.

Вневременную сентиментальную тему (непременный плач по отчизне) Giorgio сдобрил политической актуальностью — его текст отсылает к спорам о натовском радаре на горе Тубеш и антиправительственным демонстрациям. Кулинарный мотив (похлебка contra чолнт) недвусмысленно указывает, кто является отрицательным героем произведения: продажный жид, что готов отдать Венгрию (источник слез поэта) за сребреники, на которые, в свою очередь, выстроит себе виллу в Ибице и отдохнет в Дубае, обрекая истинного венгра на нищету.

Giorgio мог бы принадлежать к Magyar Gárda[24], новой парамилитарной организации, созданной в пятьдесят первую годовщину антикоммунистической революции. Гвардейцы, эпигоны членов «Скрещенных стрел»[25], в своей черно-белой униформе напоминают отчасти официантов, отчасти танцоров ансамбля народных танцев. Маршируя на Замковом холме или на площади Героев, они словно участвуют в символическом вербовочном танце.

Возможно, Giorgio и впрямь гвардеец, может, он успел вступить в ряды этой организации, может, и правда ездил на демонстрации из Печа в Будапешт и кричал там: «Дьюрчань[26] — вон!» Наверное, обзывал полицейских жидами и авошами[27]. Революции нуждаются в поэтах, способных стрелять смертоносными рифмами и убийственными строфами. Скорее всего, он студент или даже школьник. Может быть, он иногда поцеживает кислый кекфранкош в винном баре «Капталани борозо». А может, это тот, за соседним столиком, худой, с лоснящимися волосами, стянутыми в хвостик, который курит «Sopianae», сигареты с угольным фильтром, считавшиеся некогда, до эпохи повсеместно доступных «Мальборо» или «Кэмела», настоящим шиком среди курильщиков.

Я тоже когда-то курил «Sopianae», привозил их из Венгрии и выпендривался в лицее, помнится, в самом начале своей учебы там. Я оставлял их для особых случаев, по будням довольствуясь тем, что было легко купить, — «Радомскими», «Крепкими», сигаретами со странным названием «Восемь с половиной», как если бы их производил поклонник Феллини; пару раз я в отчаянии опустился даже до сигарет «Силезия». «Sopianae» в Польше восьмидесятых годов были дуновением большого мира. Дуновением прямиком в легкие. У них был специальный фильтр, и можно было поверить, что они на самом деле совсем не вредны. Принадлежали эти сигареты, как и почти все остальное, что только можно было привезти тогда из Венгрии и что мы с отцом транспортировали нагруженным доверху голубым «фордом-эскортом», к миру Запада. Жевательная резинка, стиральные порошки, концентрированные фруктовые сиропы, искусственный лимонный сок в желтых бутылках. Со временем в варшавском бюро торгового советника Венгерской Народной Республики на улице Шеволежеров появился магазин для служащих бюро и посольства. Маленький магазинчик в подвале этого слишком большого для чиновничьих нужд дома, кажется, по соседству с гаражом. Раз в неделю на улицу Шеволежеров приезжала фура из Будапешта, переполненная земными благами, которых так не хватало Польше восьмидесятых. Грузовик заменял трех волхвов, приносящих ценные благоухающие дары. И опять мы с отцом загружали «форд-эскорт» туалетной бумагой, ветчиной, гигиеническими средствами — символом достатка. А я возвращался оттуда пешком через парк Лазенки, жуя только что купленные изюм, грецкие орехи и фундук, а после перекатывая во рту круглую, твердую жвачку, которая окрашивала язык в красный и синий цвета и крошилась на мелкие кусочки.

Однажды я обменял коробку «Sopianae» на настоящий вьетнамский пробковый шлем, принадлежавший парню из соседнего подъезда. Мне кажется, мой сосед извлек больше выгоды из этой сделки: ему было что курить, а я только и мог что примерять шлем дома перед зеркалом, гладить его зеленую подкладку и удивляться легкости, так разительно отличающей его от тяжелых немецких штальхельмов — самых известных шлемов в военной истории — или от польских шлемов «номер тридцать пять», так называемых «горшков», которые мне случалось примерять раньше.

Кстати, коли речь зашла о шлемах: в магазине оружия на бульваре Святого Иштвана у моста Маргариты всего за двадцать тысяч форинтов можно приобрести портрет Хорти. Среди немецких шлемов и альбомов «Венгерские королевские гусары 1920–1945» особой красотой отличается огромный диплом в оправе темного дерева «На память о службе».

В четырех углах представлены персонификации четырех сторон света, в центре — гусар на коне вздымает свою саблю, по бокам стоят пехотинец и артиллерист, в глубине развеваются знамена, а надо всем этим из овального портрета на нас сурово поглядывает адмирал Хорти. Такой, как на большинстве портретов и фотографий: в мундире морского офицера, увешанный орденами, словно советский генерал; слегка морщит брови и поджимает губы. Чем-то напоминает актера немого кино. У него несколько голливудская внешность — но не героя-любовника, а скорее злого, ревнивого мужа, второстепенного персонажа, который будет наказан за свои мелкие злодейства. На некоторых, подобных этому, дипломах значатся даты, хотя неясно, была ли это служба внутри страны или за границей. Однако 1942 год, которым датирован этот диплом, по-видимому, свидетельствует о службе на Восточном фронте.

На улице Баттьяни тоже есть красивая витрина, посвященная венгерской армии; здесь кроме фотографий сегодняшних гонведов, мечущихся около устаревших гаубиц и строчащих из «Калашникова» (подпись к фотографиям гласит: «Сила»), можно увидеть ностальгические архивные снимки. На снимке 1942 года, например, гонведы, преклонив колени, благоговейно молятся — как сообщает подпись — «в одном из украинских костелов». Что это за костел и какой дьявол послал туда гонведов на обедню, к сожалению, неизвестно. Дата наводит на мысль, что мы имеем дело с паломничеством 2-й армии, которая была разбита и, увы, почти в полном составе угодила прямиком в ад под Воронежем в январе 1943 года. После воронежского поражения Хорти, уже всерьез решив вывернуться из военной петли, пробовал договориться с англичанами и американцами. О чем, разумеется, прекрасно знал Адольф Гитлер. В 1944 году немцы поменяли Хорти на «венгерского Гитлера» Ференца Салаши[28], так, как меняют прохудившуюся резиновую прокладку в кране.

На других фотографиях с витрины на улице Баттьяни солдаты едут на «поезде свободы» с надписью «Только для солдат»; стоят вокруг зенитной пушки и сосредоточенно глядят в небо или бегут по полю, как в сцене из фильма о войне. Та, с солдатами у пушки, датирована 1944 годом. Над Венгрией уже летит целый рой советских самолетов, и артиллеристы высматривают их с плохо скрываемой тревогой. Можно сказать наверняка, что среди них нет никого из украинского костела. Усатые пилигримы из 2-й армии либо уже мертвы, либо умирают в советских лагерях.

Среди них нет и моего отца, хоть он и служил тогда в противовоздушной обороне и бегал с ящиками боеприпасов. Как-то раз сказал мне с какой-то странной, неоправданной гордостью, что его пушка не подбила ни одного самолета. Он ненавидел армию, любую, питал отвращение к мундирам, к одному только их виду, но больше всего ненавидел усатых мужчин. В свое время мой отец оказался в советском плену и попал в лагерь для военнопленных в Казахстане. Сидел там с другими венграми, а также с немцами и, кажется, даже с японцами. Из лагерной жизни кроме голода и жажды запомнил усатого советского сержанта — специалиста по части брутального унижения заключенных. У моего отца никогда не было щетины, он всегда очень следил за тем, чтобы быть гладко выбритым. Интересно, как он себя чувствовал, когда мы навещали моего единокровного брата, Андраша, в его квартире на улице Дертян, а Андраш, с хулиганским блеском в темных глазах, которые унаследовал от нашего отца, поглаживая свои черные усы, вел занудные разговоры о работе или о политике. Когда я посетил Андраша много лет спустя, уже после смерти отца, блеск в его глазах поугас, а усы как будто поблекли, хотя, кажется, их еще не тронула седина.

В 1944 году в украинском костеле русские курят махорку. Венгры предпринимают бездарные попытки выпутаться из проигранной войны — если только этот снимок не сделан уже после того, как немцы во время акции «Panzerfaust» свергли мягкотелого диктатора и отдали власть в руки Ференца Салаши.

Есть одна такая фотография 1942 года, которую я как-то по-своему люблю и даже на какое-то время сделал себе из нее заставку на экране компьютера. Первая танковая дивизия 2-й армии гонведов марширует на учениях под Эстергомом. На фоне Дунайской излучины и мягких изгибов Вышеградских хребтов движутся легкие танки «Тольди», из их тесных башен высовываются командиры в пилотках, на втором плане мы видим самоходный «Нимрод» с большими черными крестами, дальше — грузовики, полные солдат в штальхельмах, какие носил вермахт; некоторые грузовики тянут пушки, между ними проезжают автомобили, которые, конечно, везут высший офицерский состав, может быть, даже каких-нибудь генералов. Военно-полевой парад, исполненный достоинства и безосновательного спокойствия. Я люблю этот снимок — в нем обнаруживается вовсе не мощь, а меланхолия. В этом марше запечатлелась неотвратимость истории. Армия будущих трупов достойно и спокойно идет на верную смерть.

Суп из Ракоши

Венгерская кухня повсеместно считается острой, пикантной, жгучей. Каждый, кому пришлись по вкусу паприкаш, блинчики по-хортобадьски[29] или фасолевый суп à la Йокаи[30], знает, что это неправда — все блюда здесь щедро заправляют сметаной, способной смягчить любую остроту. Венгерская кухня — это и сладкие десерты, творожные кнедлики, шоколадно-ореховые блинчики Гунделя[31], пюре из каштанов, бисквиты со взбитыми сливками. По правде говоря, всему острому и жгучему венгры предпочитают сладкое. А более всего остального любят сладкий вкус поражения.

В будапештском Музее армии, посреди гусарских мундиров и знамен 1848 года, есть зал, полностью посвященный тому, как итальянский миноносец затопил венгерский линкор «Святой Иштван». Гордость австро-венгерского флота (адмиралом которого как раз и был Хорти) пошла на дно легко, как «Титаник». Самое грандиозное морское событие в стране, где море заменяет Балатон, мелкое кишкообразное озеро, — это в то же время и самое грандиозное поражение. Так что нет ничего удивительного в том, что оно заслуживает отдельного зала в музее. Мне, конечно, известно, что еще перед Первой мировой войной мадьярская монархия одной ногой стояла в Адриатике, а большой палец этой ноги мочила в Риекском заливе, но на старых картах и на их современных репринтах, которые продаются для ободрения страдающих венгерских сердец, эти места и так носят название «Horvat-Szlavonorszag» (Хорватия-Славония).

В окрестностях Мохача[32] есть мавзолей, построенный на месте массовых захоронений, где погребены пятнадцать тысяч погибших. Мавзолей возведен в память о поражении, которое венгры потерпели в 1526 году, но оно не утратило своей притягательной силы по сей день. Да, правда, что вследствие этого поражения распалось Венгерское королевство и венгры попали в зависимость, с одной стороны, от Турции, а с другой — от Габсбургов — зависимость, от которой Венгрия смогла полностью избавиться только после Первой мировой войны и падения Габсбургской монархии. Только затем, чтобы поначалу сделаться зависимой от результатов Трианонского договора, потом от Германии, а после 1945 года — от СССР. А сегодня, когда зависимость от Брюсселя и глобального рынка только безумцы считают оккупацией, венграм остается зависимость от памяти и истории.

Помня о поражении при Мохаче, венгры не помнят о его причинах: представители венгерской политической элиты XVI века не могли договориться друг с другом насчет финансирования армии перед надвигающейся угрозой турецкого владычества. Высшей целью для них было ослабление королевской власти. Папский легат писал тогда в Ватикан: «Если бы за три форинта можно было спасти наш край, не нашлось бы трех человек, которые захотели бы принести такую жертву». Мохачская битва стала поражением по собственному заказу: «один разгром, пожалуйста, прямо тут, на месте!»

Мохачская травма, наряду с Трианоном, до сих пор — самый большой и болезненный нарост на памяти. Список венгерских побед невелик, его легко забыть. Может ли благородно страдать страна, которой случалось побеждать? Но кто запретит жалеть себя стране, которая всегда оказывалась в проигрыше? Память вечных поражений помогает забыть, что мадьяр не всегда был жертвой, но иной раз и палачом. Список венгерских бедствий прикрывает список венгерских преступлений.

В затянутом патетическом фильме Гезы Беремени «Человек-мост», где речь идет об Иштване Сечени[33], выдающемся реформаторе XIX века, появляется мотив венгерского восстания 1948 года, но батальные сцены показаны там очень скупо и бегло. Фактически этот мотив исчерпывается сценой перехода закованных в кандалы венгерских пленных через Цепной мост в Будапеште. Мост этот был idée fixe Сечени: он строил мост, чтобы венгры прошли по нему от неволи к свободе. Пленные идут с опущенной головой, униженные и побежденные. Вторая такая сцена — это расстрел австрийцами премьера Лайоша Баттьяни[34]. Баттьяни, именем которого сегодня названа площадь, где вторая линия будапештского метро пересекается с железнодорожными путями пригородных электричек HÉV, стоит на коленях перед своими палачами в известной по иконографии позе с воздетой вверх правой рукой, восклицая: «Да здравствует Отчизна!» Фильм Берени сделан чуть ли не с голливудским размахом, он очень эффектный, высокобюджетный — не настолько, однако, чтобы режиссер позволил себе снимать накладные батальные сцены. Будь они в фильме, венгерские гусары падали бы замертво, а австрийские фельдфебели бросали бы в огонь трофейные мадьярские знамена. Режиссер скорее выбрал бы капитуляцию армии генерала Артура Гёргея под Вилагошем[35], чем трансильванские победы генерала Бема[36].

«Человек-мост» начинается сценой, в которой в австрийскую клинику для душевнобольных в Дёблинге привозят Сечени, бормочущего: «Я Антихрист, убийца Венгрии, я Ариман, я бестия Апокалипсиса». Хотя в истории войн и революций все хотели быть Христами Спасителями (как, например, Кошут[37]), неплохо, что в толпе Спасителей нашелся один Антихрист, поскольку его устами, как правило, говорит здравый смысл. Венграм и полякам в ключевые моменты их истории не хватало Антихристов, которые могли бы их спасти. Рассудок Сечени доводит его до безумия, а затем и до самоубийства.

Генералу Гёргею — этому воплощению неудач (стоит признать, правда, что на его счету есть и пара побед) — поставлен огромный памятник на стенах замка: верхом на коне, в каменном раздумье, генерал глядит на холмы Буды. Памятник стоит спиной к турулу, сидящему на тех же стенах и вперившему свой орлиный взор в дома Пешта. Турул — мифологический символ победы, Гёргей — подлинный символ поражения. Они стоят, отвернувшись друг от друга, смотрят в противоположные стороны, их взгляды никогда не встретятся.

Гигантские памятники победы были останками коммунизма, поэтому их вывезли в Собор-парк[38] — музей-скансен на окраине Будапешта.

Монументы в честь победы устанавливали победители, а стало быть, не венгры. Единственный монументальный памятник победы — нависшая над городом с цитадели, построенной победителями-австрийцами, статуя Свободы на горе Геллерта — сувенир на память о советской власти. Сначала там собирались поставить памятник сыну Хорти, летчику, погибшему в 1943 году на Восточном фронте. Не успели — Восточный фронт сам пришел сюда и поставил себе собственный памятник. Венгерский памятник должен был стать монументом во славу памяти и поражения. Только по исторической случайности его подменил памятник победы. Чужой, правда.

Парк скульптур расположен в Будатетене, у окольной дороги номер семь, ведущей к Балатону. Он нежданно-негаданно появляется справа, сразу за поворотом, его легко, не заметив, проехать мимо. Его будто стыдливо спрятали, хотя он создан именно для того, чтобы привлекать туристов.

Тут собраны самые известные коммунистические монументы Будапешта, справедливо избавленные от уничтожения в печах и под молотом. Парк скульптур возник в 1992–1993 годах, чтобы стать кладбищем падшей системы, мавзолеем-предупреждением для потомков.

Это музей пафосной соцреалистической скульптуры, кое-где сдобренной соцавангардом. Бежит на месте знаменитый рабочий со знаменем с памятника Советской республике, установленного в 1969 году, в пятидесятую годовщину коммунистической революции, на площади Демонстраций (сегодня это площадь 1956 года, на которой теперь стоит памятник венгерского Октября: тесно подогнанные друг к другу, уже ржавеющие — думаю, это часть творческого замысла — столбы).

Есть в Собор-парке советские солдаты и рабочие, есть тут и барельеф в память о коммунистах-жертвах революции 56-го года, то есть подвергнутых линчеванию и убитых сотрудников венгерской госбезопасности. И наконец, памятник Беле Куну, мой любимый монумент в Собор-парке. Это творение Имре Варги, самого известного венгерского скульптора наших дней, установленное в 1986 году в парке Вермезё в I квартале Будапешта. Бела Кун ведет к светлому будущему своих героев из хромированной стали: солдат, моряков, рабочих, пожилого мужчину, женщину с зонтиком, средневекового рыцаря и какую-то странную фигуру, с виду человеческую, но с физиономией обезьяны. В этих фигурах вовсе не чувствуется революционной мощи, они плоские и тонкие, словно сделаны не из хромированной стали, а из серебряной фольги от шоколадок. Такое ощущение, что сильный порыв ветра легко сдунет этот памятник. Нет в нем тяжести традиционных соцреалистических глыб, представляющих советских солдат или Ленина, который приветствует всех входящих в Собор-парк. И в самом деле, ветер истории скоро прогнал веселую компанию Белы Куна из будайского парка Вермезё: всего-то четыре года и постояла она там. К слову сказать, место, которое называется Вермезё, то есть Кровавое поле, идеально подходит для памятников революционерам.

Карьера этого монумента столь же коротка, как сама история Венгерской Советской Республики, которая продержалась сто тридцать три дня. Были это тем не менее сто тридцать три дня, которые потрясли Венгрию и стали мифом основания послевоенной Венгерской Народной Республики. К этому мифу позже обращались чрезвычайно охотно — и не удивительно, ведь это была единственная, если не считать российской, коммунистическая революция, которая удалась. Удалась, правда, ненадолго, но все же. Ее окончательный провал — исключение в истории венгерских неудач: он не стал народным бедствием, а был политическим крахом антинародного революционного проекта. Взамен сразу же появился проект националистический, позже — профашистский и наконец, всего на пару месяцев, уже откровенно фашистский.

Венгерская Советская Республика родилась 21 марта 1919 года. Я родился 21 марта 1968-го. Может быть, поэтому я несколько сентиментально отношусь к той дате. Эх, родиться бы мне годом позже, в пятидесятую годовщину революции… Впрочем, так тоже неплохо. Теперь уже навсегда дата моего рождения связана с коммунистической революцией гораздо больше, чем с первым днем весны или с днем прогульщика, когда ученики, оправданные традицией, переодеваются в дурацкие тряпки и убегают с занятий.

Ровно сорок лет спустя после основания Венгерской Советской Республики, 21 марта 1959 года, был приговорен к смертной казни и повешен Петер Мансфельд. Мансфельд был будапештским подростком, подмастерьем на фабрике. После подавления восстания 56-го года он и несколько его товарищей создали что-то вроде маленькой подпольной организации. В пятьдесят шестом пятнадцатилетний Петер Мансфельд был связным во время боев на площади Сены, сражался в отряде легендарного дяди Сабо[39], которого казнили, когда восстание было подавлено. Товарищи Мансфельда по оружию сидели в тюрьме, и Мансфельд жаждал их освободить. Все достижения этой несчастной герильи — кража автомобиля и разоружение милиционера, стоявшего на страже австрийского посольства. Заговорщики, ясное дело, с невероятной легкостью попали в руки соответствующих органов и стали героями показательного процесса, так называемого «процесса Йожефа Блашки» по имени второго, наряду с Мансфельдом, предводителя заговора, единственного совершеннолетнего во всей этой компании. Чтобы привести в действие приговор, вынесенный Мансфельду, терпеливо ждали, когда ему исполнится восемнадцать, и тогда уже повесили.

Фотографию Мансфельда сегодня можно увидеть на стене Дома Террора на улице Андраши, 60, рядом со снимками других жертв коммунистического реванша. Мансфельд сделался героем, окруженным своеобразным культом, венгерским Маленьким Повстанцем[40]. По случаю пятидесятой годовщины революции был снят художественный фильм «Мансфельд», воссоздающий историю этого детского крестового похода. Некоторую двусмысленность фильму придает тот факт, что главных гебистов, ведущих дело Мансфельда, играют актеры, несколькими годами раньше снявшиеся в ролях Лайоша Кошута (Эрвин Надь) и Иштвана Сечени (Карой Эперьеш) в фильме «Человек-мост». Каким-то идиотским образом они повторяют свои жесты из «Человека-моста» — поручик Феньё спокоен и сдержан, как Кошут, а подполковником Бараньешем движет страсть и безумие Сечени. Их разговоры о деле Мансфельда выглядят карикатурой споров Кошута и Сечени о революции.

21 марта 1959 года Мансфельд, словно агнец, был принесен в жертву на алтарь большевистской революции Белы Куна, которого, в свою очередь, благодарные советские товарищи, по своему обыкновению, судили, приговорили к смерти и приговор исполнили. Это было в 1939 году, спустя двадцать лет после того, как Кун создал свой маленький придунайский Советский Союз. Может, именно поэтому Бела Кун всегда ассоциировался у меня с Бруно Ясенским, хотя первый и не был поэтом, а последний не был солдатом. История, если она и впрямь любит повторяться, еще больше любит смеяться над своими жертвами, жонглируя датами и символами.

Места исторических событий тоже участвуют в этой игре. Как, например, Terror Háza, Дом Террора, некогда наводящий ужас, сегодня — мультимедийный музей репрессий фашистского и коммунистического режимов. В массивном здании на улице Андраши, наикрасивейшей аллее Будапешта, ведущей к площади Героев, во время войны пытали своих жертв нацисты из «Скрещенных стрел», а после войны — авоши. Ни место, ни методы не менялись, менялись лишь декорации, эмблемы, антураж — что может быть проще замены перекрещенных стрел красными звездами? Испытанных методов не меняют.

Пройдя по выставочным залам, послушав голоса Ракоши[41] и Салаши, посмотрев документы с процесса Имре Надя[42], посетив карцеры и камеры смертников в подвалах, выслушав свидетельства очевидцев об исполнении смертных приговоров, можно сделать памятные покупки в специальном магазинчике: майку с надписью «Terror Haza», металлическую кружку заключенного ГУЛАГа и красную свечку в форме головы Ленина. Кровавая история — хорошая почва для прибыльных сделок.

Имре Варга — многогранный художник: в Вермезё он соорудил памятник революционерам Белы Куна, а в курортном городе Шиофок — солдатам 2-й армии гонведов. Три хромированные фигуры, смахивающие на персонажей оперетки или гостиничных бóев, а может, даже пиратов, поскольку у каждого из них — по палке вместо ноги, вроде деревянного протеза, который в литературе и фильмах для юношества был обязательным знаком отличия главаря пиратской банды. Вот так в публичном пространстве и в памяти совершается подмена актуальных в тот или иной момент героев: Белу Куна прячут в шкафу с другими скелетами, а из соседнего шкафа вытаскивают несчастных гонведов 2-й армии.

Если бы мне пришлось выбирать между памятниками Беле Куну и 2-й армии, я выбрал бы третье: скульптуру Варги «Дождливые девушки» из Обуды[43]. Четыре печальные молодые женщины из бронзы держат над головами зонтики. Они не участвуют в революции, не возвращаются с войны, на них просто льет дождь, и ими овладевает меланхолия, а может, и депрессия. Они представляются мне какими-то более венгерскими, чем блестящие чудаки с монумента Белы Куна или опереточные инвалиды памятника 2-й армии.

Варга между тем является автором одной нефигуративной скульптуры: за синагогой на улице Дохани стоит раскидистая металлическая плакучая ива — памятник венгерским жертвам Холокоста. На листьях вырезаны имена убитых и даты их смерти; когда поднимается ветер, дерево шумит с металлическим звоном. Кажется, это самый красивый памятник мартирологии, какой я только видел в жизни: никаких патетических жестов, гримас, человеческих фигур. Только судьба, выгравированная на металлических листьях, и ветер истории, который их сотрясает.

Парк скульптур — это Hősök tere à rebours — площадь Героев наоборот, площадь героев изгнанных. Или даже их остатков: перед воротами Собор-парка стоят огромные ноги Сталина, вернее, часть этих ног — ступни и голени в сапогах. Когда в 1956 году повстанцы крушили памятник Джугашвили на площади Демонстраций, они сломали его до колен; остались гротескные ступни с обрубками ног, и именно они производят самое сильное впечатление в Собор-парке. Эти ноги тревожат воображение: а вдруг из них, как в фильмах ужасов или в других кошмарах science fiction, снова начнет что-то вырастать — сначала колени, из которых выдвинутся мощные ляжки, из них выпростаются широкие бедра, потом сильный ствол туловища, грудная клетка и спина, оттуда вылезет тугая ветвь шеи, а из нее — голова чудовища, которое вот-вот опять начнет пыхать огнем и выдыхать ядовитые испарения. За ногами Сталина нужно все время наблюдать, не начнут ли странно удлиняться, а если однажды вдруг окажется, что они стали хотя бы на пару сантиметров выше, нужно бить тревогу.

Миклош Янчо, режиссер, не менее известный в Венгрии, чем Иштван Сабо[44], десять с лишним лет назад снял документальный фильм «Площадь Героев — субъективная история». Это не классический документальный фильм, а монтаж старых кинохроник без авторского комментария. Все основано на неожиданных сопоставлениях, показывающих площадь Героев активным свидетелем венгерских событий XX века. Кого там только не было, кто только не возлагал цветов, не молился, не произносил речей и не дефилировал на парадах! Янчо отказался от хронологии, перемешал даты и эпохи, но все гладко смонтировал, не заботясь об историческом чередовании судеб, — в фильме сменяют друг друга адмирал Хорти (на белом коне и пешком) и товарищ Матьяш Ракоши, сам себя называвший «лучшим учеником Сталина», правивший Венгрией приблизительно в то же время, что и Болеслав Берут[45] в Польше. Адольф Гитлер и его парни из гитлерюгенда чередуются с Брежневым и Горбачевым, папа Пий XII — с Иоанном Павлом II, Янош Кадар — с Йожефом Анталлом[46], маршируют гонведы в штальхельмах и «новая демократическая милиция», а потом эти гонведы идут в советские тюрьмы, потому что на площади Героев играют уже не военные оркестры, там звучит музыка красноармейских зенитных орудий; генералы, чьи парадные мундиры недавно сверкали орденами, теперь в полевых шинелях прикладывают ладони к мятым фуражкам, отдавая честь и кланяясь с подобострастной улыбкой торжествующим большевикам.

Все смешалось: война и мир, моменты триумфов и поражений; история играет свой безжалостный спектакль, комедия dell’arte сменяется брутальным театром. Опережают друг друга в состязаниях официантов мужчины в белых куртках, едут велогонщики, маршируют перед почетной трибуной представители «сектора электрической промышленности», спортсмены «Вашаша»[47] (нету ли среди них моего отца, тогдашнего члена этого заслуженного клуба?) и колхозники, пляшут танцоры народных ансамблей, рабочие и служащие телефонного завода и кинофабрики выражают массовую поддержку товарищу Ракоши, когда тот критикует Партию мелких собственников за реакционность. Еще стоят на трибунах и поздравляют рабочий народ Ласло Райк[48] и Имре Надь, еще их не осудили и не вынесли им приговоры, они еще не знают, что уже чуть-чуть мертвы, слегка повешены. А пока что они упиваются марширующими толпами, хоть на лице Надя ни разу, ни в одном из кадров фильма, не проскальзывает улыбка. Зато непрерывно улыбается Матьяш Ракоши, с его бульдожьего лица не сходит лицемерная гримаса. Бочкообразный коротышка Ракоши берет на руки детей (как каждый генсек, он по-педофильски обожает тискать и целовать маленьких детей), вздымает сжатый кулак на манер испанских республиканцев и приветствует народ, а народ радуется, поскольку, видимо, не понимает, что любимый вождь этим кулаком грозит ему самому. «Лучший ученик Сталина» приветствует артистов, демонстрирующих ему свои таланты: клоунов, жонглеров, акробатов в костюме Тарзана, журналистов и типографских работников — человеческий паноптикум, дающий концерт в честь Бестии. Карусель истории кружится на площади Героев. Замыкающие площадь с обеих сторон Музей изящных искусств и галерею «Műcsarnok» визитируют советские генералы и гитлеровские офицеры. В какой-то момент становится трудно понять — что, в общем, не удивительно, — видим ли мы выставку скульптур соцреализма или национал-социализма. В обоих случаях одна и та же неоклассицистско-гомосексуальная эстетика. Та же мечта о сильном, хорошо сложенном мужчине, который как раз снял безупречно скроенный эсэсовский мундир или сбросил заляпанный соляркой комбинезон тракториста. Только звезды или свастика на макетах зданий могут подсказать, презентация ли это великих архитектурных проектов Альберта Шпеера[49] или дело рук какого-то советского академика.

На площади Героев проходили партейтаги, демонстрации поддержки и церковные службы, до оптического обмана схожие между собой.

Менялись только сановники на трибунах и лозунги на транспарантах, народ неизменно был тот же. С официальными визитами приезжали новые идолы, возлагали цветы в том же самом месте. Цветы, однако, быстро вянут, не оставляя следа от визитов. Эрнесто Че Гевара в пелерине и самом знаменитом берете мира, печально ковыляя за солдатами, несущими венок, не обязан знать, что повторяет путь и копирует жесты Миклоша Хорти и Адольфа Гитлера. А после него там же, уже на цветной пленке, появляется Маргарет Тэтчер с принцем Чарльзом, который явно мучается, не зная, куда себя деть, и неуклюже топчется на одном месте. Закаленные в таких боях ветераны дипломатического корпуса подсказывают ему, куда надо встать и когда подойти к Могиле Неизвестного Солдата. Принц подходит и беспомощно мнет в руках веточки венка.

Не обошлось и без генерала Ярузельского, как обычно, невозмутимого, в столь же знаменитых, как берет Че Гевары, темных очках. Не знаю только, почему сразу после кадров с Ярузельским, возлагающим венок, популярный венгерский бард Тамаш Чех поет: «Русский брат, возвращайся домой». Может, он предлагает генералу вернуться в Сибирь, где тот одно время жил, за что много лет спустя и получил от ультраправого президента (благодаря выразительной ошибке) орден Сибиряка?[50]

Ну да, конечно, я подтасовываю факты; после песенки Чеха появляются кадры, показывающие выход советских войск из Венгрии. Вот пограничный мост, командующий советскими войсками нежно прощается с венгерскими офицерами: объятия, поцелуи, прощальные взмахи рук уже с противоположных сторон границы, будто расстаются страстные влюбленные, которые не могут дождаться новой встречи. А все потому, что во время символических похорон Имре Надя на площади Героев Виктор Орбан сказал, что русские должны уехать из Венгрии. И русские уехали. И даже не вернулись, как сделали это в 1956 году, не разворотили будапештских улиц гусеницами танков.

А все же, когда на площади чеканили шаг русские войска, каждого пробирала дрожь, парады вермахта были маршем военной мощи, это настоящие армии Гога и Магога. Когда же в фильме Янчо маршируют «сильные, сплоченные, готовые» гонведы, едут конные жандармы с петушиными перьями на шляпах, когда крутят педали отряды велосипедистов, стучат колеса тачанок со станковыми пулеметами, это не что иное, как парад беспомощности в маскарадном костюме силы.

Я присутствовал на одном массовом сборище на площади Героев, хотя оно и не вошло в фильм Миклоша Янчо — это случилось уже после того, как фильм был снят, к тому же не было там ни одного знаменитого вождя, разве что Иштван Чурка[51], но это все равно как если бы на стадионе Уэмбли играл сегодня клуб «Вашаш» — абсолютная несовместимость субъекта и места. Шел 2002 год, посткоммунисты из MSZP[52] только что победили на парламентских выборах. Площадь Героев кипела от бессильной ярости тысяч сторонников крайних правых, убежденных в фальсификации выборов; полоскались на ветру красно-бело-зеленые знамена с вырезанной посередине дырой и зелено-белые флаги «Ференцвароша»[53], шелестели флаги с поясами Арпадов[54], происходило какое-то prêt-à-porter национальной моды: кроме банальных скинхедовских берцев можно было встретить черные и синие гусарские куртки, императорско-королевские полевые мундиры; старики, увешанные медалями, словно манекены из военного музея на Замковом холме, вышли прогуляться по городу. Было торжественно и спокойно — полиция не разгоняла еще антиправительственных демонстраций, вслепую стреляя петардами и распыляя слезоточивый газ, болельщики и скины еще не поджигали машин, прохожие не получали резиновыми дубинками по голове. Все это пришло четырьмя годами позже, когда показы националистической моды превратились в настоящие баталии, о которых оторопело оповещали мир международные информационные агентства. А тогда все это было еще фольклором, своеобразным «táncház», домом танца, где культивируются традиции народных танцев в региональных национальных костюмах.

Пёркёлт из Булчу и Лехела[55]

Эмиль Чоран в своих «Тетрадях 1957–1972» вспоминает поговорку: «венгр счастлив, когда плачет». Чорану она очень нравится, в своем дневнике он и сам постоянно подчеркивает сильную потребность поплакать в свое удовольствие. Плач — это чистая физиология; у одних в этом смысле — запоры, другие страдают слезливым поносом. Истинного уныния не одолеть слезами, оригинальная венгерская депрессия не вызывает слез (хотя о них охотно говорится), гораздо хуже — она приводит к хроническому отчаянию.

Неизлечимая тоска венгерской провинции показана в фильмах Белы Тарра. Снятые по романам Ласло Краснахоркаи «Сатанинское танго» и «Гармонии Веркмайстера», они настолько идут вразрез с современным кино, что от них невозможно оторваться, хотя, собственно, ничего особенного в них не происходит. Медленные черно-белые кадры темных деревень и местечек, в мнимом спокойствии которых притаились безумие и преступление — однояйцевые близнецы отчаяния. Эти длинные фильмы («Сатанинское танго» длится семь часов, «Гармонии» — два с половиной), где герой несколько невыносимо долгих для любителя популярного кино минут вязнет в дорожной грязи, действуют, как кружка Эсмарха с концентрированным бульоном венгерскости. Той самой венгерскости, что ведет растительное существование вдалеке от будапештских мод, супа-гуляш в чарде[56] для туристов, шумных торжеств по случаю национальных праздников. Книги Краснахоркаи показывают мир восьмидесятых, мир до рекламных кампаний в супермаркетах и дотаций Европейского союза. Это планета грязи и безнадеги, а не пестрая Европа реклам. Но этот мир по-прежнему существует где-то под кожей, как черные цифры, спрятанные под фальшивой позолотой защитного слоя.

В одном анекдоте говорится, что венгры не любят друг друга, потому что еще не освоились с тем, что номадизм кончился и пришло время, когда они должны жить бок о бок, лишенные возможности кочевать. В густом дыме, заволакивающем дешевые пивные и винные погреба, сидят они и беззвучно плачут. Будто стреноженные кони. А что, интересно, они делали бы, если бы кто-то перерезал веревку и освободил их? Скакали бы на месте?

Пресловутое Обретение Родины мадьярскими племенами, прибывшими с берегов Днепра и Днестра, стало первопричиной венгерских несчастий. Венгры без отчизны по-прежнему были бы трагичным народом, но, может, сумели бы как-то сосуществовать. Но, заточенные в низине, окруженной горами, они перестали уже метаться из стороны в сторону, только сидят, громко друг с другом споря. С тех времен, когда мадьяры потерпели поражение в битве с Оттоном I в 955 году, они сделались гораздо менее мобильны.

Битва под Аугсбургом, в которой король разгромил наконец мадьяр — бедствие раннесредневековой Европы, — это первая великолепная венгерская неудача, а побежденные королем вожди — первые почетные члены пантеона мадьярских мучеников. Именами павших или казненных после проигранных битв вождей — например, именами повешенных по приказу кесаря Булчу и Лехела — названы улицы. Холодильники «Лехел» еще до недавнего времени, пока «сименсы» и «электролюксы» не вытеснили их безвозвратно, гордо охлаждали вино во всех венгерских домах.

На телеканале «Duna» в полдень звонят колокола. Ежедневно звонят колокола церквей из разных мест, телезрители слышат звон и видят, откуда он. Обычно из Трансильвании. Это звук отчаянной тоски по родине. Колокола Трансильвании бьют, как венгерские сердца, — на погибель румынской оккупации. В кадрах, сопровождающих звон, видны грязные лужи дорог, осыпающиеся, прогнившие стены домов, сгорбленные старики, семенящие по деревенским тропинкам, и везущие поклажу в тележках ослы. Уныние провинции и печаль колоколов. А ведь их звон призван нести благую весть, до скончания веков быть напоминанием победы над могущественным врагом. На телеканале «Duna» эта радостная весть победы превращается в плач над своей бедой. Колокола звонят в Луете, в Санкраи, в Деаль, в Петрикани, в Санпауль, а ведь у каждой из этих деревень и у каждого из местечек есть свое венгерское название. Металлический звук ровно в полдень напоминает, что «урезанная Венгрия — это не край, целая Венгрия — это рай». И покуда Венгрия снова не будет Великой, люди не будут счастливы.

Колокола звонят и на телеканалах «MTV 1» и «MTV 2» на фоне картин победной обороны Нандорфехервара в 1456 году. Эта битва под сегодняшним Белградом — самая крупная венгерская победа, одержанная Яношем Хуньяди. После этой победы папа римский как раз и велел бить в колокола во славу победителей. Так, во всяком случае, принято считать до сих пор, хотя есть подозрение, что он отдал приказ раньше, когда требовалось призвать христиан на борьбу с мусульманами. Но сегодня полуденный колокольный звон звучит для венгерского уха не победной, а траурной музыкой.

Венгерская судьба так трагична еще и потому, что не интересует никого на свете, кроме самих венгров. Им не удалось сделать из своей несчастливой истории общемировой проблемы. 4 ноября, день национального траура, — внутренне-венгерская горестная дата, увековечившая вступление Советов в Будапешт в 1956 году. Иной раз мне кажется, многие венгры еще не успели заметить, что Советы давно уже ушли из Венгрии. Складывается впечатление, будто в их головах большевистское правительство по-прежнему руководит страной. Хорошо хоть, им уже известно, что турок выгнали из будайского замка. А оставшиеся после них бани с горячими источниками и новоиспеченные турецкие кебаб-бары не имеют ничего общего с политической и милитаристской оккупацией.

День траура — самый частый праздник на Дунае. Его оглашают в годовщины национальных трагедий, таких как подавление восстания 1848 года или революции 1956 года, расстрел австрийцами тринадцати генералов-повстанцев, которых с тех пор называют «мучениками из Арада»[57]. В каждом крупном городе есть улица Мучеников. Есть еще улицы Кальварии и Голгофы, как в VIII квартале Будапешта, в Сегеде и Пече (здесь можно заночевать в симпатичной гостинице «Кальвария» на улице Кальварии, которая плавно переходит в Дорогу Мучеников из Арада). Хоть эта ономастика и не всегда напрямую связана с жертвами венгерского национального подъема, она все же неплохо отражает дух национальной мартирологии.

Впечатляет ограниченность тем в названиях венгерских улиц. Городские центры, как правило, образованы площадью Святого Иштвана, площадью Свободы, улицей Сечени, аллеей Кошута, площадью Героев (в Ньиредьхазе сразу за площадью Героев начинается площадь Мучеников). Чуть подальше от центра, хотя все еще в пределах центрального района, находятся улицы и площади генерала Бема, короля Матьяша Корвина и Яноша Хуньяди: они не попали в центр, потому что добились слишком больших успехов — их имена связаны с победами. Мученики из Арада куда лучше — напоминают о сладостном провале.

В Сегеде есть место культа мучеников, которое я особенно люблю. Каждый раз, когда я там бываю, останавливаю машину где-нибудь на площади Мучеников из Арада и иду к Porta Heroum, Воротам Героев. Это арка, под которой проходит линия трамвая номер один, пересекающая город от железнодорожного вокзала на север, вдоль Тисы, главная коммуникационная ось Сегеда. Арка расписана цветными фресками, изображающими героев Первой мировой войны. Есть в этих фресках какая-то ярмарочная пестрота, художественная чрезмерность, в которой теряется трагическое содержание, уступая место китчу, а пафос заменяя комизмом. На мемориальных досках с обеих сторон арки перечислены фамилии павших в 1914–1918 годах сегединцев. Длинный список жителей города, которые в окопах Европы отдали свои жизни за Императора и Монархию, напоминает малозаметный перечень консервантов на бутылке оранжада — все равно каждый видит только пеструю этикетку. Фрески выглядят так, будто их автор вдохновлялся картинами Франтишека Мащлюшчака[58]: огромные, слегка выпученные или поднятые к небу глаза, светящиеся одухотворенные лица — настоящий лубок. Ни дать ни взять — престольный патриотический праздник, даже странно, что под аркой не продают сахарной ваты и гелиевых шаров на палочках. Мчащиеся вперед гусары в красных рейтузах и голубых куртках похожи на фигурки с карусели; по непонятным причинам их сабли остриями повернуты к ним самим, а не к врагам. Будто самих себя собирались изничтожить в боевом исступлении, как если бы смертоносная атака была прекрасным предлогом для совершения коллективного сеппуку. Над ними — волнистый пергамент с названиями городов, где происходили битвы: Горлице, Каменка-Струмилова, Лиманова, Припять, Кухорка Воля. Умирающие в окопах пехотинцы здесь не похожи на мужественных гонведов — скорее на упившихся до потери пульса мужиков в каком-нибудь альфёльдском трактире, которые из последних сил тянут жалостливую песнь, путая слова, а после, падая друг на друга, проваливаются в горячечный сон, а не в вечный покой. Когда наконец умрут, превратятся в армию духов, движущуюся на нас из-под арочного свода: за ладонями Христа, окровавленными от гвоздевых ран, возникают прозрачные фигуры в шлемах и с черными глазницами. Над всеми этими умирающими, уже умершими и идущими на смерть летают ангелы с лицами деревенских мальчишек. Они поют павшим похоронные псалмы, а тем, кто пока еще держит в руках оружие, поют песни, зовущие на бой. Но интереснее всего среди этого сегединского Страшного суда — картина, на которой изображены солдаты, идущие в атаку со штыками наперевес. Здесь нет такой драматургии, как на остальных фресках, поскольку эти солдаты, продирающиеся сквозь колючую проволоку, еще живы и, возможно, скоро даже одержат победу. Цель штурма указывает им саблей (на сей раз — острие в нужном направлении) статный мужчина в адмиральском мундире, обвешанный орденами, верхом на белом коне, с характерным ястребиным (прямо-таки турульим) носом. Нет ни малейших сомнений: сам Хорти сошел с палубы военного судна, чтобы повести на штурм пехоту. Над Хорти и его гонведами носятся, естественно, дюжие ангелы в красных ризах, с ореолами и, трубя в трубы, воодушевляют солдат на бой.

Может быть, Porta Heroum не посвящены целиком Великой Войне, как это кажется на первый взгляд? После всеобщей смерти произошло воскресение всех павших, которые снова крепко схватили винтовки. Может, это уже 1919 год, и адмирал ведет свою Национальную армию на Будапешт, чтобы прогнать Белу Куна и его красное революционное войско? Может, эти мащлюшчаковские солдаты идут умирать не за короля Венгрии и императора Австрии Франца-Иосифа, а за государства Короны святого Иштвана? Такую мысль внушает фигура святого короля на соседней стене арки: легендарный властитель (конечно, тоже с вытаращенными глазами) с седой бородой патриарха, ниспадающей на золотые одежды, с королевскими регалиями в руках гордо стоит на фоне контуров Великой Венгрии, а над ним реет надпись-мольба: «Пусть снова будет так, как было в империи святого Иштвана».

История венгерской культуры — это история самоубийства. Лишение себя жизни — неотъемлемый элемент, а точнее, следствие венгерской ностальгии. Невозможно вынести тоску по неизвестно чему — она превращается в бездонную депрессию, ведущую к самоубийству. Свел счеты с жизнью, перед этим сойдя с ума, граф Иштван Сечени, антихрист XIX века, тот самый, о котором повествует фильм Беремени. Создатель Венгерской академии наук, идейный отец первого моста, соединившего Пешт и Буду, противник революционной линии Кошута, сторонник соглашения с Веной, автор фундаментального труда по экономике «Кредит» — ему было шестьдесят девять лет, когда он сгинул от собственной руки. В восемьдесят девять лет пустил себе пулю в лоб Шандор Марай, один из крупнейших венгерских писателей XX века, автор потрясающих «Дневников» и гораздо менее потрясающих мещанских повестей — не хотел возвращаться из американской эмиграции, пока в Венгрии стоят советские войска. В 1937 году на Балатоне бросился под поезд Йожеф Аттила, выдающийся поэт того времени. Несколько десятилетий спустя в том же самом месте его жест повторил актер Золтан Натанович, главный герой-любовник послевоенного венгерского кино, который прославился благодаря ностальгическому фильму «Синдбад».

Самоубийством закончили жизнь знаменитые политики Ласло Телеки и Пал Телеки. Первый сделал это в 1861 году, не выдержав бремени ответственности за свое решение порвать отношения с австрийским двором. Последний — в 1941 году, будучи премьер-министром, в знак протеста против пронемецкой политики Хорти.

Счеты с жизнью сводят здесь даже идолы поп-культуры, звезды эстрады — как, например, певец Пал Сечи, прославившийся шлягером о парикмахере Гедеоне, любимце женщин; или рокер, выступавший под псевдонимом Джимми Замбо, исполнитель страстно-слащавых рок-композиций. Наложила на себя руки Чилла Мольнар, Мисс Венгрия 1985 года; ее фан-клубы до сих пор существуют в Интернете.

Латинович и Сечи покончили с собой в семидесятых годах. Они были болезненно чувствительны и склонны к депрессии и наверняка имели свои причины, но, нельзя не заметить, сделали это в апогее кадаризма, на вершине благополучия гуляшного коммунизма. Умели сойти со сцены в самый лучший момент.

Кадаризм убивал потихоньку, как чад. Не было массовых преследований, да и некого было преследовать — после 1956 года у венгров пропала охота к антикоммунистическим демонстрациям. Кадаризм основывался на неписаном общественном договоре, согласно которому товарищ Кадар давал спокойно жить, а граждане и гражданки Ковач не совали носа в государственные дела, а только в поте лица работали на две ставки. Эта работа на две ставки кроме процентов в виде инфаркта приносила плоды — машину или дачный участок.

Венгры страдают хроническим чувством собственной исключительности. Не принадлежа ни к славянам, ни к Балканам, ни к германской культуре, они не могут отнести себя ни к одной общности, кроме венгров, живущих в соседних краях. Ближайшие родственники, финны и эстонцы, слишком далеко. Да и принадлежат они к другой культуре — культуре холодного Севера, полярных зим, высокого экономического благосостояния. Последняя встреча с ними состоялась несколько тысяч лет назад, сегодня уже не найти общих тем для разговора. Уже другой язык, другие боги; общими остались только склонности к алкоголю и самоубийству. Есть венгерский анекдот о том, как несколько тысяч лет назад, когда финно-угорские номады шли на Запад, они увидели путевой столб: «Умные — на юг, дураки — на север». Тогда венгры повернули на юг, а финны — на север.

Затонувшие в Карпатском бассейне, единственные и неповторимые в своей инаковости, с другим языком, другим происхождением, они обречены быть Другими. Человек обреченный, однако, не может быть счастливым. Он постоянно чувствует себя в опасности, кругом видит преследователей. Венгры горды своей непохожестью, но в этой гордости и их несчастье. Поэтому быть венгром — проклятие.

Самоубийство стало самым успешным экспортным продуктом венгерской культуры. Ни один венгерский писатель, художник или актер не достиг такого успеха, как песенка «Szomorú Vasárnap»[59] — гимн самоубийц всей планеты, единственный венгерский хит мирового масштаба, произведение, слова которого переведены на несколько десятков языков, и несколько десятков певцов включило его в свой репертуар, а уж людей, которые после этой слезливой песенки покончили с собой, не сосчитать. Композицию «Мрачное воскресенье» в 1933 году написал Реже Шереш, пианист еврейского происхождения (его настоящая фамилия — Шпитцер), игравший в ресторане «Кулач». Автором текста был криминальный репортер газеты «8 Ораи Уйшаг» Ласло Явор. Ей-богу, это был дуэт первоклассных убийц. Никакие Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро, даже располагая столь явными уликами, не смогли бы доказать их вину в этом идеальном преступлении, совершенном с помощью музыки. Звуки пианино оказались ядом пострашнее, чем цианистый калий и мышьяк вместе взятые.

Да, Режё Шереш повлиял на человечество сильнее, чем музыка Ференца Листа и фильмы Иштвана Сабо. Даже «Девушка с жемчужными волосами» «Омеги» не покорила мир так, как это удалось «Мрачному воскресенью». «Gloomy Sunday» пели Марианна Фейтфулл, Бьорк, Луи Армстронг, Серж Генсбур, Шинед О’Коннор, Фрэнк Синатра, Билли Холидей, Кронос-квартет. Ну и Эрика Марошан в фильме Рольфа Шубеля «Gloomy Sunday».

Это фильм не о Режё Шереше, хотя его жизнью вдохновленный. Это фильм о любовном четырехугольнике: Эрика Марошан и трое мужчин, которые ее любят и должны будут погибнуть из-за нее, хотя один из них умрет слишком поздно, а двое других слишком рано. Тот, который умрет позже всех, неожиданно сделает это в первой же сцене фильма: восьмидесятилетний Ганс Вик возвращается в Будапешт после полувекового отсутствия, чтобы отпраздновать там свой день рождения. Побывал тут еще до войны, молодой застенчивый ариец, немного неловкий и угловатый, — лет десять спустя, в мундире штандартенфюрера СС, он будет выглядеть взрослее. Тогда, до войны, он был увлечен гением немецкой фотографической техники и вообще всем немецким, а еще — прекрасной трактирщицей Илоной. Теперь он восьмидесятилетний старик, который в ресторане, где пережил первые юношеские восторги, вдруг замечает фотографию Илоны (Эрика Марошан), стоящую на комоде. Фотография сделана его безотказной немецкой «лейкой» в те времена, когда он еще фотографировал красавиц, а не подписывал приказы о массовом истреблении венгерских евреев. Как прежде, бешено колотится его сердце, бьется так сильно, что он падает замертво. Потом время откатывается назад: тридцатые годы, предприимчивый ресторатор, еврей Ласло Шабо вместе со своей возлюбленной Илоной принимают на работу в свой ресторан пианиста. Пианист красив и мрачен, его зовут Андраш Аради, и он только что сочинил распахивающую души (и кошельки) мелодию, которую назвал «Мрачное воскресенье». Ресторан атакуют толпы, чтобы послушать душещипательную песню, доходы растут, выходит пластинка с мелодией Аради, самоубийцы принимаются задело: прыгают в Дунай, вешаются, ухитряются покончить с собой даже в такси. Говорят, это действительно было похоже на эпидемию. В ноябре 1935 года в европейской прессе появилось двести семьдесят восемь статей, описывающих феномен «гимна самоубийц». Столько, во всяком случае, насчитали маниакальные исследователи вопроса.

Что же такого гипнотического было в этой песенке с простой мелодией и довольно претенциозным текстом — просьбой самоубийцы, чтобы возлюбленная пришла на его похороны? Почему она провоцировала импульс саморазрушения? Почему после этого фильма несколько дней подряд она назойливо возвращалась ко мне и я напевал ее про себя, а иной раз ловил себя на том, что пою ее вслух? Почему мне хотелось напиться от тоски и я понимал, что делать этого нельзя, ибо бог весть что мне взбредет в голову в таком состоянии? И я был почти уверен, что, случись мне жить в то время и услышь я эту мелодию семьдесят лет назад, я мог бы причинить себе непоправимый вред.

В документальных материалах, которые прилагаются к фильму, подчеркивается, что «Мрачное воскресенье» идеально совпало со своим временем. Начало тридцатых годов, экономический кризис, безработица, целое поколение выбитых из седла, сознающих неотвратимое приближение катастрофы, предчувствующих близкую гибель — не лучше ли сделать это самостоятельно уже сейчас, да еще и с шиком? Так, как хорошенькая сестра молодого еврейского богача, Менделя, которую брат пригласил в ресторан Сабо. Девушку играет феноменальная Дорка Гриллуш (она играла в «Ирине Пальм» проститутку, обучающую Марианну Фейтфулл тонкостям мастурбирования мужчин, а также в скверном венгерском фильме «Микс» — там ей, кстати, тоже досталась роль поблядушки с золотым сердцем). Она появляется на экране только на мгновение. Своими огромными черными очами с грустным обожанием смотрит на пианиста, играющего «Szomorú Vasárnap». В следующем кадре мы видим ее лежащей на кровати с перерезанными венами, а проигрыватель доигрывает роковую песенку.

Вернемся к фабуле. Обстоятельства завязываются в мелодраматический узел: Илона влюбляется в пианиста, Ласло соглашается на любовный треугольник, щадя новое чувство женщины своей жизни. Этот мужчина, который ради любви выбирает положение официального рогоносца, выглядит вовсе не жалко, а благородно. И все было бы хорошо, если бы не герр Вик, который после песенки Аради — хоть и старался быть твердым немцем — бросается с Цепного моста в Дунай. На свою беду спасает его Ласло — потом, когда Вик станет уже важным эсэсовцем, у него будет возможность избавить своего давнего спасителя от отправки в Освенцим, но он не сделает этого. Аради к тому времени тоже уже не будет в живых — он застрелится из пистолета Вика после того, как услышит Илону, поющую его песню.

Настоящего композитора «Мрачного воскресенья», Режё Шереша, спас от газовой камеры немецкий офицер, помнивший, как Шереш играл до войны в ресторане «Кулач». История, словно из «Пианиста» Шпильмана. Ах, эти утонченные, чувствительные нацисты, способные растрогаться при звуках фортепиано, сами в душе немного артисты! Относящиеся к своей работе по уничтожению целых народов так же, как к искусству — хотя бы и искусству бухгалтерии всего лишь.

«Szomorú Vasárnap» — красивый фильм с красивыми актерами, отличными кадрами и сочными красками. Поэтому он волнует, но все же не потрясает. Во многих фильмах, где речь идет о Холокосте, ощущается какая-то странная потребность его эстетизации. В «Утраченной судьбе», фильме Лайоша Колтаи (неизменного оператора Иштвана Сабо) по мотивам книги Имре Кертеша, Холокост так красив, что даже Аушвиц выглядит там как ностальгическая открытка, а заключенные в полосатых робах — как модели какой-нибудь очередной рекламной кампании Бенеттона, спорной, конечно, но зато какой стильной! Если сегодняшний зритель соглашается послушать, чтó кино может сказать ему о военных травмах, то требует в придачу эффектной упаковки. Он не желает истязать себя кошмарами. Кошмары зарезервированы для фильмов ужасов о психопатах, кромсающих людей пилой, — тут известно, что все понарошку.

Однажды я познакомился с Эрикой Марошан — грустной Илоной — и был с ней знаком целых две, а может, три минуты, пока мы разговаривали на террасе ресторана «Potkulcs» на улице Ченгери после ее концерта, на котором она представляла свою пластинку. Кажется, я сказал ей тогда, что я писатель, то есть сказал ей что-то эдакое, чего никогда не говорю. Хотел произвести впечатление? Заинтересовать своей персоной? Надеялся, что захочет со мной встретиться? Она вежливо попрощалась и вернулась к своим знакомым.

Не может оказаться случайностью то, что единственная известная всему миру венгерская песня — это песня о самоубийстве. Песня, которая склоняет к самоубийству на уровне подкорки. Сам Режё Шереш, конечно, тоже выбросился с балкона своей квартиры в VII квартале. Это произошло в январе 1968 года, композитору было семьдесят девять лет. Был болен раком. До самой смерти он играл на пианино в ресторане «Кишпипа». Исполнял ли он там свой шлягер — не знаю. Знаю только, что после войны в течение двадцати пяти лет исполнение «Мрачного воскресенья» было в Венгрии запрещено. Очевидно, в заботе о жизни граждан народной республики. Граждане должны были работать, плодиться и размножаться, а не лишать себя жизни. Лишиться они могли только независимости, свободы, мечты о бегстве, хотя бы и бегстве в смерть. Поэтому «Мрачное воскресенье» было нелегально, так же как «Лили Марлен» — песенка тех, кто вовсе не хотел умирать, а чтобы не умирать, должен был убивать.

Салями из святого Иштвана

В котле драматических неудач, в свете подзабытых спортивных и музыкальных достижений, еще остаются два предмета венгерской гордости (крайне важных и живых), которых нет нигде, кроме Венгрии. Это свинья мангалица и серая корова. Обе живут в пуште, их изображения можно увидеть в музее в Хортобади, а если повезет, то и наблюдать в натуре — пасущимися в венгерской степи или роющими землю у забора. Мангалица крупнее обычной свиньи, у нее лохматая шерсть и огромные уши, а ее мясо, по слухам, полезнее мяса розовой свиньи. В коммунистической Венгрии мангалица считалась свиньей непрогрессивной, дающей больше жира, чем мяса, свиньей венгерской, а не интернациональной и поэтому подверглась преследованиям. Сегодня она с триумфом возвращается.

Szürke marha, пепельная корова с огромными рогами, хоть ее мясо ничем не отличается от мяса коров во всем мире, внешне с ними не сравнима. Она слегка похожа на африканскую антилопу. К тому же говорят, будто бы у нее иммунитет на коровье бешенство. Это истинно венгерская корова, поскольку бешенство в Венгрии уступает дорогу меланхолии. Так что эта корова в здравом уме, но с несомненно больной душой. В будапештском ресторане «Малиган» на улице Лайоша можно заказать шашлык из мангалицы и мясо серой коровы. Для полного постижения венгерского духа на тарелке не хватает только жареного турула.

Из Венгрии нельзя убежать. Несмотря на то что эту маленькую страну можно легко проехать от северной до южной и от восточной до западной границы за несколько часов, любая попытка спастись бегством заканчивается провалом.

Герой известной (также и в Польше) драмы «Португалия» Золтана Эгрешши бросает работу, Будапешт и модную жену, чтобы в одиночестве отправиться в Португалию — туда, где можно дышать океаном, откуда виден настоящий простор. Задыхаясь в большом городе маленькой страны, он жаждет освобождения, а чем больше освобождается, тем крепче затягивает петлю на своей шее.

Первой остановкой на пути его неудачного бегства становится деревенский трактир в венгерской провинции. И хотя расстояние от Будапешта до западной границы — всего лишь каких-нибудь двести километров, отчаявшийся сорокалетний мужчина не в состоянии покинуть страну, которая ему так страшно обрыдла. Его бегство напоминает путешествие Хулио Кортасара по автостраде Солнца, во время которого писатель с женой останавливались и ночевали на каждом паркинге. Ехали, но как бы стояли на месте. Их slow trip был, однако, сознательным художественным концептом, а медленное бегство страдающего будапештца — ненамеренное. Он бежит очень быстро, но только какой в этом прок, если бежит он на одном месте. Беглец принимает участие в провинциальной жизни трактира, оказывает знаки внимания дочке трактирщика и все время намеревается бежать, чтобы в конце концов… вернуться в Будапешт.

Спектакль «Португалия» в театре Катоны — словно карусель в луна-парке. Кто-то без конца вбегает и выбегает, со сцены сыплется мат, так что элегантную публику выворачивает со смеху, священник опрокидывает рюмку «Уникума» за рюмкой, трактирщик выливает остатки шприцера в вино, жизнь катится, только явно не с деревенской, а как минимум будапештской скоростью. Актеры играют гротескно, сверхэкспрессивно, самые важные реплики выкрикивают, чтобы лучше доходили до публики. Даже налакавшийся до одури алкоголик Сатана перемещается чересчур резво для мертвецки пьяного человека. Мы наблюдаем отчаянные попытки криком заглушить тоску, замаскировать депрессию, чтобы свистом и бодрыми песнями придать себе отваги в темном лесу, полном диких зверей. Публика бешено аплодирует, ей нравится послушать в субботний вечер, как известные и любимые актеры матерятся, словно сапожники. Их крики мешают распознать немощь героя, который рвется в свою вожделенную Португалию, но не в силах оставить унылый притон, где вместо порто наливают кислое вино с содовой. Наконец он решается ехать в Лиссабон, но вместо этого садится в обратный поезд до Будапешта, чтобы, по всей вероятности, провести там остаток своих дней.

В пьесе «Геза-дитя» Яноша Хая парень-аутист из деревни близ городка Соб на севере страны получает работу в каменоломнях. Его обязанность — следить, чтобы на конвейере, перемещающем камни, ничего не случилось. В случае аварии или несчастного случая он должен нажать красную кнопку. Но ничего не происходит, и Геза чувствует себя невостребованным, вместо пользы от его работы — одна видимость, от него ничего не зависит. Он бросает работу и возвращается домой, жить с матерью и считать кафельные плитки на полу. Геза, деревенский дурачок, замечает очевидную истину, которую прекрасно видят и остальные рабочие, но не осознают ее, а может, не хотят в этом признаться, заливая глаза в пивной после работы, подобно жителям деревни, до которой добрался будапештский беглец из пьесы Эгрешши. Они знают, что перемены невозможны. Только недоразвитый Геза может думать, будто что-то изменится. Но даже он наконец понимает, что нужно отказаться от мечты о лучшей судьбе, потому что судьбу нельзя изменить. Потому-то она и судьба, а не план, как провести вечер, который всегда можно поменять.

«Геза-дитя» и «Португалия» — сюжеты не только о безнадежности венгерской посткоммунистической провинции, но прежде всего о невозможности бегства, об обреченности на венгерскую судьбу. О Португалии можно мечтать, но нельзя ее увидеть, доехать до нее, потому что нельзя стать португальцем, если ты — венгр, и рано или поздно тебе придется возвратиться в Будапешт, где ждут жена и работа. Герой «Португалии» добровольно возвращается в свою приватную тюрьму, поскольку знает, что там его место.

В Португалию можно попасть только вопреки своей воле. Там, в изгнании, в 1957 году умер Миклош Хорти. Его тело вернулось в Венгрию в 1993 году и было похоронено в его родном городке Кендереш, на полпути между Будапештом и Дебреценом. Португалия со своей бесконечной Атлантикой, с традицией великих мореплавателей была подходящим местом для бывшего адмирала. Может, время от времени он смотрел на океан и вспоминал времена, когда руководил мощным флотом и отдавал приказы имперско-королевским морякам? А может, больше размышлял о своем поражении, о нереализованной мечте о Великой Венгрии, завидуя Салазару и Франко, что им удалось удержать власть, хотя их проект — он должен был это понимать — был куда менее дерзновенным, чем его.

В Кендереш ведет дорога номер четыре, самая якобы опасная дорога в стране. В городке находится могила Хорти, дворец его имени и музей, ему посвященный. Надгробие адмирала аскетично, вытесано из белого камня, с полукруглой стелой. На камне простым шрифтом высечена надпись: «Витязь Миклош Хорти де Надьбанья[60], адмирал, правитель Венгрии в 1920–1944 годах». А сверху написано: «Помним и молимся». На ограде, препятствующей доступу к могиле, висят ленты, окрашенные в цвета национального флага, которые привязывают паломники со всех концов страны. На белых полосах — названия городов или партий (есть, конечно, и фашиствующая MIÉP, нету, естественно, социалистической MSZP), даты посещений, а между лентами всунуты образки. Хорти для многих тоже является святым, мучеником Общего Дела. Я здесь — нетипичный пилигрим: в этот солнечный сентябрьский день хочу взглянуть на могилу слабого тирана, пристанище вечного покоя останков проигравшего вождя. Увидеть место захоронения утопической идеи.

Находящийся неподалеку музей, посвященный адмиралу, к сожалению, закрыт — его перестраивают. Сквозь дверное стекло можно увидеть только вестибюль: две витрины с адмиральскими мундирами и огромный якорь. В окнах видны лишь пустые залы со строительным мусором на полу. Не похоже на то, чтобы кто-то спешил с этим ремонтом. На дверях висит лишь записка, в которой нас информируют о возможности записаться на экскурсию по местам адмиральской славы, прейскурант и номер телефона.

Дворец семейства Хорти выглядит величественно. Все калитки, правда, заперты, а таблички, предупреждающие о злых собаках, бегающих по саду, не располагают к нелегальным вылазкам.

На перекрестках почти всех улиц стоят дорожные указатели, посылающие в путь по местам памяти о регенте, но не заметно, чтобы кто-то, кроме меня, внял им, чтобы кто-то отправился по следам вождя несостоявшейся Великой Венгрии. Только я кружу по городу, моя машина с заграничными номерами возбуждает сдержанное любопытство. Интересно, появляются ли тут другие заграничные машины с номерами из Темешвара, Кашши или Уйвидека.

Память о Хорти здесь, в Кендереше, выцвела и полиняла, как красно-бело-зеленые ленты на ограде его могилы. Мне кажется, что Хорти со своей идеей тем живее, чем дальше от Кендереша. Он оживает не в музеях и не на кладбище, а в распивочных, букинистических магазинах и на базарах.

На рынке на площади Бошняк в Будапеште — рынке, который скоро исчезнет, а на его месте, по соседству с проектируемой станцией новой линии метро, вырастет торговый центр — можно увидеть край, которого давно уже нет.

И тем не менее он по-прежнему существует: в умах и на рисунках, нашивках, плакатах и вышитых ковриках.

Мясная лавка на базаре на площади Бошняк целиком оклеена плакатами «Ференцвароша» и картами Венгрии до Трианона. «Ференцварош» — олицетворение Великой Венгрии и подобно ей уже мал и хил. Мясники тем не менее испытывают слабость к «Фради»[61]. В мясном магазине на углу площади Москвы и улицы Декан тоже висят старые афиши и флажки «Ференцвароша». Над столами, за которыми служащие и местные старики едят хурку, уныло блекнут плакаты с составами «Фради» в 1967 и 1976 годах. Только прошлое имеет цену; никого не удовлетворяют ни нынешние границы Венгрии, ни нынешний «Ференцварош», бледная тень давней команды, плетущаяся где-то во второй лиге. На базаре на площади Бошняк аббревиатура FTC (Ferencvárosi Torna Club) дополняет обрамленное красно-бело-зеленым флагом изображение земель Короны Святого Иштвана.

Наклейки с контурами Венгрии до Трианона, края, очертаниями напоминающего отбивную котлету, можно увидеть на автомобилях, куртках и ранцах гимназистов чаще, чем значки FTC. Глядя на сегодняшний «Ференцварош», невозможно поверить в его былую мощь. В мощь земель Короны Святого Иштвана удается поверить с большей легкостью, потому что это мощь мифа, который все время культивируется и подпитывается.

Мне нравится базар на площади Бошняк, и тем больше, чем ближе час его уничтожения. Бывало, я садился в центре в семерку и ехал туда только затем, чтобы пройтись между мясными и фруктово-овощными рядами, а потом стоя съесть лангош с сыром и сметаной или паприкаш с картошкой. Именно по этой причине меня радуют финансовые проблемы, возникшие при строительстве четвертой линии метро, которая должна была заканчиваться как раз у площади Бошняк, а сейчас дойдет в лучшем случае до вокзала Келети. А если когда-нибудь (наверное, так оно и будет) будку с лангошами вытеснит McDonald’s, мясной магазин с мясниками — националистами за прилавком — Kentucky Fried Chicken, а ряды с нелегальными китайскими подделками фирменной одежды и обуви — модные бутики с официальными китайскими подделками, то, возможно, меня уже не будет.

А пока я существую, пока все еще думаю о Будапеште, могу — как все, кто живет по-прежнему в Зугло, на площади Уйвидек, улицах Дертян и Таллер — обстукивать дыни и арбузы, проверяя их спелость, выбирать из кучи перцев твердые и не сморщенные, а потом съесть паприкаш с картошкой, вспомнить гимны Белы Хамваса в честь сала с паприкой и думать, что вот это и есть счастье.

Единообразие венгерских базаров заменит унификация международной торговли — скучной и везде одинаковой. Венгерские базары тоже одинаковы, но только в Венгрии. Будапештские рынки заслуживают великой поэмы александрийским стихом — этот, на площади Бошняк, и тот, что на улице Фени, на тылах торгового центра «Маммут». Будапештские базары ждут своей поэмы, воспевающей овощные и мясные ряды, буфеты с дешевым вином и палинкой, где с раннего утра солидарно надираются рабочие и пенсионеры; будки с лангошами, в которых жизнь начинается с рассвета и достигает кульминации около полудня, когда пора покупок гармонично перетекает в обеденное время и рядом с очередями к овощным и мясным будкам выстраиваются очереди в забегаловки и к окошкам, где мужчины в заляпанных фартуках жарят и тушат мясо. Когда, наконец, после полудня жизнь начинает замирать, базар понемногу пустеет: все уже куплено, предназначенные на сегодня форинты истрачены, на кухнях домов в Зугло, в Эржебетвароше и Буде мужья и жены режут лук, паприку и помидоры, готовя вечернюю трапезу, а из большой комнаты доносится голос теледиктора.

В Мадьярок хаза — Доме Венгров на улице Земмельвайса, на углу улицы Ракоци[62], по которой перемещаются стада синих автобусов, еще недавно был магазин, где продавались только венгерские продукты. Международные концерны не имели туда доступа, у всех этих Johnson&Johnson, Unilever, Craft Foods, PepsiCo не было ни малейших шансов. Шансов там оказаться не было ни у международных или американских производителей продуктов и средств гигиены, ни у китайских продавцов кедов и маек. Это была утопическая торговля со скидками, доказывающая самодостаточность венгерского народа. Идеальное сочетание магазина бытовой химии с приходской лавкой церковной утвари. Было там шило и мыло, мед и стиральный порошок, средство для мытья окон и палинка, чай, сигареты «Hungaria» и «Pannonia», которые уже самим названием демонстрировали чистоту своего происхождения. Курить их — все равно что дышать чистым воздухом пушты; воняет навозом, но это наш национальный навоз. В таком магазине не могло обойтись без предметов мартирологии. Кроме трехцветных свечей с венгерским гербом здесь можно было купить восковые свечки с надписью «Трианон» и портретом святого Иштвана, стоящего на фоне карты Великой Венгрии и девиза «Так было, так будет». Рядом со свечами лежали стопки дамских колготок, название которых «Bella Patricia» настораживало своей иностранной этимологией. Но спокойно, без паники — это были венгерские колготки на венгерские ноги. Кроме колготок были там трусы, хлопчатобумажные и кружевные, для венгерских женщин, а может, и для венгерских мужчин, для фетишистов и трансвеститов националистического толка. Когда мы уже натянем венгерские колготки на венгерские трусы, можно надеть рубашку с венгерским гербом, а на голову нахлобучить кепку с турулом на фоне Великой Венгрии за тысячу восемьсот форинтов. Ну и ко всему этому в придачу — картошка и лук в деревянных ящиках у входа, сыры и колбасы и, конечно, паштет из гусиной печенки, который можно купить в каждом магазине.

Того магазина уже нет — конечно, он прогорел, большому двухэтажному супермаркету со столь странным ассортиментом трудно было бы устоять в самом центре города. Без сомнения, дешевый китайский лук и дешевые китайские трусы победили венгерские, а молодые парни в воинских куртках с эмблемой Арпадов покупают кофе и средства для мытья посуды в лавках в своем микрорайоне; им не нужно для этого тащиться на улицу Земмельвайса. Одежду купят себе в магазине оружия и военной экипировки, а что-нибудь для души и ума — в книжном магазине «Szittya».

Универсам с улицы Земмельвайса, который я, как и мясную лавку на улице Декан, хочу спасти от забвения за его скромное обаяние утопической национальной самодостаточности, переехал позже чуть дальше, на улицу Вармедь, при этом сильно уменьшившись в размерах, но и там долго не продержался; после него остались вывеска «Венгерские продукты» да серая бумага, закрывающая витрины.

Зато национальный книжный магазин «Szittya» на улице Йожефа Аттилы процветает, потому что там не продают ни лука, ни трусов, только книги, флаги, карты и медали; здесь всегда оживленно. Может, сюда и не приходят толпы: в этом магазине есть что-то элитарное. Он небольшой, но набит всякой всячиной, что создает впечатление небывалого богатства — тут можно купить книжки об истории Венгрии, карты всевозможных размеров и масштабов (хоть и показывающие один и тот же край), майки с доходчивым требованием «Отдайте наши горы!» (относится к румынам) и непонятными руническими знаками, которыми якобы пользовались правенгры. Руны никто до сих пор порядком не расшифровал, они таинственнее, чем кипу инков, но в «Szittya» маек с мадьярским всадником с азиатскими чертами лица в венке рунических надписей — полным-полно.

Я перебираю майки, выбираю одну и спрашиваю продавщицу, что означает руническая надпись на ней. Продавщица внимательно рассматривает символы, трогает их пальцем и начинает читать по слогам: «Вен-гри-я прос-нись». Но, кажется, она не слишком уверена в точности своего перевода, поэтому просит помощи у товарки, которая, морща черненые брови, произносит: «Да здравствует Венгрия!»

Можно тут найти биографию Дьюлы Гёмбёша, фашистского премьер-министра Венгрии в тридцатых годах, и книжку об Иисусе с пробуждающим смутную тревогу названием: «Правда ли, что Христос был евреем?» Можно еще купить — или хотя бы полистать — руководства по фитнес-гимнастике. Американские культуристки напрягают мышцы, принимают позы и совершают движения, недостойные националистов. На соседней витрине, рядом с книгами об истории гонведов и сокровищах Трансильвании, стыдливо засунуты поглубже все произведения Пауло Коэльо, переведенные на венгерский.

Хозяин, мужик среднего возраста в островерхой меховой шапке, серо-коричневых штанах и такого же цвета рубахе, перетянутой кожаным ремнем, в столь непрактичных в дождливую погоду лаптях, посвящает клиента еще более среднего возраста в тайны приготовления доброй крестьянской похлебки в котелке — сколько нужно добавить смальца, долить воды и порезать колбасы и чем все это приправить. Вот истинное, не подлежащее уничтожению знание о мире.

Однажды я купил в «Szittya» коврик для компьютерной мыши в форме Венгрии 1914 года: разноцветное множество комитатов, лоскутная мозаика регионов и народов, пластико-резиновые земли Венгерской Святой Короны, карманная (или скорее настольная) версия империи. Теперь я путешествую с компьютерной мышкой по несуществующей державе: от комитата Гаромсек в правом нижнем углу до комитата Шарош со столицей в Эперьеше на севере. А потом быстрым движением съезжаю по диагонали в левый нижний угол, туда, где фиолетовым цветом манит комитат Загреб (столица Загреб). Дальше еду вправо, до зеленого комитата Срем, и далее через Сисак, Осиек аж до Митровицы. А потом снова вверх и вправо, минуя по пути комитаты Торонтал, Темеш, Арад, Бихар, и опять вправо до Клужа и Марамароша, и так себе гуляю по нынешним Хорватии, Словакии, Сербии и Румынии, почти не касаясь границ сегодняшней Венгрии.

«Урезанная Венгрия — это не край, целая Венгрия — это рай». Этот сердитый слоган находит отражение в картах земель Короны Святого Иштвана, которые можно купить в каждом книжном магазине, для этого не нужно идти в «Szittya». Слова «Венгрия» (Magyarország) и «рай» (mennyország) фонетически созвучны; говоря «Венгрия», мы не только думаем «рай», но и почти произносим свои мысли вслух. А коли уж рай, так с границами до Трианонского договора. Поэтому атлас автомобильных дорог Карпатского бассейна издательства «Картография» попросту, безо всякого камуфляжа, представляет собой карту Великой Венгрии. После страниц, где показаны дороги Венгрии, Словакии и Трансильвании, целый разворот занимают земли Короны Святого Иштвана (в 1886 году), разделенные на комитаты. Далее следует разворот с гербами комитатов. Чтобы помнили, как выглядят оригинальные символы Братиславы и Риеки, то есть Пожони и Фиуме.

На площади Морица Жигмонда[63] есть магазин с близким моему сердцу названием «Турул». Над входом надувается спесью моя любимая птица, а внутри — куча всякого добра. Так должен выглядеть Эдем, в который попадают настоящие венгры, а приветствовать их должен сам князь Арпад со своими военачальниками. Я нашел это место с помощью интернет-сайта www.kuruc.info, портала воинствующих националистов. Они бдительно выслеживают все проявления антивенгерскости, подсчитывают преступления, совершенные цыганами, докладывают об уличных стычках, а еще указывают сайты магазинов с бесценным богатством: реконструированным снаряжением азиатских всадников — луками и колчанами древних мадьяр, их меховыми шапками и барабанами. Может, если б поискать хорошенько, в ассортименте нашлись бы еще длинные черные усы, раскосые глаза и выступающие скулы? А если их нет, то самое время о них подумать. Интернет-магазины, предлагающие полную экипировку мадьярских воинов, в которой можно выглядеть так, как выглядели предки в 896 году, не дают, однако, ответа на вопрос: кто мы, откуда пришли и куда идем.

Впрочем, может ли вообще венгр ответить себе на этот вопрос, если не может поехать туда, откуда берет начало его история, потому что никто не знает этого места? Предпринимались уже не раз паломничества и экспедиции в поисках места рождения народа, но найти первоисточник всего венгерского оказалось намного труднее, чем открыть происхождение амазонок. Шандор Кёрёши Чома[64] в XIX веке отправился на поиски родственников венгерского народа в Азию и закончил свою жизнь в Гималаях, где исследовал тибетский язык. Не он первый искал и не нашел. Поиски пра-Венгрии — как поиски Атлантиды: когда-то и где-то якобы она была, но где и когда — этого, наверное, нам узнать не суждено. Но если бы ее нашли, чем бы тогда мы питали нашу мечту, на чем основывали бы легенды и домыслы?

Были, конечно, и такие, кто утверждал, что нашел. Автор «Венгерской Библии», какой-то венгерский Эрих фон Дэникен[65], нашел венгров, правда, не в космосе, а среди шумеров, расшифровав их записки на глиняных табличках. Он нашел венгров даже еще дальше — дальше, собственно говоря, некуда — в библейском раю. По мнению автора, Адам, да-да, тот самый, который является нашим праотцем, который съел яблоко и остался на бобах, как раз и был тем самым первым венгром, что ясно доказывает его имя. «Адам» — это архаическая запись слова «adám», то есть «я дал». Это человек, который отдал ребро, чтобы из него появились женщина и весь человеческий род, в первую очередь венгерский род, все эти Иштваны, Шандоры, Андраши, Лайоши, Илонки, Жужанны и Агнеш. Имея такое происхождение, трудно примириться с несправедливо и не по ранжиру ничтожной ролью венгерского государства в современном мире.

Лечо из Дьюрчаня и Орбана[66]

Вечерами, где-то около семи, на крытый рынок на Чарнок тер[67] привозят свежих карпов. На большой платформе стоят пластмассовые контейнеры, мужик в высоких резиновых сапогах выгребает оттуда жирных трепещущих рыб, переваливает их в наклонный желоб, откуда они плюхаются прямо в магазинную тележку, которую дальше толкает вперед другой мужчина в серо-зеленом резиновом комбинезоне. Оба делают свое дело поспешно, словно готовятся к турниру городов, на котором выгрузка карпов — одно из соревнований. Когда тележка почти наполнена, первый резким движением закрывает желоб крышкой, а второй отвозит карпов на склад. Время от времени какая-нибудь более энергичная рыба выскакивает из ящика или из желоба и падает на асфальт, а потом трепыхается у решетки водосточного люка, куда стекает вода, выплескивающаяся из контейнеров. Тогда выходит третий мужчина, который до поры до времени наблюдал за разгрузкой сбоку, и пробует схватить скользкую рыбину. А те двое не обращают никакого внимания на то, что творится с рыбой на асфальте, только по-прежнему выгружают карпов, которым нет числа. После нескольких бесплодных попыток помощнику удается наконец поймать рыбу и бросить ее в тележку.

Карп — это третье, после турула и оленя-чудотворца, приведшего, согласно легенде, венгров на их земли, священное животное, рабочий вол мадьярской кухни, жертвующий свое жирное, с болотным душком тело для знаменитого рыбацкого супа, который пользуется успехом у заграничных туристов, проштудировавших кулинарные страницы в своих путеводителях.

Поздним вечером на улице Ваци — некогда олицетворявшей для поляков мечту о ярком, красочном мире, бывшей социалистическим суррогатом западного мира потребления, а нынче самой обыкновенной улице, на которой облапошивают туристов, — прохаживаются бляди-непрофессионалки и вербовщики из ночных клубов. Магазины с красиво упакованной всякой венгерской всячиной и пункты обмена валюты (где курс всегда грабительски выше, чем в других местах) уже закрыты, и Ваци полностью теряет свой фальшивый блеск, притворную позу большой улицы большого города. Превращается в провинциальную улочку, выглядит каким-то приграничным городком, где поздним вечером открыты только McDonald’s и клуб с танцами на столе. Шлюхи застенчивы и скромно одеты. Не носят ни мехов, ни туфель на шпильках; без боевой раскраски они похожи на продавщиц, которые по дороге домой решили побродить по Ваци. Ищут иностранцев, часто для начала спрашивают прохожего, говорит ли он по-английски, и, услышав положительный ответ, задают вопрос-тест, например как пройти на улицу Реги пошта, которую знает каждый будапештец и не знает ни один чужеземец. Они напоминают героинь фильма Иштвана Сабо «Милая Эмма, дорогая Бебе» — молодых учительниц русского языка, которые после 1990 года внезапно потеряли работу. Эмма пробовала было преподавать английский, но не знала его даже на элементарном уровне. Бебе хотела пойти по более легкому пути — начала просиживать в кафе «Анна» на улице Ваци и ловить иностранцев. Ни у той, ни у другой ничего не выйдет: Эмма очутится в подземном переходе, где будет продавать газету «Mai Nap», жизнь Бебе оборвется во дворике общежития, из окна которого она выбросится, решив покончить с собой. «Mai Nap» означает «сегодняшний день», это название явно символично — сегодняшний день раннекапиталистической Венгрии в фильме Сабо равнозначен несправедливому наказанию людей, которых по случайности приняли за привилегированных адептов уходящей системы, коли они учили ненавистному языку советских оккупантов.

Нынешние Эмма и Бебе не выглядят отчаявшимися. Они дилетантки, но напряжения в них не чувствуется. Заводят разговор так, будто вовсе и не нуждаются в деньгах, а развратом занимаются из милосердия. Ведь столько мужчин нуждается в утешении долгим одиноким осенним вечером. Бляди с улицы Ваци еще не устали от жизни, их занятие еще не набило им оскомину, их распутство немного застенчивое и поэтому симпатичное.

По субботам на лужайке перед купальней Лукач устраивается ócskapiac — толкучка, на которой продается барахло, собранное на помойках, старая мебель и домашняя утварь, которую выставляют у мусорных баков, ненужные ошметки чужой жизни.

Тут можно найти какой угодно хлам: старые расклеившиеся ботинки, тряпки, выдаваемые за одежду, уродливые пластмассовые игрушки, тупые ножи — все грязное, лишнее, покрытое пылью, неумело заискивающее перед потенциальными новыми хозяевами. Можно дешево купить чье-то сильно вытертое, поношенное счастье. На разложенном на траве одеяле, служащем прилавком, пожилая женщина за двести форинтов продает большую оправленную в раму фотографию улыбающейся пары: она — блондинка с локонами, лет тридцати, он — лет на десять ее старше, усатый, с порядочными залысинами. Она — ядреная, он — жилистый, оба здоровые, спортивного вида. Она сидит у него на коленях, оба искренне улыбаются, за их спинами — какие-то кусты, дачный или кемпинговый фонарь. Бледные цвета свидетельствуют об использовании фотопленки ORWO, покрой летней одежды — о том, что это конец семидесятых, а может быть, и восьмидесятые. Женщина, продающая фотографию, скорее всего, нашла ее где-нибудь на свалке старья рядом с помойкой. Кто с облегчением избавился от этого доказательства былой дружбы, а может, любви? Усатый? Блондинка? Кто-то третий? Их ребенок? Или их знакомые? Мешало дома, не хватало из-за него места для нового зеркала? Снимок очень большой, не такой, как те, что хранятся в конфетных коробках. Ему требуется приличный кусок стены. Почему пожилая женщина решила, что это вещь, которую вообще кто-то захочет купить? Она не имеет никакой практической ценности, на фотографии увековечены анонимные люди, а не какие-нибудь знакомые по телепередачам или цветным журналам, не актеры и не спортсмены — просто какие-то Жужа и Янош из блочных жилищ Обуды или каменных домов на соседней Маргит кёрут.

Фотография стоит дешево, не дороже кружки пива в скверной пивной, но кто на нее позарится?

«Lomtalanítás» значит «выставка», место коллективного выбрасывания старой рухляди. У каждого микрорайона для этого праздника освобождения от старья есть свой собственный день, поэтому весь город не превращается внезапно в одну великую свалку. В назначенный срок жители микрорайона выставляют на тротуаре перед своими домами старые шкафы, кровати, матрасы с торчащими пружинами, проеденные молью пальто, вышедшие из строя стиральные машины и холодильники. В кучах дерева и металла можно найти старые альбомы, засаленные романы, юношеские дневники, школьные фотографии людей, давно умерших… Может, и кого-то из тех двоих на фотографии за двести форинтов тоже уже нет в живых?

Когда наступает день Lomtalanítás, можно безнаказанно выкидывать на улицу все лишнее, все, что мешает жить, что сломано и непрактично, а кроме того, может нам напомнить о чем-то в прошлом, от чего хочется избавиться, как от назойливого поклонника, надоедающего своими письмами и звонками. В период Lomtalanítás тротуары загромождают раздолбанные мебельные стенки шестидесятых, пожелтевшие холодильники «Лехел», стиральные машины «Hajdu» с вырванной дверцей-иллюминатором, старые советские пылесосы «Ракета», большие пластмассовые телефоны с круглым диском, причудливые абажуры старых ламп. В дни Lomtalanítás Будапешт становится еще более меланхолическим, обнажая свои внутренности, вываливая наружу потроха памяти.

Больше всего в Будапеште я люблю его предместья. Все, что находится за пределами упрощенных планов города «Budapest City Spy Map» для глобтроттеров со всего мира и схем городского центра, которые вручают постояльцам отелей. Меня интересуют такие места, где город теряет свою столичную гордыню, свою высокомерную императорско-королевскую брезгливость, этот запылившийся лоск тысячелетия, которое оборвалось более ста лет назад[68], — иной раз кажется, что празднества по этому случаю были последним по-настоящему значительным событием в городе. Я люблю прогулки в районах старых одноэтажных зданий, домов с маленькими садиками, обитатели которых не покидают своих насиженных мест и не ходят в центр, ни на улицу Ваци, ни даже на Надькёрут[69]. Кварталы, где ездят старые синие «икарусы» серии 260 и 280, уже полностью исчезли из центра. А я люблю иногда, хоть и редко, на углу Надькёрут и Непсинхаз сесть в небольшой «икарус 260» и ехать по маршруту девяносто девять до самого Кишпешта через Векерле телеп или еще дальше, до Пест Эржебет; или сесть в автобус девяносто пятого маршрута у стадиона имени Ференца Пушкаша и ехать до Пест Сент Лоринц. А еще — поехать восьмидесятым троллейбусом от вокзала Келети до XIV квартала, туда, где он сходится с XVI кварталом. Суть в том, чтобы ехать туда, где нет ничего интересного, никаких мест, освященных моей юностью, никаких легендарных базаров, где нет ничего, кроме жизни, которая просто течет своим чередом на узких улицах, в небольших одноэтажных домишках. И именно там я в нее погружаюсь, только там по-настоящему остро ощущаю убыстряющийся ход своей жизни, может быть, как раз потому, что там ничего не происходит и ничего не меняется.

Я очень люблю пештские троллейбусы. Именно пештские, а не будапештские, потому что они курсируют только по эту сторону реки, тем самым отчасти подчеркивая статус большого города. Когда обсуждаются планы путешествия в столицу, говорится о поездках в Пешт и из Пешта, там существуют пештцы, пештская работа, пештская жизнь и пештские развлечения. Буда — это только элегантная пристройка к настоящему городу, и, хоть она чище и красивее, все равно не заслужила еще объединения на равных с Пештом. Так вот, я люблю пештские троллейбусы и езжу на них при каждом удобном случае, казалось бы, бессмысленно удлиняя свой путь, потому что ту же трассу мог бы преодолеть, пересев, например, из трамвая в метро и сэкономив так время. Потому что пештские троллейбусы ездят медленно и кружат по узким улочкам VI, VII или XIV кварталов. Да только я не желаю экономить время. Время следует прожить, а не сэкономить, иначе в какой-то момент окажется, что все это сбереженное время и без того съела экзистенциальная инфляция.

Нумерация пештских троллейбусов начинается с семидесятой линии, соединяющей площадь Кошута с улицей Эржебет Кирайне. Дело в том, что троллейбусы в послевоенном Будапеште появились в честь семидесятилетия Иосифа Сталина — это был очередной дар советского народа очередной братской стране. Было это 21 декабря 1949 года — тогда вместо Рождества праздновали день рождения Сталина.

И так же, как польский Дворец культуры[70], троллейбусы являются доказательством победы мертвой материи над человеческой: Сталин мертв, а будапештские троллейбусы ездят, варшавский Дворец культуры стоит. На пештских улицах все еще можно увидеть старые, покрытые ржавчиной, квадратные и на удивление непрактичные советские троллейбусы модели «ЗиУ-9». Сталина, правда, они не помнят, зато Брежнева — еще как.

Итак, время от времени я отправляюсь погулять по предместьям, по Ракошсентмихай, до Кишпешта, углубляюсь в дальние закоулки Зугло за площадью Бошняк. Люблю дорогу от площади Барош, мимо вокзала Келети, до площади Бошняк. Автобусом номер семь, который едет вдоль улицы Тёкёй по дырявой брусчатой аллее, неровной, словно выщербленная фортепианная клавиатура. Посреди аллеи пролегли недействующие трамвайные пути; когда-то по ним ездил шестьдесят седьмой трамвай, но рельсы давно пришли в негодность, поэтому вот уже много лет его замещает автобус номер шестьдесят семь «V», а старые трамваи типа «UV», которые когда-то обслуживали шестьдесят седьмой маршрут, остались только в воспоминаниях меланхоликов, создающих сайты в Интернете, посвященные этой линии или вообще машинам модели «UV». Еще до недавних пор трамваи «UV» ездили по девятнадцатой, сорок первой, сорок седьмой, сорок девятой линиям: старые, шаткие, скрипучие квадратные ящики, изготовленные полвека назад; с деревянными лавками в прицепных вагонах и окнами с ручками. Истинный символ Будапешта. На конечной вагоновожатый стаскивал пантограф веревкой, а тормозил или ускорял движение с помощью ручного тормоза; «UV» был настоящим передвижным музеем техники, но главное — был хранителем истории, помнящим диктатуру Ракоши, народный подъем 1956 года, кадаровскую «малую стабилизацию», перелом 1990 года. Такой вот желтый трамвай тянут за собой герои «Будапештских сказок» Иштвана Сабо — он становится их домом, в котором они живут, ссорятся, болеют, плодят детей. Будапешт — словно один большой трамвай, который едет сквозь время и историю, везет своих пассажиров вместе с их будничной жизнью и святыми для них делами. Я стараюсь ездить будапештскими трамваями как можно чаще, на меня там нисходит какой-то удивительный покой, я перестаю спешить, впадаю в рефлексию… Да, признаюсь честно: становлюсь меланхоличным. Хотя трамваев «UV» уже давно нет, и теперь самые старые трамваи — те, которые были выпущены на фабрике Ганза в шестидесятых-семидесятых годах. Они по большей части — мои ровесники, и нынче им пришлось взять на себя роль хранителей будапештской памяти: о коммунистическом благосостоянии семидесятых-восьмидесятых, смене государственного строя, первом демократическом правительстве, новой свободе и капитализме конца двадцатого века, а в последние годы — о беспорядках и небольшой венгерской гражданской войне. Почти сорок лет эти трамваи ездили по путям четвертой и шестой линий на Надькёрут, а сейчас их вытесняют новые combino с низкой платформой, так же как они в свое время заняли место трамваев «UV» на других линиях. Какие воспоминания об этом городе увезут с собой трамваи combino через тридцать-сорок лет, когда уже перестанут ходить по Надькёрут?

Мне нравятся такие предместья, как Ракошсентмихай, далеко за Эрш везер тере — восточными воротами города, куда уже никто не отправится без действительно серьезной причины. Эрш везер тере — это настоящая граница: там заканчивается красная линия метро и начинается движение пригородной электрички HÉV. Роль огромных караульных будок у городской заставы исполняют три гигантские коробки: Árkád, Sugár и IKEA. Первый — это классический mall, торговый центр, в котором можно купить все абсолютно то же самое, что и в других ему подобных. Что представляет собой последний — известно. Зато Sugár является посмертной маской гуляшного коммунизма. Сегодня на металлическом саркофаге Sugár красуется крупная надпись: «Мы работаем даже в воскресенье!» Этот девиз звучит как информация с таблички на воротах храма, что помимо прочего здесь совершаются богослужения. Sugár открылся в ноябре 1980 года. Его открытие было событием, равным по масштабу проезду Юрия Гагарина по улицам Будапешта двадцатилетием раньше. Помню еще, как летом 1981 года жена господина Сепи, который жил на улице Дертян, купила там сверхсовременную швабру с регулируемой щеткой и показывала ее нам, полная хозяйской гордости. В выходные все жители улицы Дертян и ее окрестностей ездили в Sugár — так, как сегодня принято проводить уик-энды в варшавской торговой галерее «Мокотов» или в будапештском «Маммуте».

Миновать Árkád, Sugár и IKEA и поехать дальше старым «икарусом» тридцать первой или сто сорок четвертой линий — решение, принятое на собственный страх и риск: там нет уже ничего интересного, никаких магазинов, никакой воплощенной мечты.

Вместо этого в Ракошсентмихай есть ресторан «Спорт», который специализируется в приготовлении блюд из птицы и помимо огромных порций бесплатно предлагает окунуться в атмосферу, нисколько, кажется, не изменившуюся с шестидесятых годов. Я сижу в «Спорте» над тарелкой куриного пёркёлта с галушками и размышляю о венгерских шестидесятых и семидесятых, о гуляшном коммунизме, об унижении после 1956 года, об отказе от малейшего жеста или слова, которое звучало бы иначе, чем то, что печатается в «Непсабадшаг»[71], о времени, когда весь народ работал на двух окладах, строя свою «малую стабилизацию», расплачиваясь за нее первыми инфарктами, и когда венграм казалось, что они независимы в суждениях, потому что слушают «Радиокабаре».

Я возвращаюсь в Будафок, южное предместье Буды, напоминающее городок XIX века, где мог бы переживать свои душевные смуты воспитанник Тёрлес. Мы бродим по этому островку XIX века с Гаспаром и Лайошем в последнее воскресенье октября, а в воздухе уже повис ноябрь, на наших лицах оседает редкая влажная мгла, мы поднимаемся в гору, нас облаивают псы.

Псы заливаются лаем за воротами, решетками, каменными оградами. Наше вторжение для них — настоящее развлечение в это нудное воскресенье, да и в любой другой нудный будафокский день, каких тут много — приблизительно триста шестьдесят пять в году. Собаки, облаивающие нас на каждом углу, — знак, что мы уже за чертой города, хотя Будафок еще входит в административный округ столицы. Но по сути, едва выйдя из трамвая номер сорок один у кабачка «Пишта нени», мы уже очутились за городом. На холмах II и XII кварталов дома стерегут камеры и сигнализация, а здесь, в XXII микрорайоне, по старинке работает традиционная охрана.

«У тети Стефании» вино и пиво в два с лишним раза дешевле, чем в центре города, так что мы заказываем двойную порцию. В швабской корчме около кладбища уже подороже, зато там на удивление хорошо готовят, хоть поначалу огромный безлюдный зал настроил нас скептически. Из соображений осторожности мы заказываем йокаи баблевеш[72] и бограч-гуляш, и потом немного жалеем, что не заказали чего-то посерьезнее: супы убедили нас, что соседство корчмы с кладбищем — чистая случайность.

С холмов Будафока хорошо видны трубы Чепельского комбината. Эта, даже размытая влажной дымкой тумана, картина мгновенно переносит нас из области ностальгических грез об австро-венгерских городках в эпоху коммунистической индустриализации XX века. Чепель — фабрика-остров, тоже вроде бы Будапешт, но как бы не до конца. Проще всего добраться туда пригородной электричкой с Борарош тер. Ох, как далеко отсюда до всех этих Рыбацких башен, парламентов, улиц типа Ваци, купален Геллерта и Сечени — а все же венгерского духа здесь больше, чем во всем центре. В 1956 году Чепель защищался дольше всех. Отсюда шли эшелоны с боеприпасами для Польши в 1920 году. Я смотрю на его трубы: они почти красивы — чистые и симпатично дымят. Сейчас они принадлежат какому-то заграничному консорциуму, комбинат удалось продать, так что ему не пришлось стать монументальным памятником индустриального банкротства. Как это случилось, например, с фабриками Трансильвании, брошенными бежавшими оттуда рабочими. Трансильванские фабрики выглядят руинами космодромов, гигантскими межпланетными станциями, экипажи которых вымерли в результате какой-то космической пандемии несколько сотен лет назад, и с тех самых пор их базы ржавеют в джунглях чужих планет. Более кошмарные руины оставил после себя, наверное, только Николае Чаушеску: это Копса Мика (венгерское название — Кишкапуш) — небольшой городок с крупными фабриками, карманная версия ада, бесплатный пробник мерзости. Уже на въезде город угощает макабрическим аперитивом: лес на окрестных холмах мертв. Деревья сменили зелень на темно-фиолетовую пленку, так же как дома в Кишкапуше покрылись черным налетом. В Венгрии, которую безумие социалистической индустриализации коснулось в меньшей степени, нет таких адских мест. Есть скорее чистилища, покинуть которые, впрочем, нет шансов.

Из карт Будапешта больше всего я люблю карту издательства «Картография», на которой микрорайоны отличаются по цвету. Например, I, III, VI, VIII — оранжевые; II, V, XI, XIV — темно-розовые; VII, XII, XXII — фиолетовые, а IX, XIII и XVI — желтые. Мир уже заранее разделен, не нужно напрягать зрение в поисках границ. Зато можно их свободно пересекать, потому что известно, где они проходят. Цвет не указывает ни на тип, ни на разряд района. Элитный I район относится к той же самой цветовой группе, что и VIII, считающийся худшим кварталом города. А бывший еврейский, густо застроенный VII квартал в центре находится в одной команде с XII — районом вилл, раскинувшимся на холмах Буды. Эти два квартала я люблю, кажется, больше других. Охотнее всего брожу по фиолетовому VII, люблю там есть и пить, а в XII я с удовольствием бы поселился.

О VIII квартале был снят мультипликационный фильм, который называется «Район». Фильм, в общем-то, довольно оригинальный и забавный, правда, бросаются в глаза мучительные усилия авторов создать произведение очень cool — в результате, как правило, выходит ни холодно, ни горячо. По всей видимости, это должен был быть «венгерский „South Park“», вот только юмор оказался тяжелым, как венгерская еда. В фильме рассказывается о группке детей, среди которых — помимо венгров — есть цыган, китаец и араб (а еще есть Усама бен Ладен, укрывающийся в погребе под баром). Интереснее и симптоматичнее всего финал истории: Джордж Буш принимает решение сбросить на VIII район атомную бомбу. (Когда ракета летит в направлении наших героев, видно, что она — а как же иначе! — носит название «Freedom».) Буш, конечно, совершает ошибку в свойственном ему стиле, и бомба падает не на Будапешт, а на Бухарест. Создатели «Района», скорее всего безотчетно, продемонстрировали великий венгерский комплекс, который и сами унаследовали от предков. Картина американо-канадской войны в «South Park» смешила до слез, поскольку была абсурдной. Тот фильм был свободной сюрреалистической, анархической шуткой. А «Район» построен на приправленном отчаянием венгерском юморе, в котором таится столь же отчаянная надежда на восстановление исторической справедливости. Бомбардировка Бухареста продиктована истинно извращенной потребностью: стыдно в ней признаться в открытую, но невозможно ей противостоять. Этой чудовищной мечте можно всласть предаваться только в одиночестве или в самом близком кругу. Давайте представим себе, как американцы бомбардируют Бухарест ракетами «Freedom», закарпатская часть Румынии заражена радиацией или залита водами Черного моря, Трансильвания спасена и возвращена в материнское лоно. Потрясенные случившимся, словаки немедленно отказываются от суверенности и безоговорочно поддаются Будапешту, благодаря чему, наконец, так и не вышедшее из венгерского официального обихода название Словакии «Верхняя Венгрия» вновь становится обоснованным.

Вот только с «Южными землями», то есть с Воеводиной, скорее всего, снова были бы проблемы. Эх, вот если бы Буш ошибся два раза подряд и после бомбардировки Бухареста сбросил еще одну «Freedom» на Белград! В конце концов, в сербской столице до сих пор можно увидеть следы бомбардировок 1999 года, намеренно там сохраненные в память о натовской агрессии. Да, если бы не стало Белграда, Бухареста и Братиславы, жизнь в Будапеште сделалась бы намного приятнее.

Воеводина является естественным продолжением низменности Альфёльд[73]. Проехав венгерско-сербскую границу, мы не пересекаем границ ландшафта. Выезжаем с плоской равнины и попадаем на такую же плоскость. Сидя в ресторане на берегу Дуная в сербском городке Нови-Сад (по-венгерски Уйвидек), где гонведы в 1942 году устроили погром евреев и сербов (что описали Данило Киш и Тибор Череш[74]), я узнаю от моих сербских собеседников, что венгры планируют захват Воеводины. Это должно произойти со дня на день. Никто, правда, не замечал, чтобы венгерские войска стягивались к границе, никто не слышал, как трещат гусеницы мадьярских танков (это был бы тихий треск — у венгров сегодня только пятнадцать танков), но сербы за рыбным супом в ресторане над Дунаем, сербы, лишенные Черногории и Косова, легко допускают мысль о притязаниях на Нови-Сад.

Когда я приезжаю в Будапешт, то рассказываю друзьям об этом ужине — рассказываю вроде как анекдот, но вскоре начинаю понимать сербскую тревогу, хотя бы и гротескно преувеличенную. Слышу про статьи в венгерской прессе крайне правого толка, авторы которых сожалели, что во время Балканских войн Венгрия не воспользовалась случаем, чтобы вернуть себе хотя бы часть давних земель. Вместо того чтобы объединиться с хорватами и совместно ударить по Сербии, а потом возвратить себе Вайдашаг[75], венгерское правительство сидело сложа руки.

Сербы и венгры даже не догадываются, насколько они близки: Балканская война девяностых и распад Югославии были для сербов тем же, чем Трианон для венгров. Серб и венгр — два брата с парадоксальным родством: оба сетуют об утрате своей локальной великодержавности.

На месте прежней ямы, выкопанной под строительство здания Национального театра на площади Елизаветы, сегодня находится музыкальный клуб «Дыра»[76], куда на концерты депрессивных групп приходят сильно постаревшие альтернативщики. Музыка, которую играют в клубе «Гёдор», годится для музея, можно почувствовать себя как двадцать пять лет назад на любительском концерте, атмосфера не меняется. Культ самоубийства не зависит от музыкальных тенденций. Атмосфера не поддается влиянию моды, а безостановочно бегущее время не влияет ни на артистов, ни на публику.

Время от времени, однако, в «Гёдоре» играют прогрессивные коллективы. На концерте «Anima Sound System» толпа весело скачет под песни группы, замечательно подражающей «Asian Dub Foundation», и под музыку Жужи Варги, которая исполняет что-то вроде диско-панка. После их выступлений одинаково одетые лицеисты танцуют под песенки Майкла Джексона, которые им ставит диджей, знающий, что нужно бунтующей молодежи в пятничную ночь.

Позже я купил себе диск Жужи Варги и слушал ее в машине. «Девушки ждут чего-то другого», — пела мадемуазель Варга в своем главном хите, и я был с ней согласен. Все мы, впрочем, всегда ждем чего-то другого, нежели то, что получаем. Девушки из песенки Жужи, быть может, получат то, чего они ждут, но венгры, ожидающие воскресения земель Короны Святого Иштвана, похоже, не дождутся осуществления своих грез никогда.

Площадь Москвы — одно из двух самых уродливых мест Будапешта. Второе — это подземный переход на площади Нюгати, которая в те времена, когда открывался супермаркет Sugar, называлась площадью Карла Маркса. На площади Нюгати есть все, что должно быть в таком месте: нервная толпа, мчащаяся от трамвайной остановки к метро и от метро к железнодорожной станции, мелкие воришки и еще более мелкие продавцы батареек, тетрадок, цветов и шнурков; лежащие под стенами домов бездомные, оглушенные дешевым вином, голодом и горем или снующие бесцельно, хотя кое-кто и с целью — например, пытаясь продать несущимся галопом прохожим газетку. Но они не поспевают за бегущими: пока, еле волоча ноги, подойдут к прохожему, тот уже съезжает в метро, вбегает по лестнице на остановку, растворяется в толпе, плывущей в направлении торгового центра. Переход под площадью Нюгати — место неприглядное и печальное именно потому, что соседствует с West End City, огромным торговым центром. В него можно войти прямо из подземного перехода; стеклянные двери отделяют мир смрада от мира ароматов, и трудно не заметить, что эти миры не могут существовать друг без друга. Полицейские, сбившиеся в кучку, словно стайка домашних птиц, подброшенных в чужой курятник, ни на что не обращают внимания — им скучно. Их скуку не заглушают даже хождение, патрулирование и разгон клошаров. Полицейских пятеро или шестеро, и на всякий случай они наблюдают только друг за другом; курят и высылают эсэмэски. Они никому не мешают, так что и им никто голову попусту не морочит.

Они сбиваются в стайки не только в переходе под Нюгати, но и на площади перед вокзалом Келети, в переходе под площадью Кальвина, на площади Москвы. Будапештские полицейские не патрулируют улиц парами, не прохаживаются спокойным, достойным шагом по тротуарам, только всегда стоят группками, в бейсболках, придающих им какой-то несерьезный вид.

Площадь Москвы невольно притягивает меня своим уродством. Я видеть ее не могу, но и перестать на нее смотреть тоже не могу. Стою, по-ребячески глазея на кавалькады автобусов и трамваев, приезжающих и выезжающих с огромного, безобразного разворотного круга: Moszkva tér является центром коммуникационных линий Буды. Отсюда отправляются четверка и шестерка, без которых никто не представляет себе этого города. Герой «Утраченной судьбы» Имре Кертеша возвращается из Освенцима в Будапешт, выходит на Нюгати, видит четвертый и шестой трамваи, которые едут по Надькёрут, и понимает, что на самом деле ничего не изменилось, мир пребывает в своей прежней ипостаси. Ибо покуда четверка и шестерка будут ездить вдоль Надькёрут, будет существовать Будапешт, да и вся Венгрия.

С площади Москвы отъезжают автобусы в Будакеси, на Швабскую гору, на Замковый холм; идут трамваи в сторону площади Геллерта, площади Морица, кладбища Фаркашрети и Холодной долины. Идет великая эвакуация города во всех направлениях, вечное движение, суматоха, затихающая только по ночам. Площадь Москвы тонет в грязи, толчее, голубином дерьме; стерегут ее, без особого рвения, архаичные полицейские с руками в карманах, которые зимой неотлучно стоят у входа в метро, откуда веет теплый воздух.

Это единственное место, где я беру рекламы, которые суют мне в руки, листовки, вопящие о девяностопроцентных скидках в обувном магазине; единственное место, где я останавливаюсь послушать уличного виртуоза, бренчащего на наполненных водой банках; единственное место, уродство которого повелевает застыть и охватить его взглядом.

Около пяти-шести утра на площади Москвы собираются безработные из Трансильвании. Они сгрудились тут, как стая замерзших грязных голубей, дожидающихся, пока венгерский благодетель не бросит горсть хлебных крошек, ради которых они приехали сюда из Тимишоары или из Клужа. Этих названий тут никто не произносит, а если и знает, то потому только, что это какие-то диковинные версии Темешвара и Коложвара.

Современность проглядывает только в одном месте площади Москвы — там, где проложены пути четвертой и шестой трамвайных линий, по которым с недавних пор ездят трамваи новейшей модели «Simens combino» длиной пятьдесят три метра: это самые длинные трамваи на свете. Вот истинный повод для гордости.

Площадь Москвы — это эмблема. В фильме Ференца Тёрёка «Moszkva tér» она — ось, вокруг которой кружится мир героев. Я люблю этот юношеский фильм о группе восемнадцатилетних ребят, которые сдают выпускные экзамены весной 1989 года. Люблю последнюю сцену, в которой главный герой рассказывает за кадром, что произошло с его приятелями. Сменяют друг друга ускоренные кадры, показывающие площадь Москвы сверху, кажется, с улицы Варфок. Меняется время суток, тысячи человеческих муравьев быстро семенят от трамвайных остановок к метро; четвертый, шестой, восемнадцатый и пятьдесят шестой трамваи поминутно приезжают и уезжают. Вот он, настоящий центр мира. И моего мира также.

«Площадь Москвы» — это фильм о юнцах-идиотах, знать не знающих о венгерской истории и политике. Может быть, я так легко нахожу свое в этом фильме, потому что сам, кажется, был таким же. Киглер, Royal и Петя прожигают жизнь на вечеринках (куда по обыкновению по-хамски напрашиваются), пьют, курят и отлынивают от учебы. А вокруг них меняется мир: на участке номер 301 нового Коммунального кладбища перезахоранивают Имре Надя; Виктор Орбан требует выхода из Венгрии советских войск; со дня на день умрет Янош Кадар. Кто такой Имре Надь? — искренне удивляются они, когда, ожидая по телевизору известий, будут ли признаны недействительными результаты выпускных экзаменов, слышат в информационной программе новость о вторичных похоронах легендарного премьера.

Когда июльским днем 1989 года Киглер и Петя бегут через вокзал Келети, чтобы успеть на поезд в Вену, откуда хотят добраться до Амстердама, уличный продавец газет выкрикивает: «Потрясающие новости! Специальный выпуск! Умер Янош Кадар!» Но Киглер и Петя этого не слышат, у них с собой рюкзаки, поддельные билеты, они думают только о большом мире, а не о Венгрии, Яноше Кадаре, Имре Наде и смене государственного строя. Не доходит до них ни одна из этих новостей, эта страна не интересует их абсолютно, они просто хотят из нее уехать. Да и кто такие Имре Надь и Янош Кадар вместе взятые по сравнению с Амстердамом, Парижем, Веной? Тем более что оба мертвы, а Амстердам, Париж и Вена — вечны, как вечна молодость Киглера и Пети. Она вечна в тот единственный момент, который нужно ловить, потому что через миг он промелькнет мимо. Несколькими кадрами раньше, когда бабушка, нервно куря, смотрит по телевизору похороны Надя, ее внучок в соседней комнате включает музыку на полную мощность, а потом требует покормить его, потому что он голоден и ему скучно.

Если бы сегодня появился сиквел этого фильма, ну, скажем, «Площадь Москвы-2. Двадцать лет спустя», уже никто из героев не осмелился бы не знать имени Имре Надя и отнестись безразлично к известию о смерти — предположим — Ференца Дьюрчаня или Виктора Орбана.

Ибо сегодня Венгрия живет в политическом reality show, в эдаком национальном «Big Brother», в искривленной реальности, где стычка социалистов с консерваторами напоминает битву Годзиллы с Гидорой, чудищем со дна морского, или Чужого с Хищником[77], где повседневность стала политикой, поэтому нужно делать вид, что делаешь революцию, спасаешь народ, переводишь его через Красное море. Дьюрчань — это карикатура Сечени, Орбан — пародия на Кошута. Сегодняшние правые пародируют куруцев, антигабсбургских повстанцев XVIII века, а левые — карикатура лабанцев, сторонников лояльных отношений с Габсбургами. А нынешние уличные потасовки с полицией по случаю национальных праздников — карикатура освободительных движений 1848 и 1956 годов.

Если самая безобразная площадь Будапешта — Moszkva tér, тогда самая красивая — Сабадшаг. Она огромная, монументальная, но это не угнетает — здесь чувствуется ширь пространства и глубокое дыхание истории: немного смердит. Памятник советским солдатам и американское посольство стоят напротив друг друга. На обелиске в честь солдат блестят насаженная на верхушку пятиконечная звезда и золотые надписи по-русски и по-венгерски. Это единственный такой памятник в городе, все остальные уже отвезли в Собор-парк. Типичный советский менгир, вбитый тут в землю каким-то Обеликсом из СССР, защищен высокой оградой, чтоб никто не бесчестил его надписями, свастиками, матерщиной. Этот последний сверкающий белый кит коммунизма охраняется, как единственный цветок, оставшийся после атомной войны. Служащие американского посольства могут любоваться им из своих окон, хотя неизвестно, замечают ли они, занятые борьбой с терроризмом, его вообще, неизвестно даже, выглядывают ли они из своей крепости. С другой стороны площади на памятник могут смотреть работники венгерского телевидения, которое разместилось в огромном, украшенном с византийской роскошью доме номер семнадцать, где до войны была биржа. Памятник, хоть и велик, является лишь малым фрагментом площади, он теряется в обилии модерновых деталей, фронтонов и балконов. Он есть, но как будто невидим; в самом центре города, но как бы сбоку, потому что на площади Свободы никогда не бывает толпы, ее обходят трамвайные линии — двойка, проезжающая вдоль Дуная, а также четверка и шестерка с Надькёрут. Площадь Свободы никому не по дороге. Толпы собрались здесь один-единственный раз, осенью 2006 года. Когда после захвата здания телевидения начались антиправительственные беспорядки, которые потрясли мир, убежденный, что венгры только и делают, что готовят суп-гуляш и танцуют чардаш.

Венгрия складывается из девятнадцати комитатов, географически разнящихся друг от друга земель, или попросту из Восточной и Западной Венгрии, границу между которыми обозначает Дунай, перерезающий страну почти ровно пополам, — неизменный рубеж между азиатской степью и европейской Паннонией. Географический центр находится немного юго-восточнее Будапешта, около деревни Дансентмиклош. Помню, в середине восьмидесятых там (а может, в соседней Альбертирше) была фабрика, производящая вермут. Будучи лицеистом, я провел как-то каникулы в Дансентмиклоше, где работал на лесопилке, обдирая кору с деревьев, и пил вермут, который выносили с фабрики мои случайные приятели.

С тех самых пор я в рот не беру вермут. Еще я помню местного милиционера, который, шатаясь, вываливался из трактира, садился в свой личный «трабант» и лихо, по-пиратски, гнал по сельским дорогам, пренебрегая серьезностью своей должности. Не могу вспомнить, как он выглядел, зато помню, как однажды в трактире он надел мне на голову свою фуражку и как это его развеселило.

Восточная Венгрия — беднее, с большей безработицей, Великой низиной, пуштой, разорившимися фабриками; Западная — побогаче, более австрийская и более словенская. Ландшафт Западной Венгрии — холмистый; Восточной (за исключением северных районов, где находятся горы Бюкк и Матра с самой высокой вершиной в стране) — плоский. На вершине Кекеш многолюдно, очередь в ресторане с самообслуживанием, толпы на смотровой площадке телебашни, теснота на автостоянке. С лыжного склона демонстративно съезжают велосипедисты, down hill, как с Губалувки[78]. Венгрия тоскует по своим Карпатам.

Даже Будапешт разделен по этому признаку: Пешт грязнее и беднее, по-восточному шумный; Буда — спокойнее, богаче, она занята своими делами. На базарах Буды господствует куда более приметный Ordnung[79], овощи разложены аккуратнее, продавцы надувают покупателей более изощренно. Пешт — скорее левый, Буда — правая. В окрестностях площади Москвы кроме бездомных, пьяниц и толстух-цыганок, продающих перчатки, можно наткнуться на группки неонацистов в светящихся куртках «бомберах» и начищенных до блеска ботинках, в чистых новеньких, точь-в-точь как немецкие, полевых фуражках. Это, скорее всего, фашисты из организации «Vér és Becsület», электорат партий MIÉP и «Йоббик»[80]. Поодиночке проскальзывают более привычные скинхеды, милитаристы, националисты, длинноволосые парни в кожаных плащах с нашивками рок-группы «Металлика» и гербом Арпадов рядышком; все смешалось у них в головах: история, поп-культура, мифология. Я часто вижу в интернет-кафе на улице Лёвёхаз, как они тайком серфингуют в Сети по странным, хотя и не порнографическим сайтам или отважно сражаются в компьютерной битве, суть которой — стрельба из-за угла. Чтобы виртуальные тела расстрелянных человечков превращались в цыганских торговцев или румынских солдат, их фантазия должна работать на полную мощность.

В купальне имени Комьяди[81], куда я хожу зимой, я всегда выбираю шкафчик, который мне легко будет запомнить, — не по номеру, который тотчас забываю, а по надписям. Поэтому в раздевалке я кладу одежду в шкафчики со звездой Давида, или с каракулями «Hajrá Vasas!», или «А kurva anyád». В каждом живом языке существует тяга к лаконичности. Также и в венгерском, хотя вот это сокращение имеет иной оттенок, чем в польском. В Венгрии говорится просто «anyád», то есть «твою мать» — и все ясно: можно обижаться, бить, посылать куда подальше в ответ. Подробности не нужны: достаточно сказать «твою мать» — и всем все понятно.

Люблю венгерскую брань; она, разумеется, неотъемлемая часть повседневного языка, но произносятся венгерские ругательства, как правило, без агрессии. Попросту в ткань повествования вплетается неустанное «baszd meg»[82], и разговор течет дальше. О футболе, политике, рыбной ловле и погоде. Есть в этом «baszd meg» какая-то отрешенность, печаль, примирение с футбольными неудачами, политическим сумбуром, невозможностью поймать рыбу и с проливным дождем.

Иногда я выбираю шкафчик с надписью «Geci cigány haza». «Цыган-спермопроизводитель, убирайся домой» — хорошо, но куда, собственно, убираться? В 1956-м на стенах писали «Russzkik haza» — «Русские, домой!». Они пошли — сорок лет спустя, но пошли, потому что у них был свой дом. А куда идти цыганам, в какую страну? В Индию?

В старом Будапеште мне больше всего по душе Табан, потому что его уже не существует. Довоенный квартал одноэтажных домиков, отлого спускающийся по направлению к реке, зажатый между Замковым холмом и горой Геллерта, он был снесен в тридцатых годах, и сегодня на его месте — обычный парк. Сохранилось только название. Прежде там жили сербы, была сербская церковь, над Дунаем крестили в православие.

Здесь был Рацварош, Сербский город, от которого осталось только название купальни — «Рац», — на месте которой строят отель. Не существует больше и «Рац керт», «Сербского сада», обычного кабачка с пивом в пластмассовых стаканчиках, где летом было тесно, молодежно, алкогольно и весьма симпатично. Нынче пьют в восстановленном еврейском квартале. Мертвый район истребленного народа оживает, как краковский Казимеж[83], благодаря модным ресторанчикам с дешевым пивом. Сербский город уже не оживет; нынче сербы — у себя, в Сербии, в Суботице, в Нови-Саде, колотят венгерскую молодежь, чтобы помнила, что живет в Великой Сербии, хотя венгерская молодежь знает, что живет в Делвидеке, на Южных Землях, и ходит в школу в Сабадке и Уйвидеке, а не в какой-то там Суботице и Нови-Саде.

Будапешт — город прошлого, расцвет которого случился сто лет назад; самые прекрасные его цветы распустились на рубеже XIX и XX веков. И по сей день эти цветы — засушенные в вазе, где давно нет воды, — главная приманка и украшение города. Трудно представить себе будущее Будапешта, оно ему как бы не полагается. Конечно, появились превосходные торговые центры, которых не было в 1896 году; есть планы строительства целого жилого и развлекательного квартала по будайской стороне моста Ладьманьоши, над Дунайским заливом; администрация VIII района собирается построить на задворках кинотеатра «Корвин» новый небольшой город в городе; но все это тонет в завалах прошлого: вроде как должно что-то происходить, но ничего не происходит, ничего не видать. Это прошлое разрастается все шире и пожирает все новое. Центр Будапешта, в отличие от Варшавы, так плотно застроен, что в нем не осталось места для высоток, административных и жилых новостроек. В этом городе не выросли ни жуткие, в несколько десятков этажей, стеклянные башни, ни бессмертные коробки временных построек. Новое — ни в версии high-tech, ни в виде посткоммунистических времянок — не обезобразило кварталов эпохи модерна. Варшаву будущего можно представить себе любой, тут возможно все; раздумывать о Варшаве будущего — все равно что в компьютерной игре создавать новую цивилизацию, какую-нибудь антиутопию, диковинный город-свалку. Будапешт невозможно вообразить себе иным, не таким, каким он выглядит сегодня. Поэтому настоящее Будапешта — это его покрытое пылью прошлое.

Истинный Будапешт запечатлен на снимках Мора Эрделай и Дьёрдя Клёса. Между 1896 годом, когда праздновалось тысячелетие мадьярской истории, в честь чего была организована специальная выставка и построено первое в Европе метро[84], и 1914 годом, когда для Венгрии начался очередной конец света, Будапешт расцветал на фотографиях, даже на тех, которые обнажали его нищету и уродство. Площадь Колоши в Обуде, сегодня — в паре минут езды семнадцатым трамваем или автобусами номер шесть, шестьдесят и восемьдесят шесть от моста Маргариты, а сто лет назад — городская окраина, на снимке Клёса похожа на рынок захудалого местечка. В центре виден длинный одноэтажный дом с кафе Гуттлера; такие дома — плоть всех провинциальных местечек и предместий больших городов. На улице Лайоша рядом с площадью Колоши сегодня — он находился бы где-то в правом верхнем углу фотографии — винный погребок «Малиган», где венгерский средний класс смакует вина на «боркоштолаш», то есть дегустации, и во время «борвачора» — ужина с вином. В «Малигане» найдутся вина из всех наиважнейших регионов: из Виллани, Эгера, Сексарда, Шопрона, — ну и белое с Балатона. Здесь представлены все основные производители: Bock, Gere, Takler, Vesztergombi, Thummerer, Weninger, Vylyan. Да, есть тут люди, которые разбираются в вине. «Малиган» — это несбывшийся сон Белы Хамваша[85], который в своей «Философии вина» посвятил напитку меланхоликов прекраснейшие страницы.

Меланхолией явно страдала и семнадцатилетняя Чилла Мольнар, Мисс Венгрия 1985 года, годом позже покончившая с собой в своем доме. За несколько месяцев до этого она заняла третье место в конкурсе «Мисс Европа». На архивных кадрах парада кандидаток на титул «Мисс в купальном костюме» Чилла крутит бедрами, как подобает, но на ее лице нельзя заметить хотя бы тени принужденной улыбки. Чилла лежит на кладбище в Капошваре, городе, где родилась в 1969 году и куда вернулась после смерти; самоубийство она совершила в Фоньоде, классическим способом — наглотавшись снотворного.

Когда я вхожу в ворота кладбища в Капошваре и спрашиваю мужчину, сидящего в будке у шлагбаума, как найти ее могилу, тот, ничуть не удивившись моему вопросу, объясняет, что мне нужно идти направо, миновать два поворота, дальше около большого креста повернуть направо, и потом по правой же стороне я увижу могилу Чиллы. Позже снова спрашиваю, на сей раз пожилую женщину, пришедшую, скорее всего, на могилу мужа, и она терпеливо растолковывает мне, как я должен идти. Интерес именно к этой могиле не вызывает у нее удивления, все здешние жители, по-видимому, знают, где лежит эта молодая, умершая двадцать лет назад девушка. Наконец я ее нахожу: этот памятник — самый светлый на всем кладбище, и, если бы я выражался высокопарно, написал бы, что от него исходит некое сияние и даже искусственные цветы на надгробной плите кажутся настоящими. Что фигура, высеченная на стеле в манере рисунков Вильяма Блейка, выглядит так, будто через мгновение отделится от камня и, расправив плечи, зашагает по аллейкам кладбища в Капошваре, хотя я совершенно не могу себе представить, куда, собственно говоря, она могла бы пойти и чего искать.

Чтобы прочитать ее фамилию, нужно наклониться над гробом — буквы выгравированы неглубоко и их почти незаметно на белом камне. Кроме имени, фамилии, даты рождения есть там эпитафия: «Красивейшая из красавиц, королева сказки, спи». И Чилла Мольнар спит уже более двадцати лет, оживая только в виртуальном свете интернет-сайтов, где она по-прежнему звезда, хотя ее единственной ролью был променад по сцене во время выборов мисс. А все же ей посвящали стихи и песни, рисовали ее портреты — все это можно увидеть на ее странице в Интернете.

Кладбище в Капошваре выглядит как обычные центрально-европейские кладбища: тесные ряды могил, архитектурный хаос надгробий, аккуратные и ухоженные могилы по соседству с заброшенными; здесь усиливается тревога, здесь можно подцепить специфическую форму клаустрофобии под открытым небом. Есть, однако, в Венгрии кладбище, где ощущаешь настоящий метафизический покой. Это кладбище Керепеши в Будапеште — гигантский парк с изредка встречающимися могилами, как будто кто-то небрежно разбросал горсть игральных костей. Кажется, там больше деревьев, чем надгробий; а чтобы дойти до мавзолея Лайоша Кошута, нужно несколько минут идти по огромной пустой лужайке. Это место, в котором некробизнес проиграл достоинству смерти. Смерти незаурядной, смерти писателей, актеров, политиков. Но самое сильное впечатление производят не огромные мавзолеи Лайоша Кошута и Ференца Деака[86], не надгробие Баттьяни, не места захоронения Эндре Ади[87] и Йожефа Аттилы, не знаменитая могила актрисы Луизы Блахи со скульптурой, изображающей эту венгерскую Хелену Моджеевскую[88] спящей. Самое неизгладимое впечатление остается от пустого пространства и каменных фигур на некоторых надгробиях, открывающих взору очертания грудей или ягодиц. Каменные одежды ниспадают легко и небрежно с тел молодых женщин и мужчин, обнаруживая упругость этих тел, неподвластную времени. Эти ладные ягодицы и бедра никогда не обезобразит целлюлит, эти округлые груди никогда не обвиснут и не станут дряблыми, эти гладкие лица никогда не покроются сетью морщин. Вот он, истинный культ молодости — смерть. В этих надгробных изваяниях Эрос идеально сочетался с Танатосом, доказывая, что смерть — это эротика и в смерти нас привлекает ее потаенная чувственность, сексуальность. Статуи кладбища Керепеши притягивают, как если бы их изваял Пигмалион.

На площадь Москвы съезжаются деревенские женщины в черных и белых платках и широких черных юбках до щиколоток; приезжают продавать скатерти и кружево. Они здесь с самого раннего утра, на рассвете садятся в поезда или автобусы фирмы «Волан», так, чтобы уже после полудня сложить то, не удалось продать, и вернуться в деревню. Они стоят возле трамвайной остановки вместе с раздатчиками реклам о девяностопроцентных скидках в обувном, вместе с цыганками, продающими перчатки, и крутятся вокруг своей оси, как автоматические лайтбоксы, растягивая в руках платки и скатерти.

Я сижу на террасе бистро «Москва» у станции метро и вижу всю площадь из ее центрального пункта. Четвертый и шестой трамваи приезжают и отъезжают попеременно: четверка, за ней шестерка, четверка — шестерка; и хотя вся площадь кипит, как муравейник, и может показаться, что все здесь бесконечно меняется, на самом деле не меняется ровным счетом ничего и это волнообразное движение подчиняется ритму четыре шестых: четверка и шестерка, а потом четверка и снова шестерка.

Если в Будапеште что-нибудь когда-нибудь и изменится до неузнаваемости, то это будет VII квартал. Разрушающиеся кварталы старой еврейской части города, полной зданий с выжженными лестничными клетками и обшарпанных дворов, куда выходят внутренние галереи домов, преобразятся в будапештские Кабаты[89]. Новые дома-крепости с подземными гаражами, похожие на зернохранилища, к которым подклеены маленькие балкончики для человечков в масштабе h0, займут место почерневших доходных домов, которых не ремонтировали со времен войны, потому что хотели забыть об этом месте, хоть оно и находится в самом центре города. Впрочем, VII квартал был невидим: с левой стороны он закрыт проспектом Андраши, с правой — проспектом Ракоци с его караванами автобусов седьмого маршрута на поверхности земли и подтачивающими землю изнутри червями красной линии метро.

Сегодня каждую улицу бывшего гетто перегораживают грузовики, вывозящие строительный мусор и привозящие свежие кирпичи; VII квартал сровняют с землей, чтобы на его месте появилась какая-нибудь альтернативная версия этой части города. Останется синагога на улице Дохань, крупнейшая в Центральной Европе, останутся несколько еврейских контор и школ, а все остальное превратится в современный стандартный район с фитнес-салонами вместо винных притонов и соляриями вместо магазинов с коваными изделиями. VII квартал переменится незаметно: никакой небоскреб не вырвется внезапно к небу — в Будапеште с этим очень строго, — поэтому никто, озирая окрестности с Замкового холма, не изумится, что где-то вблизи площади Клаузал возносится в облака какой-нибудь Всемирный торговый центр; никто, глядя на Пешт с холмов Буды, не обнаружит, что на месте давнего VII квартала, куда пару лет назад он не решался захаживать, а впрочем, и необходимости не было, появился район VII-бис. Новее, лучше, красивее и дороже. И что сегодня там тем более нечего делать. Скоро не станет «Симпла керт», ведь этот ресторанчик, где в третьем часу ночи еще полно посетителей, гнездится в запущенном дворике нежилого дома на улице Казинцы. «Сода удвар», подобная дворовая забегаловка, уже переехала отсюда на площадь Йожефа надора, в аккуратный район учреждений и министерств, где ее уютные грязь и суматоху подменила мертвенная чистота. К прежнему «Сода удвар» нужно было пройти через парковку, а потом войти в дверь без вывески; не каждый мог туда попасть. Тем, кто там ни разу не был, приходилось спрашивать дорогу у сторожа автостоянки, который нехотя указывал на зеленую дверь. В новую «Сода» войти легко, и тут же, при входе, гостей просят соблюдать тишину, потому что окрестным жителям очень мешает такое соседство. Соседи почти всегда неудобны, они мешают нам, а мы им. Венгерское соседство как явление основано на недоброжелательстве, плохо скрываемой неприязни, сознании собственного превосходства и ущербности одновременно, на ощущении себя жертвой.

Около десяти вечера VII квартал начинает заполняться приехавшими на уик-энд туристами, стекающимися к заведениям «Sark Presszé», «Szimpla kert» и «Szóda kávézo». Они идут по улицам Кирай, Доб, Вешелени, идут с площади Деака, куда доехали на метро; тянутся со стороны Надькёрут, куда их привезла четверка или шестерка. У них много свободного времени, поэтому надо торопиться, чтобы полноценно его использовать. Когда лучшие просыпаются к жизни, худшие готовятся ко сну. Идущие кутить обходят стороной зарывшихся в тряпки и одеяла бездомных: эта часть Будапешта уже укладывается спать. На улице холодно, поэтому клошары прижимаются друг к другу, как овцы на пастбище, спят по двое-трое, вжавшись один в другого. Днем они бродят поодиночке, пристают к прохожим или чаще всего просто сидят в спасительном ступоре, который помогает им пережить новый день, не броситься под четверку или шестерку. Они вовсе не хотят умирать — ведь самоубийства в Венгрии совершают звезды поп-культуры, а не бездомные. Если бы кто-то из них внезапно стал знаменит, снялся в кино, отмытый, переодетый, был обласкан глянцевыми журналами — вот тогда, в тот же миг, и оказался бы на краю гибели. Бездомность, анонимность, беда, вписанные в существование бомжей, оберегают их от смерти по собственной воле, благодаря чему они вполне могут положиться на природу, которая сама решит, когда им пора перейти из одного небытия в другое.

Музей фотографии в Кечкемете — маленькое помещение в старой синагоге на площади Катоны, с одним выставочным залом, где как раз, когда я туда захожу, проходит выставка фотографий Андре Кертеса, снятых в Савойе в двадцатых-тридцатых годах. Старые женщины этого когда-то наибеднейшего региона Франции выглядят как убогие индианки, идущие на рынок в Лиму.

Позже я обедаю в ресторане «Mágnás Pince» на улице Чонгради, где и правда великолепно. Сюда меня отправила старушка-билетерша из Музея фотографии, у которой я спросил, где поблизости можно найти приличное кишвендеглё.

Тут обедает средний класс Кечкемета, может, даже высший средний. Женщины идут, покачиваясь на высоких каблуках; за ними входят мужчины в обтягивающих их квадратные торсы кожаных куртках, поблескивая золотыми цепями и свеженачищенными мокасинами. Я заказываю «Вегетарианский парад» из раздела «Осенние деликатесы» и колу, которую подают в бокале. В ассортименте «Осенних деликатесов» есть также рекомендуемая детям «куриная грудка a la Гарри Поттер». Как-никак, Поттер — магнат поп-культуры, пожалуй, он тоже пьет колу только из бокалов.

Кругом как-то нарядно и празднично — в течение двух-трех часов, что я слоняюсь по Кечкемету, где всего сто тысяч жителей, я натыкаюсь на пять, кажется, свадеб; а может, это и не свадьбы вовсе, потому что молодых пар нигде не видать, ни одной женщины в белом платье, только вереницы свадебных гостей перекатываются по улицам, вероятно, спешат на свадебную вечеринку. А может, это фальшивые свадебные гости, бесцельно бродящие по городу, где нечем заняться?

Кое-кому уже начинает надоедать это хождение и поиски неизвестно чего, некоторые потягивают — открыто, не украдкой — виски из горлышка. Но требования элегантности соблюдены, поскольку глушат они «Джонни Уокер», а не заурядную палинку. Не знаю, где играют свадьбы, но все церкви, попадавшиеся мне по пути, закрыты. Открыт только торговый центр «Мельница», кечкеметский эквивалент будапештского «Маммута». «Мельница» медленно перемалывает кечкеметских жителей, покорно втягивающихся в ее шестеренки: внутри абсолютно те же самые магазины, что во всех торговых центрах на свете, разве что чуть-чуть поменьше, пропорционально размерам города. Вне всякого сомнения, фонтан в «Мельнице» меньше, чем Ниагара венгерского масштаба в Вест Энд Сити в Будапеште — дар канадского народа венгерскому народу.

Строители «Мельницы» пытались переплюнуть великолепные постройки в центре Кечкемета — огромную ратушу в стиле ар-нуво и внушительных размеров Реформаторскую коллегию в трансильванском стиле. Не затмили их, но, во всяком случае, уравновесили. Так годами «уравнивали» все главные площади Центральной Европы, загромождая их грудами железа. Эта современная архитектура образца «восточный социалистический поп» оставила после себя консервные банки автовокзалов, залитые подтеками здания крытых рынков, покрытые ржавчиной крыши домов моды. Никто не собирается их сносить, хоть они и выглядят так, будто поставлены здесь только на время. Стоят рядом с дворцами в стиле барокко, неоготическими церквями, зданиями эпохи модерна. К этим мертвым образцам поп-соцархитектуры когда-нибудь присоединятся нынешние торговые центры, такие как «Мельница», куда люди перестанут приходить, потому что изменятся их интересы и потребности, или потому, что будут все покупать по Интернету, где станет возможным товар потрогать и понюхать, а одежду примерить. Непонятно, что сделать с «Мельницей», — наверно, она останется стоять рядом с металлическими коробками вашар-чарноков[90] и арухазов[91]. А «Маммута», как и полагается мамонту, в один прекрасный день откопают археологи, и можно будет ходить туда на экскурсии, как нынче ходят осматривать римские руины Аквинкума на северной окраине Будапешта. На месте римского лагеря находится теперь супермаркет «Ашан». Возможно, остановка пригородной электрички HÉV здесь когда-нибудь будет называться именно «Ашан», а не «Аквинкум».

В Музее фотографии я покупаю несколько альбомов. В числе прочих — историю венгерской фотографии, переведенную на польский; точно такие же есть на английском, французском, венгерском и испанском, отличаются они друг от друга только обложкой и ценой: польский альбом намного дешевле — кто здесь станет покупать книжки на польском. В патетическом вступлении к альбому Карой Кинчеш сокрушается, что ни один из фотографов, которые остались в стране, не сделал мировой карьеры. Те, кто уехал — Андре Кертес, Роберт Капа, Мартин Мункачи, Брассай, — стали мировыми звездами. Те, кто не решился на эмиграцию — Йожеф Печи, Рудольф Балог, — добились только внутривенгерской славы. Несмотря на то что ни в чем не были хуже. Жизнь в Венгрии творчески и интеллектуально убивает художника, считает Кинчеш. Все венгерские нобелевские лауреаты — а их было десятка полтора — получили премию, работая в эмиграции. «Что должен уметь лауреат Нобелевской премии? — цитирует Кинчеш известный анекдот. — Он должен уметь вовремя уехать из Венгрии». Альбом вышел в 2000 году, за три года до присуждения Нобелевской премии Имре Кертешу. Его также можно смело внести в этот список — уже долгие годы он живет в Германии; малоизвестный в Венгрии до этой премии, немецкой дорогой он дошел до мировой славы. Венгры рассчитывали на Нобеля для Петера Эстерхази, ну, может, для Петера Надаша, но Эстерхази и Надаш — до вспышки славы Кертеша самые известные современные венгерские писатели, — хотя и переводятся и издаются за рубежом, живут в Венгрии.

«Знаменитые венгры, живущие за границей, достигли мирового успеха не только в фотографии», — хвалит национальные достижения Кинчеш, называя в числе нобелевских физиков, химиков и врачей Ласло Йожефа Биро, изобретателя шариковой ручки, и Чиччолину, легендарную порнозвезду, о которой каждому известно, что ее настоящее имя — Илона Шталлер и что она венгерка. Ее происхождение дало о себе знать, когда в 2002 году она пыталась попасть в венгерский парламент. К сожалению, международные успехи Чиччолины — не только в области порнографии, но и в итальянской политике — не обеспечили ей места в Народном собрании. Я очень сожалею об этом, потому что предпочел бы слушать ее интерпретацию событий, чем наблюдать свары депутатов MSZP и «Фидеса»[92]. Венгерская политика сегодня нуждается в Чиччолине как никогда раньше. Госпожа Илона сумела бы сдобрить венгерскую общественную жизнь целебной дозой секса и примирить двух племенных быков, ведущих между собой неустанную битву.

Пережитки австро-венгерской бюрократической системы: в туалете торгово-развлекательного центра «Синва-парк» в Мишкольце я получаю счет за пользование ватерклозетом. Писсуар стоит пятьдесят форинтов, и туалетная бабушка (а точнее, судя по возрасту, тетка) скрупулезно выписывает мне квитанцию, свидетельствующую, что я уплатил надлежащую сумму. Теперь теоретически можно доказать, что ни я не помочился на дармовщинку, ни тетя не получила в лапу. Номер моего счета: 0287076, налоговый номер фирмы, которая предъявила счет: 21176331-205. Подпись туалетной тети, к сожалению, неразборчива. Мой экземпляр зеленого цвета, копия для фирмы — белая. Это было наиболее бюрократизированное отправление естественной нужды в моей жизни и одна из немногих квитанций, которую я сохранил на память.

Самая распространенная вывеска в Мишкольце — «Залогхаз». Если бы мне пришлось рекламировать этот город, венгерский эквивалент польской Лодзи, я воспел бы его так: «Мишкольц — город ломбардов». «Культура создает город» — с таким девизом Мишкольц стартовал в конкурсе на «Культурную столицу Европы 2010». Мишкольц, однако, сформировала не культура, а промышленность. И так, как когда-то город создавали фабрики, так сегодня его создают ломбарды. Очередной после индустриализации шаг в эволюции — распродажа всего, что еще имеет какую-то ценность: часы и шубы — в ломбард, рудименты железного века — в скупку металлолома.

В итоге европейской столицей культуры 2010 стал Печ, который с давних пор преподносит себя как город со средиземноморской атмосферой. То есть не венгерской, потому что венгерский дух никак не вяжется с атмосферой Средиземноморья. Печ, согласно официальной версии, был выбран потому, что представил самую лучшую программу, но, возможно, истинная причина такова: это — наименее депрессивный город в Венгрии. Значит, наименее венгерский?

В 2007 году культурной столицей был Сибиу, город Эмиля Чорана. Когда в 2005 году я был в Сибиу, там основательно реставрировали старую рыночную площадь. В Сибиу Чоран умирал со скуки больше, чем где бы то ни было, и был счастливее, чем когда бы то ни было, потому что больше всего на свете любил умирать со скуки. Сибиу стал красивым, обновленным и настоящим настолько, насколько может быть настоящим свежевыкрашенный город.

Неподалеку от Мишкольца, к северо-западу, у самой словацкой границы расположился город Озд. Въезжающих в Озд встречают четыре десятиэтажки блочного типа. Это они — центр города с населением в тридцать с лишним тысяч. Но, в отличие от соседней Казинцбарцики, здесь кроме блочных домов сохранились следы другой застройки, что-то вроде давней деревенской структуры, от которой остались только единичные улицы. Улица Петефи похожа на продырявленную пробоинами лодку с зачумленными пассажирами, которая тянет за собой тонущий корабль. Длинная, монотонная, уходящая в гору, где внезапно обрывается — а ведь с тем же успехом могла бы тянуться так еще многие километры или не существовать вовсе. Типичная улица венгерской деревни, с теснящимися друг к дружке домами и садиками на задворках. Вот только дома на улице Петефи серые, почти черные, а не бежевые или кремовые, как обычно; в окнах нет ни одного цветка, а ставни не красили уже, наверное, несколько десятилетий. А если за домом разбит садик, то в нем давно уже ничего не растет.

Творцы коммунистического плана индустриализации города отнеслись к улице Петефи как к неизбежному злу, пережитку уходящего мира, и потому ей суждено было стать невидимкой, укрытой в тени центральных жилых домов и труб Ózd Ipari Park[93]. Сейчас она такая же лишняя, как весь остальной город. Весь Озд — лишний; он — прошлое, которое никак не хочет закончиться и провалиться под землю, где ему самое место. И это прошлое по-прежнему пугает.

В четырех десятиэтажках, составляющих центр города Озд, когда-то были магазины, может, даже какие-то кафе. Сейчас витрины на первых этажах заклеены старыми плакатами. Ózd Ipari Park опустел, его трубы не дымят. Пустую территорию стерегут охранники, которые, сидя на корточках, читают бульварные журналы, скорее всего, «Blikk» или «Színes Bulvár Lap». Они выглядят так, будто испражняются в чистом поле, выдавливая из себя всю эту поглощенную ими в избытке цветную ахинею. На вывесках над витринами едва заметны полустертые буквы, складывающиеся в слова: «книги», «пластинки». Их там, однако, давно никто не продает. Единственная актуальная реклама в Озде — остов разбитого автомобиля на центральной площади и под ним информация агитационного содержания: в прошлом году на дорогах комитата погибло восемьдесят три человека. В этих окрестностях хорошо продается только смерть. Но она должна быть очень дешевой, иначе никому не будет по карману. У кого здесь найдется работа, кроме охранников, стерегущих развалины и околевающих со скуки, потому что это не те развалины, которые приедут осматривать туристы? Эти развалины еще слишком юны, и Озду еще долго придется ждать своего шанса, чтобы превратиться в посткоммунистический Аквинкум, руины пришедшей в упадок цивилизации.

В Казинцбарцике нет ничего, кроме блочных домов; нет других строительных материалов, кроме бетона; собственно говоря, совершенно неважно, по какой улице едешь, зачем разводить здесь лишнюю суету? Цель была такова, чтобы людям, которые здесь будут работать, просто было где жить. Поскольку город величиной с варшавские Стегны[94] построен рядом с крупным фабричным комплексом, который частично еще работает, Казинцбарцика может глядеть на Озд свысока.

В посвященной Польше серии телепрограммы о путешествиях «Фё тер»[95] телеведущая готовит бигос вместе с поляком, прожившим двадцать лет в Казинцбарцике. С невозмутимым спокойствием он подсыпает приправы в капусту и вежливо объясняет, что и в каком порядке следует в эту капусту добавлять. Житье в Казинцбарцике должно, по-видимому, настраивать на спокойный лад, коли каждый новый день там похож на предыдущий. Нет ни малейшего значения, какое на дворе время года или суток, какая пора жизни, потому что Казинцбарцика свободна от диктата природы и хаоса разнообразия. Она — вечный застой.

На выезде из Озда в сторону Мишкольца стоят обшарпанные бетонные секейские ворота[96] с намалеванными будто на картонной театральной декорации окнами. Правда, секейские ворота на Векерле телеп[97] тоже не из дерева, но все же их можно счесть пристойной данью традиции. Ворота в Озде — только отчаянная сатира на венгерскую традицию; они открывают путь с уродливой дороги номер двадцать пять в локальное безобразие: оздский вариант дачной местности, по которой бродят парами цыганские девушки, снуют парни на поцарапанных велосипедах и с подозрением пялятся одинокие мужики в подержанной одежде.

Однако, по статистике, самое бедное место в Венгрии — Пишко. Деревня у самой границы с Хорватией напоминает скорее деревни Трансильвании. Все здесь поблекшее, сонное, вялое. Округ Орманшаг, к которому относится Пишко, в межвоенное время находился в самом расцвете, однако после Второй мировой войны отцвел, и ныне с него лишь осыпаются лепестки. Причина вымирания здешнего населения кроется якобы в хронической однодетности. Сегодня от этого умирает вся страна.

По Орманшагу путешествуешь как по миниатюрной, слегка приплюснутой Трансильвании. Те, кто мог, давно отсюда уехали. И вместе с багажом забрали с собой Бога — церкви здесь давно закрыты. На колокольне одной из них выросло дерево. Может быть, это было в Вейти, а может, в Хириче, не помню. Деревни там выглядят иначе, чем повсюду в стране. Между рядами домов простирается огромный глиняный настил, вроде утрамбованной под строительство рынка земли, но рынка тут и в помине не было, был только общий загон для скота. Всех свиней держали вместе, а не в загонах за домом. Нынче свиней уже нет. Собственно говоря, ничего уже нет.

Гнездо аиста на колокольне церкви в Орманшаге — картина обычная, ничего удивительного. Тут в полдень не звонят колокола и не транслирует их звон «MTV» или канал «Duna». Тут царит тишина — для людей и птиц. Колокола звонят только по телевидению, только на экране люди собираются на воскресную мессу в базилике в Эстергоме[98]. Религиозная жизнь венгров невероятно богата, но только в «Magyar Televízió» и на телеканале «Duna».

В округе Черехат, расположенном к северу от Мишкольца, семья из пяти человек живет на шестьдесят пять тысяч форинтов в месяц. Это ровно тысяча злотых[99]. Так утверждает еженедельник «Мадьяр наранч», который опубликовал большой репортаж о деревнях, простирающихся к востоку от двадцать седьмой дороги. Черехат втиснулся между дорогами номер двадцать семь и номер три, обе они ведут в Словакию. В Торнасентьякабе на двести семьдесят жителей приходится две церкви и два маленьких магазинчика; нет ни аптеки, ни врача, ни автозаправочной станции, почты или школы. В венгерской деревне, хотя бы и самой захолустной, должны быть две церкви: католическая и протестантская. Они являются неизменным элементом венгерского пейзажа, как водонапорные башни, но эти хотя бы функционируют, а храмы стоят пустые.

К западу от Дуная постепенно начинает прибывать немецких надписей на вывесках. Все чаще около слова «bejárat»[100] появляется «eingang», «fogadó»[101] превращается в «gasthaus», исчезают куда-то обычные «sóróző»[102] и «borozó»[103], которых вытесняют «bierstube» и «weinstube». Уже в Комароме, городе на границе Словакии, тянущемся вдоль Дуная, как кишка, немецкие вывески в термальной купальне существуют наравне с венгерскими.

В Комароме в марте 1921 года родился мой отец. А значит, его родители должны были зачать его приблизительно в то время, когда в июне 1920 года подписывался мирный договор в Трианоне.

Мою бабушку звали Терез Варга. Как звали моего дедушку, не знаю. Потому что дедушки у меня не было. Избежать вероятности стать дедушкой — это удается многим мужчинам, когда они поневоле становятся отцами. Я узнал об этом слишком поздно. Мы всегда узнаем семейные тайны слишком поздно. Бернат Варга, которого я всю жизнь считал своим дедом, оказался моим прадедом. Есть тут один плюс — он умер еще до моего рождения. Зато с раннего детства я помню, хотя и смутно, свою прабабушку. Она жила в доходном доме на Ференц кёрут, кажется, где-то между улицами Мештер и Томпа. Это было огромное, мрачное и преисполненное достоинства здание с двором-колодцем. В квартиры входили с общей галереи, а чтобы туда попасть, нужно было сначала зайти в темный ободранный подъезд. Прабабушка была словачкой и до конца дней своих так и не научилась как следует говорить по-венгерски, из-за чего после смерти мужа почти не выходила из дому, не чувствуя себя уверенно в чужой, не освоенной за долгие годы мадьярской стихии.

С моей памятью дело обстоит так: я помню, что бабушка там жила, а не то, как она выглядела и что говорила. Лучше всего я запомнил сам дом и то, что ее квартира находилась в левой части флигеля, и это доказывает, что зачастую мы легче запоминаем места, чем людей. Еще отчетливей я помню старые «икарусы», которые ездили тогда по будапештским улицам. Меня восхищали их угрожающе оттопыренные зады, в которых помещался громогласный мотор, — автобусы были похожи на каких-то огромных серо-синих шершней.

Сегодня уже не так-то просто попасть в эти пробуждающие детские воспоминания, окруженные галереями дворы. Ворота в основном закрыты; их неприкосновенность стерегут домофоны. Поэтому, если мне случается где-нибудь на Бульварном кольце или в старой Буде найти открытые ворота, я вхожу в них, останавливаюсь посреди двора, задираю голову и смотрю вверх, в маленький квадрат неба, огороженный балюстрадами галереи.

Так вот, бабушка Терез жила в Комароме и, по всей вероятности, там встретила мужчину, который стал отцом моего отца. Хотя, конечно, нельзя исключить и того, что ее беременность была результатом поездки в Будапешт или на другой берег Дуная, где только-только зарождалось новое чехословацкое государство. Был ли это скоротечный роман или бурная страсть — мне неизвестно. Кажется, этого не знал и мой отец, потому что сразу же после появления мальчика на свет бабушка отдала его на воспитание своим венгерско-словацким родителям, которые усыновили маленького Белу. И исчезла из Венгрии на добрые четверть века. Чего она искала в Италии, в чем была причина ее тогдашней эмиграции, почему вернулась домой только после войны — не имею ни малейшего понятия. Может, ей не по душе пришелся режим адмирала Хорти? Но в Италии вот-вот придет к власти первый паяц среди диктаторов, так что теория, будто бабушка Терез была коммунисткой, тоже не вполне убедительна. Хотя я и не могу иначе истолковать тот факт, что вернулась на родину она именно в тот момент, когда при помощи репрессий закладывало свой фундамент государство Матьяша Ракоши. А может, тут кроется мелодрама — просто поехала вслед за мужчиной?

Кем был ее любовник, который не мог бы и предположить, что его внук будет жить в Варшаве, неизвестно — остается только строить догадки, и все это будет не более чем литературная забава. Я не думаю, чтобы он предавался каким-то особенно глубоким размышлениям на тему судеб Центральной Европы.

В июньский день 1920 года, когда по всей Венгрии вывесили черные флаги и зазвонили траурные колокола, мой неизвестный дед взобрался на мою бабку, и они дали жизнь моему отцу. Так что в каком-то смысле я и сам являюсь трианонским последышем. Мой отец был истинным сыном Малой Венгрии. Его таинственный отец жил еще в Великой Венгрии.

Прадедушка Бернат работал на железной дороге в Комароме, и работал, видимо, неплохо, если в начале тридцатых годов его перевели прямо в Будапешт. Вместе с прабабушкой и моим отцом они поселились на улице Сабольч, у вокзала Нюгати, так что деду было близко ходить на работу.

Комаром оказался разделен пополам, между Венгрией и Чехословакией.

Ребенком я как-то поехал в Комаром с родителями; это было много лет назад, когда я еще ходил в начальную школу, чтобы описать подробности той поездки, мне пришлось бы пофантазировать. Помню только, что отец ностальгически прогуливался по городу и показывал мне какие-то дома, но помню это как сквозь туман, вернее, сквозь свет ленивого августовского солнца, в котором размываются контуры домов и моя память. Единственное, что наверняка осталось в памяти после той поездки, — это вкус яичницы с шампиньонами, которую нам давали на завтрак в отеле. Кажется, это была лучшая яичница с шампиньонами в моей жизни, если я не придумал себе ее необыкновенный вкус. Ну и еще я запомнил, как мы проезжали пограничный мост, разделяющий Венгрию и Чехословакию, и как отец, сидя за рулем нашего голубого «форда-эскорта» — а было это в середине восьмидесятых годов прошлого века, — все еще сокрушался об этой утрате, об ампутации части страны, о том, что его родной город разделен на две половины и лучшая из них отдана чужим.

Много лет спустя, когда уже я вел машину, сопровождая отца в его очередном ностальгическом путешествии в Будапешт, я услышал от него слова: «Все это когда-то было наше». Мы проезжали независимую уже тогда Словакию, по извилистым дорогам где-то вблизи Зволена или Банской Быстрицы. Отец произнес эти слова скорее с меланхолией, чем со злостью, поскольку был настоящим венгром.

В Комароме господствует хаос. Вроде бы все дома, как по линейке, выстроились вдоль главной улицы, но старые классические одноэтажки перетасованы с новыми выкрашенными в яркие цвета домами со сложносочиненными фасадами в стиле замка злого волшебника Гаргамеля, а между ними поблескивают железные кровли традиционных бараков семидесятых и восьмидесятых годов. Запад Венгрии — что меня когда-то поразило, а теперь кажется вполне естественным — куда более хаотичен, чем восток. Дорога от Сомбатхея до Залаэгерсега выглядит так, как выглядит Польша, то есть никак. Оба города являются региональными центрами Западной Венгрии: Сомбатхей — столица комитата Ваш, Залаэгерсег — комитата Зала. И вид у обоих такой, словно их могло бы и не быть. Венгрия не могла бы обойтись без городов и деревень Альфёльда, но спокойно обошлась бы без Сомбатхея и Залаэгерсега. Ни малы, ни велики — от шестидесяти до восьмидесяти тысяч жителей; не слишком красивы, но и не так уж безобразны; в Сомбатхее и Залаэгерсеге нет ничего, за что их можно было бы полюбить. Просто хаос и эклектическое смешение эпох здесь проявляются сильнее, чем в остальных городах. Сомбатхей хотел бы похвастаться своей историей и достижениями и, верно, сделал бы это с размахом, стараясь при этом не показаться смешным. Поэтому огромная расписанная стена, представляющая историю Сомбатхея в картинках начиная с древнеримской эпохи, когда город назывался Савария и был столицей римской провинции, скрыта от посторонних глаз во дворе дома на улице Кёсеги, рядом с площадью Мучеников. Фрески впечатляют, но невозможно увидеть их целиком, во всей их фантастической безвкусице, потому что смотреть можно только с близкого расстояния. Нельзя отойти назад так, чтобы охватить взглядом всю стену: сразу за спиной — стена, справа — дерево, а у стоп римских легионеров припаркованы машины. Сомбатхей хотел бы гордиться собой, но, кажется, понимает, что гордиться ему нечем. Самое красивое, что здесь есть, — это название улицы Кёсеги: так же называется ладный городок неподалеку с двенадцатитысячным населением, воплощение спокойной провинциальной меланхолии в барочных декорациях.

В Шопроне вблизи австрийской границы, где названия улиц уже двуязычны и Templom utca называется Kirchgasse, a Fő tèr — Hauptplatz, царит архитектурная гармония. В центре — прекрасный барочный старый город, который можно обойти за пятнадцать минут. Австрийцы приезжают сюда поесть и попить, починить свои челюсти у дантиста и подправить наружность в косметических кабинетах и салонах красоты. И если Мишкольц — это город ломбардов, то наиболее западный из венгерских городов Шопрон является городом дантистов и косметичек. Даже официантки в чайной на площади Сечени произносят сумму, которую требуется заплатить, по-немецки: иностранец в Шопроне должен быть немецкоязычным.

На площади Фё находится винный погреб «Gyógygödör» — «Целебная пещера», где местные пьяницы лечат свою неизлечимую провинциальную тоску шопронским кекфран-кошем. Молодежь шумит в «Цезар пинце» на Оршойя тер. За бокал вина там заплатишь сто пятьдесят форинтов — столько же, сколько за пиво в магазине. В «Цезаре» сидят молодые, в «Gyógygödör» — старые. Может, после достижения полной алкогольной зрелости, когда поймут, что больны венгерской меланхолией, завсегдатаи «Цезаря» переберутся в «Целебную пещеру».

В Западной Венгрии даже турул теряет свою удаль; становится поскромней, поменьше, несмело мостится где-то сбоку или прячется. Он уже не простирает так широко своих крыльев, не держит меч в когтях. Турул в Дьёре стоит на постаменте позади железнодорожного вокзала; этот вокзал заслоняет турула совершенно. Шопронские турулы маленькие, их трудно заметить на крупном барельефе, украшающем огромные ворота на выходе из старого города. Они сидят там по бокам от надписи «Народ — Шопрону». Одного из них старательно обгадили голуби. Турул, обделанный голубями, — вот она, настоящая венгерская трагедия.

Балатон прекраснее всего в ноябре, когда его почти не видно. Он сливается с небом в сплошное серое молоко, исчезает в тумане, он более вымышленный, чем настоящий. Дорога номер семьдесят один, тянущаяся вдоль северного берега Балатона, совсем пустеет, гастхаусы и халас-чарды закрыты до самой весны, австрийские и немецкие туристы возвращаются на родину. На дорогах чаще встретишь трактор, чем «ауди», и только немецкие вывески на домах погружают в странное состояние когнитивного диссонанса. В Кестхее на юго-западном побережье стоят одинокие пагоды McDonalds’ов и новенькие «старые трактиры» со свежей, ровнехонькой соломенной крышей, в которую вонзился погасший неон «Кока-колы». Кестхей напоминает строительную ярмарку на варшавской Бартыцкой улице, где выставлены образцы домов быстрой сборки и дачные беседки. Он выглядит так, будто с минуты на минуту придут рабочие и в мгновение ока ловко демонтируют целый город.

Настоящее чудо между тем можно увидеть в курортном Балатонфюреде. Там неподалеку от площади на выезде из города построили огромную копию греческого местечка. Микрорайон называется «Görög falu», что означает «Греческая деревня»; он состоит из квадратных белых домиков с плоскими крышами и голубыми ставнями — в точности таких, какие хорошо знакомы всем по открыткам и рекламным буклетам туристических фирм. В ноябре этот Санторини[104] в масштабе один к одному вымирает и ни в одном из домов, ни в одном самом маленьком окошечке не горит свет. Закрыты «Casino» и «Restaurant», хотя огромная вывеска «Nyitva» по-прежнему заманивает клиентов.

Сейчас мимо «Санторини» проезжают только забрызганные грязью тракторы и фургоны, нет никого, кто говорил бы по-гречески или по-немецки, да и самих венгров тоже почти не видно.

У меня никогда душа не лежала к Балатону, с его бесконечно тянущимися вдоль южного берега санаториями и кемпингами; не ошеломляло ни ярмарочное богатство Шиофока, ни аббатство бенедиктинцев на полуострове Тихань, возведенное там в XI веке. Иногда я любил входить на пирс в Балатонфюреде, особенно в туманную погоду, и смотреть на другой берег, туда, где находится Шиофок, но смотреть так, чтобы его не видеть, а только представлять себе, что я вижу перед собой настоящее море, а не это венгерское озеро. Настоящее озарение я испытал только раз, на пароме, связывающем Тихань с Сантодом[105]. Это единственная переправа машин через Балатон, в его самом узком месте, с километр, наверное, шириной; паром преодолевает это расстояние за десять, может, пятнадцать минут. Я не смотрел тогда вперед, на стремительно приближающийся южный берег, а смотрел вправо, туда, где в каких-нибудь пятидесяти километрах находится Кестхей. Было начало октября, позднее послеполуденное время, и затянутое легкой дымкой огромное солнце лениво опускалось в воду. Все — солнце, вода, воздух — идеально сочеталось друг с другом, создавая оранжево-серое целое. Я не мог сказать, было ли это целое текучим или парообразным, тем не менее оно было, и я почувствовал, как погружаюсь в особое состояние, самое странное и парадоксальное из тех, что дано испытать человеку: это было состояние радостной печали в то мгновение, когда бег времени схвачен и остановлен. На волнах этого целого легонько покачивалась лодка с двумя рыбаками, и я не знал, колышется она на воде или в воздухе; все это выглядело будто какой-нибудь Клод Моне в очень сильном увеличении.

Можно разделить Венгрию и по другому принципу; я делю ее на три части: Западная Венгрия до границы с Дунаем, Центральная — между Дунаем и Тисой, и Восточная — на восток от Тисы. Хотя восточнее Тисы нет уже ни одного винодельческого района. Даже в маленькой пуште есть винодельческий округ, к тому же крупнейший в стране, хотя винам из Кишкуншага[106] так и не удалось снискать славу, разве что в качестве «paraszt borok», крестьянских вин. А к востоку от Тисы нет никакого вина. Стало быть, это другая Венгрия, может, даже более настоящая, такая, в которой царит атмосфера точно в корчме из фильма Белы Тарра «Гармонии Веркмайстера».

Поляки массово приезжают пить вино в Эгер. Это поколения, воспитанные на «Egri bikavér»[107] из польских магазинов, который по доступности цены соревновался с болгарским «Sophia Merlot», главной кислятиной студенческих тусовок конца восьмидесятых. Говорят, в давней шляхетской Речи Посполитой трактирщики умели из самого благородного венгерского сделать гнуснейшую бурду. Эта традиция, как видно, прижилась, так что по сей день поляки выбирают венгерское вино самого дрянного сорта.

До Эгера близко, достаточно проехать Словакию, потом еще с полсотни километров — и можно сесть за столик в Szépasszony-völgy, Долине Прекрасной Дамы[108], где вокруг старых погребов расположились базарные ряды и трактиры с меню по-польски и по-немецки. В ноябре Эгер выглядит как площадка аттракционов, которую разбирают на зиму. Летом — как сектор общественного питания варшавского Стадиона Десятилетия[109]. Приезжие высаживаются из автобусов и рассеиваются по барам, откуда через некоторое время выходят с белыми пластмассовыми канистрами, в которых плещется кислая эгерская бурда. В Долине Прекрасной Дамы можно чудовищно обожраться меньше чем за тысячу форинтов и за такую же сумму с не меньшей пользой надраться. Свиная отбивная под «эгри бикавер» олицетворяет польско-венгерское братство в объединенной Европе.

Нет, лучше поехать в Виллань — даже в разгар сезона там спокойнее; винных погребов, может, и меньше, чем в Долине Прекрасной Дамы, зато намного красивее и приятнее, потому что это вам не одна сплошная базарная пивная. Ну и красные вина из Виллани — лучшие в стране.

Ах, Виллань, Виллань, утешительница меланхоликов! Я пишу это с пафосом, потому что этот маленький городок неподалеку от Печа — спасение от венгерской мартирологии в радостном сибаритстве. Здесь правит бал Бок вместо Трианона, Гере вместо Мохача, Тиффан[110] вместо турула. Приезд в Виллань — вот истинное Обретение Родины, той родины, где можно найти утешение в рюмке португизера. Нет, не в рюмке, а во многих рюмках. Здесь посещают не могилы, а винные погреба. Здесь не льют слезы, а пьют, переходя из одного винного бара в другой и пробуя все, что предлагает меню, по очереди. Здесь не слушают жалоб, зато слушают кельнера, который, разливая по рюмкам каберне, португизер или cuvée, объясняет, на какой почве рос виноград, сколько времени вино выдерживалось в бочках, какие у него букет и послевкусие, и, хотя меня обычно не интересуют эти подробности, я слушаю внимательно и с удовольствием: нет для меня знания приятней, чем то, которым делятся со мной вилланьские виноделы.

В Виллани есть один турул, но в сторонке, на крохотной площади: это памятник, посвященный жертвам Первой и Второй мировых войн. Турул как турул — широко раскинул крылья, в клюве зажал меч, но его заслонила буйная зелень деревьев, а вместо юных националистов сидят под ним немолодые местные алкаши, потягивают дешевое вино из пластмассовых бутылок и молча таращатся прямо перед собой. Так что турулто есть, но вместе с тем его как будто и нет — никто здесь не обращает на него внимания, да и сам он, кажется, чувствует себя не в своей тарелке; хоть и держит фасон, однако понимает всю свою ненужность в Виллани.

Каждый раз, когда я бываю в этом экстерриториальном, свободном городке, я забываю о трианонско-турульей Венгрии и испытываю облегчение, в чем весьма помогают мне продукты господ Бока и Гере. Ни в пансионате Бока, где я живу, ни в винных погребах, где пью, я не вижу карт Великой Венгрии на стенах, а вижу только дипломы и кубки, привезенные с турниров виноделия.

Смалец из Кошута

«Дьюрчань, вали отсюда! Дьюрчань, вали отсюда!» — гремит в толпе, собравшейся на площади Кошута перед парламентом. Крик уносится ввысь, но внезапно обрывается, и люди, стоящие у трибуны, с которой одна за другой произносятся речи, замолкают и сосредоточенно слушают.

Слушают о правительстве воров, которые присвоили Венгрию себе, о коммунистической диктатуре, бессменно наследующей власть, о народе, который эта власть предает. Когда оратор сходит с трибуны, на сцену поднимается группа «Ismerős Агсок» («Знакомые лица») и исполняет песню «Русские, домой!». Русских нет в Венгрии уже давно, но каждый сотни раз видел этот лозунг, писавшийся на стенах осенью 1956 года, — тогда, когда повстанцы сражались за свободную Венгрию на площади Сена, там, где нынче стоит гигантский «Маммут», а также в переулке Корвина, где теперь мультиплекс, в котором показывают комедию «Моя супербывшая» с Умой Турман в главной роли.

Потому что для людей, вот уже неделю собирающихся на площади Кошута, для тех нескольких десятков, которые живут там в палатках, и для тех, кто приходит туда только по вечерам, то, что тут происходит, — новая венгерская революция. Такая же, что и пятьдесят лет назад.

И хотя давно уже нет над Дунаем ни советских войск, ни ненавистных авошей, ни коммунистических гэбэшников, ни красной звезды на белой полоске венгерского флага, вырезанной венгерскими повстанцами, так что флаг с круглой дырой посредине стал символом революции 1956 года, — несмотря на все это, сегодня снова кто-то вырезает дыру в середине флага. Пятиконечная звезда осталась только на обелиске в честь советских солдат, погибших в Венгрии во время Второй мировой войны. Сейчас, во время штурма телевидения, досталось и ему.

На площади перед парламентом бросается в глаза один из транспарантов на длинном древке, на котором написано: «Мы оскверняем монумент советской армии, это правда. Мог бы Израиль согласиться, чтобы в Иерусалиме поставили памятник солдатам-нацистам?» На площади Кошута звучит в основном революционная риторика. Всего за несколько дней сформировалось целых три комитета: Венгерский национальный совет, Национальный революционный комитет и Союз новой Венгрии.

«Знакомые лица» сходят со сцены под скупые аплодисменты, а перед микрофоном появляется очередной народный трибун. Один из многих, кто участвует в марафоне речей, перемежающихся песнями под фонограмму, воззваниями к народу, живой музыкой, декламацией классической и собственной поэзии. Между священником из Канады — председателем Канадского союза венгров — и председателем Международного союза венгров на сцену поднимается женщина лет сорока в национальном костюме. «Вот уже неделю я прихожу сюда каждый день. Мы победим, я знаю!» — взволнованно говорит она. И читает свое стихотворение о короле Матьяше Корвине. Том самом, который в лавровом венке, с достоинством и брюзгливой гримасой на лице смотрит с 1000-форинтовой купюры.

За тысячу форинтов в одной из лавок, опоясывающих площадь, можно купить майку с турулом на фоне карты Великой Венгрии. Многие носят такие, покупаю и я: мое любимое мифологическое существо широко и гордо раскидывает крылья, а в когтях держит меч с надписью «Hungaria». За тысячу форинтов можно, кроме того, купить пять бубликов, огромных, мягких, с запеченным сыром, ну или три пива. Или другую майку, например со знаменитым высказыванием премьер-министра Ференца Дьюрчаня: «Мы все просрали, не немного, а все». Так премьер подытожил деятельность своего правительства.

Обнародование пленки с записью секретного обращения премьера к своим высокопоставленным коллегам по партии во время закрытого выездного заседания на Балатоне вызвало в Венгрии самые бурные беспорядки и манифестации за последние полвека. Премьер-министр признался в этой речи, что все последние два года врал, чтобы удержаться у власти. Говорил, что его правительство не сделало ничего, чтобы пополнить находящийся в плачевном состоянии бюджет государства. Что предвыборные обещания, благодаря которым он получил поддержку, исполнить невозможно и что нужно провести колоссальные, болезненные для общества реформы. И что следует ожидать больших манифестаций перед парламентом. Он был прав.

А для убедительности обогатил свою речь многочисленными «блядями» и «херами». Кое-кто, возможно, только сильней полюбил его после этого, однако большинство все же наоборот. Те, кто полюбил его меньше, пришли к парламенту. А те из них, кто еще откровеннее хотел продемонстрировать свою моральную позицию и отвращение ко лжи премьера, надели оранжевые футболки с надписью: «Не вру ни с утра, ни вечером, ни ночью». Потому что премьер сказал: «Мы врали днем, вечером и ночью». И в тот момент говорил правду.

Мелкие торговцы тянутся за манифестантами, как обозы за войском. Предлагают баранки, жареную и вареную кукурузу, майки, флаги, шарфики с лозунгом «Венгрия, вперед!», какие носят болельщики. «Hajrá Magyarok!»[111] — так на митингах распаляет своих сторонников Виктор Орбан. На площади Кошута политика смешивается с футболом.

Ларьки, поставленные тут временно, начинаются прямо у рядов туалетных кабинок «Той Той», на углу улицы Стефана Батория. Легкий сентябрьский ветерок приносит от туалетов несносное амбре химикатов, утилизирующих фекалии. В очередях перед голубыми пластмассовыми будками стоят элегантные девушки в туфельках на каблуках, накачанные парни в адидасах, толстые фанаты хеви-метала, все в татуировках, и пожилые помятые мужчины в старых, как они сами, помнящих времена товарища Кадара куртках. Они стоят с флагами, которых никому не отдают перед входом в пластмассовую будку. Как знаменосцы армии, в сумятице сражения пуще всего остального защищающие полковые знамена. Даже если эти знамена не помещаются в тесной кабинке, они долго и упорно маневрируют древком, пытаясь закрыть дверь, что страшно раздражает очередь — ведь физиология не знает состраданья.

В пластмассовых тазах с водой охлаждаются банки дешевого пива «Боршоди» и «Арань Асок», минеральная вода, сладкие газированные напитки. Продавцы ловко распаковывают картонные и полиэтиленовые упаковки, раскладывают картонки с ценой, написанной шариковой ручкой.

А те, кто предпочитает сэкономить тысячу форинтов, могут съесть дармовой «жирош кеньер» — большой толстый ломоть белого хлеба со смальцем и красным луком, слегка посыпанный молотой паприкой, традиционная закуска к пиву и вину. «Жирош кеньер» раздают пожилые маркитантки, на чьи бледные щеки выползает румянец возбуждения — они снова нужны кому-то, снова могут служить общему делу. Можно, кроме того, поживиться питательным горячим супом-гуляш из старой военно-полевой кухни. А суп с хлебом, намазанным смальцем, — это уже еда, которой может хватить до конца дня. На сытый желудок легче выкрикивать лозунги. Сэкономленную тысячу форинтов можно потратить на зелено-бело-красную повязку на рукав, металлический значок с надписью «Трианон» или магнитную пластинку с контурами земель Короны Святого Иштвана. Манифестанты с площади Кошута очень хотели бы, чтобы земли Святой Короны существовали как прежде. Чтобы Трианон был аннулирован, чтобы Кошице[112] снова называлось Кашша, Тимишоара[113] была Темешваром, а Суботица[114] — Сабадкой. Чтобы опять было по-прежнему. Да только это никак не может произойти.

«Урезанная Венгрия — это не край, целая Венгрия — это рай» и «Нет, нет, никогда!» — лозунги, известные каждому венгру с той поры, как он научится читать. А когда он научится писать, то уже сам выписывает их фломастером в автобусах или на стенах общественных туалетов на вокзалах и в ресторанах. Если у него есть немного лишних денег, случается, что покупает себе майку с таким лозунгом. «Nem, nem, soha!» означает, что венгры никогда не смирятся с тем, что их край был четвертован. И пока край не объединится, будут страдать и ждать. Вот они перед парламентом — страдают, попивая пиво и закусывая хлебом со смальцем, и ждут. Но ничего меняться не собирается. Манифестация на площади Кошута — декларация ненависти к премьеру Дьюрчаню и озлобления по поводу его циничного вранья. И вместе с тем она является великой демонстрацией венгерского отчаяния, хотя кое-где встречающееся сопоставление трех дат: 1456, 1956, 2006 — и напоминает о днях победной славы. В 1456 году Янош Хуньяди разбил турок под Нандорфехерваром[115]. Именно в честь этой победы ровно в полдень звонят колокола.

С тех пор Венгрия не одержала ни одной столь значительной победы, как победа Хуньяди. Зато понесла не одно поражение. Бело-красные полосатые флаги — символ рода Арпадов; их на площади немногим меньше, чем обычных трехцветных. Арпады основали венгерское государство и правили им с X до XIV века. Флаг Арпадов сегодня пригодился революционерам и националистам. Никто из политиков мейнстрима, ни левый, ни правый, не хотел бы, чтобы его увидели на фоне такого флага. Флаги Арпадов, которые полощутся на ветру перед зданием парламента, обрекают манифестантов на политический провал. Но им нужно моральное превосходство. К поражениям они привыкли.

Манифестация на площади Кошута — это настоящее ревю национальной моды, то, что мне больше всего нравится в венгерских демонстрациях. Мужчины в гусарских куртках и начищенных до блеска высоких сапогах, в секейских рубахах, в традиционных трансильванских костюмах или в одежде чикошей, венгерских ковбоев. Или, как средневековые крестьяне, — в характерных широких белых штанах и рубахах с расклешенными рукавами. А также пузатые мотоциклисты с флагами, прицепленными к их «харлеям», в неизменных кожаных штанах, обвешанные дешевыми цацками, в стилизованных под немецкие шлемы касках. Здесь венгерский народный лубок смешивается с космополитичной поп-культурой, и в этом нет противоречия. Все тут подходят друг другу, могли бы даже обменяться одеждой: если бы байкеры нарядились в мужицкие рубахи и шаровары или надели майки с руническими письменами, которых нельзя разобрать, и если бы знаками этого правенгерского алфавита написать на майках: «Венгрия, fuck off!», это вызвало бы не меньшее воодушевление собравшихся. Чикоши могли бы водрузить на головы мотоциклетные каски, а гусары сесть на мотоциклы.

В субботу особый энтузиазм демонстрантов возбуждает транспарант, который несут двое молодых «крестьян»: «Это твоя мать — шлюха, а не моя отчизна». Это аллюзия на тему «блядской страны», о которой говорил Дьюрчань в своей знаменитой речи. И к словам премьер-министра, что он часто думает о своей матери, бедной пенсионерке из провинциального городка Папа, которая вынуждена экономить газ.

«Революция лунатиков», — отвечает мне Гаспар, когда я вечером высылаю ему эсэмэску с отчетом о субботних событиях.

Кто-то снова скандирует мятежную мантру: «Дьюрчань, вали отсюда! Дьюрчань, вали отсюда!» — и снова ее подхватывает едва ли несколько десятков человек, и снова она стихает через пару секунд. Через мгновение на противоположной стороне площади, там, где на светодиодном экране транслируется то, что происходит на находящейся в нескольких десятках метров сцене, немногочисленные манифестанты выкрикивают: «Танцуй, Фэри, это прощальная вечеринка». Фэри — вроде как польский Франек. Это уменьшительно-ласкательная форма имени премьера.

Но и они, повторив свой возглас пару раз, замолкают. Толпа не подхватывает слоган, она слушает речи, дискутирует, сбившись в небольшие группки, или ест вареную кукурузу и баранки. Дух хаоса и расслабленности сообщается даже полицейским, которые плотным кордоном охраняют вход в здание парламента, как будто совершенно опустевшего, словно капище инков, покинутое жрецами пятьсот лет назад. Полицейские стоят в позе «вольно», опираются о пластмассовые щиты, давая отдых усталым ногам. Безо всякого интереса смотрят на толпу напротив. Беспорядки утихли несколько дней назад, и никто уже не собирается ни с кем драться.

И все же, когда группа людей, ближе всех подступивших к сцене, запевает национальный гимн, сотни ртов помалу начинают им подпевать:

Боже! Дай Ты венгру свет

Счастья, благодати!

Огради народ от бед,

От враждебной рати!

Полицейские выпрямляются и принимают положение «смирно»; издалека мне кажется, что кое-кто из них шевелит губами и произносит слова:

Сколько раз победный клич,

Брошенный османом,

Повергал, как Божий бич,

Нас на поле бранном.

Мы и сами жгли свой дом

Со стыдом и страхом.

И дымился он потом,

Словно урна с прахом.

Звучит последний куплет:

Боже! Венгру протяни

Длань над морем горя!

И спаси, и сохрани,

С темной силой споря!

Претвори раздор в успех,

В радость, в рай цветущий!

Искупили венгры грех,

Прежний и грядущий[116].

Полицейские снова расслабляются и, слегка ссутулившись, опираются на щиты. Площадь смолкает на мгновение, но эта тишина, похоже, всех смущает. Ведь даже когда толпа на площади не кричит, постоянно кто-то выкрикивает что-то со сцены: ораторам не хватает харизмы и приходится восполнять этот недостаток яростью. А тут воцаряется полное безмолвие, как на экране телевизора после завершающего программу гимна в исполнении академического хора, когда уже не остается никакого резона, чтоб не отправиться спать.

И вдруг, чтобы только заглушить эту неловкую тишину, взметается энергичный вопль болельщиков: «Ria! Ria! Hungaria!», как если бы все внезапно оказались на стадионе, где после хорового исполнения гимнов футболисты разогревают мышцы, а болельщики — глотки.

Но и это «Ria! Ria! Hungaria!», будто нарочно созданное для того, чтобы без устали надсаживать глотку, не может увлечь толпу. Стоящий передо мной молодой, одетый в черное парень вдруг замечает, что остался последним в несколькотысячной массе, кто выкрикивает этот клич. Он замолкает, слегка пристыженный; его рука, сжатая в кулак, опускается, пальцы растопыриваются, а потом тянутся к голове, где начинают возиться с резинкой, стягивающей его длинные волосы в конский хвост.

Никто не может увлечь за собой этих людей; в толпе тех, кто выступает здесь под личиной вождей и лидеров — самозваных и сиюминутных, — нет ни одной настоящей личности.

Такой, например, личности, какой когда-то был Виктор Орбан, который теперь, являясь главой консервативного Фидеса, не хочет показываться на площади Кошута. Он предпочитает выступать по телевидению и держаться подальше от этого Гайд-парка. Он не хочет даже новых выборов, которых требуют ораторы. И тем более не хочет менять систему, к чему они призывают. Не может, кроме того, поддержать требования посадить за решетку членов правительства.

А между тем вождям, появись они, было бы кого повести за собой. В субботний вечер многотысячная толпа плотно заполняет всю площадь и близлежащие улицы. Правая газета «Мадьяр немзет»[117] насчитала пятьдесят тысяч демонстрантов; по мнению популярнейшего интернет-портала «Индекс», на площадь пришло двадцать пять тысяч. Другие источники сообщают о тридцати тысячах. Это рекорд. Многие пришли потому, что в этот день должна была состояться большая манифестация Фидеса. Однако Фидес отказался от участия в ней, опасаясь, как объяснялось, провокации. Виктор Орбан сидел в студии телеканала «Hír TV»[118] с белой ленточкой на лацкане пиджака и предлагал созвать правительство профессионалов, которые вытянут Венгрию из безнадежной экономической ситуации.

Белая ленточка — это символ протеста против агрессии и лжи премьер-министра. Тысячи людей, ожидавших появления Орбана на площади, тоже прикололи себе такие ленточки. В ограждения, отделяющие их от полиции, манифестанты втыкали белые розы. Розы вяли и засыхали. А Виктор Орбан не пришел. Зато пришло несколько десятков болельщиков «Ференцвароша».

«Ференцварош» — это легенда, клуб с более чем столетней традицией. Как «Real Madrid» или «Manchester United». «Ференцварош» — название IX квартала Будапешта, «город Ференца». Если ехать из аэропорта Ферихедь[119], стадион «Ференцварош» виден с левой стороны, около станции «Неплигет»[120] голубой ветки метро. Сегодня «Ференцварош» играет во второй лиге и считается клубом, имеющим самых грозных болельщиков в стране. На площадь Кошута их пришло несколько десятков, не больше. Они вяло прохаживаются по площади, попивают теплое «Боршоди» из банок и, судя по всему, не знают, куда себя деть. Болельщики «Ференцвароша» никак не могут смириться с деградацией своей команды. Их любимых «бело-зеленых» удалили из первой лиги, потому что клуб влез в огромные долги, но ведь и ежу понятно, что дело-то не в этом. Каждый знает, что кое-кто хотел уничтожить «Фради». И теперь «Ференцварош» вынужден играть с командами маленьких провинциальных городишек, вместо того чтобы биться с командой из Дебрецена[121] за кубок страны.

Во время штурма телевидения, с чего и начались массовые беспорядки, «фрадиштаки»[122] были в первых рядах. Вместе с болельщиками Уйпешта. Уйпешт — это команда IV квартала. Почти половина ведущих футбольных команд Венгрии родом из столицы: «Ференцварош», «Уйпешт», «Гонвед», «Вашаш», «МТК». Болельщики «Уйпешта» и «фрадиштаки» вообще-то не пылают взаимной любовью, но на сей раз они объединились. Истории известны случаи, когда демонстративно братались болельщики ненавидящих друг друга футбольных команд. Такое происходит только перед лицом переломных событий. В Польше — когда умер Иоанн Павел II. В Будапеште — когда народилась странная революция. Потом все возвращается на круги своя и болельщики с облегчением предаются племенной вражде, поскольку в ненормальной ситуации братания с врагом им все же неуютно, они чувствуют себя как-то не по-мужски. Здание государственного телевидения на площади Свободы кроме болельщиков-побратимов «Уйпешта» и «Ференцвароша», а также националистов штурмовали пятеро полицейских, один пограничник и один армейский офицер. Все — в гражданском, не «при исполнении», как зафиксировали камеры. Так выглядит пародия венгерской судьбы — куруцы и лабанцы XXI века.

Болельщики «Уйпешта», должно быть, пребывали в унынии: недавно их родной клуб выбыл из игры на кубок УЕФА, на собственном стадионе проиграв футбольному клубу «Вадуц», чемпиону Лихтенштейна, со счетом четыре — один. Зато по крайней мере на площади Свободы можно было праздновать победу. В здании телевидения были захвачены, помимо прочего, автоматы с напитками и шоколадными батончиками.

В течение двух ночей после захвата телевидения «фрадиштаки» сражались также в аллее Ракоци и на площади Октогон. А в субботу, 23 сентября, их настроение уже улучшилось. «Ференцварош» выиграл в матче второй лиги со счетом семь — один. Когда болельщики в зеленых майках, с банками пива в руках хаотичными группками подходили к площади, их появление возвещал шепот: «Фрадиштаки пришли!» Но они растворились в многотысячной толпе без следа.

Я устраиваю себе перерыв, чтоб отдохнуть от демонстрации, и иду посмотреть, что творится в центре. В нескольких сотнях метров отсюда, на площади Елизаветы, в клубе «Гёдор» играет группа «Specko Jedno». Полно молодежи и ни у кого нет никаких флагов и ленточек. Тут не встретишь маек с турулом или цитатой из Дьюрчаня. В забегаловках VII квартала царит атмосфера уик-энда, льется рекой «Дреер», никаких признаков революции. Город ничем не напоминает место, в котором кипят страсти, а горячка субботней ночи не имеет ничего общего с демонстрациями протеста. Только развешанные повсюду плакаты с предвыборными посулами социалистов (через неделю состоятся выборы в органы самоуправления) производят сюрреалистическое впечатление. Партия, которая призналась в сплошном лицемерии, без смущения кормит народ очередными обещаниями. Кандидаты призывно улыбаются и манят: «Голосуйте за нас!» — они верят, что электорат привязан к своей партии, как болельщики «Фради» к любимому клубу.

Ференц Дьюрчань заявляет, что он не будет разговаривать с экстремистами. «Я благодарю два миллиона будапештцев за то, что они выбрали порядок и спокойствие, которые важнее, чем все то, что говорят двадцать тысяч на площади Кошута».

Я тем не менее возвращаюсь на площадь, чтобы слушать речи о предателях родины и о том, что необходимо прогнать коммунистов. Чтобы наблюдать, как постепенно гаснет огонь в сердцах, как опадает волна, как пропадает эрекция. После полуночи толпа редеет и поток манифестантов с флагами отплывает улицами Конституции и Надор. Передо мной идет пара лет тридцати с небольшим, в белых льняных, имитирующих средневековое исподнее одеждах. Они держатся за руки, мужчина свободной правой рукой вынимает телефон и заказывает такси.

В воскресенье после полудня площадь отдыхает от субботней ночи.

На углу возле памятника, посвященного событиям 1956 года, женщина лет, наверное, пятидесяти заламывает руки и причитает. Подхожу ближе и вижу, что она поет. А скорее, исполняет слезливый вокализ без слов, который благодаря своей драматургии и диапазону голоса исполнительницы мог бы иметь успех в театре или концертном зале. Но тут, среди скучающих манифестантов и редких туристов, рядом со свалкой пластиковых бутылок и пивных банок, производит гротескный эффект. Никто певицу не слушает, только какие-то люди, улыбаясь, фотографируют ее мобильниками. По площади гуляют молодые семейства с детьми в сумках-кенгуру, женщины на сносях, одинокие владельцы собак. У некоторых на шее повязаны трехцветные ленточки. Стоит погожий день, для конца сентября — на удивление тепло. Площадь Кошута превращается в место воскресных послеобеденных прогулок и пикников.

Напротив парламента останавливается розовый автобус с открытой крышей, и группа заграничных туристов нацеливает на собравшихся объективы цифровых камер. Через минуту автобус отправляется дальше, наверное, на площадь Героев или гору Геллерта, чтобы иностранцы отметились на фоне очередных достопримечательностей. Я думаю, что власти города могли бы нанять группу экстремистов, которые обеспечат этим туристам, засчитывающим посещение Будапешта на пути из Вены в Прагу, какое-нибудь любопытное зрелище, чтобы они могли на память увезти отсюда видимость настоящей жизни. Пусть, осмотрев все эти неоготические, неоклассические и модерновые памятники былой монархии, почувствуют, что тут есть что-то еще, кроме красиво уложенных старых камней.

Вдруг репродукторы взрываются мощным гитарным риффом, который резко выбивает меня из состояния легкого оцепенения. Это фрагмент записи известной рок-оперы «Святой Иштван». Мощные аккорды образуют странный диссонанс с тишиной площади. Спустя несколько минут музыка стихает. На площади Кошута ничто не может отзвучать полностью, до конца; все мимолетно и отрывочно, как если смотришь телевизор, перескакивая с канала на канал.

Вечером на площади нет и половины тех людей, что были в субботу. Скучающие полицейские в машине с радио-установкой едят бутерброды, манифестанты бесцельно слоняются по улице, присаживаются на бордюры, высылают эсэмэски. Полицейские разговаривают с ними, дают им прикурить, совершенно не считаясь с важностью своей функции. Любопытно, сколько из них втайне солидарно с демонстрантами и искренне ненавидит своего премьер-министра.

Площадь понемногу пустеет, ведь завтра понедельник и надо идти на работу. А на следующее утро здесь уже совершенно пусто, только несколько человек бродит по истоптанной траве да кое-кто спит на соломенных подстилках. Еще пара человек читает газеты, двое пожилых мужчин раскладывают шахматную доску, устанавливают деревянные фигуры — и все начинает постепенно приходить в норму, исчезает молодость, возвращается спокойная старость, то, что я больше всего люблю наблюдать в этом городе: стариков, играющих в шахматы, шашки или карты в парках и скверах, в трактирах и купальнях. Не знаю, почему турфирмы упорно заманивают клиентов в Будапешт изображением молодой, аппетитной и улыбающейся девушки — с плакатов, рекламирующих преимущества отпуска в Будапеште на них должны смотреть старые, усталые мужчины, играющие в шашки или шахматы. Думая о собственной старости, я прихожу к выводу, что именно так она и должна выглядеть: сижу себе в каком-нибудь из парков Буды, на дворе ранняя теплая осень, а я склоняюсь над шахматной доской или планшетом с шашками и обдумываю следующий ход.

Из палаток медленно выкарабкиваются утомленные и невыспавшиеся демонстранты. Это те, кто не покидает площадь уже неделю. И твердят, что не покинут, пока премьер и правительство не уйдут в отставку. Однако у премьера нет ни малейшего желания уходить. Все это напоминает какой-нибудь Вудсток или Ярочин[123] после ночного концерта. Или прославленный рок-фестиваль «Сигет»[124], который ежегодно в августе проходит на дунайском острове. На «Сигет» приезжают крупнейшие рок-звезды.

Здесь, на площади Кошута, главная звезда — телевидение CNN, которое снимает репортаж о демонстрации. Впрочем, сейчас нет уже и его. Поснимали свое и уехали в другие края, к другим беспорядкам, потому что мир больше и интересней площади Кошута и через миг все забудут об этой, одной из многих, гротескной революции. Однако демонстранты все равно благодарны каналу CNN за то, что оповестил мир об их движении. Слова особой благодарности красиво выписали на картонках и повесили на барьерах напротив здания парламента.

И только к кухне, где разливают суп-гуляш, стоит длинная дисциплинированная очередь. Это окрестные нищие и бездомные, которые благодаря антиправительственному подъему масс получили ежедневное питание. Пришли сюда из близлежащих парков, подземных переходов, подтянулись с вокзала Нюгати. Они напоминают разбитую армию, изнуренную долгими переходами от поражения к поражению, военнопленных, смирившихся со своей долей. Когда тысячи демонстрантов, проведших выходные у здания парламента, вернулись в свои офисы и школы, эти захватили поле битвы. Теперь стоят молчаливо, унылые и похмельные от вчерашнего дешевого белого вина в пластиковых бутылках. Скорее всего, их не больно интересуют социалистическое правительство и правая оппозиция. А меньше всего — ложь премьера Дьюрчаня. Их интересует суп-гуляш. Они хотят прожить очередной день оставшейся им жизни. Держат в руках сетки со своим добром; несмотря на усиливающуюся жару, не снимают напяленных одна поверх другой, словно капустные листья, одежек. Они не разговаривают, не выкрикивают лозунгов, у них нет флагов и транспарантов. На площади Кошута — тишина. Такая, что слышен лязг трамвая номер два, поворачивающего у парламента.

У молодой туристки, японки, которая пытается справиться с огромным ломтем хлеба со смальцем, падает миниатюрный цифровой фотоаппарат. Она наклоняется за ним, одновременно следя, чтобы ни одно колечко лука не упало с бутерброда.

Перед бутафорским гробом премьера с лозунгом «Похороним правительство Дьюрчаня, чтоб оно никогда не воскресло» всего лишь несколько человек. К катафалку, на котором стоит ящик, приклеены десятки листочков с надписями вроде «Дьюрчань, психопат, убирайся вон!». Инсталляция выглядит как одно из творений Владислава Хасёра[125]; гротескная и перенасыщенная, она возбуждает и злость, и смех зрителей. Если бы не возможность иногда посмеяться, людям с площади Кошута пришлось бы плакать.

Эта демонстрация смахивает немного на выставку дилетантского современного искусства. Невдалеке от гроба установлен макет больничной палаты — символ катастрофического положения службы здравоохранения. Старая кровать-развалюха, колченогие стулья, сломанная инвалидная коляска. На табличках рядом цифры — суммы, выделяющиеся на медицинское обслуживание одного гражданина Германии, Чехии, Соединенных Штатов и Венгрии. Меньше всего, конечно, тратит на медицину Венгрия.

В той знаменитой речи, когда премьер Дьюрчань рассказывал о своей матери, он упомянул при случае и систему здравоохранения. Мать призналась ему, что в последнее время к ней стали лучше относиться в поликлинике, и спросила у сына, правда ли, что медобслуживание немного улучшилось.

— Говна пирога, мама, — ответил премьер, — они просто знают, кто ты.

Дьюрчань обожает рассказывать о своей матери.

Оживленный смех вызывает безрукий, как Венера Милосская, манекен с лицом Дьюрчаня и подписью «А король-то голый!». Мужчина с манекеном обходит площадь, чтобы каждый мог лицезреть пластмассовую наготу премьера.

В этот же день на площади появляется новая инсталляция — пирамида из старых телевизоров. Это настоящий музей техники. Телевизоры стоят экранами наружу, пыльные, с вывалившимися внутренностями; их, по-видимому, притащили из подвалов и с помоек. На каждом экране написано фломастером: «Не врите!» Ведь все массмедиа врут. Кроме телеканала «Hír», профидесовской ориентации, и CNN. Вот только CNN уже уехал.

На Стене Тех, Кто В Ответе — огромном белом листе картона, прикрепленном к ограждающему здание парламента барьеру, — каждый может написать имя того, по чьей вине Венгрия оказалась в столь бедственном положении. Поэтому на картоне можно увидеть названия радиостанций, телеканалов, газет, фамилии известных писателей: Петер Эстерхази, Петер Надаш и Дьёрдь Конрад. Если угодно, каждый может вписать сюда фамилию соседа или тещи, своего кредитора или учителя, может публично переложить на кого-то ответственность за свои неудачи. И это тот редкий случай, когда писатели могут быть, наконец, за что-то в ответе.

Отбивная из Арпада

Как описать Альфёльд? Где найти слова для безбрежной невыразительности Великой низины, не упоминая о меланхолии, депрессии, унылости этого огромного плоского пространства, рядом с которым голландские польдеры кажутся многоликими, будто швейцарские ландшафты?

Я на себе испытал, что такое Альфёльд, перемещаясь на машине от деревни до деревни, от городка к городку, взглядывая лишь иногда на указатели с названиями этих потерянных, существующих где-то вне времени мест; высматривая на горизонте колокольни церквей, этих альфёльдских дорожных знаков, не глядя на карту и не разыскивая специально дороги. Теряясь и находя себя на том же самом месте. Весной Альфёльд ослепительно желт. Это от небольших рапсовых полей, которые переходят одно в другое, и кажется, будто вся Великая низина желтая, как Сахара. Альфёльд — это пустыня, а его города — фата-моргана. Въезжая в них, ты не можешь быть до конца уверен, что они существуют на самом деле.

Хортобадь — это оптический обман. На всей Великой низине Хортобадь наименее реальна. Иногда мне кажется, что знаменитый мост с девятью арками был там возведен не в 1800 году, а каких-нибудь пару лет назад, чтобы подманивать туристов; что прославленную «Хортобадь-чарду», которая стоит там вот уже триста лет, в конце каждого сезона разбирают, выпускают из нее воздух, сворачивают в рулон и прячут до следующего лета, когда вновь приедут жаждущие приключений немецкие пенсионеры, чтобы позволить туземцам возить себя бричками по степям и, отмахиваясь от назойливых мух, дивиться жирным мангалицам и истомившимся от жары серым коровам.

Хортобадь — это этнографический музей, созданный для заграничных туристов. Тут чикоши, щелкая кнутами, объезжают коней и выкидывают разные антраша. Но настоящий скансен для венгерской души — Опустасер. Попасть туда нетрудно, нужно только между Кечкеметом и Сегедом съехать с автострады М5 перед Киштелеком и проехать каких-нибудь десять километров до того места, где начинается заповедник Пустасери, примыкающий к Тисе, петляющей по Альфёльду.

В Опустасер приезжают главным образом венгры. По этой причине «Сери чарда» в Опустасере на голову превосходит чарду в Хортобади и количеством посетителей, и величиной порций, гигантских даже по венгерским меркам. Аккомпанируют трапезе не цыгане, а мадьяры, которые играют на цитрах, потчуя монотонной мелодией и жалобным напевом слух клиентов, жаждущих квинтэссенции всего венгерского. Сюда, однако, приезжают не на пёркёлт с потрохами под звуки цитры — сюда приезжают, чтобы утешить свою душу в Национальном мемориально-историческом парке — народном Диснейленде. Приезжают, чтоб освежить память давно минувшего прошлого, когда венгры еще были не венграми, а племенами номадов, что из азиатских степей, перейдя Карпаты, добрались как раз до окрестностей Опустасера. Плоский ландшафт должен был показаться им знакомым, близким их диким сердцам; они поняли, что снова дома, благодаря чему и свершилось «Хонфоглалаш» — Обретение Родины.

В этой формуле содержится явный парадокс, ведь родина — это такое место, где человек родился, а не такое, которое нужно завоевывать. Воины Арпада, которые прибыли сюда, как солдаты Кортеса и Писарро, были конкистадорами, покоряющими новый мир со всеми его вожделенными сокровищами. Тысячелетний юбилей венгерской истории, благодаря которому Будапешт сегодня красив и грустен одновременно, был не годовщиной крещения, как в Польше, но годовщиной вступления четырехсот тысяч венгров на землю, где они живут до сих пор, и ясно, что им ее уже никогда не покинуть, не обрести никакой другой отчизны. Крещение — событие второстепенное, вроде как каприз святого Иштвана, который короновался в 1000 году, а потом укреплял венгерское могущество и собственную святость в основном с помощью насилия, как часто случалось с заслуженными христианскими вождями.

В «Фести кёркеп»[126], огромном шатре, расписанном Арпадом Фести[127], можно увидеть, как все это происходило. Фести работал над панорамой в течение двух лет и в 1894 году, за два года до празднования венгерского миллениума, показал ее в Будапеште. Эта панорама имеет пятнадцать метров в высоту и сто двадцать в длину.

В центре картины вождь Арпад, тезка живописца, стоит на холме в окружении своих полководцев. Говорят, Фести в образе великого вождя венгров изобразил самого себя. Это известнейший фрагмент панорамы, многократно воспроизведенный в рекламных брошюрах, путеводителях, учебниках; сцена возвышенная и патетическая: Арпад на белом коне, в пышных доспехах — наряд его сотворен, видимо, диктатором тогдашней моды, Армани или Лагерфельдом раннего Средневековья; рядом с ним его воеводы, которые выглядят настоящими средневековыми celebrities. Этакие средневековые метросексуалы. Благородные красавцы устремили задумчивые взоры куда-то вдаль, вольготно рассевшись на огромных конях, хотя, казалось бы, лошади у азиатских захватчиков должны быть несколько поменьше. Белый конь Арпада игриво поднимает правое копыто, кокетничает. В этой части картины не видно другого белого коня, которого в нескольких метрах отсюда ведут на заклание, чтобы принести в жертву. Не видно и шамана, совершающего свои языческие камлания, не видно покоренных и плененных славян, ожидающих своего печального конца, не видно доблестных мадьяр, выволакивающих из шалашей нагих женщин, чтобы насиловать их и превращать в своих невольниц.

Арпад на холме не смотрит в будущее и не размышляет о венгерской судьбе — он просто с удовольствием наблюдает резню, которую устроили его воины. Делает то, что умеет лучше всего остального, — повелевает, захватывает, убивает. Он мастер своего дела. Ведь не думает же он, в самом деле, о том, что заложит здесь венгерское государство. Эта низина, на которую он только что въехал, — только остановка на его разбойничьем пути. Не исключено, что ему тут даже нравится, но он — номад, как и все его семь объединенных племен. Он должен мчаться вперед, завоевывать и побеждать.

Миф семи вождей решил развенчать режиссер Габор Херенди. Он снял фильм «Мадьяр вандор»[128], историческую комедию, которая стала главным кинохитом 2004 года. Это пресная комедия, нудная и не слишком забавная, но в ней все же предпринята попытка посмеяться над венгерской мифологией. Семеро вождей — Альмош, Элод, Онд, Конд, Таш, Хуба и Тёхётём, — проснувшись поутру с великого перепою кумысом, мучимые жестоким похмельем, видят, что остались одни, без своих племен. Вожди отправляются на поиски пропавших племен и весь фильм слоняются по Паннонии, разыскивая несколько тысяч венгров, с которыми сообща должны были участвовать в Обретении Родины. По пути они встречают славян, монголов и даже викингов, и только венгров почему-то нигде не видать. Семеро вождей из фильма Херенди — это не великолепная семерка бравых стрелков и не семеро самураев, а только семеро добродушных идиотов, хлещущих кумыс, поющих и пляшущих, будто парни из бойз-бенда. Один из них, Элод, правда, время от времени вырезает мечом из дерева самые знаменитые венгерские изобретения (таблетки витамина С, спички, кубик Рубика), но остальные вожди, начисто лишенные фантазии, не могут понять, какой от них прок. Фильм Херенди — это начальный курс истории Венгрии: участники азиатского бойз-бенда странствуют через века, становясь свидетелями главных событий в государстве, которое сами основали. Вожди встречают на своем пути короля Матьяша Корвина; Дожу Дьёрдя, ведущего взбунтовавшихся мужиков на бой с армией вельмож; воюющих с Габсбургами куруцев Ракоци, которые взрываются хохотом, узнав, что венгерских вождей семеро, потому что для них существует только один вождь — Ракоци; встречают на своем пути гитлеровцев и большевиков; играют в футбол с англичанами и выигрывают со счетом одиннадцать — два, но ловким англичанам удается выторговать проигрыш поменьше: шесть — три, то есть знаменитый счет 1953 года[129]. Только вот никак не удается вождям найти венгров, которых они должны были привести на эти земли. А может, венгры — это только миф? Может, никогда их тут и не было? Повернули своих коней и вернулись в Азию?

В Опустасере кроме панорамы Фести мы найдем римские руины, ветхие, еще позапрошлого века, лачуги пекарей и торговцев перцем и луком, ветряную мельницу и свежевыстроенные большие деревянные юрты, в которых наглядно демонстрируется история этих земель, от динозавров до наших дней. Есть и Номад-парк с полотняными шатрами и ипподромом, где энтузиасты-любители в кожаных кафтанах и остроконечных шапках демонстрируют верховую езду и стрельбу из лука.

Немного в стороне, между ипподромом и панорамой Фести, стоит небольшой, но самый интересный экспонат во всем Опустасере. Это памятник силе венгерского оружия со времен Обретения Родины до Второй мировой войны. Четыре огромных меча, устремленных ввысь, крепко зажаты в четырех каменных кулачищах, а между ними надпись: «Pro Patria». Сам памятник банален в своей универсальности и мог бы принадлежать любому государству и посвящаться любой «Patria». Интересно то, что его окружает. Это неравномерно разбросанные каменные плиты, на которых высечены даты и места выигранных и проигранных сражений, в которых венгры защищались или нападали, но которые были неизменно героическими и всегда велись pro Patria.

Перечень сражений открывается 899 годом (битва на реке Брента, когда венгры разоряли Ломбардию), а за ним следуют 926 год (сражение под Санкт-Галленом, когда грабили Апеннинский полуостров) и 955-й (позорное поражение под Аугсбургом). Тут не хватает проигранной королю Генриху I в 933 году битвы под Мерзебургом, но не стоит мелочиться — из одних только мадьярских набегов на Западную Европу можно было бы выложить несколько каменных кругов. И все же за какую такую отчизну сражались мадьярские завоеватели в X веке? Во имя какой «Patria» безжалостные всадники убивали и захватывали в плен европейцев, за какую родину под Аугсбургом были повешены Булчу и Лехел? И почему вся Европа молилась: «От жестоких венгров упаси нас, Боже!» — если они просто сражались за свою родину? И только потому, что после битвы на реке Лех у Аугсбурга они были уже не в состоянии, как прежде, растаптывать Европу своими лошадьми, им пришлось обустроить свою «Patria» на Паннонской равнине.

На других камнях увековечены поражения, которые мадьяры потерпели от рук мусульман в битвах под Варной, Мохачем, Никополисом; а также победа под Нандорфехерваром, героическая оборона Эгера, Кёсега и Сигетвара в XVI веке, битвы времен восстания Ференца Ракоци, сражения 1848–1849 годов — весь героический и неоспоримый пантеон подвигов венгерского оружия. У плит, посвященных Второй мировой войне, становится интересней. Сороковые годы представлены тут боями на Восточном фронте: под Уманью (1941), Воронежем (1943), Обертином (1944) — там, где истекала кровью 2-я армия гонведов. Этот этап заканчивается обороной Буды от русских в 1945 году, когда, потеряв Пешт, гвардейцы «Скрещенных стрел» еще месяц сопротивлялись на холмах правого берега столицы. А значит, этот мемориал в какой-то мере является памятником венгерскому фашизму. Здесь Венгрия Кошута соседствует с Венгрией Салаши, нилашисты, отстреливающиеся в Буде, — с венгерскими повстанцами: возле даты «1945» стоит дата «1956» и место — «Будапешт». Как видно, достаточным основанием для каменщика, который высек эти даты рядом, было то, что в обоих случаях борьба велась с Красной армией. Так что убитые русскими нилашисты удостоились тех же почестей, что и будапештские повстанцы, павшие осенью 1956-го.

Я был на месте массовой казни под Мохачем. Само собой, был я и в Будапеште, и в Белграде, был в Эгере, где видел замок и памятник Иштвану Добо[130], который так стойко сопротивлялся туркам. Но кто, попивая «Уникум» в Буде, будет думать о том, как нилашисты с немцами отбивались там от красноармейцев весной 1945 года? Кто, смакуя ракию у стен белградского Калемегдана[131], будет вспоминать, как Янош Хуньяди дал там под зад коленом спесивым османам? Кто за стаканчиком «эгри бикавера» будет рассуждать о героизме защитников Эгера, которые — как считали турки — своим небывалым мужеством были обязаны тому, что пьют бычью кровь?

Мохач, однако, забыть невозможно.

Мавзолей расположен в нескольких десятках километров от города. Нужно ехать по пятьдесят шестой дороге в сторону границы с Хорватией в Удваре и в нужном месте повернуть направо на Шаторхей.

Я приезжаю туда в конце дня; медленно и неуверенно заходящее солнце удлиняет тени деревьев и памятников в честь погибших. Я вхожу на поле, где 29 августа 1526 года двадцатипятитысячная венгерская армия стояла напротив почти шестидесятитысячного войска Сулеймана Великолепного и после кратковременной победы в первой схватке была полностью уничтожена. Приближается время закрытия, но сторож, охраняющий этот парк национальной трагедии, узнав, что я из Польши, позволяет мне войти и спокойно осмотреть музей, даже не покупая билета.

«Здесь, в братских могилах, есть и рыцари из Польши», — радуется он искренне и широким жестом с гордостью обводит хозяйство, которым заведует: в пяти братских могилах лежит более пятнадцати тысяч скелетов. Брожу в одиночестве по полю битвы, под моими ногами — рвы, в которых одно на другом сложены тела жертв. Погребла их здесь после битвы Доротта Канижай, хозяйка замка Шиклош. На снимках, висящих у входа, видны груды скелетов. Вокруг братских могил стоят памятники авторства четырех венгерских скульпторов. Одна статуя представляет короля Людовика (Лайоша) II, который утопился в окрестной речке, ретируясь после проигранного сражения; другая — Сулеймана, который не утопился, потому что победил; есть там фигуры вождей и перечисляются места гибели неизвестных рыцарей. На знаменитой картине Берталана Секея «Обнаружение тела короля Людовика II», выставленной в Национальной галерее в Будайском замке, павший король, которого только что вытащили из мутной речки, выглядит как Иисус Христос, снятый с креста: красив и исполнен достоинства. Зато деревянные статуи мохачского мавзолея кажутся фигурками в тире или куколками-бибабо из кукольного театра. А скелеты на фотографиях у входа, те самые скелеты, что лежат в земле под моими ногами, напоминают мне маленьких пластмассовых кощеев, каких когда-то вешали водители над зеркальцем автомобиля. Я возвращаюсь к машине, радостно провожаемый управляющим этим грустным веселым местечком. Он рекомендует мне лучшие из окрестных пивных и винных погребов и настоятельно советует поесть в вендеглё в соседнем местечке Сайк. Время позднее, поэтому приходится оставить пятнадцать тысяч скелетов вместе с деревянным Сулейманом Великолепным и Людовиком II и двинуться на поиски ужина и ночлега в Печ. Я еду по пустой окольной дороге через поселки Шаторхей и Надьньярад, пересекаю недостроенный по сей день участок автострады М6, которая должна соединить Будапешт с хорватской границей, проезжаю городок Бой и попадаю на пятьдесят седьмую дорогу. Скоро увижу огни Печа и вырастающие за спиной города холмы горы Мечек — объект патриотических вздохов неудавшегося печского поэта. Остановлюсь, скорее всего, в пансионате «Кальвария» на улице Кальварии. А перед сном пойду пропустить стаканчик вина в бар на улице Капталани у Кафедральной площади. Адмирал Хорти по-прежнему будет испепелять меня суровым взором со стены и заносчиво выпячивать орденоносную грудь, а вино по-прежнему будет дешевым и кислым.

На следующий день я вернусь в Будапешт и отправлюсь на долгую прогулку по кладбищу Керепеши рассматривать упругие груди и ягодицы, на веки вечные вытесанные на надгробных камнях.

Примечания

1

Янош Кадар (1912–1989) — первый секретарь Венгерской социалистической рабочей партии в 1956–1988 гг., в 1956–1958 и 1961–1965 гг. — премьер-министр Венгрии. (Здесь и далее примеч. перев.).

2

Дунай (венг.).

3

Западный (венг.).

4

Улица Турула (венг.).

5

Цепной мост (венг.).

6

Ресторан низшей категории, харчевня.

7

Рыбацкий хутор (венг.).

8

Харчевня Карчи (венг.).

9

Братиславу венгры называют Пожонь — в Венгрии по большей части сохранились венгерские названия ранее принадлежавших ей и по Трианонскому мирному договору (1920 г.) отошедших к другим странам городов.

10

До 1949 г. — служащие венгерской национальной армии.

11

Польская кровяная колбаса, начиненная кашей и мясом.

12

Свиная колбаса с рисом, вариант катанки.

13

Речь идет о пирожном «мадлен» в произведении Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

14

Прекрасная эпоха (фр.) — обозначение периода европейской истории последнего десятилетия XIX — начала XX в., вплоть до Первой мировой войны.

15

Боль существования (нем.).

16

Привокзальный кабак (венг.).

17

Город на севере Венгрии, у южных склонов горных массивов Бюкк и Матра.

18

Артур Гроттгер (1837–1867) — выдающийся польский художник, представитель романтизма XIX в. в живописи.

19

Миклош Хорти (1868–1957) — регент Венгерского королевства в 1920–1944 гг., адмирал австро-венгерского военно-морского флота, возглавил сопротивление коммунистической революции 1919 г.

20

Бела Кун (1886–1938) — венгерский и советский коммунистический политический деятель и журналист. Лидер венгерской революции 1919 г., провозгласил Венгерскую советскую республику, просуществовавшую 133 дня. Арестован в Москве во время чисток 1937–1938 гг. и расстрелян.

21

Табунщики в венгерских степях.

22

Котелки, в которых варят суп (венг.).

23

Мечек — горный массив в Венгрии, где первоначально планировалось строительство натовского радара. После протестов общественных организаций было принято решение о перенесении строительства на гору Тубеш неподалеку от города Печ. В январе 2010 г. строительство радара на горе Тубеш было остановлено из-за протестов населения.

24

Мадьярская гвардия (венг.).

25

Нацистская партия в Венгрии (1938–1945).

26

Ференц Дьюрчань (р. 1961) — лидер Венгерской социалистической партии, премьер-министр Венгрии с 2004 по 2009 г.

27

Сотрудники AVH, службы госбезопасности социалистической Венгрии.

28

Ференц Салаши (1897–1946) — венгерский нацист, с октября по декабрь 1944 г. был премьер-министром Венгрии, «фюрером венгерского народа». Глава венгерской нацистской партии «Скрещенные стрелы», последний союзник Гитлера.

29

Хортобадь — пушта и заповедник в Восточной Венгрии.

30

Мор Йокаи (1825–1904) — известный венгерский писатель и, как утверждают венгры, большой поклонник фасолевого супа, названного в его честь.

31

Карой Гундель (1883–1956) — венгерский кулинар и ресторатор.

32

Город на правом берегу Дуная. После битвы войск турецкого султана Сулеймана I с объединенным венгро-чешско-хорватским войском под Мохачем в 1526 г. большая часть Венгрии попала под власть Османской империи.

33

Иштван Сечени (1791–1860) — политик-реформатор и писатель.

34

Лайош Баттьяни (1807–1849) — политик, глава правительства Венгрии во время революции 1848–1849 гг.

35

В августе 1849 г. под Вилагошем (сейчас — в Румынии) венгерские революционные войска под предводительством генерала Артура Гёргея капитулировали перед войсками главнокомандующего русской армией князя И. Ф. Паскевича.

36

Юзеф Бем (1794–1850) — польский полководец, главнокомандующий венгерской революционной армией (1848–1849).

37

Лайош Кошут (1802–1894) — государственный деятель, революционер, президент-регент Венгрии в период революции 1848–1849 гг.

38

Парк скульптур (венг.), куда перевезли после демонтажа многочисленные памятники соцреализма.

39

Янош Сабо (1897–1957) — водитель грузовика. С 1949 г. неоднократно арестовывался по ложным обвинениям в связях с югославской разведкой; в 1956 г. — руководитель повстанческих отрядов в Будапеште, казнен военным судом после подавления восстания советскими войсками.

40

По аналогии с польским Маленьким Повстанцем времен Варшавского восстания 1944 г., героический собирательный образ которого тиражируется в польской исторической памяти, в искусстве, литературе. Памятник Маленькому Повстанцу установлен в Варшаве, на улице Подвале, в 1983 г.

41

Матьяш Ракоши (1892–1971) — генеральный секретарь Венгерской коммунистической партии (1945–1948), до 1956 г. — первый секретарь Венгерской партии трудящихся, сторонник политического террора.

42

Имре Надь (1896–1958) — венгерский государственный деятель; в 1930–1944 гг. — сотрудник НКВД в СССР. Став председателем совета министров ВНР в 1956 г., поддержал Венгерское восстание и требование вывода Венгрии из Организации Варшавского договора, обвинен в государственной измене и казнен.

43

Старая Буда (венг.) — район Будапешта.

44

Иштван Сабо (р. 1938) — кинорежиссер, сценарист и писатель.

45

Болеслав Берут (1892–1956) — польский партийный и государственный деятель, первый секретарь ЦК ПОРП (1948–1956), президент ПНР (1947–1952).

46

Йожеф Анталл (1932–1993) — политик, участник Венгерского восстания 1956 г., премьер-министр первого в стране посткоммунистического правительства (1990–1993).

47

«Вашаш» — будапештский спортивный клуб, существует с 1911 г.

48

Ласло Райк (1909–1949) — политический деятель, в годы диктатуры Матьяша Ракоши — министр внутренних дел, был обвинен в «титоизме» и казнен.

49

Альберт Шпеер (1905–1981) — личный архитектор Гитлера, член НСДАП, рейхсминистр вооружений и военной промышленности Германии (1942–1945).

50

Крест ссыльных в Сибирь — государственная награда Польши для поляков, депортированных в Сибирь в 1939–1956 гг. В списке награждаемых в 2006 г., подписанном президентом Лехом Качиньским, оказался генерал Ярузельский, в начале 40-х гг. бывший в ссылке на Алтае. Вскоре администрация президента объявила, что Ярузельский награжден по ошибке.

51

Иштван Чурка — режиссер, драматург и политик-популист, в 1993 г. создал радикально-националистическую партию MIÉP.

52

Венгерская социалистическая партия, созданная в 1989 г.

53

Самый популярный футбольный клуб Венгрии, основан в 1899 г.

54

Красно-белые полосы на знаменах, гербах и щитах — геральдический знак династии Арпадов, названной по имени ее основателя, первого князя мадьяр Арпада, который правил Венгрией в 889–907 гг.

55

Вожди мадьярских племен, полководцы Такшоня, князя венгров в 955–972 гг. В битве на реке Лех под Аугсбургом в 955 г. были разбиты войсками короля Германии Оттона I и казнены.

56

Придорожный трактир, сейчас — ресторан национальной кухни с народными танцами и музыкой, рассчитанный на туристов.

57

Во время Венгерской революции 1848–1849 гг. в городе Араде базировалось революционное правительство. После поражения революции в октябре 1849 г. австрийцы казнили в Араде 13 венгерских генералов, называемых «мучениками из Арада».

58

Современный польский художник, график и иллюстратор детских книжек.

59

Мрачное воскресенье (венг.).

60

Орден Витязя (Рыцаря) — высшая государственная награда Венгрии периода регентской монархии 1920–1944 гг.

61

Прозвище футбольной команды «Ференцварош».

62

Династия князей Трансильвании XVI–XVIII вв.

63

Мориц Жигмовд (1879–1942) — венгерский писатель, автор исторических романов.

64

Шандор Кёрёши Чома (1784–1842) — венгерский и румынский востоковед, автор первого тибетско-английского словаря и грамматики, основатель научной тибетологии.

65

Эрих фон Дэникен (р. 1935) — швейцарский писатель и кинорежиссер, уфолог, автор теории о влиянии инопланетян на древние цивилизации.

66

Виктор Орбан (р. 1963) — премьер-министр Венгрии в 1998–2002 гг. и с 2010 г. — лидер правоконсервативной партии Фидес.

67

Рыночная площадь (венг.).

68

Тысячелетие венгерского государства пышно отмечалось в Будапеште в 1896 г., в память о считающемся началом венгерской истории 896 г., когда князь Арпад привел семь мадьярских племен на земли Карпатского бассейна. На будапештской площади Героев находится памятник Тысячелетия.

69

Большое кольцо (венг.) — одна из трех кольцевых магистралей Будапешта.

70

Сталинская высотка «в дар польскому народу» в Варшаве, строительство которой по проекту советского архитектора Л. Руднева началось в 1952 г.

71

«Народная свобода» — ежедневная газета Венгерской социалистической рабочей партии. Основана в 1942 г. как орган Коммунистической партии Венгрии.

72

См. примеч. на с. 51 /В файле — прим. № 30 — верст./.

73

Альфёльд — «Паннонская низина», самая большая часть Среднедунайской равнины к востоку от Дуная, в Венгрии, восточной Словакии, на Юго-Западной Украине, в Западной Румынии, Северной Сербии и Восточной Хорватии.

74

Данило Киш (1935–1989) — сербский поэт, прозаик, драматург, переводчик. Тибор Череш (1915–1993) — венгерский писатель и сценарист.

75

Венгерское название Воеводины.

76

Клуб «Gödör» («Дыра»). Заложенный под постройку национального театра фундамент под давлением общественности был преобразован в полуподземный музыкальный клуб.

77

«Чужой против Хищника» — фантастический боевик английского кинорежиссера Пола Андерсона.

78

Гора высотой 1126 м. в Закопане, популярном горнолыжном курорте в польских Татрах.

79

Порядок (нем.).

80

Партия справедливости и жизни (MIÉP) и «За лучшую Венгрию!» (Jobbik) — ультраправые националистические партии Венгрии.

81

Бела Комьяди (1892–1933) — выдающийся спортсмен начала XX в., тренер по водному поло.

82

Многозначное ругательство, приблизительно соответствующее английскому fuck off.

83

Исторический еврейский квартал в районе старого города в Кракове, активно реконструируемый в последние десятилетия.

84

В 1896 г. в Будапеште была запущена первая в континентальной Европе электрическая линия метро. В Лондоне и в Афинах метро (изначально — с поездами на паровозной тяге) появилось раньше.

85

Бела Хамваш (1897–1968) — венгерский философ, культуролог, писатель.

86

Ференц Деак (1803–1876) — политический деятель, «отец» австро-венгерского соглашения 1867 г.

87

Эндре Ади (1877–1919) — поэт, публицист, общественный деятель.

88

Хелена Моджеевская (1840–1909) — великая польская драматическая актриса.

89

Современный спальный район в Варшаве.

90

Ярмарка, крытый рынок (венг.).

91

Торговый центр, супермаркет (венг.).

92

Венгерский гражданский союз — одна из двух крупнейших политических партий Венгрии, основанная в 1988 г., поначалу придерживалась либерального направления, позже — националистического, христианско-демократического.

93

Промышленный парк, объединяющий около 140 предприятий, в основном металлургической и горной промышленности.

94

Микрорайон в Варшаве, часть района Мокотов.

95

Главная площадь (венг.).

96

В венгерской архитектурной традиции — резные деревянные ворота с двумя отдельными проходами, для транспорта и для пешеходов. Секеи — венгерская этническая группа, проживающая в Юго-Восточной Трансильвании и Воеводине.

97

Микрорайон Будапешта.

98

Город на границе со Словакией, где находится резиденция архиепископа Эстергомского, примаса Венгрии.

99

Около десяти тысяч рублей.

100

Вход (венг.).

101

Постоялый двор, трактир с комнатами для ночлега (венг.).

102

Пивная (венг.).

103

Винный бар (венг.).

104

Остров в Эгейском море, популярный курорт Греции.

105

Курортный поселок на южном берегу Балатона напротив полуострова Тихань.

106

Национальный парк площадью 570 км на юге Венгрии, в регионе Южный Альфёльд.

107

«Эгерская бычья кровь» — красное сухое и полусухое вино, родом из винодельческих хозяйств Эгера.

108

Район Эгера, где сосредоточено около 200 винных погребов и проводятся дегустации вин этого региона.

109

Варшавский стадион, за последние 20 лет превратившийся в огромную толкучку, один из самых крупных рынков в мире с торговцами преимущественно из Азии и бывшего СССР. В 2007 г. стадион был закрыт с целью модернизации и подготовки к чемпионату Европы по футболу в 2012 г.

110

Йожеф Бок, Атгила Гере и Эде Тиффан — известные производители вин Вилланьского региона.

111

Вперед, венгры! (венг.).

112

Торговый и индустриальный центр сегодняшней Словакии.

113

Третий по величине город Румынии.

114

Город в Северной Сербии, в регионе Воеводина, у границы с Венгрией.

115

Венгерское название Белграда.

116

Основой национального гимна послужило стихотворение «Гимн» венгерского поэта Ференца Кёльчеи, написанное в 1823 г. (перевод Владимира Леванского).

117

«Венгерская нация» (венг.).

118

«ТВ Новости».

119

В 2011 г. международный будапештский аэропорт Ферихедь был переименован в аэропорт им. Ференца Листа.

120

«Народный парк» (венг.).

121

Второй по населению город после Будапешта. Здесь базируется одна из сильнейших футбольных команд страны — «ФК Дебрецен», выигравшая три последних первенства: в 2005, 2006 и 2007 гг.

122

Болельщики команды «Фради», т. е. «Ференцвароша».

123

Город на западе Польши, где с 1980 г. проходит рок-фестиваль, долгое время являвшийся самым крупным фестивалем рок-музыки в странах Восточного блока.

124

«Озеро» (венг.). Фестиваль «Сигет» проходит на острове Обуда в Будапеште.

125

Польский художник, скульптор и сценограф, мастер ассамбляжа (1928–1999).

126

Панорама Фести (венг.).

127

Арпад Фести (1856–1914) — художник, к празднованию тысячелетия основания венгерского государства создавший (вместе с двумя соавторами) монументальное полотно «Прибытие мадьяр» («Обретение Родины»), которое находится в Национальном мемориально-историческом парке в Опустасере.

128

Венгерский странник (венг.).

129

В знаменитом товарищеском матче по футболу 25 ноября 1953 г. английской сборной команды со сборной Венгрии на стадионе «Уэмбли» англичане потерпели первое на своем поле сокрушительное поражение, проиграв венграм со счетом 3:6.

130

Иштван Добо (ок. 1502–1572) — начальник гарнизона крепости Эгер, прославившийся героической защитой крепости от турецких войск в 1552 г. При ее обороне вместе с 2100 защитниками успешно противостоял натиску 80-тысячного турецкого войска, чем сорвал план наступления турок на Вену.

131

Пограничная крепость в Белграде, под стенами которой в 1456 г. проходила осада Белграда войсками османского султана Мехмеда II. Янош Хуньяди возглавил контрнаступление, в результате которого войска султана обратились в бегство.

Content

Кшиштоф Варга

Венгерский бигос из орла (предисловие)

Гуляш из турула

Паприкаш из Кадара

Жаркое из Хорти

Суп из Ракоши

Пёркёлт из Булчу и Лехела

Салями из святого Иштвана

Лечо из Дьюрчаня и Орбана

Смалец из Кошута

Отбивная из Арпада

Примечания