Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству

Манвелов Николай Владимирович

© Манвелов Н. В., 2011

© ООО «Издательский дом „Вече“», 2011

Глава 1. Морская риторика

Греческое слово «риторика», как известно, на русский язык переводится как «ораторское искусство». Это научная дисциплина, изучающая закономерности порождения, передачи и восприятия хорошей речи и качественного текста. В русском языке выражение появилось во времена Петра Великого и обозначало то, что мы сейчас можем назвать «вокабуляром», т. е. словарным запасом. Для этой главы «греческое» название выбрано не случайно — в ней пойдет речь о массе вещей, имеющих отношение к флоту и имеющих свой, «морской» смысл.

Начнем с того, что, как и в военно–морских силах других стран, в Российском Императорском флоте существовала достаточно сложная система наречения боевых кораблей.

Первое известное нам название крупного корабля русского флота — «Фредерик». Оно было дано в 1636 г. судну, построенному для России в Голштинии[1] в царствование царя Михаила Федоровича (деда Петра Великого). «Крестным отцом» его стал герцог Фридрих Третий, правивший в 1616—1659 гг.

Что же касается первого крупного боевого судна русской постройки — «Орла», то его имя было избрано отцом Петра, царем Алексеем Михайловичем. В изданном по случаю завершения постройки корабля царском указе было приказано «нашить» (прикрепить) по орлу на носу и на корме. С тех пор до 1917 г. существовала традиция украшать позолоченными геральдическими коронованными птицами оконечности кораблей 1–го и 2–го ранга. «Потерять корону» считалось дурным предзнаменованием (как минимум, разнос от начальства).

Первый фрегат Балтийского флота, заложенный в 1703 г. на Олонецкой верфи (современная Карелия), получил название «Штандарт». Название, по словам Петра Великого, было дано «в образ, понеже тогда четвертое море присовокуплено»[2]. Последней это имя носила императорская яхта, после коренной перестройки служившая в советском военно–морском флоте в качестве минного заградителя «18 марта»[3], «Марти»[4] и «Ока».

А самый первый линейный корабль русского флота — 58–пушечный «Гото Предестинация» («Божье предзнаменование») был заложен 29 ноября 1698 г. в Воронеже по чертежам Петра Великого. Отметим, что больше кораблей с таким названием в списках флота не было.

Еще одна интересная деталь. Существовала традиция, в соответствии с которой корабли, построенные в Архангельске, на протяжении нескольких десятилетий получали имена только по прибытии на Балтику и вхождении в состав Балтийского флота. До этого момента они носили лишь строительные номера.

В эпоху парового и броненосного флотов (т. е. с середины XIX в.) броненосцы и линейные корабли обычно наименовывались в честь линейных кораблей парусной эпохи. Так, флагман Черноморского флота дредноут «Императрица Мария», погибший седьмого октября 1916 г. в Севастополе при не до конца еще выясненных обстоятельствах, носил имя флагманского корабля вице–адмирала Павла Степановича Нахимова, на борту которого знаменитый русский флотоводец выиграл Синопское сражение с турецкой эскадрой.

С флагманским кораблем Нахимова связана еще одна история, также имеющая прямое отношение к преемственности названий кораблей Российского Императорского флота. На его предшественнике император Николай Первый в октябре 1828 г. пережил сильнейший шторм на пути из Варны в Одессу — корабль чудом не был выброшен на турецкий берег. Добавим, что плавание происходило во время очередной войны с Османской империей. В память об этом путешествии император приказал при строительстве новой «императрицы» вделать кусок форштевня (носовой оконечности) старого корабля в форштевень новой «Марии».

Другая большая группа названий — по местам известных сражений, выигранных российскими вооруженными силами на суше и на море. Примерами могут служить такие корабли, как «Гангут», «Синоп», «Бородино», «Севастополь», «Измаил», «Кинбурн», «Наварин» и «Петропавловск». Были также корабли, названные в честь сражений против «врагов внутренних», — например, «Вола» (в память победы над польскими повстанцами при одноименном местечке).

Особняком стоят парусные и паровые линейные корабли, носившие имя августейших особ — императоров и Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича. Причем эту традицию не смогло нарушить даже катастрофическое для русского флота Цусимское сражение. Напомним, что в его ходе погиб эскадренный броненосец «Император Александр Третий», а эскадренный броненосец «Император Николай Первый» был сдан противнику. Оба эти названия возродились накануне Первой мировой войны.

Спущенный в феврале 1914 г. дредноут «Император Александр Третий» вступил в строй в июне 1917 г., причем уже под именем «Воля». В конце 1919 г. он попал под контроль белых и был снова переименован, на сей раз — в «Генерала Алексеева» (в честь одного из организаторов Белого движения). В 1920 г. корабль был уведен в Бизерту (Северный Тунис), где был интернирован французскими властями. В 1936 г. «Император Александр Третий» был разделан на металл во французском порту Брест, а его 305–мм орудия главного калибра были установлены на французских береговых батареях.

Что же касается линейного корабля–дредноута «Император Николай Первый», то он был спущен на воду лишь в 1916 г. После октября 1917 г. недостроенный корабль (в апреле 1917 г. его переименовали в «Демократию») был надолго поставлен на прикол, а в 1927 г., после длительных споров о необходимости достройки, передан на разборку одному из заводов в Николаеве.

Но бывали и исключения. Так, броненосцы–крейсеры «Ослябя» и «Пересвет» были названы в память мощных винтовых фрегатов середины XIX в. А те, в свою очередь, напоминали о подвигах героев Куликовской битвы 1380 г. Отметим, что «Пересвет» в конце 1904 г. был захвачен японцами при капитуляции Порт–Артура. Более 10 лет броненосец служил под флагом Страны восходящего солнца и именовался «Сагами»[5]. В 1916 г. его выкупило правительство Российской империи, после чего корабль–ветеран зачислили в состав Российского Императорского флота под тем же названием, но с понижением в классе — из эскадренных броненосцев (по новой классификации — линейного корабля) «Пересвет» был переформирован в крейсер. В том же 1916 г. корабль погиб на минах близ египетского города Порт–Саид.

Фрегаты и корветы, а также клиперы (до 1892 г. так весьма условно называли по старой памяти даже крейсера, технически уже сильно отличавшиеся от былых парусников) обычно называли в честь их предшественников.

В мае 1888 г. на воду на Балтийском заводе в Санкт–Петербурге спустили полуброненосный фрегат «Память Азова». Его прямым предшественником был парусный линейный корабль, сошедший со стапелей в Архангельске на 40 лет раньше, в апреле 1848 г. В 1860 г. линкор перестроили в блокшив, а еще через три года исключили из списков флота.

Был среди фрегатов и корабль с романтичным названием «Светлана».

…3 мая 1859 г. вряд ли кто–то из встречавших новый фрегат в Кронштадте[6] мог предположить, что командир корабля с 1874 г. Великий князь Алексей Александрович свяжет свою судьбу не только с парусно–винтовой «Светланой», но и с семьей автора одноименной баллады, великого русского поэта Василия Андреевича Жуковского.

Поэт умер в 1852 г., а его десятилетняя дочь Александра Васильевна стала фрейлиной императрицы Марии Александровны, супруги императора Николая Первого. Вдова Жуковского страдала психическим расстройством и не могла заботиться о своих детях (помимо Александры в семье был еще сын Павел). Роман Александры Жуковской и Великого князя был недолгим — царственный отец, император Александр Второй, отправил Алексея в плавание.

Сын Александры Жуковской и будущего последнего Генерал–адмирала Российского Императорского флота вначале носил титул барон Седжиано — Александра вышла замуж и уехала в Германию. В 1892 г. она умерла в столице Саксонии Дрездене в возрасте 50 лет.

Ребенок был полностью обеспечен отцом, а впоследствии получил и российское дворянство. Указом брата Алексея, императора Александра Третьего, от 21 августа 1884 г. барон Алексей Седжиано был возведен, с нисходящим его потомством, в графское Российской империи достоинство, с присвоением ему фамилии «Белевский» и отчества Алексеевич. Добавим, что графом Белевским Александр Седжиано стал не случайно — из города Белева происходил Василий Жуковский.

«Светлана» была списана в 1892 г. Пришедший ей на смену крейсер–яхта Генерал–адмирала Великого князя Алексея Александровича (как видим, он отличался постоянством) погиб в Цусимском сражении.

Последняя «Светлана» была спущена на воду в 1915 г… Через 10 лет крейсер, достраивавшийся уже при советской власти, переименовали в «Профинтерн» (в честь Красного интернационала профсоюзов), а в 1939 г. — в «Красный Крым» (за два года до того Профинтерн прекратил свое существование). В 1942 г. корабль был удостоен гвардейского звания, а в спустя 17 лет сдан на слом.

Парусный фрегат «Аврора», совершивший в 1853—1857 гг. кругосветное плавание, передал свое имя бронепалубному крейсеру 1–го ранга, известному почти всем. По крайней мере — представителям старшего поколения россиян. Гораздо меньше известно о том, что от угрозы разборки на металл «крейсер Революции» спасло, возможно, лишь начало Великой Отечественной войны.

С сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г. «Авророй» именовался одновременно и легкий крейсер «Адмирал Бутаков», спущенный на воду Путиловским заводом еще в июле 1916 г., а с 1917 г. стоявший на приколе в законсервированном состоянии. В 1926—1935 гг. он носил название «Ворошилов». В конце 1930–х гг. «Бутакова» планировалось превратить в учебный крейсер, однако достроить корабль не успели. В апреле 1942 г. он погиб в результате прямого попадания тяжелого артиллерийского снаряда на стоянке в Ленинградском торговом порту.

Но вернемся к 16 июня 1941 г. В этот день под названием «Аврора» в списки Военно–морского флота СССР был зачислен легкий крейсер типа «Чапаев». Однако в связи с началом Великой Отечественной войны ни «Аврору», ни однотипные «Ленин», «Дзержинский» и «Лазо» так и не начали постройкой.

Пароходофрегаты передавали свои названия либо канонеркам («Отважный», «Храбрый», «Грозящий» и «Гремящий»), либо крейсерам («Богатырь» и «Рюрик»).

Теперь перейдем к корветам.

В 1865 г. в Николаевском Адмиралтействе на воду спустили парусно–винтовой корвет «Память Азова», который прослужил до 1883 г. В 1883—1907 гг. Черное море бороздил крейсер «Память Меркурия», первоначально, в 1882—1883 гг., носивший название «Ярославль». Его имя перешло в начале XX в. к бронепалубному крейсеру, однотипному со знаменитым «Очаковым».

Судьба на долю этого крейсера выпала более чем интересная. Можно даже сказать, что судьба эта была характерной для многих кораблей Российского Императорского флота первой половины XX в. В списках флота он появился в 1901 г. как «Кагул», а «Памятью Меркурия» стал весной 1907 г. — его прежнее название было передано все тому же «Очакову».

После окончания Гражданской войны неисправный крейсер, в отличие от все того же «Очакова», уже числившегося в списках Белого флота как «Адмирал Корнилов», остался в Севастополе и после ремонта вошел в состав красных морских сил Черного и Азовского морей (будущего Черноморского флота). В 1922 г. его переименуют в «Коминтерн», а чуть позже переформируют в учебный крейсер.

С начала Великой Отечественной войны старый корабль использовался как минный заградитель. В следующем году крейсер тяжело повредила германская авиация, он был разоружен и затоплен в качестве брандера–волнолома в устье грузинской реки Хоби. Возможно, там он находится и по сей день.

Поклонники творчества Константина Станюковича наверняка помнят повесть «Вокруг света на „Коршуне“», посвященную кругосветному путешествию юного моряка на одноименном корвете в начале 1860–х. Действительно, в списках Русского флота во второй половине XIX в. числилось три корвета с «птичьими» названиями. Это были «Сокол», «Ястреб» и «Кречет». Все они были построены в Николаевском Адмиралтействе и все годы своей службы провели в Черном море. Однако, как видим, «Коршуна» среди них не было.

Между тем «прототипом» «Коршуна» был корвет «Калевала», спущенный в 1858 г. в финском городе Або (ныне Турку). Именно на нем будущий писатель совершил кругосветное путешествие, впечатления от которого впоследствии описал во многих своих книгах. Корвет был списан в 1872 г. и является редким (наряду со «Светланой») примером присвоения боевому кораблю «литературного» названия. Как известно, «Калевала» — карело–финский народный эпос, свод эпических, свадебных, заклинательных текстов.

Еще более легким типом крейсеров были клиперы, строившиеся как быстроходные (по меркам второй половины XIX в.) разведчики. Строительство клиперов производилось с середины 1850–х до середины 1880–х гг. четырьмя сериями (два корабля были единичной постройки), причем наиболее часто названия кораблей вызывали ассоциации… с кавалерией.

Среди родственников обычных гражданских «хлопчатобумажников» и чайных клиперов (типичным представителем этого класса, правда — чисто парусным, является знаменитая «Катти Сарк»[7]) можно обнаружить «Джигита», «Наездника», «Всадника», «Вестника». Неудивительно, что эти корабли очень часто путали.

Среди клиперов попадались и «лихие люди» — «Разбойник», «Опричник», «Абрек», «Гайдамак» и «Забияка». Несколько кораблей этого класса были названы в честь солдат различных частей, участвовавших в Крымской войне 1853—1856 гг. («Пластун» и «Стрелок»).

Четыре клипера получили свои имена по названиям драгоценных и полудрагоценных камней. Так появились «Алмаз», «Жемчуг», «Изумруд» и «Яхонт». Все они (кроме «Яхонта») позже передадут свои названия крейсерам 2–го ранга начала XX в.

Отдельно скажем о клипере «Крейсер», названном в честь фрегата, на котором в 1821—1825 гг. совершил кругосветное плавание будущий адмирал Михаил Петрович Лазарев. В 1909 г. клипер (к тому времени уже переформированный в крейсер 2–го ранга) был переформирован в транспорт и стал «Волховом». Еще через восемь лет ни в чем не повинный и совершенно аполитичный «Волхов» снова сменил название, став, внимание! — «Новорусским»! Особенно пикантно это название звучит еще и потому, что корабль в тот момент использовался как плавучая тюрьма.

Вспомогательные крейсера (вооруженные торговые суда) чаще всего получали имена в честь рек империи. Андреевские флаги несли «Кубань», «Дон», «Урал», «Терек», «Днепр», «Рион» и так далее.

Первый русский малый миноносец, внешне скорее напоминавший паровую яхту, носил символическое название «Взрыв». А последующих носителей торпед в Балтийском и Черном морях поначалу называли в честь портовых городов. Потом перешли к островам и рекам. Вот плавали корабли, носившие имена типа «Нарген», «Уссури» и «Батум».

Последним «именным» малым миноносцем Российского Императорского флота стал заложенный в июле 1893 г. «Пакерорт», названный в честь мыса у входа в Балтийский порт (ныне эстонский город Палдиски). 8 апреля 1895 г., одновременно с другими своими собратьями, он получил вместо имени номер. С этого момента он именовался «миноносцем № 120».

Более крупные миноносцы, будущие эсминцы — их еще именовали истребителями миноносцев или просто истребителями, либо «дестроерами»[8] — сначала получали опять же «птичьи» и «рыбьи» названия («Пеликан», «Альбатрос» «Сом», «Кит» и т. д.). Затем часть из них переименовали, дав имена по первым буквам серий. Так появились серии на «Б», «В», «Г», «Д», «Ж», «З», «И», «Р», «С», «Т» (например, «Буйный», «Видный», «Громкий», «Достойный», «Живой», «Заветный», «Исполнительный», «Разящий», «Скорый», «Точный»). Отдельная серия, строившаяся для Черноморского флота, неофициально именовалась «ушаковской» — входившие в нее корабли были названы в честь побед адмирала Федора Федоровича Ушакова. В именах 8 эскадренных миноносцев серии были отражены такие победы русского флота в Черном и Средиземном морях, как Корфу[9], Фидониси[10], Керчь[11] и т. д.

Некоторые минные крейсера носили имена былых клиперов. Андреевские флаги носили такие представители этого класса, как «Абрек», «Всадник» и «Гайдамак». Напоминал о старых клиперах и эсминец типа «Новик» времен Первой мировой войны — «Забияка».

Особняком стоят минные крейсера (будущие эскадренные миноносцы) построенные после Русско–японской войны. Среди них был «Донской казак» (Всевеликое войско Донское собрало 900 тыс. рублей), «Эмир Бухарский» и «Москвитянин» (вассальный монарх императора Всероссийского и москвичи передали в фонд постройки кораблей по одному миллиону рублей) и «Казанец» (Казанское земство собрало 300 тыс. рублей).

Служили в русском флоте и боевые корабли, напоминавшие о трофеях моряков Российского Императорского флота. Так, название эскадренного броненосца «Ретвизан» («Справедливость») напоминает о пленном шведском линкоре, а эсминца «Азард»[12] — о захваченной французской шняве.

Особо стоит сказать о кораблях массовой постройки — винтовых канонерских лодках периода Крымской войны (строились в 1854—1856 гг.) и миноносках 1877—1878 гг.

Среди канонерок были «рыбы» (от благородной «Стерляди» до простого «Ерша») и «погодные явления» (от «Молнии» до «Тумана»). В списках можно обнаружить «Хвата», «Балагура» и «Щеголя». Кроме того, имелась целая коллекция «лиц дурного поведения» (от «Шалуна» до «Забияки»), насекомых (от «Комара» до «Пчелы»). Достойно была представлена даже нечистая сила — «Русалка», «Баба Яга», «Ведьма», «Леший», «Домовой», «Оборотень».

Впрочем, такие названия не были чем–то экстраординарным. В списках Русского флота числились броненосные башенные лодки (мониторы) «Вещун» и «Колдун», а также вполне себе языческий «Перун».

Были также канонерки, названные в честь народов Дальнего Востока (достаточно вспомнить знаменитый «Кореец»), казачьих войск («Донец», «Кубанец» и другие), а также ластоногих («Сивуч», «Бобр», «Тюлень»).

Что же касается миноносок, то они, главным образом, назывались именами птиц, рыб и других животных.

Подводные лодки Российского флота практически все носили названия, связанные с животным миром. Первая лодка — «Дельфин» — первое время в целях секретности именовалась «миноносцем № 150», а законные права класс подводных лодок получил лишь 6 марта 1906 г. До этого все корабли по привычке классифицировались как миноносцы.

Естественно, большая часть кораблей морских глубин носила «рыбьи» названия. В Русском флоте были представлены «Акула», «Бычок», «Ерш», «Камбала», «Карась», «Карп», «Кета», «Кефаль», «Лосось», «Макрель», «Минога», «Налим», «Окунь», «Осетр», «Палтус», «Плотва», «Пескарь», «Сиг», «Скат», «Сом», «Стерлядь», «Судак», «Угорь», «Форель», «Щука» и «Язь». Выбрасывали воду из балластных цистерн «китообразные» и «ластоногие» — «Кашалот», «Кит», «Морж», «Нарвал», «Нерпа» и «Тюлень». Не были забыты также морские и водоплавающие птицы — «Гагара», «Лебедь», «Орлан», «Пеликан» и «Утка».

Большой группой выступали хищники семейства кошачьих — «Барс», «Гепард», «Кугуар», «Львица», «Пантера», «Рысь», «Тигр» и «Ягуар». Прочее зверье «делегировало» в подводный флот «Вепря» и «Волка». Моря бороздили даже пресноводные пресмыкающиеся — «Аллигатор», «Змея», «Кайман» и «Крокодил». Не обошлось и без наводящих страх мифологических существ — «Дракона» и «Единорога» (последнее название в XIX веке носила броненосная башенная канонерка, позже переформированная в броненосец береговой обороны).

Примечательно, что часть подлодок переняла имена винтовых корветов середины XIX в. В те годы также был «Вепрь», «Волк» и «Рысь». Все они были построены в Охтинском Адмиралтействе (Санкт–Петербург), а летом — осенью 1857 г. переведены в Черное море, где и прошла вся их дальнейшая служба.

Носили подводные лодки и названия, выпадавшие из общей системы. Корабль под названием «Фельдмаршал граф Шереметев» (в 1917 г. переименованный в «Кету») получил свое название в честь полководца эпохи Петра Великого, потомок которого субсидировал постройку лодки. Первый в России подводный минный заградитель стал «Крабом».

Серии подлодок, строившихся из деталей американской компании «Голланд» («Holland»), не мудрствуя лукаво, дали вместо «собственных имен» индексы «АГ» («американский Голланд»), за которыми следовали порядковые номера. Отметим, что подлодка, названная «АГ-13», спустя восемь месяцев после спуска на воду была (видимо, на всякий случай) переименована в «АГ-16».

Но наиболее экзотическое название имела одна из подлодок, построенных на добровольные пожертвования после Русско–японской войны. Какие ассоциации может вызывать у непосвященного человека служивший в составе военно–морского флота корабль под именем «Почтовый»?

А объяснялось все просто — лодка была построена на средства, собранные почтовыми служащими Российской империи. «Почтовый» вписал свое имя в историю российского подводного флота и по другой причине — это было первое подводное судно, оснащенное так называемым «единым» двигателем, под которым подлодка могла идти как на поверхности, так и вод водой.

На корабле было два двигателя внутреннего сгорания (дизеля тогда еще были слишком капризными), каждый мощностью 130 л. с… Под водой работал лишь один из них, позволявший кораблю идти со скоростью 6,2 узла[13]. Сжатый до 200 атмосфер воздух для двигателя хранился в 500 баллонах общей емкостью 12 м3, чего хватало на пять часов работы двигателя. К сожалению, первый опыт оказался неудачным — подлодку сильно демаскировал след из мельчайших пузырьков выхлопных газов, тянувшийся за кораблем.

Несколько особняком стоит и название шхуны, служившей в конце XIX в. на Дальнем Востоке — «Крейсерок».

17 августа 1886 г. клипером «Крейсер» была захвачена браконьерская зверобойная шхуна «Генриетта», шедшая с грузом мехов, моржовых клыков и китового уса. После длительных разбирательств, 28 июня 1889 г. 45–тонный корабль был зачислен как «Крейсерок» в списки Сибирской флотилии (прообраз будущего Тихоокеанского флота), а уже в ноябре того же года погиб во время шторма.

Немало кораблей во второй половине XIX — начале ХХ в. было названо в честь российских флотоводцев и офицеров. Из адмиралов этого удостоились основоположник пароходной тактики Григорий Иванович Бутаков, кругосветный мореплаватель и командующий Черноморским флотом Михаил Петрович Лазарев, герои обороны Севастополя в 1854—1855 гг. Владимир Алексеевич Корнилов и Павел Степанович Нахимов, исследователь Дальнего Востока Геннадий Иванович Невельской, флотоводцы Дмитрий Николаевич Сенявин, Григорий Андреевич Спиридов, Федор Федорович Ушаков, Степан Осипович Макаров и Василий Яковлевич Чичагов.

Имя вице–адмирала Андрея Александровича Попова было увековечено еще при его жизни. Его получил круглый броненосец береговой обороны, причем все круглые суда было высочайше повелено именовать «поповками». По иронии судьбы, корабль пережил своего «крестного» — он был списан спустя лишь пять лет после его смерти, а еще через восемь лет — сдан на слом.

Особняком стоит адмирал Василий Степанович Завойко, руководитель обороны Петропавловска–Камчатского в 1854 г. от англо–французской эскадры. В его честь было названо судно, состоявшее в Военном ведомстве в качестве яхты Камчатского губернатора.

Семь кораблей получили свои имена в честь офицеров, находившихся в момент совершения своих подвигов в чине капитана 1–го и 2–го рангов, либо в чине капитан–лейтенанта. Так чтили память сподвижника Петра Великого Конона Никитича Зотова, взявшего в 1799 г. с небольшим отрядом моряков Неаполь, Григория Григорьевича (Генриха) Белли, героя Русско–турецкой войны 1828—1829 гг. Александра Ивановича Казарского, героя Русско–турецкой войны 1787—1791 гг. Христиана Ивановича (Иоганна Рейнгольда) Сакена, кругосветного мореплавателя Ивана Николаевича Изылметьева, героя Русско–турецкой войны 1877—1878 гг. Николая Михайловича Баранова, героев Русско–японской войны Владимира Николаевича Миклухи (брата знаменитого путешественника), Георгия Федоровича Керна и Константина Константиновича Юрасовского. Имена их носили минные крейсера и эскадренные миноносцы.

На бортах были отмечены и подвиги офицеров, состоявших в лейтенантском чине. Речь идет о герое Русско–турецкой войны 1787—1791 гг. Ломбарде (даты рождения и смерти неизвестны), создателе проекта подводной лодки Александре Сергеевиче Боткине (кстати, еще одни редкий случай — корабль получил имя при жизни офицера), участнике подавления «Боксерского восстания» в Китае Евгении Николаевиче Буракове, герое Чесменского сражения 1770 г. Дмитрии Сергеевиче Ильине, героях Русско–турецкой войны 1877—1878 гг. Измаиле Максимовиче Зацаренном[14], Федоре Васильевиче Дубасове и Александре Павловиче Шестакове, участниках и героях Русско–японской войны Николае Александровиче Кроуне, Еремее (Ермии) Александровиче Малееве и Александре Семеновиче Сергееве, полярных исследователях Петре Кузьмиче Пахтусове, Дмитрии Леонтьевиче Овцыне, Степане Гавриловиче Малыгине и Алексее Ивановиче Скуратове.

Три эсминца были названы в честь героев инженер–механиков Русско–японской войны — Владимира Спиридоновича Анастасова, Павла Михайловича Дмитриева и Василия Васильевича Зверева. До этого традиции увековечивания памяти офицеров — специалистов флота в России попросту не существовало.

Справедливости ради заметим, что в честь «нижних чинов» корабли в царском флоте не называли. Исключение — построенная в Порт–Артуре подлодка «Матрос Кошка»[15], но она официально в списки флота не зачислялась.

Бриги обычно называли в честь греческих героев.

Вспомогательные суда нарекали обычно по названиям припортовых местностей, либо больших рек. Так, при Архангельском порте «работал» баркас «Кузнечиха», была серия «речных» транспортов, а в Черном море ходили шхуны «Ингул», «Псезуапе», «Туабсе», «Новороссийск» и другие. Ледоколы и буксиры могли носить имя «Силач» либо «Надежный». А суда, предназначенные для доставки питьевой и котельной воды на рейд, назывались, естественно, «Водолей». Минные заградители носили имена рек.

Могли быть и исключения из правил. Так, в списках флота могли обнаружиться корабли с названиями, сравнимыми с «Бедой» легендарного капитана дальнего плавания Христофора Бонифатьевича Врунгеля. Чего, например, стоят шхуны «Скучная» и «Унылая», галеры «Анчоус» и «Веселая», бот «Битюг» и флашхоут «Жаба».

Особый разговор о мобилизованных судах из состава черноморского Российского общества пароходства и торговли (РОПиТ). Среди них можно было встретить такие «перлы» (кстати, такие корабли обычно почему–то не переименовывали), как «Батюшка», «Матушка», «Братец», «Крикун», «Болтун», «Дочка», «Брат» и т. д.

Заметим, кстати, что известнейшее детище вице–адмирала Степана Осиповича Макарова — ледокол «Ермак» — никогда не состояло в списках Российского Императорского флота. Его владельцем было Министерство финансов, хотя во время похода под руководством Макарова к Северному полюсу командование судна и было укомплектовано, главным образом морскими офицерами. В этой связи не лишним будет вспомнить одно не слишком известное высказывание Степана Осиповича:

«Дело командира составить имя своему судну и заставить всех офицеров полюбить его и считать несравненно выше других судов, даже и по качествам».

Выбор названий для боевых судов 1–го и 2–го ранга был исключительной прерогативой императора. Впрочем, и цари принимали решение о названиях кораблей вовсе не на пустом месте. С давних пор существовала традиция подготовки для монарха материалов, на основе которых он и выносил свой вердикт.

К примеру, 21 декабря 1898 г. императору Николаю Второму было предложено выбрать названия для пяти новых крейсеров и четырех эскадренных броненосцев, которые предстояло построить для Российского Императорского флота. Названия «Северный Орел», «Илья Муромец», «Кастор», «Полкан»[16], «Олаф» и «Оливуца»[17] внимания царя не привлекли. Сразу скажем, что корабли с такими именами в царском флоте так впоследствии и не появились.

Своей рукой он вписал имена Суворова (позже в Русском флоте появится эскадренный броненосец «Князь Суворов»), Кутузова, Румянцева и Мстислава Удалого (таких кораблей в Русском флоте построено не будет). Затем, простым карандашом, выбрал названия: для броненосцев — «Цесаревич», «Победа», «Бородино» и «Ретвизан»; для крейсеров — «Баян», «Аскольд», «Богатырь», «Варяг» и «Новик».

Заметим, что предыдущий, «Цесаревич», был парусно–винтовым линейным кораблем, «Победа» — парусным линейным кораблем, «Бородино» — парусным линейным кораблем, позже переделанным во фрегат, «Ретвизан» — парусно–винтовым линкором, «Баян» — парусно–винтовым корветом, «Аскольд» — парусно–винтовым корветом, «Богатырь» — парусно–винтовым корветом, «Варяг» — парусно–винтовым корветом, «Новик» — парусно–винтовым корветом.

А более чем за полтора года до описываемых событий — в апреле 1897 г. — точно так же получил название будущий крейсер «Аврора». Императору было предложено 11 вариантов, из которых шесть — «Наяда», «Гелиона», «Юнона», «Псиея», «Полкан» (как видим, Морское ведомство отличалось настойчивостью) и «Нептун» — так и не появились в списках флота.

Выбор названия корабля зачастую требовал от Морского министерства и серьезных лингвистических усилий.

Так, при наименовании крейсера «Баян» в 1898 г. возникла проблема — предыдущие суда писались как через «а», так и через «о» («Боян»). В Морском ведомстве на всякий случай составили специальную справку (возможно — единственную в своем роде), в которой писали, что «баян» происходит от древнерусского «баяти» (рассказывать). «Боян» же происходит от слова «боятися», что для военного судна было абсолютно неприемлемо. В итоге в Главном морском штабе приняли соломоново решение — «не вдаваясь в ученые изыскания, сохранить то же название и с тем же правописанием, которое носил его предшественник». А «предшественник» как раз был «Баяном».

Переименования кораблей (если не говорить о массовой смене названий судов флота после Февральской революции 1917 г.) случались чаще всего в трех случаях. Так, номера вместо первоначальных названий присваивались миноноскам и небольшим миноносцам. Причем зачастую дело доходило до абсурда — некоторые кораблики меняли название по несколько раз.

Так, 23–тонная миноноска «Жаворонок» постройки 1878 г. в 1885 г. стала «миноноской № 76», спустя год — «миноноской № 143», а в 1895 г. — «миноноской № 98».

100–тонный малый мореходный миноносец «Даго» в 1895 г. превратился в «миноносец № 118», а в 1909 г. — в посыльное судно «Перископ». В следующий, и уже последний, раз его переименуют в 1921 г., уже при советской власти — на этот раз в «тральщик № 15».

Другая возможная причина для смены имени корабля — переименование в честь некоей высокопоставленной особы. Про вице–адмирала Попова (в его честь был «перекрещен» круглый броненосец «Киев») мы уже говорили. Но Андрей Александрович был не одинок (отметим, между прочим, наличие поверий, в соответствии с которыми судно, сменившее название, будут преследовать неудачи).

В январе 1874 г. в списках Российского Императорского флота появился броненосный фрегат «Герцог Эдинбургский». Его назвали в честь британского принца, сына королевы Виктории Альфреда Эдинбургского, мужа дочери императора Александра Второго Марии. В 1893—1900 гг. Альфред был герцогом Саксен–Кобург–Готским. Стоит заметить, что первоначальное название фрегата было… «Александр Невский» (заложен он был, кстати, как броненосный корвет). Чего не сделаешь ради дружбы между монархиями! А кораблей с названием «Александр Невский» в списках Российского Императорского флота больше уже не было…

Отметим, что «конъюнктурные» переименования корабля на этом не закончились. В 1918 г. давно стоявший на приколе бывший «герцог» — блокшив № 9 (успевший побывать минным заградителем «Онега») был переименован в «Баррикаду». А еще через 13 лет ветеран снова сменит название — на сей раз на «Блокшив № 5». На слом он пойдет только в середине 1930–х гг.

Естественно, бывали случаи, когда корабль менял название по итогам бунта на его борту. Наиболее знамениты в этом отношении броненосец «Потемкин» и крейсер «Очаков».

Эскадренный броненосец «Князь Потемкин Таврический», названный в честь фаворита императрицы Екатерины Второй, в октябре 1905 г. был переименован в «Пантелеймон». Название было глубоко символичным для русского флота — именно в день почитания святого целителя Пантелеймона (27 августа) произошли первые победы русских моряков над шведами — при Гангуте (1714 г.) и Гренгаме (1719 г.).

31 марта 1917 г. корабль был переименован в «Потемкина–Таврического», однако название не прижилось — возможно, сыграло роль свержение монархии в России. Уже 28 апреля 1917 в списках появился «Борец за свободу», после чего бывший броненосец, переквалифицированный в 1907 г. в линейный корабль, более не переименовывался. Разобрали его в 1920–х гг.

Похожая судьба ждала и крейсер «Очаков». В 1905 г. его переименовали в «Кагул» (в честь победы русских войск под командованием фельдмаршала Румянцева в 1770 г. над турками). В 1917 г. крейсер снова стал «Очаковым».

Куда менее известно восстание на учебном крейсере «Память Азова», после которого в 1906 г. корабль был переименован в «Двину». В 1917 г. ему вернули старое название. Спустя два года старый фрегат был потоплен в Кронштадте британскими торпедными катерами.

Но случалось, что по итогам бунта «оргвыводов» и не следовало. Так, после мятежа 1915 г. сохранил свое имя линкор «Гангут». Возможно, сыграл роль тот факт, что выступление было нейтрализовано уже через два часа. Впрочем, в 1925 г. «Гангут» все равно был переименован — в «Октябрьскую Революцию».

Не было забыто и название «Пластун», несмотря на то, что 18 августа 1860 г. клипер с таким названием погиб в результате диверсии экипажа. Взбунтовавшая команда взорвала крюйт–камеру[18], и корабль затонул у шведского острова Готланд на обратном пути с Дальнего Востока в Кронштадт. В апреле 1878 г. в списках флота появился новый клипер (с 1892 г. — крейсер 2–го ранга) «Пластун», благополучно списанный в 1907 г.

В том случае, если корабль сдавали неприятелю (что до Русско–японской войны было делом экстраординарным), его имя обычно навсегда пропадало из списков Российского флота. Примером может служить история фрегата «Рафаил». Дело было во время Русско–турецкой войны 1828—1829 гг., в ходе которой корабль стал печально известен в отечественной военно–морской истории как первое российское боевое судно, спустившее свой флаг перед неприятелем.

11 мая 1829 г. фрегат в тумане попал в самый центр турецкой эскадры, состоявшей из шести линейных кораблей, двух фрегатов, пяти корветов и двух бригов.

Командир корабля капитан 2–го ранга Семен Михайлович Стройников (по иронии судьбы, ранее он командовал легендарным бригом «Меркурий») был лично храбрым человеком, кавалером ордена Святого Георгия четвертой степени за выслугу лет и Золотого оружия. Как и требовал Морской устав, он собрал офицеров на военный совет, где было принято решение драться до последнего. Однако команда, по словам старшего офицера, погибать не хотела и попросила сдать фрегат. Каково было решение команды на самом деле — нам не известно. И снова ирония судьбы — офицеры фрегата были временно помещены на линейный корабль «Реал–бей» — один из преследователей все того же «Меркурия».

Реакция императора Николая Второго на сдачу «Рафаила» была крайне жесткой. В указе, изданном по данному печальному поводу, были следующие слова:

«Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надежде, что неустрашимый Флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата „Рафаил“, не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращен во власть нашу, то, почитая фрегат сей впредь недостойным носить Флаг России и служить наряду с прочими судами нашего флота, повелеваю вам предать оный огню».

В турецком флоте «Рафаил» служил под именем «Фазли–Аллах»[19] и был сожжен русской эскадрой 18 ноября 1853 г. в Синопской бухте. Рапорт начальника черноморской эскадры вице–адмирала Павла Степановича Нахимова начальнику штаба Черноморского флота и портов Черного моря вице–адмиралу Владимиру Алексеевичу Корнилову содержит следующие строки:

«Взрыв фрегата „Фазли–Аллах“ („Рафаил“) покрыл горящими обломками турецкий город, обнесенный древнею зубчатою стеною. Это произвело сильный пожар, который еще увеличился от взрыва корвета „Неджми–Фешан“, пожар продолжался во все время пребывания нашего в Синопе, никто не приходил тушить его, и ветер свободно переносил пламя от одного дома к другому».

А в донесении императору Николаю Первому светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова есть следующие слова — «исполнено силою оружия».

Как и в любом другом флоте, имелись и корабли со странными, казалось бы, названиями. Так, портовое судно «Копанец» было приписано к пристрелочной торпедной станции Ижорского завода на Копанском озере (120 км к западу от Санкт–Петербурга).

Название могло быть и двусмысленным. Например, «Иваном Сусаниным» был назван бывший канадский ледокол «Минто», превращенный во вспомогательный крейсер на Северном Ледовитом океане. По некоторым данным, «Сусанин» затонул в результате гидрографической ошибки.

Некоторые корабли имели и неофициальные прозвища.

Так, про подлодку «Акула», долго и тяжело проходившую испытания, кронштадтскими острословами был сложен даже небольшой стишок:

«Подлодка „Акула“ — год плавала, три года тонула».

По той же причине — огромное количество недоделок — подводный минный заградитель «Краб» собственным экипажем долго именовался «коробкой сюрпризов».

Закладка корабля и его спуск на воду обычно обставлялись весьма торжественно. Специально к каждому случаю разрабатывалась программа, приглашались августейшие и высокопоставленные особы — при закладке кораблей 1–го и 2–го рангов очень часто присутствовал император, Генерал–адмирал, а также управляющие Морским министерством. Обычно при подготовке торжеств опирались на положения циркуляра Инспекторского департамента Морского министерства от 19 мая 1855 г., в котором четко определялись даже такие детали церемонии, как вознаграждение священника, служившего молебен. Батюшке, в частности, полагалось заплатить два золотых полуимпериала (15 рублей).

Сразу скажем, что закладка — т. е. прикрепление специальной памятной доски в междудонном пространстве судна — вовсе не означала официального начала постройки корабля. К примеру, тот же «Очаков» заложили спустя пять месяцев после начала работ по корпусу. Бывали даже случаи, когда церемонию закладки совмещали со спуском судна на воду[20].

Приведем еще несколько примеров.

Броненосный фрегат (позже броненосный крейсер) «Адмирал Нахимов» фактически заложили седьмого декабря 1883 г., а официально — 12 июля 1884 г. Возможно, высокопоставленных гостей хотели уберечь от русских морозов.

Броненосный крейсер «Россия» был заложен спустя полтора года после включения в списки флота.

Старейшая доска, из хранящихся в Центральном военно–морском музее в Санкт–Петербурге, относится к 1809 г… Изготовлена она была для брига «Феникс». Примечательно, что, в отличие от большинства своих «потомков», она не прямо–угольная, а круглая. Это связано с тем, что первоначально в киль традиционно прятали монеты свежей чеканки. Такую монету нашли, например, в 1877 г. при разборке парохода «Курьер», заложенного в 1856 г.

Первоначально доски были железными, медными или латунными. Несколько позже появились серебряные (для высокопоставленных особ), однако до золотых или платиновых все–таки дело не доходило.

Строителю и дирекции верфи приходилось думать о массе вещей — заказе комплектов закладных досок, постройке мостков и трапов для высокопоставленных гостей и «простой» публики, украшении места торжества, а также благоустройстве территории предприятия до того блеска, который так ласкает глаз проверяющих. На штаб командира порта или даже командующего флотом ложилась обязанность разработать детальный церемониал спуска, а также отработать действия караула, включая его торжественное шествие.

К примеру, закладку броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» приурочили к 22 октября 1892 г. — дате спуска на воду броненосного крейсера «Рюрик». Строителю обоих кораблей — Балтийскому судостроительному и механическому заводу в Санкт–Петербурге, — а также Главному морскому штабу и столичной конторе над портом пришлось временно забыть о «текучке» и заниматься почти исключительно подготовкой торжества. Печатались пригласительные билеты, сооружалась парадная императорская палатка. Составлялась диспозиция для салютующих кораблей — императорских яхт «Александрия», «Марево» и «Стрела», а также пароходов «Нева» и «Онега».

По требованию завода, «от казны» были предоставлены необходимые материалы. Согласно заявке дотошного управляющего Михаила Ильича Кази, Морское ведомство выделило кормовой флаг и гюйс, 600 флагов расцвечивания для украшения эллинга, на котором строили броненосец, 550 аршин (391 м) красного сукна, 600 аршин (427 м) серого сукна. Не было забыто даже блюдо для закладной доски, кисть и молоток.

Для чего же при закладке боевого корабля требовалась кисть, а также ваза с суриком? Главный участник церемонии — император, Генерал–адмирал или иное лицо соответствующего ранга — сначала промазывал краской углубление, куда следовало встать закладной доске. Затем укладывалась сама доска, которую для верности закрепляли в сурике ударами молотка. После этого углубление закрывали металлическим листом и ставили заклепки.

Как мы помним, закладные доски очень часто изготовлялись из драгоценных металлов. Вот и в вертикальный киль на 41–м шпангоуте «Адмирала Ушакова» была заложена серебряная пластина размером 125 на 97 мм. Такие же «сувениры» полагались Морскому музею, а также высокопоставленным участникам церемонии. Гости попроще чаще всего получали дощечки из меди.

Текст на лицевой стороне закладной доски «Ушакова» гласил:

«Броненосец береговой обороны „Адмирал Ушаков“. Заложен в С. — Петербурге на Балтийском заводе 22–го Октября 1892 г. в присутствии: Их Императорских Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы».

На оборотной стороне были упомянуты участники закладки рангом пониже — Генерал–адмирал Великий князь Алексей Александрович, управляющий Морским министерством адмирал Николай Матвеевич Чихачев, исполняющий должность командира Санкт–Петербургского порта контр–адмирал Владимир Павлович Верховский, главный инспектор кораблестроения Николай Андреевич Самойлов, главный корабельный инженер Санкт–Петербургского порта старший судостроитель Николай Александрович Субботин и наблюдающий корабельный инженер старший судостроитель Дмитрий Васильевич Скворцов.

Первоначально на досках писали и количество орудий будущего корабля. Однако эта традиция постепенно сошла на нет. Ведь трудно было сравнивать мощь броненосца с многопушечным линейным кораблем парусной эпохи.

К закладке 15 августа 1901 г. крейсера «Очаков» садовника Севастопольского Адмиралтейства командировали в казенные сады Морского ведомства[21]. Цель командировки — украшение гирляндами палатки для титулованных особ, а также строительных лесов стапеля, где собирали будущий крейсер. Садам пришлось пожертвовать двумя возами дубовых веток и дикого плюща. А для высокопоставленных дам в цветочном магазине Виганда заказали букеты белых роз диаметром 19 дюймов[22].

Одновременно с закладкой корабля начинали строить его модель.

«Когда зачнут который корабль строить, то надлежит заказать тому мастеру, кто корабль строит, сделать половинчатую модель на доске и оную, купно с чертежом при спуске корабля отдать в коллегию Адмиралтейскую», — указывал по этому поводу еще Петр Великий. Причем вначале назначение таких моделей было весьма утилитарным — в случае фатальной ошибки строителя всегда можно было найти ее причину.

Спуск на воду крупного корабля обычно также становился важным событием для верфи. Заранее составлялись списки приглашенных; печатались билеты для тех, кто захочет принять участие в церемонии. Очень часто пригласительных билетов не хватало. Так, к спуску на воду броненосца «Двенадцать Апостолов» в августе 1890 г. было заготовлено около восьми тысяч билетов, которых в итоге хватило с трудом. Естественно, принимались и меры на случай чрезвычайной ситуации — подводились портовые катера, готовились водолазы.

Предосторожности были вполне обоснованными. Так, при спуске на воду 3 августа 1901 г. эскадренного броненосца «Император Александр Третий» произошла трагедия с человеческими жертвами. Слово очевидцу, корабельному инженеру Владимиру Полиевктовичу Костенко[23]:

«Хотя наши корабельщики не были прикомандированы для практики на Балтийский завод, но… было получено разрешение присутствовать на спуске всем воспитанникам Инженерного училища. Из Кронштадта на это морское торжество прибыли наши механики моего приема.

В день спуска с утра стояла прекрасная погода, и церемония обещала быть особенно эффектной. На Неве против завода выстроились императорские яхты и легкие крейсера, которые должны были салютовать броненосцу, возглавлявшему новое поколение боевых кораблей.

Я с группой старших товарищей занял место внутри эллинга на лесах против носовой оконечности корабля, желая наблюдать наиболее важные моменты спусковых операций: разборку кильблоков, отдачу упорных стрел и освобождение пеньковых задержников, которые в последний момент перерубаются падающим грузом „гильотины“.

С лесов мне был виден сооруженный у порога стапеля по правому борту корабля царский павильон, увешанный гирляндами флагов.

Царь и царица прибыли по Неве на катере и разместились в павильоне со свитой, высшими чинами армии и флота и приглашенными на торжество спуска иностранными послами.

По другую сторону стапеля, против царского павильона, была сооружена обширная открытая площадка для публики, служащих и рабочих завода и их семейств.

У самого берега в первых рядах расположилась группа механиков, прибывших из Кронштадта, а вместе с ними устроились и некоторые из наших корабельщиков.

Когда по прибытии царя раздалась команда: „Приготовить корабль к спуску, блоки вон“, — небо вдруг потемнело, нависла черная туча, по Неве побежали зловещие белые гребешки, поднятые шквалом с дождем, налетевшим со стороны Финского залива. Через четверть часа корабль был освобожден от упорных стрел и задержников. Но в момент, когда броненосец должен был уже двинуться, внезапно стало темно, как ночью, сорвался дикий вихрь, закрутил гирлянды флагов, украшавших фасад эллинга снаружи, и сломал у самого башмака огромный флагшток с императорским штандартом, возвышавшийся на переднем фасаде эллинга. Подхваченный порывом ветра, флагшток с флагами и оснасткой рухнул вниз с большой высоты перед самым началом движения корабля и упал прямо на открытую площадку в район, где стояла группа воспитанников училища.

При этом на месте были убиты флагштоком два моих однокурсника… а два механика… тяжело ранены и упали без сознания.

Кроме того, тяжелый деревянный блок, окованный железом, описав дугу на конце троса, поразил прямо в череп жандармского полковника Пирамидова, стоявшего рядом с группой наших воспитанников. Пирамидов был убит на месте.

Все это произошло непосредственно перед глазами зрителей, находившихся в царской палатке, но двинувшийся корабль прикрыл своим корпусом эту кровавую картину.

Сам спуск прошел вполне благополучно, и броненосец, сойдя с порога стапеля, успел отдать оба спусковых адмиралтейских якоря, после чего его оттянуло ветром против течения Невы.

В момент всплытия кормы от высокого давления на носовой конец полоза загорелось сало на фундаменте, и облако дыма окутало всю носовую часть корабля, а на Неве загремели залпы салюта стоявших на якоре кораблей.

Через два дня состоялась печальная церемония погребения двух наших товарищей. От флотского полуэкипажа была выслана полурота матросов с ружьями и оркестром для сопровождения процессии до могилы. При опускании гробов в землю раздался салют ружейного залпа. На могилы было возложено множество венков от моряков и морских учреждений».

Но не стоит думать, что подобного рода катастрофы были характерны исключительно для Российского Императорского флота. Приведем лишь один пример. Так, 21 июня 1896 г. на лондонской верфи «Тэмз Айрон Уоркс» спускали на воду броненосец «Альбион». Сходя со стапеля, корабль поднял настолько сильную волну, что были смыты подмостки вдоль стенки, предназначенные для зрителей. Погибли 34 зрителя, главным образом — женщины и дети.

Но вернемся к процедуре спуска.

Павильон для высокопоставленных особ тщательно украшался — если позволяла погода, то доставляли даже экзотические растения из ботанических садов (если таковых не было, то пальмы и прочие фикусы брали напрокат в цветочных магазинах).

Присутствующим при спуске было положено быть в вицмундирах[24], но при лентах и орденах. В холодное время поверх вицмундира надевали форменное пальто (так во флоте традиционно именовали сухопутную шинель).

К началу церемонии прибывал почетный караул, занимали места «оркестр музыки» и хор. Приезжали высокопоставленные офицеры флота — на спуск корабля 1–го ранга (броненосцы и крейсера) прибывали руководители Морского ведомства (Генерал–адмирал или управляющий Морским министерством), а иногда — и сам император с семьей. Затем вышибались стопора, «оркестр музыки» играл «Боже, царя храни!», почетный караул брал винтовки на изготовку, и корабль, под всеобщие крики «ура!», начинал свое первое плавание.

Отметим, что все корабли, спускаемые со стапелей продольно, сходят в воду кормой вперед. Делается так потому, что кормовая часть имеет более полные обводы (очертания) и большую плавучесть, нежели нос. А это обеспечивает меньшее «зарывание» в воду.

Случалось, впрочем, что не все происходило так, как полагали устроители. Эскадренный броненосец «Двенадцать Апостолов», например, 30 августа 1890 г. так и не смог сойти на воду — «…сало, которым за несколько дней до спуска полозья были смазаны, успело за это время затвердеть и удерживало салазки», — писала газета «Одесский листок». Пришлось все повторять 1 сентября. На это раз, после традиционного молебна в присутствии управляющего Морским министерством, начальника Главного Морского штаба, Николаевского губернатора и начальника Штаба Черноморского флота, а также под радостные крики многочисленной публики корабль все–таки сошел на воды реки Ингул.

Отдельно стоит сказать о так называемой «насалке», которой смазывали полозья стапеля. Какого–либо утвержденного рецепта смеси не существовало, и каждый строитель составлял ее, исходя из собственного усмотрения. Так, при спуске в Николаеве эскадренного броненосца «Ростислав»[25] было употреблено 470 пудов (около 7,7 т) насалки, состоявшей из говяжьего сала (57 %), слойкового сала[26] (16 %), зеленого мыла (14 %) и конопляного масла (13 %). Расход смазки составил 3,52 фунта[27] на квадратный фут[28].

По традиции, инженеры и рабочие, строившие броненосец, поднесли его экипажу подарок — икону «Собор Святых апостолов». Образ был приобретен в Москве и обошелся в 750 рублей — огромные деньги для того времени. Икона была «серебряная, довольно больших размеров, с киотом из кипарисового дерева».

Попробуем проследить церемонию спуска на воду первого мореходного броненосца «Петр Великий» (первоначально он назывался «Крейсер» и был переименован к 200–летию со дня рождения императора), происходившую 15 августа 1872 г. на Галерном островке в Санкт–Петербурге.

Около 11 часов утра у стапеля стал собираться народ, а к полудню на паровой яхте «Голубка» прибыл Генерал–адмирал Великий князь Константин Николаевич, руководивший «флотом и Морским ведомством». В его честь на пяти флагштоках, установленных на новом броненосце, подняли Андреевские флаги, гюйс, Генерал–адмиральский и императорский штандарты. «Оркестр музыки» заиграл старинный Петровский марш.

Сойдя с трапа «Голубки», Великий князь поздоровался с моряками караула Восьмого Балтийского флотского экипажа (из его состава комплектовалась команда «Петра Великого»), обошел строй и поднялся на борт нового корабля. После приветствия команды, стоявшей во фрунт по бортам, Генерал–адмирал осмотрел броненосец, на палубе которого был заранее установлен бюст основателя Русского флота, украшенный цветами. Вслед за этим Константин Николаевич перешел на специальную трибуну–помост, украшенную цветами и флагами.

Теперь дадим слово очевидцам события:

«…Загремели топоры, начали выколачивать блоки, подпоры и задержники, после чего громадный броненосец тронулся плавно, при криках команды, всей публики и громе двух оркестров музыки, и без малейшей задержки сошел первый раз на воду и остановился близ эллинга на двух якорях. Картина спуска была эффектна и торжественна. Его Высочество благодарил генерал–адъютанта Попова[29] и строителя Окунева[30], пробыл после спуска еще с четверть часа, причем по чертежам спущенного монитора[31] изволил объяснить гостям международного конгресса[32] подробности постройки этого крайне замечательного броненосца, после чего в два часа пополудни отправился на своей яхточке вокруг нового монитора и затем направился к Елагину фарватеру на взморье».

В случае если корабль сходил на воду из закрытого эллинга, в церемонию вносились небольшие коррективы — флаги поднимались над ним в момент выхода его корпуса из здания.

Не обходилось и без банкета. К церемонии спуска летом 1845 г. учебного 24–пушечного парусного фрегата «Надежда» было заготовлено 200 бутылок вина, три бочки и «погребец» водки (обычной и «гданской»). Забили должное количество «живности». Руководство кулинарным процессом осуществлял дворцовый кухмистер.

Успешный спуск судна на воду был законным поводом для представления к наградам строителей. Причем не только орденами, но и деньгами. Так, корабельным инженерам, работавшим над крейсером «Очаков», было выдано 5400 рублей — от 2500 рублей до 500 рублей каждому из пяти кораблестроителей.

Если корабль строился на иностранной верфи, то спуск на воду обставлялся достаточно скромно. Дело в том, что судно спускалось не под русским военным знаменем, а под коммерческим флагом страны–строителя. Так, при спуске в Киле (Германия) в 1899 г. крейсера «Аскольд» Морское министерство и Министерство иностранных дел Российской империи предприняли совместные меры и тщательно согласовали свои действия — на церемонии мог появиться германский император Вильгельм Второй, который, согласно германским военно–морским традициям, мог сам присвоить имя русскому кораблю. Инструкция Морведа в этом случае приказывала офицерам корабля быть в парадной форме (естественно, «как можно более чистой»), а на корабле в обязательном порядке поднять Андреевский флаг. Если же кайзера не будет, то быть в вицмундирах, а флаг поднять русский трехцветный, коммерческий.

Крайне редки были случаи, когда спуск корабля на воду не обставлялся различными торжественными церемониями. Например, без помпы спускали на воду подводный минный заградитель «Краб» — по официальным данным, из соображений секретности.

До последней четверти XIX в. существовала традиция установки на носу корабля специального украшения (чаще всего — деревянного), зачастую покрытого позолотой. Фигуры вели свою историю из глубокой древности — изображения мифических чудовищ несли еще древнеримские галеры и дракары викингов — и служили для первичной «психологической обработки» противника.

На парусниках носовая фигура, помимо эстетического и военно–психологического назначения, играла и весьма утилитарную роль. Именно за ним находились командные гальюны (уборные) — офицеры по этой причине издавна жили на корме.

Случалось, что гальюны прикрывались работами выдающихся скульпторов. Для флота творили Бартоломео Растрелли, Николай Пименов, Матвей Чижов, Михаил Микешин и Петр фон Клодт–Югенсбург (более известный нам как просто Клодт). Тем более что работы было много не только в районе гальюнов — на парусных линейных кораблях пышный декор украшал также корму, верхний пояс бортов и галереи.

Последним кораблем, для которого было изготовлено носовое украшение, стал эскадренный броненосец «Император Николай Первый». Причем первоначально на нем собирались установить бюст императора, ранее стоявший на одноименном парусно–винтовом линейном корабле, проданном на слом в начале 1874 г. Скульптура, впрочем, оказалась слишком велика и не подошла к форме форштевня броненосца. Тогда казной был выдан заказ скульптору–любителю капитану 2–го ранга Пущину, однако бюст его работы достаточно быстро демонтировали из–за повреждений, вызванных постоянными ударами волн и брызгами.

Весьма пышно было приняло украшать корму, хотя к началу ХХ в. сохранилась лишь традиция установки вызолоченного орла, да балконы на кораблях 1–го ранга — больших крейсерах и броненосцах. Балкон соединялся с адмиральским (командирским) помещением. Здесь морское начальство могло прогуливаться, либо просто посидеть в кресле в редкую минуту отдыха. Другое дело, что балконы зачастую крайне затрудняли ремонтные работы с винтами, чего в чисто парусную эпоху никто даже и предположить не мог.

Любопытно, что традиция размещения командного состава на корме сохранилась и с приходом века пара. И если в период главенства колесных пароходов она еще имела смысл, то появление винтовых кораблей сразу выказало массу неудобств. Сильнейшая вибрация от работы валов и винтов, необходимость создания специального колодца для подъема движителя (на первых паровых судах винт поднимали, чтобы он не мешал ходу под парусами) заставляли заслуженных марсофлотов[33] грустно вздыхать под закопченными парусами о былых временах.

Важной частью «морской риторики» были прозвища морских офицеров. С некоторыми из них мы постараемся вас познакомить.

Воспитатель Морского корпуса Николай Иванович Берлинский вошел в историю благодаря книге бывшего кадета и гардемарина Корпуса Сергея Адамовича Колбасьева. В повести «Арсен Люпен» фигурирует некий капитан 1–го ранга с прозвищем «ветчина» или «ветчина с горошком».

Вот, что писал в своих воспоминаниях контр–адмирал Советского военно–морского флота Владимир Александрович Белли:

«Последнего не любили за кажущуюся неискренность, даже известное высокомерие. Пожалуй, такое отношение к Берлинскому было несправедливо. Он работал много и много заботился об обучении кадет. А что он как человек был несимпатичен, так это тоже верно. Звали Берлинского „Ветчиной“ за его исключительно розовый цвет лица при очень светлых бровях и волосах. Ну ни дать, ни взять — окорок!».

А это мнение известного советского геолога Сергея Сергеевича Шульца:

«Цвет лица у него был как ветчина. Говорили, что, работая в корпусе, он спускался под воду как водолаз. Кто–то из не любивших его матросов наступил на подающий воздух шланг. Однако Берлинского вытащили и откачали. Но следствием „любви матросов“ остался цвет лица и перевод для „воспитания кадет в корпус…“».

Другой корпусной офицер — Александр Александрович Гаврилов — носил прозвище «ворса». Его происхождение объясняет уже знакомый нам Владимир Александрович Белли:

«…Человек неумный, но столь же старательный. Зла он никому не делал, но и толку с него было мало. В корпусе его очень не любили за формализм и придирчивость. Звали его „Ворса“ по сходству его бороды с ворсой, т. е. с распущенными прядями смоленого троса. Рассказывали, что „Ворса“, стоя на вахте на „Воине“[34] на Кронштадтском рейде, проделал весьма некорректный поступок. К левому трапу „Воина“ подошла какая–то вольная[35] шлюпка или катер, с которой поднялись на трап какие–то гражданские люди и спросили, где стоит „Генерал–адмирал“[36]. Вместо того чтобы показать стоявший неподалеку корабль, „Ворса“ заявил: „Где „Генерал–адмирал“ не знаю, а здесь трап“, — и указал рукой на трап. А то как–то стоял А. А. Гаврилов на вахте с 8 до 12 часов дня. Подали пробу матросского обеда, как это полагалось. Ее пробует командир, старший офицер и вахтенный начальник. Когда дошло дело до последнего, то „Ворса“ приказал рассыльному на вахте матросу: „Кашицы мне, да побольше, да с кают–компанейским маслом“. Таков был А. А. Гаврилов. Его не любили и не уважали».

Адмирала Алексея Павловича Епанчина, многолетнего начальника Морского училища, среди кадет именовали «папашей» или «папашкой». И даже специальный куплет включили о нем в свою песню:

«Прощай, Папашка–адмирал,

Украшенный двумя орлами.

Хоть ты моря и не видал,

Но все ж командовал ты нами…».

Генерал флота Евгений Иванович Аренс так вспоминает об эпохе Епанчина в Корпусе:

«„Оно“ (т. е. превосходительство), как мы стали величать Епанчина после производства его в адмиралы, по–прежнему торжественно шествовало по ротам, классному коридору и другим помещениям, встречаемое дежурными офицерами и воспитанниками. Адмирал медленно двигался, окруженный своей свитой, держа правую руку за бортом сюртука, а левую за спиной. Это была его обычная манера. При встрече с младшими офицерами он подавал им иногда снисходительно два пальца левой руки, и имел скверную привычку перевирать фамилии, что делал, по–видимому, нарочито, по небрежности, или нежеланию напрячь свою память. Так, увидев дежурного офицера, лейтенанта Клеопина[37], говорил: „А, Кляновин!“, воспитанника князя Оболенского[38] величал почему–то „Лябонским“ и тому подобное…

Адмирал любил время от времени произносить речи перед фронтом всего училища, причем в зависимости от ее содержания, прибегал то к торжественному тону, то снисходил даже к шуткам».

Адмирала Александра Васильевича Колчака во флоте часто звали «Савонарола» за схожесть с правителем Флоренции конца XV в. Вице–адмирал Павел Яковлевич Любимов носил странноватое на первый взгляд прозвище «Землечерпалка». Как объясняет в мемуарах Владимир Александрович Белли, «в юные годы он бросился в холодную воду спасать утопающего. С тех пор он страдал как будто астмой, вследствие чего издавал часто горлом громкие звуки, сходные со скрипом работающих землечерпалок».

А вице–адмирал Оскар Адольфович Энквист именовался «плантатором». Почему? На этот вопрос отвечает Алексей Силыч Новиков–Прибой в романе «Цусима»:

«…Отрядом крейсеров 2–й эскадры[39] командовал контр–адмирал Оскар Адольфович Энквист. Какими соображениями руководствовалось морское министерство, назначая его на такой ответственный пост, никому не было известно. Очевидно, выбор пал на него только потому, что он имел представительную внешность: коренастый, широкоплечий, с раскидистой седой бородой. Во время похода эскадры старик часто показывался на мостике в круглом белом шлеме, в белых брюках и в белом, похожем на просторную кофту, кителе. Если бы не золотые пуговицы и не золотые погоны с черными орлами, никто из посторонних не мог бы признать в нем адмирала русского флота. Походкой, манерой держаться и говорить Энквист напоминал доброго помещика, любимого своими служащими и рабами за то, что он тихого нрава, ни во что не вмешивается и неумен. При таком барине его крепостным жилось лучше, чем у соседних господ.

На 2–й эскадре его звали „Плантатор“».

Смешную и малопонятную кличку «Полупетя» имел контр–адмирал Николай Аркадьевич Петров–Чернышин. Объяснялась же она, по словам Владимира Александровича Белли, очень просто:

«Дело в том, что в числе Петровых он в служебном списке имел номер 2, а подпись его при этом напоминала дробь с двойкой в знаменателе».

Глава 2. Морское гостеприимство

Вполне естественно, что наиболее желанными гостями на боевых кораблях были родственники офицеров. К уходу в дальнее плавание (как говорили раньше — «в дальнюю») кают–компания и офицерские каюты бывали заполнены членами семей моряков, готовившихся к долгой разлуке. Не менее желанными гостями они были по приходе корабля в базу. Чаще всего такие проводы видел Кронштадт. Из Севастополя в дальние плавания за границу ходили редко.

Перед уходом на корабле устраивался небольшой банкет в кают–компании для родственников офицеров. Съезжались отцы, матери, братья, сестры, а также невесты. За несколько дней до грустного торжества расставания составлялось меню, начищалось столовое серебро, натирался хрусталь и стекло. «Моряки — народ гостеприимный и любят угостить», — описывал такие проводы Константин Станюкович в повести «Вокруг света на „Коршуне“».

Корабли «в дальнюю» уходили чаще всего, как мы помним, из Кронштадта. Для доставки в главную базу флота из Санкт–Петербурга) многочисленных гостей (как постоянных жителей столицы, так и иногородних, специально прибывших в город по такому поводу) казной изредка даже арендовались небольшие рейсовые пароходы, однако чаще всего для этого пользовались судами, осуществлявшими регулярные пассажирские перевозки. Понятия «закрытый город» в Российской империи не существовало, поэтому добраться до Кронштадта было совсем не сложно.

Естественно, ни одно прощальное застолье не обходилось без традиционных тостов в честь моряков, уходивших в плавание. Любопытная деталь — за Русский флот присутствующие всегда кричали «ура!» гораздо громче, чем за государя императора. Тем не менее, за царя всегда пили стоя. В отличие от англичан, где на возглашенный тост «Джентльмены, король!» всегда вскакивали и вскакивают только офицеры морской пехоты. Право пить сидя было даровано офицерам Флота Его Величества уже много веков назад.

Возвращение корабля в родной порт обставлялось куда менее торжественно. Вновь прибывшее судно проверялось на предмет ввоза запрещенной литературы, а также партий товаров, подлежавших таможенному обложению. Исключение составляли вина, которые закупались по дороге в Италии, Испании и Португалии для Морских собраний[40], а также по заказам государственных учреждений. С усилением в России революционного движения — особенно после покушений на императора Александра Второго — каждый прибывший корабль дотошно проверялся полицией и жандармами. Без этого сообщение с берегом было невозможно. Кроме того, многие корабли ждал императорский смотр, а перед ним спецслужбы должны были попытаться обнаружить и пресечь возможную крамолу.

Высшим проявлением уважения к гостю на корабле, а также к берегу был артиллерийский салют. Его производство жестко регламентировалось и зависело от множества условий. Главное из них — число выстрелов всегда нечетное (как мы увидим ниже, это стало правилом не сразу). И еще одна важная ремарка — согласно международным законам, корабль салютует только в тех портах, где ему могут ответить.

Согласно Морскому уставу Петра Великого, Генерал–адмиралу надлежало салютовать из 13 орудий, другим адмиралам — из 11 орудий, вице–адмиралу — из девяти орудий, а шаубенахту (этот чин был позже заменен контр–адмиральским) — из семи орудий. В более поздние времена все обладатели адмиральского чина получили право на 11 выстрелов. «Сие же число» полагалось «употреблять при подымании и спускании флага аншеф командующего[41] по рангам, как выше писано». Флагман флагману отвечал равным числом выстрелов. «Партикулярному» (обычному) капитану (т. е. командиру корабля) Генерал–адмирал салютовал на приветственный салют четырьмя залпами, а прочие флагманы — двумя.

Русскому военно–морскому флагу салютовали девятью орудийными залпами; русской крепости предназначалось семь пушечных выстрелов от обычного корабля и пять пушечных выстрелов — от флагманского.

Вот пример подготовки и проведения салюта на русском корабле, салютующего адмиралу, из повести Константина Михайловича Станюковича «Вокруг света на „Коршуне“»:

«Начинайте салют! — скомандовал старший офицер, стоявший на мостике.

Там же стояли капитан и старший штурманский офицер. Остальные офицеры стояли по своим местам у мачт, которыми заведывали. Только доктор, батюшка, оба механика и единственный „вольный“, т. е. штатский, мистер Кенеди, стояли себе „пассажирами“ на шканцах.

— Первое пли… Второе пли… Третье пли… — командовал замирающим голосом артиллерийский офицер, Захар Петрович, вращая своими круглыми, слегка выкаченными глазами и отсчитывая про себя: раз, два, три, четыре… до десяти, чтобы промежутки были правильные и чтобы салют был, как выражался Захар Петрович, „прочувствованный“.

И он действительно его „прочувствовал“ и даже „просмаковал“, этот коренастый пожилой человек, далеко неказистый собой, с лицом, похожим, если верить сравнению, сделанному втихомолку кем–то из гардемаринов, на медную кастрюльку. Теперь эта медная кастрюлька полна сосредоточенного, немного страдальческого выражения. Перебегая от орудия к орудию, старый артиллерист, казалось, весь, всеми фибрами своего существования поглощен в салют. В эту минуту он забыл все на свете, даже своего маленького сынка–сиротку, которого он оставил в Кронштадте и ради которого отказывает себе в удовольствиях, редко съезжает на берег и копит деньги. Ради него, вероятно, он — старый бурбон и дантист[42] — серьезно воздерживается от желания „расквасить кому–нибудь рожу“ ввиду предупреждения капитана, что он будет списан с корвета, если не перестанет драться.

Одиннадцать выстрелов салюта контр–адмиральскому флагу гулко раздаются один за другим, отдаваясь эхом на берегу. Облачка белоснежного дыма, вылетая из жерл орудий, быстро относятся ветром и тают в воздухе.

Салют окончен, и Захар Петрович, сияющий, довольный и вспотевший, полный сознания, что салют был „прочувствованный“, с аффектированной скромностью отходит от орудий на шканцы, словно артист с эстрады. Ему никто не аплодирует, но он видит по лицам капитана, старшего офицера и всех понимающих дело, что и они почувствовали, каков был салют.

Выскочил первый дымок с адмиральского корвета. Раздался выстрел — один, другой, и на седьмом выстрелы прекратились. Ответный салют русскому военному флагу был окончен».

Кстати, многие русские адмиралы предпочитали приходить на рейд раньше кораблей своего отряда. «…Чтобы не быть обязанным салютовать первому, но чтобы получить салют от других», — разъяснял в своем рапорте начальник Эскадры Атлантического океана Николай Иванович Казнаков.

Категорически запрещалось Морским уставом Петра принуждать к салютации торговые суда, а также «палить напрасно» «под штрафом по червонному за каждый выстрел».

Впоследствии в дальнем походе наиболее распространенным был так называемый «салют нации» из 21 залпа. Его производили по прибытии в порт в честь флага дружественной державы, а также встречая на борту и провожая с него августейших особ дружественных держав. Если корабль собирался посетить иностранный генерал–губернатор либо вице–король, то его приветствовали всего 17 залпами. Мэру города полагалось лишь 13 залпов.

Столько же орудийных выстрелов давали по случаю дня рождения или именин греческой королевы корабли русской Средиземноморской эскадры, в случае если эти дни они проводили на греческих же рейдах. Как известно, королевой эллинов была дочь Генерал–адмирала Константина Николаевича, Великая княгиня Ольга Константиновна.

В день коронации и тезоименитства[43] государя императора полагалось давать 31 залп. 101 залп производили в случае рождения наследника престола. Последующие дни рождения цесаревича отмечали 25 залпами, а также «молебствием с провозглашением многолетия». 31 залп полагался также при прибытии императора на борт судна и при его отбытии с оного.

В случае смерти императора либо члена императорской фамилии корабль (парусный) должен был обрасопить реи (т. е. поставить их к мачте под углом в 45°). Офицерам в этом случае было положено закрыть кокарды на фуражках и треуголках крепом, а также надеть траурные повязки на рукава. После отказа от парусов остались только крепы на кокардах и траурные повязки на рукавах мундиров, кителей и форменных пальто (напомним: так в Русском флоте офицеры традиционно именовали «сухопутную» шинель).

Случалось, что русскому кораблю в заграничном плавании приходилось участвовать в специальных салютах, посвященном рождению либо кончине какого–либо иностранного государственного деятеля.

Так, 20 января 1901 г. стоявшие на рейде Пирея (Греция) русские корабли приняли участие во впечатляющем салюте, посвященном памяти умершей королевы Великобритании Виктории. На 81 минуту — по числу лет, прожитых Викторией. — были приспущены флаги. Каждую минуту все боевые суда на рейде делали по выстрелу. При этом салют уходящей эпохе производился на всех рейдах, где были британские корабли.

С салютами бывали связаны и весьма курьезные истории, веселые и не очень.

Существует, например, легенда–байка об инструкции Петра Великого, посвященной салютам. Дескать, первый российский император повелел вязать к ядрам, которые для салютации в пушки закатывались, прочные веревки. Этим якобы предотвращалась потеря дорогостоящих снарядов, также уберегались дружественные корабли от попаданий. Но в каждой шутке (стреляли–то, естественно, холостыми зарядами), как известно, есть доля правды.

В воспоминаниях знаменитого российского ученого, академика и генерала флота Алексея Николаевича Крылова приводится почти анекдотический случай пальбы боевыми снарядами в мирное время (потом эту историю в несколько измененном виде приведет Валентин Пикуль). Причем стреляли пушки вовсе не по воробьям.

В 1882 г. император Александр Третий проводил с борта яхты «Забава» смотр Учебного отряда судов Морского училища (так в тот момент назывался в очередной раз переименованный Морской кадетский корпус) на рейде города Аренсбург[44]. В то время при артиллерийском учении орудие заряжали боевым зарядом, однако вместо снаряда вкладывали специально обточенное полено, соответствовавшее снаряду по размеру. При салюте, естественно, полагалось делать холостой выстрел, а снаряды и поленья из канала ствола вынимали.

Во время салюта корвета «Варяг» произошло следующее. Предоставляем слово академику Крылову, имевшему, кстати, чин генерала флота:

«Артиллерийский офицер… командует левому борту… и по рейду понеслась граната, рикошетируя по воде».

На следующем орудии воспитанник Морского училища, к счастью, успел остановить комендора[45]. В противном случае могло произойти прямое попадание в императорскую яхту.

Естественно, после стрельбы по императорской яхте последовали «организационные выводы». Старший артиллерийский офицер корвета был посажен на неделю под арест при каюте с приставлением часового. На флотском жаргоне того времени — «с пикой». Что же касается вышестоящих начальников, то они вообще избежали наказания.

Крылов (который не мог даже в преклонные годы пожаловаться на плохую память) писал так: «Брылкин (начальник Учебного отряда судов Морского ведомства. — Н. М.) не был произведен в контр–адмиралы, на что имел право, а в генерал–майоры с назначением комендантом Кронштадтской крепости». Как видим, налицо ущемление заслуженного офицера в правах за допущенную подчиненными халатность. Но, как мы увидим дальше, бывшего генерала флота либо все–таки подвела память, либо он намеренно допустил неточность.

Дело в том, что капитан 1–го ранга Владимир Николаевич Брылкин был произведен в следующий чин не в 1882 г., а в 1886 г., причем как раз в контр–адмиралы. И только после двух кампаний в должности младшего флагмана Балтийского флота он стал комендантом Кронштадта. Службу он окончил генерал–лейтенантом флота.

Что же касается человека, непосредственно отвечавшего за салют, — старшего офицера корабля лейтенанта Петра Пущина — то он в том же 1882 г. получил явное повышение по службе и был назначен старшим офицером броненосного фрегата «Минин».

Добавим: стрельба каким–либо снарядом во время салютов не была в русском флоте чем–либо из ряда вон выходящим. Правда, чаще всего из дула орудия при холостом выстреле забывали вынуть пробку.

Еще один пример, но уже из Русско–японской войны.

После Цусимского сражения отряд из трех русских крейсеров под флагом контр–адмирала Оскара Адольфовича Энквиста (флагманский крейсер 1–го ранга «Олег», а также крейсер 1–го ранга «Аврора» и крейсер 2–го ранга «Жемчуг») прорвался к Филиппинам. Уже на подходе к Маниле на крейсерах заметили на горизонте подозрительные дымы, которые офицерами отряда вполне логично были приняты за преследующих русские суда японцев. Орудия были заряжены и наведены на противника. Когда же корабли сблизились, стало ясно, что на подходе… американская эскадра. В связи с этим с русских кораблей дали, возможно, единственный в своем роде артиллерийский салют — боевыми снарядами в воду.

Бывали и куда более «безобидные» случаи. Так, бывший главком советского ВМФ Николай Герасимович Кузнецов приводит в своих воспоминаниях рассказ, показывающий значение пышных церемоний на Востоке (дело происходило в 1928 г., но подобное легко могло иметь место и гораздо раньше).

Вечером 27 мая среди других высокопоставленных лиц крейсер «Червона Украина» (бывший «Адмирал Нахимов») посетил стамбульский губернатор. Вот что произошло дальше:

«Он провел у нас положенные пятнадцать минут, отведал русской икры и русской водки, затем попрощался и под звуки оркестра сошел на свой катер. Едва катер отвалил от трапа, на нашей мачте, как положено, взвился турецкий флаг, а носовые пушки открыли пальбу. Губернатору по его чину полагалось, кажется, девять выстрелов, но после целого дня почти непрерывной стрельбы артиллеристы устали и сбились со счета. Они дали только восемь выстрелов. И никто не заметил ошибки. Никто, кроме самого губернатора. Через несколько минут турецкий катер снова подошел к „Червоной Украине“. Адъютант губернатора заявил, что его начальник не удовлетворен и требует сатисфакции. Наш командир попросил передать губернатору извинение.

— Мы с удовольствием вновь бы салютовали в его честь, но сейчас, к сожалению, уже поздно, солнце зашло, флаг спущен, а после спуска флага давать салют не полагается.

Но турецкий офицер настаивал: губернатор все равно должен получить удовлетворение. Нельзя сейчас — пусть пропущенный выстрел будет дан утром.

Пришлось согласиться. Рано утром снова подняли турецкий флаг и дали один–единственный выстрел. Никто, кроме стамбульского генерал–губернатора и его свиты, наверно, так и не понял, что сие значит».

Следует, правда, сказать, что холостой пушечный выстрел не всегда означал почтение по отношению к тому, кому он предназначался. Подъем на мачте флагмана позывного того или иного корабля с одновременным выстрелом означал особое неудовольствие адмирала его действиями — чаще всего невниманием к ранее поднятым сигналам, либо совершенным маневром. О провинившемся так и говорили — «получил выговор с пушкой».

Большое внимание уделялось тому, как и в каком виде офицеры «представляются» императорской фамилии. Либо — не представляются. Так, строителя крейсера «Аскольд» заставили давать объяснения, почему он не был на приеме у Николая Второго девятого сентября 1899 г. в Киле, куда с августейшей фамилией зашла императорская яхта «Полярная Звезда». Причина оказалась весьма прозаичной — Эдуард Рудольфович Де–Гроффе, проживавший в Штеттине (современный Щецин), приехал в Киль по делам, причем в штатском платье. А для того чтобы «иметь счастье представиться государю императору», была необходима парадная форма.

Особый ритуал сопровождал визит на борт корабля августейших особ и начальствующих лиц. Если же речь шла об императоре, Генерал–адмирале либо командире соединения кораблей, то обязательным пунктом программы предусматривался смотр.

Подготовка к инспекции начальством превращала жизнь офицеров и команды в сущий ад. Корабль драили, снасти приводили в долженствующее состояние, матросов переодевали в новенькое обмундирование первого срока. Скот, использовавшийся в качестве «живых консервов», снабжали свежими подстилками и тщательно чистили. Если же на корабле имелись более мелкие животные (а судов без какого–либо зверья — крысы и тараканы не в счет — практически не существовало), то их загоняли в одну из офицерских кают.

За борт выставлялся парадный трап, свои места занимали фалрепные[46] (по два человека на каждой площадке трапа) и часовые почетного караула. Если площадок трапа было несколько, то существовала неписаная традиция расстановки на них офицеров. На самой нижней площадке стояли самые низкорослые офицеры, а на палубе гостей встречали самые высокие мичманы.

Инспектирующее лицо поднималось по парадному трапу на борт, принимало рапорт командира и обходило фронт команды, придирчиво проверяя внешний вид. Нижним чинам в этот момент полагалось смотреть бодро и весело, «поедая» глазами начальство. Затем под звуки боцманских дудок матросы разбегались по боевым постам; при входе проверяющего в то или иное помещение старший по званию подвал команду «Смирно!». Обращалось особое внимание на четкость доклада и «молодцеватость» вида нижних чинов. Кроме того, по положению о смотрах, обязательно должны были быть открытыми все двери, люки, а также дверцы матросских чемоданов, рундуков[47] и шкафчиков.

Естественно, не обходилось и без показательных учений. Игралась «боевая тревога», причем инспектор следил за тем, насколько быстро корабль приходил в состояние полной боевой готовности. Учения обычно включали артиллерийские упражнения с ручной и механической подачей снарядов, пожарную и водную тревогу, спуск плавучих средств и вооружение их артиллерией, постановку мин, сетевого противоторпедного заграждения и своз на берег десанта. Кроме того, с конца XIX в. смотры стали включать и проверку грамотности нижних чинов: матросу, не умевшему читать и писать, было опасно доверять современную технику.

Особое место занимали артиллерийские учения. Прежде всего, инспектирующему лицу демонстрировали автоматизм в заряжании орудий — на этот раз не с помощью уже знакомого нам полена, а с начищенным до ядреного блеска снарядом. Затем дело доходило до практических занятий. Тяжелые орудия палили по специальным парусиновым конусам, которые тащили за собой суда–буксировщики (очень часто эта роль поручалась миноносцам). Иногда в роли цели выступали старые пароходы либо списанные бывшие боевые корабли с минимальной командой, которую перед стрельбами свозили на берег. О том, что ощущали моряки судов–целей, которых перед сигналом об открытии огня по какой–то причине забыли, можно прочесть в рассказе Леонида Соболева «Две яичницы».

В эпоху парусного флота и в начале эпохи флота парового стреляли обычно по неподвижной мишени. Для тренировок комендоров[48] на берегу часто возводили целые городки, которые потом сокрушались огнем корабельной артиллерии.

Во времена начала эпохи пара любой адмирал считал своим долгом посетить и машинное отделение. Там рука в светлой адмиральской перчатке придирчиво водила по открытым частям машины, причем следы масла (даже на трущихся частях) немедленно объявлялись «грязью», поле чего «драили» уже «не доглядевшего за беспорядком» старшего инженер–механика. Наиболее дотошные адмиралы нюхали даже трюмную воду — «на предмет затхлости».

Проверяющие лица обязательно заглядывали в корабельный лазарет. Здесь обращалось внимание на число больных, чистоту в помещении, а также быстроту действий санитаров. Кстати, к лазарету на время боя прикомандировывались судовые священники.

К приезду инспектирующих лиц обычно готовилось небольшое угощение, а если ожидались дамы, то для них припасались букеты цветов.

Частью смотра был так называемый «опрос претензий». Адмирал шел вдоль строя и опрашивал команду на предмет недовольства командованием. Командиру в этой ситуации следовало стоять поодаль, чтобы не влиять на волеизъявление нижних чинов. Но чаще всего «претензий» не было.

«Опросами» регулярно занимался и командир корабля. Ему обычно жаловались на плохое питание, а также на другие недосмотры по административно–хозяйственной части. Наиболее яркий пример в этой связи — мятеж на эскадренном броненосце «Князь Потемкин Таврический». Экипаж, недовольный качеством мяса для борща, потребовал командира. Прибывший на место капитан 1–го ранга Евгений Николаевич Голиков вызвал караул для ареста зачинщиков смуты и в ходе стихийно возникшей перестрелки был убит.

Матросы могли заявить командиру и о своем недовольстве некоторыми офицерами — чаще всего речь шла о действиях старших офицеров, которым по должности полагалось поддерживать на корабле дисциплину и порядок, а также ревизоров, отвечавших за финансово–хозяйственную составляющую. Впрочем, обычно командование держало ситуацию под контролем; любителям излишне туго «закручивать гайки» вежливо предлагали перевестись на берег либо на другой корабль[49].

После инспекторского посещения адмирал писал подробный отчет, зачастую — на десятках страниц. Не оставался без внимания даже «дурной запах»[50].

В поисках неприятных «ароматов» проверяющие не только нюхали трюмную воду, но также тщательно изучали «атмосферу» в помещениях команды. Причем последней уделялось немалое значение. Как пример можем привести статью морского врача Федора Вредена «Состав воздуха на клипере „Гайдамак“». Опубликована она была в «Медицинских прибавлениях» к журналу «Морской сборник» в начале 1870 г. Главной причиной «дурного» состава в публикациях называлось отсутствие на кораблях системы принудительной вентиляции — на большинстве судов циркуляция воздушных потоков поддерживалась исключительно виндзейлями[51].

Если император был доволен посещением, то экипаж ожидала награда — командиру и офицерам объявлялась «высочайшая благодарность» и «монаршее благоволение» (сведения о них заносились в личное дело и учитывались в дальнейшей карьере). Могли наградить и орденом либо преподнести «подарок по чину». Нижние чины награждались деньгами: кондукторы[52] — десятью рублями, боцманы (в унтер–офицерском звании) — пятью рублями, унтер–офицеры — тремя рублями, рядовые — двумя рублями. В том случае, если император посещал лишь один из кораблей эскадры или отряда, награда зачастую полагалась экипажам всех входивших в нее судов.

Менее торжественно встречали командиров судов 1–го и 2–го ранга, вознамерившихся посетить корабль. Для отдачи им почестей вызывался судовой караул во главе с караульным начальникам. Горнисты играли «захождение». Что же касается фалрепных, то обер–офицеру их полагалось двое (они вставали друг напротив друга лицом к лицу), а штаб–офицеру — четверо. Сразу скажем, что офицерами фалрепных ставили только к приезду членов императорской фамилии.

Заметим, что командир корабля имел право на торжественную встречу даже в критической ситуации. В повести Константина Михайловича Станюковича «Вокруг света на „Коршуне“», например, описывается случай, когда все положенные по уставу почести оказывались командиру клипера, выброшенного ветром на камни у побережья острова Сахалин.

При приеме гостей случались и курьезы. Так, во время визита на эскадренный броненосец «Орел» императора Николая Второго на царском катере захотел уйти в плавание приблудный пес, невесть как оказавшийся на корабле. Произошло это в момент, когда царь прощался с экипажем броненосца, входившего в состав Второй эскадры Тихого океана, направлявшейся на Дальний Восток.

«Очевидно, увидев откуда–то подходивший к трапу катер, пес решил не без основания, что дело пахнет берегом и, верный своей привычке, направился на нижнюю площадку трапа, причем сделал это так стремительно, что его не успели остановить; сильный же пинок, полученный от одного из верхних фалрепных, только усилил его прыть», — писал спустя много лет офицер «Орла» князь Язон Константинович Туманов.

Вопреки самым печальным ожиданиям офицеров корабля, катастрофы не произошло. Царь улыбнулся. Погладил собаку и направился вверх по трапу. Естественно, после государя императора псину приласкали все члены свиты (часть — с опаской), включая командующего эскадрой, Зиновия Рожественского. Как только люди с тяжелыми золотыми эполетами отошли подальше, фалрепные мичмана схватили барбоса за уши и заперли в одной из кают.

После отъезда императора кают–компания приняла единогласное решение — пса, обласканного самим государем, оставить на корабле. Назвали его Вторником — именно в этот день животное появилось на «Орле».

В иностранном порту командиру, офицерам и команде предстояло представлять Российскую империю. Тем более, что на корабли часто возлагались серьезные дипломатические поручения. Перед уходом в дальнее плавание командир получал инструкцию от непосредственного начальства, согласованную с Министерством иностранных дел.

В «дипломатических походах» большое значение имел выбор кандидатуры для командира корабля, а тем более — командующего соединением боевых судов. Учитывались всевозможные факторы, зачастую — совершенно курьезные. В качестве примера можно привести историю назначения контр–адмирала Федора Карловича Авелана на пост начальника эскадры, направленной в 1893 г. в Тулон в ответ на приход французских кораблей в Кронштадт.

Рассказывали, что император Александр Третий затребовал список всех контр–адмиралов с указанием пояснить, кто из них знает хуже всех французский язык. Выбор пал на Федора Карловича, занимавшего в тот момент пост начальника штаба Кронштадтского порта. Именно этот офицер оказался самым безнадежным с точки зрения лингвистики.

Малоразговорчивый (это, как позже выяснилось, касалось только иностранных языков) Авелан стал кумиром французов. Российский посол в Париже барон Артур Павлович Моренгейм телеграфировал в Санкт–Петербург:

«Прием эскадры в Тулоне самый блестящий и восторженный… Прием, оказанный нашим морякам в Париже, не поддается описанию… Адмирал Авелан великолепен. Большой личный успех».

Поход в Тулон стал началом блестящей карьеры Авелана — в 1903—1905 гг. он был управляющим Морским министерством — пост, соответствовавший рангу министра, а в 1905 г. был произведен в адмиралы — высший морской чин для человека, не относившегося к династии Романовых.

Учитывая сложные взаимоотношения России с Британской империей в последней четверти XIX в., от флота «Владычицы морей» всегда можно было ожидать провокаций. Примером может служить история, происшедшая в Иокогаме с фрегатом «Владимир Мономах» в 1884 г.

Русская эскадра в Тихом океане была слабее английской. Однако ее начальник, контр–адмирал Александр Егорович Кроун, сразу заявил, что «не потерпит выслеживания со стороны английских судов, не потерпит подобного унижения русского флага, а всеми средствами постоит за честь последнего». После долгого перехода крейсеру, на котором поднял флаг Кроун, требовалось докование[53], которое решено было провести в Иокогаме. 24 апреля в пять часов утра на корабле пробили боевую тревогу — на рейд входили наконец–то догнавший своего неуловимого «поднадзорного» куда более мощный броненосец «Агамемнон», корвет «Сапфир» и канонерка «Свифт».

Английский корабль (по утверждениям англичан) плохо слушался руля, его бросало из стороны в сторону, причем мощный форштевень то и дело направлялся на борт русского флагмана. На «Мономахе» пробили «боевую тревогу»; орудия и торпедные аппараты направлены на английский броненосец. Из–за сильного ветра корабли были вынуждены поддерживать пары, поэтому давление в котлах удалось поднять до полного в считанные минуты. Фрегат готов был дать ход, чтобы избежать столкновения, но «Агамемнон», также направивший на цель все орудия, прошел в нескольких десятках метров и вскоре отдал якорь. Прибывший с визитом командир броненосца имел с Кроуном очень резкий разговор. Русский адмирал потребовал немедленно покинуть рейд, угрожая открыть огонь. И тут произошло почти невозможное — англичане убрались из Иокогамы.

А вот как оценивали действия Кроуна англичане. По их мнению, у русского контр–адмирала просто сдали нервы, что в крайне напряженной обстановке могло привести к непредсказуемым последствиям.

Не было в восторге Британское Адмиралтейство и от текста письма командующего Эскадрой Тихого океана, в котором содержались такие строки:

«Ваше прибытие сюда, при уверенности, что Вы меня здесь застанете, в соединении с натянутыми отношениями, существующими между правительствами, дает повод усомниться, чтобы Япония была в состоянии стоять за права нейтральной державы. Многие примеры неуважения английскими военными судами нейтральных прав наций, более грозных, нежели Япония, вынуждают меня уведомить Вас, что я смотрю на Ваше прибытие как на случай, опасный для мира между нашими государствами».

Недовольны были и в Министерстве иностранных дел Российской империи. Русский посол писал после беседы с британским посланником в Токио в Санкт–Петербург в своем донесении следующее:

«…Было бы тем легче не касаться[54] этого вопроса, что войны нет, а следовательно, нет ни нейтралитета, ни нейтрального порта… Контр–адмирал Кроун, упрекнув Англию в многократном нарушении нейтралитета, в то же время своими действиями навел на всех сомнение в том, будем ли мы уважать нейтралитет, когда до этого дойдет дело. В порте, принадлежащем дружественной державе, как равно и в порте нейтральном, не дозволяются враждебные действия или демонстрации».

Добавим, что визит англичанина на «Мономах» был нарушением морских традиций — именно командир «Мономаха» должен был нанести визит вежливости. Более того, он должен был предложить новоприбывшему свои услуги.

Сразу же после прихода военного корабля на рейд его собратья, появившиеся раньше, обязательно посылали к вновь пришедшему командиру шлюпку с офицером. Его задачей было предложить услуги вновь прибывшим, а также рассказать о каких–либо важных особенностях портовых порядков. Естественно, первые ответные визиты наносились командирам стоящих на рейде кораблей.

Если командир корабля, стоявшего на рейде, либо флагман эскадры не могли в силу каких–то причин принять ответный визит, об этом сразу же сообщали вновь прибывшему.

«Установившись на бочку, произвел салюты, на которые с „Беллерофона“ получил немедленно равные ответы. Вместе с тем, адмирал прислал офицера поздравить меня с приходом, благодарить за национальный салют и просить меня не беспокоиться делать ему визит, так как эскадра сейчас же снимается и уходит на Барбадос. Действительно, ближайшие к выходу суда уже начали сниматься, и офицер, мною посланный благодарить за поздравление, застал у фрегата трап наполовину убранным», — докладывал 19 января 1890 г. о встрече с британской эскадрой на рейде острова Санта–Лючия командир фрегата «Минин» капитан 1–го ранга Федор Петрович Энгельм.

Зачастую командиры кораблей оказывались в ситуации, когда на российские знаменательные даты накладывались траурные события в дружественных иностранных державах. Обратимся к рапорту командира броненосного крейсера «Адмирал Нахимов» капитана 1–го ранга Дмитрия Дмитриевича Всеволожского с рейда Сингапура. На дворе 1 августа 1900 г:

«…К 22 июля собрались военные суда четырех наций, носящих траур вследствие родственных отношений царствующих домов[55]. При таком положении дел не считал удобным приглашать суда к празднованию дня тезоименитства Ее Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны, а только объявил командирам всех судов, что в 8 часов утра подниму флаг, гюйс и вымпел до места, а по окончании торжественного молебства все опять спущу. Утром 22–го приехал английский офицер и заявил, что по случаю погребения Его Высочества герцога Альфреда Кобургского в 11 часов утра они произведут погребальный салют в 55 выстрелов через минуту[56] и просил принять участие.

Считая долгом исполнить эту вежливость относительно памяти почившего, я, окончив молебства к тому времени и поздравив всех сослуживцев с радостным днем тезоименитства нашего Августейшего Шефа[57], в 11 часов по второй пушке с английского станционера произвел вышеуказанный салют, что было сделано и остальными судами, и затем все оставил приспущенным, так как итальянский командир ждал известий о дне погребения своего короля».

Иногда вошедшему на рейд кораблю разрешалось обойтись без традиционных церемоний.

30 июня 1904 г. на рейде Шанхая появился русский крейсер «Аскольд», прорвавшийся через кольцо японских кораблей в ходе сражения в Желтом море. Принимая визиты, командир корабля капитан 1–го ранга Николай Карлович Рейценштейн извинялся, что на борту корабля отсутствуют холостые заряды. Не мог Рейценштейн нанести и ответные визиты иностранным командирам — во время боя были выведены из строя все катера и шлюпки.

Но здесь, в который раз, сработали законы морского братства. Раненые были перевезены на французский крейсер «Монкальм», причем когда их поднимали на носилках на борт, экипаж был выстроен на палубе, а караул отдавал воинские почести. Судовой оркестр тем временем играл русский гимн.

Бывали и другие случаи, но они скорее были исключением из правил. Так, после боя крейсера «Варяг» и канонерки «Кореец» в Чемульпо (современный Ичхон в Южной Корее) помощь экипажу оказали все иностранные корабли, стоявшие на рейде, за исключением американской канонерки «Викс–бург», командир которой ссылался на отсутствие инструкций из Вашингтона. Все остальные — французский крейсер «Паскаль», итальянский крейсер «Эльба» и британский крейсер «Тэлбот» — оказали посильную помощь. В частности, иностранные крейсера доставили русских моряков в ближайший нейтральный порт.

Военное время заставляло командира корабля, намеревавшегося посетить нейтральный порт, задумываться и о возможности интернирования. Обычно срок пребывания ограничивался сутками — по мнению международных экспертов того времени, этого было вполне достаточно для приема запасов топлива, а также продовольствия и воды.

Другое дело, если корабль прибывал в гавань после сражения.

«Аскольду», например, комиссия местных властей разрешила встать в ремонт, причем окрестности дока были взяты под охрану. Японский консул, между тем, потребовал, чтобы работы не касались повреждений надводной части крейсера, особенно труб (из–за их повреждений резко упала тяга в котлах корабля). Кроме того, представитель микадо настаивал на том, чтобы срок ремонта не превышал 48 часов.

Экипаж крейсера был настроен на прорыв из блокированного японцами Шанхая, однако об этом пришлось забыть — телеграмма из Адмиралтейства приказывала немедленно разоружиться. Правительство Российской империи посчитало, что нейтралитет Китая важнее одного крейсера, причем серьезно поврежденного противником.

11 августа «Аскольд» и пришедший вслед за ним миноносец «Грозовой» спустили флаги. 17 августа с крейсера свезли замки орудий, прицелы, артиллерийский боезапас и боевые отделения торпед. 29 августа с вышедшего из дока корабля передали на берег некоторые важные детали машин.

Но обычно заграничные походы были куда более спокойными. Вот какие задачи, например, выполнял в конце 1902 г. в Персидском заливе новейший бронепалубный крейсер «Аскольд».

Как известно, к началу XX в. страны Персидского залива еще были официально не поделены между ведущими державами, среди которых Россия занимала далеко не последнее место. Более того, именно к ней обратился тогдашний эмир Кувейта Мубарак ас-Сабах (правил в 1896—1915 гг.) с просьбой взять государство под покровительство империи. Санкт–Петербург ничего не отвечал официально, боясь связываться с Великобританией, но и от своего влияния на регион не собирался отказываться. С целью лишний раз продемонстрировать российский флаг в конце 1902 г. в залив и был отправлен «Аскольд». До него в водах залива с начала века успели по пути на Дальний Восток «отметиться» канонерская лодка «Гиляк» да крейсер «Варяг».

Официальная цель похода заключалась в том, чтобы «появлением русского флага в этих водах показать местным и иностранным властям, что мы считаем эти воды вполне доступными плаванию всех наций в противоположность стремлениям Великобритании обратить Персидский залив в закрытое море, входящее в ее сферу „исключительных интересов“». Для того чтобы российские устремления показались разумными и местным властителям, командиру корабля капитану 1–го ранга Николаю Карловичу Рейценштейну было разрешено потратить весьма солидную по тем временам сумму (500 рублей золотом) для закупки подобающих подарков. Наиболее удачными дарами в российском Главном Морском штабе сочли «хорошие лампы», оружие, кофейные и чайные сервизы, а также самовары.

Что же представляли собой нынешние нефтяные державы? Султанат Оман существовал за счет пошлин на ввоз товаров, а также на ренту, которую выплачивала Великобритания. Впрочем, британского золота правителю хронически не хватало, подчас даже на жалование телохранителям, которым случалось закладывать оружие, дабы не умереть с голоду. Что же касается ввозимых товаров, то их перечень также звучит необычно для наших дней. Так, в 1901 г. русский пароход Российского общества пароходства и торговли «Корнилов» доставил в оманскую столицу Маскат золотой галун, сахарный песок, хлопчатобумажные ткани, а также… керосин!

О тогдашнем «богатстве» Кувейта говорит тот факт, что его эмир был счастлив такому подарку, как револьвер и охотничье ружье. В знак благодарности за столь необходимые в хозяйстве монарха предметы экипаж «Аскольда» получил трех телят и десять баранов.

Результат похода русского пятитрубного корабля (ничего подобного здесь раньше не видели, почему и распускался слух, что две трубы на самом деле фальшивые, из–за чего гостям показывали фотографии корабля на полном ходу) превзошел все ожидания. Как доносил в феврале 1903 г. российский консул в иранском городе Бушир, мнение о мощи русского флота не было поколеблено даже после визита в залив недавно модернизированного британского броненосца «Ринаун».

«Смело можно утверждать, что главная цель посылки — парализовать впечатление, оставленное здесь „Варягом“ и „Аскольдом“, — осталась на сей раз недостигнутой. Броненосец мало времени стоял в заливе, и у местных жителей не было возможности познакомиться с ним. В Бушире он простоял на рейде 3–4 часа так далеко, что его было плохо видно с берега. Главное же — он имел всего две трубы», — говорилось в консульском отчете.

Любопытная деталь — если командир входившего на иностранный рейд русского корабля знал о наличии в порту адмирала, то он обязательно должен был выполнить при постановке на якорь маневр, именовавшийся «срезанием кормы». Речь шла о проходе на повороте на полном ходу у самого адмиральского балкона. Особым шиком было не только не задеть флагманский корабль (а такие случаи бывали), но и ударить своим ноком (окончанием) реи о нок начальственного судна. Чем ближе корабль проскакивал от балкона — тем выше уважение и выучка команды.

Если же подчиненный флагманской кормы не резал, то следовало оправдательное объяснение причин столь возмутительного проступка. Наиболее веским оправданием была теснота, при которой опасный маневр мог привести к катастрофе с участием чужих судов.

Отработка маневра по резанию кормы, случалось, приводила и к серьезным авариям. Слово адмиралу Генриху Фаддеевичу Цывинскому, послужившему, кстати, одним из прототипов героя романа Валентина Пикуля «Три возраста Окини–сан» Владимира Коковцева. Дело происходит в водах Тихого океана.

«Он[58] шел из Нагасаки совместно с „Азией“ (флаг адмирала Асланбегова). Адмиралу[59] вздумалось поучить „Разбойника“ морскому делу, приказав ему в океане на полном ходу резать себе (т. е. „Азии“) корму, при этом требовалось резать „тонко“, т. е. как можно ближе пройти с шиком к адмиральской корме… „Разбойник“ обрезал раз, обрезал второй раз. „Береговой“ адмирал каждый раз поднимал сигнал „ближе“. В третий раз „Разбойник“ угодил ему в корму: снес катер, отрезал кормовой планшир и снес гафель с флагом; себе снес бушприт со всей оснасткой и обломал форштевень. Забава адмирала (по прозвищу „бум–бум эфенди“) обошлась недешево».

Напоследок стоит сказать про праздники и другие торжественные мероприятия, которые русские корабли, согласно международным правилам хорошего тона, должны были проводить в иностранных портах и в которых должны были участвовать офицеры и команда.

Так, в ходе кругосветного плавания на парусно–винтовом корвете «Витязь», капитан 1–го ранга Степан Осипович Макаров устроил «гуляние» для вождя и жителей острова Нукагава (Маркизские острова). Жене, Капитолине Петровне, Макаров об этом событии писал следующее:

«…Здесь мы наделали большого шуму. Я устроил народное гулянье, на которое пригласил весь народ. „Благородных“, т. е. таких, которые ходят в галстуках, угощали на стульях, а остальных — на разостланном парусе. Все это в тени пальмового сада. Дам различали так: которые намазаны пальмовым маслом, тех сажал на парус, а которые напомажены, тех на стулья… Гулянье вышло прекрасное. Наши матросы отличались в танцах, каначки тоже танцевали. Вчера была охота, причем все жители поднесли мне подарки, куски какой–то материи… Сегодня на корвете танцы, после чего мы уходим в море…».

В более цивилизованных местах для отцов городов и верхушки населения устраивались балы и банкеты прямо на борту. Особенно подходили для этого парусники, с их незанятыми надстройками палубами. Их прикрывали тентами, а орудия перевозили в нос, драпируя флагами.

Матросы, за исключением вахтенных и вестовых[60], все празднество находились в жилой палубе. Что же касается офицеров и гардемаринов, то им снова надлежало быть в парадной форме. Часть кают превращалась в дамские будуары, где представительницы прекрасного пола моли переодеться и привести себя в порядок, а также освежиться прохладительными напитками.

В случае прихода русского корабля в столицу дружественной державы офицеров, случалось, звали на высочайшие приемы к местным монархам. Приглашенным следовало быть, опять–таки, в парадной форме. Августейшая особа, в свою очередь, могла пожаловать мореплавателей орденами, соответствующими их чинам. К примеру, гавайским орденом Капиолани — довольно распространенным среди российских офицеров третьей четверти XIX в.

Случалось, что приход кораблей русского флота в тот или иной порт был связан с необходимостью помочь местному населению. Так, после катастрофического землетрясения 28 декабря 1908 г. в итальянском портовом городе Мессина первым в гавань прибыл русский Гардемаринский отряд под командованием контр–адмирала Владимира Ивановича Литвинова. То, что творилось в городе при полном попустительстве властей, трудно себе представить.

«Один итальянец нам рассказывал, что он был засыпан, у него погибли отец, мать и сестра. Проходивший мимо итальянский офицер предложил его отрыть (он был засыпан по шею), но предложил отдать за это свои кольца с рук. К счастью для него, проходил русский офицер, который откопал его, напоил и дал три франка. Главный архитектор города рассказывал командиру еще более ужасные вещи: итальянские солдаты только и делали, что грабили город. Он рассказывал про несколько случаев, когда солдаты живым людям отрубали пальцы, чтобы снять кольца», — писал в дневнике будущий контр–адмирал Георгий Карлович Старк.

В итоге контр–адмирал Литвинов ввел своей властью в городе чрезвычайное положение, что было несколько позже подтверждено итальянским королем Виктором Эммануилом.

Благодарные мессинцы выбили в честь русских моряков специальную медаль, забрать которую было поручено крейсеру «Аврора». В первую же ночь аварийной партии крейсера пришлось участвовать в тушении большого пожара на берегу — городская пожарная команда приехала с большим опозданием. Наградой русским морякам стали также 1800 апельсинов и столько же лимонов.

По иронии судьбы, экипаж «Авроры» спустя всего восемь дней снова должен был бороться с огнем — на сей раз в испанском порту Малага. «Положительно мы превращаемся в пожарную часть, а я, в брандмайора», — иронизировал Старк.

Как известно, Российская империя входила в число великих держав планеты. В связи с этим часть кораблей, как тогда говорили, «находилась на станции» в портах, где было необходимо постоянно демонстрировать русский флаг. Так что суда несли не только представительские, но и дипломатические функции. Именно пребыванием на станции объяснялось то, что в момент начала Русско–японской войны, чужом и контролируемом, по сути, японцами порту Чепульпо[61] оказался крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».

Обычно службы станционера можно было отнести к разряду «непыльных». Например, офицеры такой «боевой единицы», как черноморский пароход «Колхида», практически ежегодно получали от турецкого султана ордена «Османие» и «Меджидие». Дело в том, что пароход являлся станционером в Стамбуле и, по совместительству, яхтой посла Российской империи в Турции.

При этом практически никакого боевого значения «Колхида» уже давно не имела. Это был колесный пароход постройки 1866 г., вооруженный двумя мелкими пушчонками для производства салютов. Экипаж судна на 1904 г. составляли семь офицеров и 35 матросов (отметим, что на момент вступления корабля в строй удавалось обходиться лишь пятью офицерами).

Бывали и случаи, когда командир станционера старался провести время своего командования с максимальной пользой для флота.

Так, в 1881—1882 гг. русским военным пароходом «Тамань», находившимся на станции в том же Стамбуле, командовал капитан 1–го ранга Степан Осипович Макаров, будущий знаменитый российский флотоводец. За недолгое время командования кораблем ему удалось опытным путем доказать наличие в проливе Босфор двух течений, противоположных друг другу.

Глава 3. Питие и сознание

После прочтения в юношеском возрасте знаменитого романа Алексея Силыча Новикова–Прибоя «Цусима» я, как помнится, впал в состояние полного шока. Получалось, что свой беспримерный кругосветный переход русская эскадра совершила, ведомая офицерами, любившими при первой возможности «заложить за воротник». Причем матросы не сильно отставали от офицеров.

Но пробуем посмотреть на ситуацию с питием в Русском флоте как можно более непредвзято. Для начала обратимся к знакомому нам уже Морскому уставу императора Петра Великого. Царь, как известно, любивший в свободное время активно поучаствовать в «баталиях с Ивашкой Хмельницким», в часы служебные к пьяницам был просто беспощаден.

Тем, «кто придет на вахту пьян», полагалось крайне суровое наказание. У офицера на первый раз вычитали месячное жалованье. При повторении проступка следовало лишение чина на время либо навсегда. Матроса ожидало «биение у машты». Исключений не делалось.

Жестокая кара ожидала и тех моряков, «кто во время бою на карауле, в ходу на парусах, или всегда пьян и непотребен будет». В бою или в виду неприятеля их полагалось «лишать живота», вне зависимости от чина. Если же проступок обнаруживался при нахождении в карауле, то «лишение живота» могло быть заменено вечной или длительной ссылкой на галеры, «по важности вины». Пьянство в момент плавания под парусами гарантировало офицеру потерю месячного жалованья, а рядовому — наказание «кошками»[62] у мачты.

Особо оговаривалась и ответственность начальства.

«…Командиру корабля надлежит за подчиненными своими обер— и ундер–офицерами и рядовыми смотреть, дабы в трезвости были, и наказывать оных по обстоятельству дела; а ежели который офицер часто будет употреблять, или в прочих непотребностях явится, то перьво вычетом жалования наказывать; а ежели не уймется, то о том донести командующему флотом. И тогда, ежели иноземец, без апшиду[63] выбит будет, а если подданной[64], лишением чина или прочим названием наказан будет», — гласит Устав.

Не были забыты и те, «кто в пьянстве зло учинит, или дело свое пренебрежет». В этом случае требовалось не только «извинением прощение получить». Преступник должен был «по вине вящщею жестокостью наказан имеет быть, яко пренебрегатель своей должности».

Не изменились традиции и в XIX веке.

«…У большинства людей, незнакомых с бытом моряков на море, почему–то существует странное и решительно ни на чем не основанное мнение, будто морские офицеры в плавании злоупотребляют в кают–компании крепкими напитками, или „заливают морскую скуку“. Это величайший вздор из всех вздоров. Даже тени чего–либо подобного нет в действительности, — писал в 80–х гг. XIX в. литератор и военный публицист Всеволод Владимирович Крестовский. Для моряка в море „нет скуки“, так как скучать ему попросту некогда. — В море моряки пьют менее, чем где–либо. Рюмка водки перед закуской, рюмка марсалы[65] за обедом — вот и все, да и эту–то дозу принимает далеко не каждый».

Откровенно говоря, морскому офицеру на корабле и действительно выпивать было особо и некогда. Начнем с того, что он ежедневно четыре часа проводил на вахте. Были у него и другие обязанности. Например, исполнявший обязанности (как тогда говорили — «исполнявший должность») младшего офицера кадет Морского корпуса Владимир Ашанин (за этим именем скрывается в повести Константина Михайловича Станюковича «Вокруг света на „Коршуне“» сам автор книги) сразу же по прибытии на корабль получил от старшего офицера массу обязанностей и задач.

Вместе с четырьмя уже окончившими курс Морского корпуса гардемаринами[66] еще несовершеннолетний кадет должен исполнять обязанности подвахтенного — т. е. помощника вахтенного начальника (в конце XIX — начале XX в. эта должность именовалась «вахтенный офицер»). Володе необходимо было постоянно находиться на баке[67] корабля и следить за выполнением приказаний вахтенного начальника. В его обязанности входило наблюдение за парусами на фок–мачте (минимум три — фок, фор–марсель и фор–брамсель), кливерами, часовыми на носу (впередсмотрящими) и за исправностью носовых огней[68].

Вне вахт юному моряку предстояло помогать офицеру, который заведовал одним из матросских кубриков[69], самостоятельно заведовать и отвечать за исправность командирского вельбота (шестивесельной разъездной шлюпки). Кроме того, согласно судовому расписанию, во время авралов[70] он должен был неотлучно находиться при командире корвета.

Ашанину также настоятельно рекомендовалось познакомиться с паровой машиной корвета (ему предстояло гардемарином нести и машинные вахты), а также «навостриться» по штурманской части. Как видим, в плавании свободного времени оставалось довольно мало.

Добавим, что после производства в гардемарины в круг обязанностей молодого моряка вошло и заведование двумя артиллерийскими орудиями корвета.

Не стоит забывать и о том, что подавляющее большинство офицеров во время Станюковича были «строевыми», а не специалистами — исключение составляли артиллеристы, штурманы и инженер–механики. Ситуация коренным образом изменилась к началу ХХ в.

Возьмем, к примеру, офицерский список эскадренного броненосца «Ослябя» на начало 1904 г. На корабле числятся 26 человек командного состава. Отметем двух врачей и священника, а также командира со старшим офицером. Остается 21 офицер, из которых лишь семеро — вахтенные начальники и вахтенные офицеры, отвечающие (теоретически) лишь за несение вахт.

Получается, что 14 офицеров были специалистами в какой–либо области. В списках корабля числится ревизор (ответственный за финансово–хозяйственную часть «Осляби»), два минных офицера (отвечали также за электроснабжение корабля и работу всех электроприборов), три артиллериста, два штурмана и инженер–механик.

Но вернемся к вахтенным начальниками и вахтенным офицерам. Каждый из них вне вахты выполнял обязанности типа тех, что были возложены на кадета Ашанина, а также командовал плутонгом (группой) артиллерийских орудий своего корабля. Часть офицеров стояла во главе рот, на которые делились матросы боевых кораблей (эскадренных броненосцев, броненосцев береговой обороны и крейсеров).

Еще большей была концентрация офицеров–специалистов на кораблях размером поменьше — канонерках и миноносцах.

Командный состав мореходной канонерской лодки «Кубанец» состоял из 11 человек, включая врача (священника кораблям 2–го ранга, к которым относились мореходные канонерки, не полагалось). Помимо командира и старшего офицера, а также уже лишь двух вахтенных начальников (вахтенных офицеров не было), канонерка имела на борту ревизора, минного офицера, артиллериста, ревизора, штурмана и двух инженер–механиков.

В списках миноносца «Бедовый» (именно на нем спустя год будет сдан японцам при Цусиме вице–адмирал Зиновий Петрович Рожественский) было лишь пять офицеров. Среди них — командир (старшего офицера, так же как и врача, священника, штурмана и ревизора, на корабле не было), два вахтенных начальника, командовавшие в бою артиллерией и минными (торпедными) аппаратами, минер и старший судовой механик. Впрочем, и численность нижних чинов на «Бедовом» была невелика — всего 58 человек против 169 на «Кубанце» и 754 — на «Ослябе».

Было бы неправдой, однако, сказать, что офицеры флота были поголовно трезвенниками.

Начнем с того, что для обитателей кают–компании существовало понятие «казенного вина». Речь шла, правда, не о водке, а о мадере, которую полагалось предлагать каждому офицеру за обедом и за ужином.

Вполне возможно, что немалую роль в репутации моряков как беспробудных пьяниц сыграли люди типа лейтенанта Ивана Александровича Нелидова, изобретателя знаменитой в свое время «нелидовской настойки» и известного флоту под прозвищем «дядя Ваня». Это была обычная «казенная» водка, настоянная на красном стручковом перце до темно–вишневого оттенка. Обычно ее добавляли в рюмки по нескольку капель, и только сам «изобретатель» рисковал употреблять ее в чистом виде. Флоту была известна жутковатая история о том, как две дамы–иностранки по время приема на корабле, где служил «дядя Ваня», как–то спутали «нелидовку» с «вишневкой». Дегустация чуть было не обернулась летальным исходом.

Но все–таки, несмотря на наличие в списках Российского Императорского флота людей типа «дяди Вани», о гомерическом пьянстве говорить не приходилось. Свидетельством тому могут быть как воспоминания моряков, так и людей, не имевших к флоту прямого отношения. К примеру, адмирал Николай Оттович фон Эссен, герой Русско–японской войны, командовавший в первые годы Первой мировой войны Балтийским флотом, по свидетельству современников, «был беспощаден», если причиной посадки кораблей на мель оказывался алкоголь.

Случалось, что командиры кораблей требовали списания пьяниц на берег. Слово уже знакомому нам контр–адмиралу Старку:

«…С моим старшим офицером я вопрос ликвидировал. В прошлом году[71] осенью, перед выходом в море с крейсерами, я обратил внимание, что старшего офицера нет, говорят, что у него немного болит голова, и мне тогда это показалось странным. На этих днях произошел аналогичный случай: наутро серьезный поход, с вечера у него обед с приятелями, а при съемке с якоря его нет. При возвращении с моря позвал его к себе и сказал: „То, что Вы делаете, есть преступление. Мы идем в серьезную операцию, мы можем нарваться на мину или быть атакованы подводной лодкой, я могу быть ранен или убит, Вам придется принять командование, в таком виде Вы командовать не можете. Вы говорите, что у Вас были старые заслуги, в память их я предоставляю Вам самому искать себе другое место, и мой совет — идите на берег; но я с Вами плавать не хочу“».

Иногда, впрочем, начальство закрывало глаза на пьянство офицеров. Так, в походе Второй эскадры Тихого океана к Цусиме на транспорт «Иртыш» было назначено два новых офицера из запасных чинов флота, оказавшихся на поверку большими любителями спиртного.

«…Оба слишком много пили. Один, исполнявший к тому же обязанности старшего офицера, имел пренеприятный характер; от него всегда можно было ожидать грубость, надменность и невыдержанность, и оттого офицеры и команда его невзлюбили. Не менее неприятные отношения создались у него и с командиром, и часто доходило до столкновений. Вскоре от пьянства у него обнаружились признаки белой горячки, и однажды мы оказались свидетелями очень печального случая: проведя всю ночь за бутылкой, он к утру пришел в совершенно невменяемое состояние, вышел наверх без кителя с обнаженной саблей и, сев на палубу, стал ее рубить», — пишет в своих воспоминаниях капитан 2–го ранга Гаральд Карлович Граф.

Буяна удалось утихомирить только с помощью вооруженного караула, однако реакция командующего эскадрой вице–адмирала Зиновия Петровича Рожественского была на удивление мягкой. Лейтенанта отрешили от должности и арестовали при каюте с приставлением часового. Ему было запрещено давать алкоголь. По приходе в Россию офицера было решено отдать под суд. Как полагали его коллеги, причина столь легкого наказания была в том, что адмирал готовился к бою с японским флотом и ему было попросту не до дебошира.

Добавим, что корабли, где офицеры практически не пили, были редкостью, о которой не забывали упоминать мемуаристы.

«У нас на „Алмазе“ кают–компания слыла трезвой», — отмечал в своем дневнике прапорщик по морской части князь Алексей Павлович Чегодаев–Саконский.

Отдельно скажем о питейных подвигах, на которые зачастую шли молодые офицеры. В воспоминаниях известного русского художника–мариниста и офицера флота Алексея Петровича Боголюбова есть немало любопытных эпизодов, повествующих о развлечениях флотской молодежи в 1840–х гг.

Например, живописец в своей книге «Записки моряка–художника» приводит случай с лейтенантом Владимиром Мицкевичем, выпившем на спор… гитару водки. Не залпом, правда, а в течение суток. Такие несерьезные меры емкости, как полуштоф[72], штоф и даже два штофа были признаны молодыми офицерами недостаточными (заметим, что емкость гитары Боголюбов в своей книге так и не указал). «Долго не думали, послали за водкой — и точно, к утру гитара была уже суха, а Мицкевич только завалился спать на целые сутки».

«Рассадником пьянства» того времени художник считал 16–й Балтийский флотский экипаж, которым командовал Яков Ананьевич Шихманов.

«Командир наш[73] отыгрывал гуманного! А потому самых горьких пьяниц, как лейтенанты Карпов, Разводов, Есаулов и мичман Шульгин (разжалованный в матросы за пьянство и буйство и после дослужившийся опять до первого чина), он брал к себе, говоря начальству: „У меня всё будет хорошо“ — и тем губил этих господ, которые постоянно лежали в белой горячке». Впоследствии, отмечал Боголюбов, Карпов сгорел, Разводов — умер от инсульта, а Шульгин — повесился.

В романе Валентина Пикуля «Из тупика» приводится еще один пример подвига «на ниве пития». Согласно одной флотской легенде, бравые морские офицеры, умиравшие от скуки на зимовке в Кронштадте, как–то за холодный сезон выпили ВЕСЬ запас вина, имевшийся в погребах крепости. Участники данного героического мероприятия были произведены в «кавалеры ордена пробки», которую носили на красной ленте ордена Святого Владимира.

Склонность офицеров к выпивке иногда перерастала в банальный алкоголизм. Ниже следует рассказ капитана 2–го ранга Гаральда Карловича Графа о командире миноносца «Инженер–механик Дмитриев» Алексее Михайловиче Веселаго:

«Командиром оказался капитан 2–го ранга Алексей Михайлович Веселаго, человек во всех отношениях незаурядный. Он был сыном очень популярного адмирала М. Г. Веселаго и уже по одному этому имел все шансы сделать хорошую карьеру. Но он и сам был выдающимся человеком и отличным офицером, к тому же и хорошо образованным, так как кончил Морскую академию по гидрографическому отделу и офицерский Артиллерийский класс. Он очень много плавал на Дальнем Востоке и в Средиземном море, и поэтому считался опытным штурманом и артиллеристом. Казалось бы, более ценного офицера трудно найти, однако он имел одно большое „но“, и это „но“ ему все портило и в конце концов сгубило его карьеру и привело к ранней могиле. Веселаго не то чтобы систематически пил, наоборот, проходили долгие периоды, он в рот хмельного не брал, затем вдруг срывался и уходил в безудержный запой. После этого, проспав беспросыпно три дня, он как бы встряхивался и опять всецело уходил в работу. Это была своего рода болезнь, но, видимо, неизлечимая, а как можно доверять офицеру с такой болезнью, да еще на высоких должностях?

В периоды трезвости наш командир работал как вол и всех заставлял трудиться вместе с собою. Я попал в период трезвости, и поэтому на миноносце шла неутомимая деятельность. Командир прилагал все усилия, чтобы как можно скорее привести его в состояние, необходимое для плавания. С раннего утра и до вечера мы с командиром обходили помещения, обучали команду и ходили в порт за приемками. Быстро наладилась служба, и мы скоро были готовы к выходу в море…

В одно прекрасное утро он появился на миноносце в весьма подавленном состоянии, и мы скоро узнали, что с ним на берегу приключился глупейший случай. Накануне, после обеда с обильным возлиянием, он поехал в цирк. Занял место в первом ряду и незаметно задремал. Так почти все представление он проспал, и его никто не потревожил. Да, наверно, никто и не заметил, что он спит, так как благодаря своей тучности он сидел прямо, лишь слегка наклонив голову. Несомненно, все прошло бы незамеченным, если бы, на несчастье Веселаго, в последнем номере программы два клоуна не стали бы разыгрывать дуэль, стреляя друг в друга из игрушечных, но с большим треском револьверов. Эти выстрелы были настолько громкие, что разбудили нашего командира. Спросонья он вообразил, что это стреляют в него, так как клоуны находились совсем близко. Поэтому он выхватил свой револьвер и сделал два уже настоящих выстрела. К счастью, ни в кого не попал, но эффект получился потрясающий. Клоуны закричали „ай, ай, ай“ и начали убегать; в публике произошла паника, и все стремительно ринулись к выходу, давя друг друга. Полиции с трудом удалось водворить порядок.

Веселаго быстро пришел в себя и был страшно смущен происшедшим, но уладить скандал было уже нельзя. Полиция вызвала плац–адъютанта, который его увез на гауптвахту, и по телефону было сообщено о случившемся командиру порта адмиралу Ирецкому[74]. Времена были очень тревожные, на офицеров, и особенно морских, косились из–за участия морских батальонов в усмирении беспорядков в Прибалтийском крае, и вдруг такой скандал. Да еще не с каким–нибудь молодым мичманом, а с капитаном 2 ранга.

Адмирал Ирецкой сейчас же протелеграфировал о происшедшем главному командиру портов Балтийского моря вице–адмиралу Никонову[75] в Кронштадт. Со своей стороны сам Веселаго послал телеграмму отцу, адмиралу[76], в Петербург, прося заступиться. Но отец ничего поделать не мог. Высшее начальство было неумолимо, тем более что с Веселаго это был уже не первый скандал, и о его пороке многие знали. Поэтому к нему применили суровую меру наказания — отставили от командования миноносцем и списали в наличие экипажа.

Мы были искренне огорчены этим печальным случаем с нашим командиром. Что бы там ни было, а он был выдающимся офицером. В частности, я многому у него научился. Особенно вспомнилось, как он постоянно внушал, что необходимо добиваться, чтобы каждое полученное приказание было бы в точности исполнено. Чего проще эта истина, а на деле часто бывало, что кажется, что приказание нельзя исполнить. Не раз случалось, что командир отдаст приказание, а выполнить его кажется невозможным. Приходилось докладывать о неисполнении, Веселаго рассердится и прикрикнет, что дело не в невыполнимости приказания, а в неумении. Объяснит, как надо поступить, и глядишь, все выходит хорошо…».

А вот приказ № 580 командующего Флотом Балтийского моря вице–адмирала Василия Александровича Канина от 28 мая 1915 г:

«9–го мая в ресторане „Альихюддан“ прапорщик Неживов (мин. № 213) произвел безобразное буйство. Прапорщик Неживов не уяснил себе до сих пор, как офицер должен вести себя в культурном обществе, а потому мне остается прибегнуть к крайней мере обучения — к наказанию.

Поведение прапорщика Неживова в ресторане было настолько безобразно, что дальнейшее появление его в ресторанах Гельсингфорса должно быть прекращено.

Ввиду этого списываю прапорщика Неживова с миноносца № 213 в наличие 1–го Балтийского флотского экипажа и, арестовывая его на гауптвахте в Кронштадте на месяц, предписываю до конца войны не назначать прапорщика Неживова в плавание.

Начальнику охраны водного района Свеаборгской крепости ставлю на вид то обстоятельство, что он своевременно не донес по команде о случае с прапорщиком Неживовым».

Впрочем, чаще всего, до серьезных эксцессов не доходило. Другое дело, что находились охотники «учить пить» молодежь. Пример — капитан 1–го ранга Павел Михайлович Плен. Вспоминает Владимир Александрович Белли, служивший под его началом на одном из эскадренных миноносцев:

«Командир меня не любил за мое неумение служить на миноносце, а также и за отсутствие охоты к спиртным напиткам. К концу кампании он просто меня еле выносил. Когда мы стояли в Кронштадте на ремонте, он однажды решил меня напоить. Пригласил поехать с ним в Морское собрание и там опоил мадерой, зная, что я не пью водку. Сидели мы так до глубокой ночи… В Гельсингфорсе же командир каждый вечер съезжал на берег в ресторан… возвращался поздно, сильно перегруженный…».

Но наиболее известным русским моряком, имя которого связано с алкоголем, был флаг–капитан императора Николая Второго адмирал Константин Дмитриевич Нилов. Про него буквально ходили легенды.

Служебная характеристика 1903 г. характеризовала его как человека безупречной нравственности с хорошими умственными способностями вкупе с уравновешенным характером.

Вот что вспоминал о Нилове контр–адмирал Сергей Николаевич Тимирев:

«Его рыцарская порядочность и большой морской опыт обратили на него внимание государя, и по окончании войны он получил назначение на очень почетный, хотя ответственный и беспокойный пост флаг–капитана Его величества… Понятно, что при свойствах своей натуры Нилов не сделался „настоящим“ придворным, а сохранил вполне свою самобытность. Наиболее яркой особенностью его характера была прямота и немного резковатая откровенность в суждениях, которую он не менял и в разговорах с государем. Эти его качества, в связи с некоторой склонностью к самодурству, столь свойственной старым морякам, создали ему при Дворе репутацию „чудака“ — человека, лишенного каких–либо дипломатических способностей.

В обществе же, где за последнее время перед войной считалось „гражданским подвигом“ чернить все, что окружало трон, о нем уже ходили положительные легенды; больше всего было рассказов о его „беспробудном“ пьянстве и „спаивании“ самого царя…, что же касается самого Нилова, то ему сильно вредили рассказы старых его товарищей о различных эпизодах из времен их общей молодости — проведенной действительно бурно».

С ним был во многом согласен и контр–адмирал Александр Дмитриевич Бубнов, хорошо знавший флаг–капитана по работе императорской ставки в Могилеве в годы Первой мировой войны:

«Флаг–капитан адмирал Нилов, если не отличался умом, широтой взглядов и пониманием положения вещей, то во всяком случае отличался своим давнишним пристрастием к вину; о нем ходил анекдот, что государь, привыкший видеть его постоянно на „взводе“, и, считая это нормальным его состоянием, увидев его раз трезвым, подумал, что он „навеселе“, он, однако, к чести его сказать, был государю „без лести“ искренне предан и покинул его не по своей воле, а по принуждению революционных властей».

Напоследок отметим, что пьянство, в ряде случаев, играло не только разрушительную, но и созидательную роль. Более того, без чрезмерного употребления алкоголя не было бы знаменитой Графской пристани в Севастополе. Трудно поверить, не правда ли?

А дело было так.

Как известно, считавший себя опытным военным инженером император Николай Первый любил лично утверждать проекты общественных зданий, особенно если дело касалось строительства для армии и флота. И, будучи человеком довольно скупым, долго отказывался подписать смету на постройку портика на Графской пристани, поэтому первоначальный проект пристани предполагал только постройку двух боковых павильонов. Их закончили к 1840 г.

Командовавшему в то время Черноморским флотом адмиралу Михаилу Лазареву пришлось припомнить случай, когда пьяный извозчик из отставных матросов скатился в своем экипаже с высокой лестницы и рухнул в воду. Как утверждают, именно после этого случая Николай и утвердил проект. И в 1844 г. начали постройку галереи–портика, которая была закончена в 1846 г.

Есть и еще один, несколько сомнительный и довольно косвенный, но вклад российского флотского пития в мировую культуру. Речь идет о всем известном граненом стакане. По крайней мере, в своей книге «Откуда и что на флоте пошло» известный историк отечественного военно–морского флота Виктор Дыгало пишет о том, что сей культовый в нашей стране предмет посуды является изобретением основателя флота Российского.

На кораблях во все времена боролись с боем стеклянной и керамической посуды, который доходил до своего максимума во время штормов. Не всегда помогали ни мокрые скатерти, ни крупноячеистые сетки на столах, ни специальные подвесные столешницы. И тут одному из мастеров–стекольщиков пришла в голову идея создания граненого стакана. Петр лично попробовал новый сосуд в руке, откушал полынной водки и велел запускать стакан «в серию». Емкость делалась из темноватого зеленого стекла и якобы редко билась от удара о палубу.

Впрочем, другие источники говорят о том, что автором идеи граненого стакана является знаменитый скульптор Вера Мухина либо даже легендарный автор «Черного квадрата» Казимир Малевич.

Но, согласитесь, байка красивая!

Глава 4. Флот и политика

В Российском Императорском флоте существовал строжайший запрет на политическую деятельность. Причем «табу» это было скорее неформальным. Это, возможно, и обеспечивало его соблюдение.

Более того, даже те морские офицеры, что считались во флоте либералами, установленных неписаных правил, в большинстве своем, не нарушали. К примеру, выходец из более чем простой семьи вице–адмирал Степан Осипович Макаров[77] всегда прямо говорил о том, что армия и флот должны находиться вне политики. Дело вооруженных сил — стоять на страже своего Отечества, которое необходимо защищать вне зависимости от формы существующего строя. Более того, Макаров, считающийся в ряде книг советского периода чуть ли не «другом матросов», был убежденным монархистом и изрядным консерватором. К революционерам и революционной деятельности он относился без малейшей тени одобрения.

Не приветствовалось и то, что во все времена называлось «критикой системы». И если морской офицер все–таки, вольно или невольно, «срывался», то позже бывал крайне недоволен собой.

«…Не все офицеры были достаточно сдержанны и позволяли себе критику, которая на военном корабле, тем более в военное время[78], недопустима. К этим офицерам я причисляю и себя; так, раз под горячую руку на вопрос одного из офицеров, что из меня выработается, я ответил, что если систему не изменят, то я буду таким же никчемным офицером, как и остальные. Мне было потом досадно о сказанной фразе, потому что, в частности, ни к командиру, ни к старшему офицеру это не относилось», — писал позже в своих воспоминаниях контр–адмирал Георгий Карлович Старк.

Начнем с того, что офицер приносил присягу. В Морском Уставе Петра она звучала следующим образом:

«Я (имярек) обещаюся всемогущим Богом служить всепресветлейшему царю государю верно и послушно, что в сих постановленных, також и впредь постановляемых воинских артикулах, что иные в себе содержать будут, все исполнять исправно. Его царского величества государства и земель его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях, какого оные звания ни есть, храброе и сильное чинить противление, и всякими образы оных повреждать отщусь. И ежели что вражеское и предосудительное против персоны его величества или его войск, такожде его государства людей или интересу государственного, что услышу или увижу, то обещаюсь об оном по лучшей моей совести, и сколько мне известно будет, извещать и ничего не утаить; но толь паче во всем пользу его и лучше охранять и исполнять. А командирам моим, поставленным надо мною, во все, где его царского величества войск, государства и людей благополучию и приращению касается, в караулах, в работах и прочих случаях должное чинить послушание, и весьма повелению их не противиться. От роты и знамя, где надлежу, хотя в поле, обозе и гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив непременно и верно, так как мне приятна честь моя и живот, следовать буду. И во всем так поступать, как честному, верному, послушному, храброму и неторопливому солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Всемогущий».

Несмотря на архаичность языка, все понятно.

Кто же были те офицеры, что начинали заниматься политикой? Попробуем понять это на примере совершенно разных людей.

Начнем с Петра Петровича Шмидта.

Будущий «красный лейтенант» родился в семье потомственного офицера. Отец его — также Петр Петрович Шмидт — получил при отставке чин контр–адмирала. Дядя, Владимир Петрович Шмидт, имел чин адмирала. Именно дядя (к моменту смерти отца Петру Петровичу Шмидту–младшему было лишь 22 года) стал главным помощником в карьере молодого офицера.

Служба молодого выпускника Морского училища изначально протекала достаточно нестандартно. Уже в 1888 г., спустя два года после производства в офицеры, он женился (случай более чем экстраординарный для царского флота) и вышел в отставку в чине лейтенанта[79].

Жена Шмидта, мягко говоря, выделялась из общей массы. Дочь мещанина, Доминикия Гавриловна Павлова, была профессиональной проституткой. Шмидт желал ее «нравственно перевоспитать», однако о действительных результатах этого эксперимента нам доподлинно ничего не известно. В феврале 1889 г. у супругов родился сын. Назвали мальчика Евгением (Остап Бендер, решивший для себя, что у «красного лейтенанта» было два сына — Николай и Василий — как мы видим, на этот раз ошибся). Больше детей в семье не было.

Любопытная деталь. В годы отставки Петр Шмидт жил в Париже, где всерьез увлекся воздухоплаванием. Он приобрел все необходимое оборудование и намеревался на Родине зарабатывать денег полетами. Однако, вернувшись в Россию для показательных выступлений, отставной лейтенант потерпел аварию на собственном воздушном шаре. В результате весь остаток жизни он страдал от болезни почек, вызванной жестким ударом аэростата о землю.

В 1892 г. Шмидт возвращается во флот с прежним чином мичмана, а спустя два года его переводят на Дальний Восток, в Сибирскую флотилию (таково было название будущего Тихо–океанского флота). Здесь он служит до 1898 г. на миноносце «Янчихе», транспорте «Алеут», портовом судне «Силач» и канонерке «Бобр». Затем 31–летний лейтенант зачисляется в запас и переходит служить на торговые (или, как тогда говорили, — «на коммерческие») суда. В 1901 г. его произведут в лейтенанты.

За шесть лет плавания на судах торгового флота Петр успел прослужить на пароходах «Игорь», «Диана» и «Кострома» (на первых двух — капитаном). С началом Русско–японской войны лейтенанта призвали на действительную службу и назначили старшим офицером огромного по тем временам транспорта «Иртыш» водоизмещением 15 тыс. т. Корабль предназначался для снабжения эскадры вице–адмирала Зиновия Петровича Рожественского необходимыми материалами и припасами. Недавний второй помощник капитана парохода «Кострома» прошел на транспорте лишь до египетского порта Суэц, где был списан на берег из–за очередного обострения болезни почек.

Несколько последующих месяцев Шмидт провел в составе Черноморского флота, командуя миноносцем № 253. В октябре 1905 г., он, неожиданно для своих друзей и знакомых, принял участие в политической демонстрации в Севастополе, после чего попал под арест. В ходе последовавшей за этим событием ревизии кассы миноносца выяснилось, что его командир растратил две тысячи рублей казенных денег, а на корабле уже некоторое время не появлялся.

Так или иначе, но седьмого ноября 1905 г. (не правда ли, символическая дата, хоть и по старому стилю) терпение морского начальства лопнуло, и Петр Петрович был уволен в отставку. Естественно, в чине лейтенанта — его производство в следующий чин было невозможно по многим причинам. Более того, практически все офицеры были уверены, что избежать суда экс–командиру миноносца № 253 удалось исключительно благодаря извечной протекции дядюшки–адмирала.

Вскоре после отставки Шмидт встал во главе «Союза офицеров — друзей народа», действовавшего в Севастополе. А дальше будет октябрьский мятеж на крейсере «Очаков», ход которого описан во множестве книг.

Отметим только некоторые детали восстания, которые могут поставить исследователя в тупик при попытке его осмысления. Начнем с того, что отставной лейтенант явился на крейсер при погонах капитана 2–го ранга, на ношение которых он не имел никакого права. Восставшие толком не использовали артиллерию корабля (по двенадцать 152–мм и 75–мм орудий), в результате чего все свелось к расстрелу «Очакова» правительственными силами.

И напоследок — самое интересное. Как свидетельствовали очевидцы, Шмидт первым покинул борт обстреливаемого крейсера, спустившись с сыном на стоявший у борта корабля небольшой миноносец № 270. Позже его найдут под палубным настилом, переодетым в робу кочегара. Как свидетельствовала команда миноносца, человек, поднявший вначале восстания сигнал «Командую флотом. Шмидт», был намерен бежать в Турцию.

Что же касается 16–летнего сына Петра Петровича, Евгения Петровича Шмидта, то он сумел покинуть Севастополь и после 1917 г. осел за границей. В 1926 г. он издаст в Праге, под фамилией «Шмидт–Очаковский», книгу воспоминаний, в которой будет резко критиковать советскую власть.

Возможно, ключевой причиной резкого перехода вполне лояльного режиму морского офицера на сторону революции, а также его дальнейших действий, сыграл факт, который исследователи советского периода старательно обходили стороной. Дело в том, что «красный лейтенант» уже во время учебы был подвержен серьезным нервным припадкам. По этой причине Шмидт неоднократно списывался на берег в связи с плохим психическим состоянием.

Напоследок, приведем слова человека, который несколько месяцев был соплавателем Петра Петровича — мичмана Гаральда Карловича Графа, офицера военного транспорта «Иртыш»:

По словам Графа, его старший офицер «происходил из хорошей дворянской семьи, умел красиво говорить, великолепно играл на виолончели, но при этом был мечтателем и фантазером». Лейтенант был склонен работать не систематически, а порывами. «Когда он по вечерам имел настроение, то садился у дверей каюты и начинал играть (на виолончели. — Н. М.)».

Нельзя сказать, что Шмидт подходил и под категорию «друзей матросов». «Я сам видел, как он несколько раз, выведенный из терпения недисциплинированностью и грубыми ответами матросов, их тут же бил. Вообще, Шмидт никогда не заискивал у команды и относился к ней так же, как относились другие офицеры, но всегда старался быть справедливым», — пишет Граф.

Заканчивает свои воспоминания морской офицер–мемуарист довольно–таки неожиданно:

«Зная хорошо Шмидта по времени совместной службы, я убежден, что, удайся его замысел в 1905 г. и восторжествуй во всей России революция… он первый бы ужаснулся результатов им содеянного и стал бы заклятым врагом большевизма».

Сам Петр Петрович свой резкий переход в стан противников режима объяснял так:

«Пребывание в Либаве в течение 8 месяцев, во время приготовления эскадры Рожественского, ярко осветило мне те язвы бюрократического режима, которых я не мог видеть в коммерческом флоте. Я видел, что в этом страшном механизме поощряется все, кроме честной работы. Я видел, куда идут кровавым потом добываемые миллионы, и мне стало отвратительно участвовать в нем».

Добавим, что в 1917 г. Евгений Шмидт попытался, используя память своего отца, заработать политический капитал, правда, без особого успеха. Вспоминает Гаральд Карлович Граф:

«Только случайно старик „Ростислав“[80], самый образцовый корабль Черноморского флота, всегда высоко державший знамя верности, избег той же участи и не был переименован в „Единение“. Сначала ему ничего не угрожало, но потом вдруг нависла опасность. В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на Очакове в 1905 г. лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись „Ростислав“, Шмидт сказал: „„Ростислав“ — да? Ваш корабль это грязное пятно на всем Черноморском флоте: он усмирил „Очакова“, а его команда расстреливала моего отца…“ Поднялся страшный галдеж. В тот же день на „Ростиславе“ экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, и дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чем не порешили и по случаю ужина отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как–то больше уже не поднимался».

В этой связи стоит упомянуть и судьбу лейтенанта Михаила Михайловича Ставраки, командовавшего на острове Березань расстрелом Шмидта и его соратников по мятежу. Однокашник Шмидта, он был подвергнут морскими офицерами обструкции за участие в «полицейской акции» и достаточно рано ушел в отставку. Ведь, по неписаным законам офицерской чести, он скорее должен был уйти в отставку, а не обагрять руки кровью своего собрата.

Ставраки, по сути, исчез для большинства людей, но в начале 1920–х гг. он был обнаружен чекистами в должности смотрителя одного из маяков близ Батуми (как утверждают, его инкогнито поддерживалось еще и крайней нелюдимостью и неуживчивостью). В 1923 г. он был расстрелян. Как утверждают очевидцы, на суде в последнем слове Ставраки заявил, что всю жизнь мучился от проявленного им малодушия. Но снисхождения у суда он так и не попросил.

Безусловно, среди флотских политиков (или политиканов?) были и люди, которых можно смело назвать борцами за идею. Возможно, наиболее знаменитый из них — мичман Федор Федорович Ильин, более известный под псевдонимом «Раскольников». Тот самый Раскольников, который 17 августа 1939 г. опубликовал ставшее широко известным в годы перестройки открытое письмо Сталину. Отметим, что родной брат Федора полностью от старой фамилии отказываться не стал и писался в документах как Александр Федорович Ильин–Женевский.

Очень любопытна автобиография Раскольникова, опубликованная в энциклопедическом словаре «Гранат». В ней, например, нет ни слова о том, что отец будущего революционера был священником. «Забыл» мичман упомянуть и о том, то он был офицером (произведен в 1917 г., уже после Февральской революции). Кроме того, попадаются строки, заставляющие усомниться в «кровавости» царского режима. Например, такие:

«…Я …отправился обратно в Россию в целях подпольной работы, но на границе в Вержболове[81] был арестован и по этапу отправлен в Архангельскую губ. Но в Мариамполе[82] я заболел и слег. К этому времени дало себя знать нервное потрясение, вызванное тюремным заключением. Вскоре мне было дано разрешение на пользование санаторным лечением в окрестностях Питера».

Весьма кратко описывает Ильин и историю провала спланированной им набеговой операции на Ревель (Таллинн). В ходе этой «операции» два советских эсминца попали в плен.

«В конце декабря 1918 г. на миноносце „Спартак“ я отправился в разведку к Ревелю и наткнулся на значительно превосходившую нас английскую эскадру, состоявшую из пяти легких крейсеров, вооруженных шестидюймовой артиллерией[83]. С боем отступая по направлению к Кронштадту, наш миноносец потерпел неожиданную аварию, врезавшись в каменную банку и сломав все лопасти винтов».

С 1923 г. бывший мичман (в конце 1917 г. съезд Центрального комитета Балтийского флота — «Центробалта» — постановил произвести его в лейтенанты) находился на дипломатической работе, а в перерывах между командировками руководил культурными организациями. В частности, журналами «Молодая гвардия» и «Красная новь», а также издательством «Московский рабочий». В 1938 г. он отказался вернуться в СССР с поста полпреда в Болгарии, после чего был объявлен «врагом народа». Умер он в Ницце, чуть менее месяца спустя после опубликования своего открытого письма Сталину.

Были и люди, оказавшиеся способными резко перестроиться при смене политической конъюнктуры. Так, вице–адмирал Андрей Семенович Максимов был избран матросами командующим Черноморским флотом в начале марта 1917 г. после серии убийств морских офицеров в Кронштадте, Ревеле и Гельсингфорсе[84]. Предшественник Максимова — вице–адмирал Адриан Иванович Непенин был убит в Гельсингфорсе выстрелом в спину.

К тому времени новый командующий был известным боевым офицером, имевшим пять орденов с мечами — признак награды за боевые заслуги. Среди них была весьма почитаемая четвертая степень ордена Святого Владимира с мечами и бантом. На момент назначения вице–адмирал Андрей Семенович Максимов 1–й[85] руководил минной обороной Балтийского флота.

Новый командующий — скромно объявивший себя «первым революционным адмиралом» — продержался на своем посту лишь три месяца, после чего был переведен на довольно формальную должность начальника Морского штаба при ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве.

После Октябрьской революции вице–адмирал Максимов перешел на сторону советской власти. Сначала он служил старшим инспектором Народного комиссариата по военным и морским делам, а затем — в 1920—1921 гг. — руководил Черноморским флотом. Последней его должностью в действующем флоте было командование сторожевым кораблем «Воровский»[86] при переходе в 1924 г. из Архангельска на Дальний Восток. В 1927 г. он вышел в отставку. В годы НЭПа бывший командующий Балтийским флотом держал молочную ферму на подмосковной станции Лосиноостровская.

Примечательно, что сами моряки — как матросы, так и офицеры — относились к «перестроившемуся» герою Порт–Артура без особого пиетета. Именовали его «матросским подлизой» либо «пойгой». И если с первым титулом все понятно, то со вторым — не очень.

Что же такое «пойга»? Предоставим слово Гаральду Карловичу Графу:

«… Максимова прозвали „чухонским пойгой“ (по–фински — мальчик), так как его отец был финн и в семье говорили по–фински, и наш Максимов усвоил финский акцент. Он был нехудой командир, но ужасно упрямый и неприятный человек… Впоследствии, после революции 1917 г., Максимов сыграл очень печальную роль, будучи начальником минной обороны (в чине вице–адмирала). Он сразу перешел на сторону революционеров и после убийства адмирала Непенина[87] был „выбран“ командующим флотом, но скоро убран с этой должности Временным правительством».

А вот мнение писателя Евгения Александровича Ляцкого, который по просьбе премьера Временного правительства Александра Федоровича Керенского встречался с Максимовым, чтобы понять, что это за человек:

«Настоящий командующий флотом, по всей видимости, является игралищем в руках Исполнительного комитета, что создает неправильные отношения между матросами и офицерами и совершенно парализует власть последних».

Комментарии, как говорится, излишни.

Между тем военные моряки в большинстве своем обычно были более чем лояльны режиму. Например, во время вооруженного восстания в Москве в конце 1905 — начале 1906 г., на пост генерал–губернатора старой столицы был назначен герой Русско–турецкой войны 1877—1878 гг. вице–адмирал Федор Васильевич Дубасов, которому крайне жесткими методами удалось достаточно быстро восстановить порядок в мятежной старой столице[88].

Но, несмотря на крайнюю строгость по службе, назвать Дубасова «кровавым сатрапом», как он именовался в листовках того времени, видимо, все–таки нельзя. Приведем простой пример.

23 апреля 1906 г. в московского генерал–губернатора была брошена бомба, начиненная гвоздями (как видим, современные террористы ушли не слишком далеко от своих предшественников времен Первой русской революции), в результате чего вице–адмирал был легко ранен в левую ногу. Покушавшегося захватили на месте преступления, после чего Дубасов в письме к императору Николаю Второму попросил царя не предавать преступника[89] военному суду — в то время это автоматически означало смертную казнь для обвиняемого.

И напоследок нелишне будет привести отзыв о Дубасове знаменитого российского политика Сергея Юльевича Витте:

«Человек прямой, честный и мужественный. Он был не только мужественно и политически честен, но был и остался истинно благородным человеком… Дубасов — человек очень твердого и решительного характера. Он не орел, — для того, чтобы что–нибудь усвоить, ему требуется довольно много времени, но раз он усвоил, сообразил, — тогда он крайне тверд в своих решениях. Вообще, Дубасов человек в высшей степени порядочный и представляет собой тип военного».

На наш взгляд, весьма лестные слова, учитывая крайнюю скупость Витте на положительные характеристики.

Были в Русском флоте и люди, которые стали заниматься политикой волею случая либо независящих от них обстоятельств, — уже упоминавшийся адмирал Федор Карлович Авелан был далеко не одинок.

Настоящий приключенческий роман можно написать по одному лишь эпизоду из жизни офицера Корпуса инженер–механиков флота Павла Дмитриевича Кузьминского, создателя газовой турбины.

В 1885 г. император Александр Третий, в знак недовольства действиями болгарского князя Александра Баттенбергского, объявившего Болгарию независимым государством без согласования с великими державами[90], приказал покинуть ряды болгарской армии и военно–морских сил всем поданным Российской империи. Офицеров таких было немало — по сути, Россия с нуля создавала болгарские вооруженные силы. Подчинились все, кроме Кузьминского.

Справедливости ради надо сказать, что для такого демарша у дававшего присягу русского морского офицера была как минимум одна веская причина. Дело в том, что Кузьминский, состоявший в должности главного инженер–механика болгарского флота, не имел о монаршей воле ни малейшего представления, поскольку на момент прихода в русское посольство в Софии соответствующего императорского указа находился в плавании.

Но, как известно, незнание закона не освобождает человека от ответственности за его невыполнение. На берег инженер–механик ступил человеком без гражданства — российского он был автоматически лишен, а болгарского, естественно, не имел. Пришлось, как говорится, жить между небом и землей. Вернее, на нейтральной полосе между двумя государствами.

Между тем русский инженер–механик на болгарской службе оказался человеком весьма изобретательным. Не без изрядной доли самоиронии он объявил себя ни много ни мало, а «самостоятельной державой». Именовалась сия держава — «Павел Первый–Единственный».

«Человек–государство» решил обосноваться на небольшом острове, расположенном в течении реки Дунай между территориями Румынии и Болгарии. Восемь месяцев подряд Кузьминский вел весьма активный образ жизни. При появлении румынских пограничников он перебегал на болгарскую часть острова, а когда прибывал болгарский патруль — на румынскую. Он уже успел стать чем–то вроде местной достопримечательности, как вдруг получил разрешение вернуться на Родину.

Последние годы жизни бывший главный инженер–меха–ник болгарских военно–морских сил работал библиотекарем Балтийского судостроительного и механического завода в Санкт–Петербурге. Возможно, большинство его сослуживцев даже не подозревало о столь богатом приключениями периоде его жизни.

Случалось, что инициатива офицера ставила Россию на грань вооруженного конфликта с одной из великих держав.

Так, в 1860 г. начальник отряда русских кораблей в Тихом океане (официально он именовался «Экспедицией в китайские и японские воды») капитан 1–го ранга Иван Федорович Лихачев договорился с властителем нескольких островов к северу от Японии о переходе под российский протекторат. Это, впрочем, очень не понравилось британскому МИДу, и российским судам пришлось покинуть архипелаг. Возможно, прояви российское внешнеполитическое ведомство больше настойчивости, последующая история Российской империи и ее флота могла бы сложиться несколько по другому. Ведь злосчастные острова носят название Цусимских…

И напоследок вспомним о человеке, который действительно мог именовать себя «первым революционным адмиралом». Речь пойдет о капитане 1–го ранга Модесте Васильевиче Иванове. Этот морской офицер, также принимавший участие в обороне Порт–Артура в 1904 г., был не менее заслуженным человеком, чем вице–адмирал Андрей Максимов. О его мужестве может говорить полученная в 1907 г. Золотая сабля с надписью «За храбрость» (более распространенное название — «Золотое оружие»).

К моменту Октябрьской революции Иванов командовал Второй бригадой крейсеров Балтийского моря, состоявшей из устаревших кораблей (включая и легендарный крейсер 1–го ранга «Аврора»). Дальнейшей его карьере способствовал матрос с крейсера «Диана», который находился под началом капитана 1–го ранга в 1915—1917 гг.

Кстати, по иронии судьбы выбор будущего коменданта Московского Кремля Павла Малькова[91] пал на правнука декабриста Павла Ивановича Пестеля.

Некоторое время с 4 ноября 1917 г. Модест Иванов, по сути, руководил Морским ведомством — видимо, новая власть нуждалась в опытных администраторах. 21 ноября его произвели в контр–адмиралы. В дальнейшем Иванов работал в Пограничной охране и в торговом флоте. В 1936 г. ему было присвоено звание «Герой Труда». Умер бывший капитан 1–го ранга от голодного истощения в блокадном Ленинграде.

Но это — официальная сторона вопроса.

А вот что про Модеста Васильевича Иванова говорили коллеги–офицеры. Дадим слово Гаральду Карловичу Графу:

«Личность самого капитана 1–го ранга Модеста Иванова очень любопытна. Она показывает, какие ничтожества пошли в первую голову на службу к большевикам.

Иванов не пользовался на флоте ни любовью, ни уважением и только в молодости славился громкими скандалами. Во время последней войны, командуя старым крейсером „Диана“, он показал себя только с плохой стороны. Так, в бытность крейсера в Рижском заливе, при появлении неприятеля он поехал к адмиралу и в присутствии многих офицеров стал доказывать, что крейсер не имеет никакого значения для защиты Рижского залива и его надо немедленно отпустить. Он долго умолял об этом, но все–таки, к крайнему своему огорчению, выпущен не был.

Он был очень честолюбив; прямо спал и видел себя контр–адмиралом. Однако начальство как–то не шло навстречу его мечтам и в адмиралы не производило.

Когда произошла революция, Модест Иванов стал усиленно играть в популярность и внушать команде, что ей следует требовать его производства в адмиралы. Однажды на „Диану“ приехал революционный „управляющий морским министерством“ Лебедев[92]. Иванов, со свойственным ему апломбом, стал требовать своего производства. Ни команда, ни Лебедев не помогли; его все же не производили. Лишь после большевистского переворота он, наконец, был „оценен“ по заслугам и, как уже говорилось, получил назначение, что–то вроде морского министра, а накануне упразднения чинов был произведен… в контр–адмиралы, правда, только Центробалтом, но все же в адмиралы».

Особняком стоит фигура другого морского офицера, которого назвать напрямую «политиком» было бы очень сложно, но влияние которого на общественную жизнь Российской империи периода Русско–японской войны 1904—1905 гг. переоценить сложно. Речь идет о генерал–майоре флота Николае Лаврентьевиче Кладо. Служил он главным образом на береговых постах, а прославился как теоретик морской войны. Впрочем, широким слоям населения он бы известен как автор так называемых «боевых коэффициентов».

Слово Гаральду Карловичу Графу, у которого Кладо был профессором в годы обучения в Николаевской Морской академии:

«Кладо был глубоким теоретиком, и хотя в свое время был строевым офицером, но мало плавал и в военных действиях участия не принимал…

Имя Кладо прогремело в Японскую войну. Он служил тогда в военно–морском отделе Главного морского штаба и считался „спецом“ по тактике и стратегии, которые в те времена были в загоне. Когда у нас начались неудачи и возник вопрос о посылке на Дальний Восток 2–й эскадры[93] в помощь Артурской[94], то он вместе с известным журналистом Меньшиковым[95] (бывшим офицером Корпуса флотских штурманов) поднял яростную кампанию на страницах „Нового времени“ за посылку на Дальний Восток решительно всех кораблей, находящихся в Балтийском море, да и в Черном. Он, пользуясь непониманием широких кругов публики, делал подсчеты орудий, разрывной способности снарядов, броневой защиты и т. д., доказывая, что если будут посланы и самые устарелые корабли, то это принесет пользу. Шум вокруг этих статей поднялся большой, и самым печальным было то, что убедилось и начальство. Под председательством самого государя собралось совещание, на котором было решено послать даже такие старые корабли, как „Адмирал Сенявин“, „Адмирал Апраксин“, „Адмирал Ушаков“ и „Император Николай I“.

Затем, когда Цусимская катастрофа и сдача эскадры адмирала Небогатова доказали абсурдность утверждений Кладо, его уволили в отставку. Однако через, кажется, шесть месяцев он был принят обратно, но уже с зачислением по Адмиралтейству, т. е. в нестроевой состав флота. Все же тогда Кладо был ценным человеком, так как был знатоком военно–морских вопросов и выдающимся писателем».

Слова Графа нуждаются в некоторых дополнениях. В отставку Кладо уволили не из–за «абсурдности утверждений», а из–за неподчинения приказам. 25 апреля 1905 г. он был назначен на пост старшего офицера находившегося на театре боевых действий во Владивостоке крейсера «Громобой», однако в должность вступить отказался. Не у дел он был со 2 мая 1905 г. по 25 сентября 1906 г., причем в следующий чин его, вопреки традиции, не произвели, что означало крайнее недовольство начальства.

Примечательно, что общественное мнение было целиком на стороне офицера–теоретика; ему даже поднесли памятный золотой кортик.

На действительную службу Николай Лаврентьевич вернулся капитаном 2–го ранга, а в подполковники по Адмиралтейству он был «переименован» лишь 18 декабря 1906 г. Кстати, в следующий чин — полковника по Адмиралтейству он был произведен уже через четыре месяца, причем с формулировкой «за отличие».

Теперь приведем мнение известного советского военно–морского теоретика, контр–адмирала Владимира Александровича Белли относительно пресловутых «боевых коэффициентов»:

«У Н.Л. Кладо… был весьма порочный метод подсчета состава и соотношения сил при помощи так называемых „боевых коэффициентов“. Каждый класс кораблей получал свой боевой коэффициент. Допустим: броненосец — 5, броненосец береговой обороны — 4, крейсер — 3, канонерская лодка — 2, миноносец — 1. Я не помню точно эти коэффициенты, но приблизительно в этом духе. Отряд в составе броненосца, крейсере двух канонерских лодок и двух миноносцев получил сумму боевых коэффициентов 14, т.е. был сильнее другого отряда из двух броненосцев, ибо сумма их боевых коэффициентов была только 10! Такая чепуха могла импонировать только общественному мнению и ни в коем случае не морским офицерам, мало–мальски образованным в военно–морском смысле».

Что же кается офицеров–цусимцев, то их мнение может выразить известный русский военно–морской публицист, автор знаменитой трилогии «Расплата» Владимир Иванович Семенов:

«Опираясь на стройную систему боевых коэффициентов, он доказывал, что на успех Второй эскадры в настоящем ее составе „есть надежда“, „но должна быть — уверенность“, и доказывал, что эта „уверенность“ может быть создана посылкой подкреплений, состоящих из разного хлама, числящегося в списке боевых судов Балтийского флота. Он морочил публику ссылками на официальные данные морской справочной книжки и традиционные рапорты о том, что „все обстоит благополучно“ и флот пребывает „в полной боевой готовности“. Призывая русское общество потребовать от Морского министерства посылки на театр военных действий всей этой рухляди, он даже на настаивал на приведение ее в полную исправность. (Такая задача была бы неосуществима.) Он писал: „Пусть идут с такими неисправностями, которые допускают возможность дойти и драться там с пользой“. Я думаю, даже не моряку и совсем неученому очевидна вся чудовищность такого предложения. Что такое неисправный корабль? Что у него неисправно? — или машина, или вооружение. Да разве, имея то или другое неисправным, он может драться, да еще „с пользой“?

Кладо хорошо знал, как знали и все прочие офицеры, что адмирал Рожественский при сформировании эскадры категорически отказался от включения в состав ее этих судов, а потому, в предвидении возможного протеста с его стороны, он и кричал: „Не спрашивайте адмирала Рожественского! Сейчас, сейчас посылайте, что можно, не теряйте ни минуты“.

Какую цель преследовала вся эта газетная кампания? Кому, чьим интересам служил Кладо? — доныне еще смутно известно… Оправдываться незнанием, непониманием обстановки он вряд ли решится, а тогда — тяжела его ответственность перед Родиной!»

Глава 5. Морские династии

В Российском флоте офицерами часто служили на протяжении нескольких поколений. Более того, были семьи, где единственно возможной профессией для мужчины была исключительно флотская служба.

Если проанализировать списки морских офицеров, служивших в период между окончанием Крымской войны 1853—1856 гг. и Февральской революцией 1917 г., то можно вычленить свыше 200 морских династий, либо семей, не менее трех представителей которых потомственно служили как на боевых кораблях, так и в береговых учреждениях флота.

Какие же из русских морских родов были наиболее «плодовиты» на адмиралов и генералов, а также высокопоставленных флотских чиновников? Сразу отметим, что наш анализ исключает столь распространенные во все времена в России фамилии, такие как Ивановы, Петровы, Васильевы, и т. д. Сделано это исключительно потому, что зачастую очень сложно понять, кто из носителей этих фамилий родственник, а кто — однофамилец.

Итак, обратимся к фактам.

Абсолютным рекордсменом по числу вышедших из него высших офицеров является род Зеленых — 10 человек.

Так, адмирал Александр Ильич Зеленой (представителей этой фамилий также именовали «Зелёными») руководил в 1872—1879 гг. Техническим училищем Морского ведомства, а ранее — в 1851—1860 гг. — служил инспектором классов Морского кадетского корпуса. Он считался современниками не только крупным историком отечественного военно–морского флота, но и выдающимся педагогом.

Вот что писал о нем в воспоминаниях Константин Станюкович:

«…Он сразу расположил к себе — этот невысокого роста, плотный, с большими баками человек лет пятидесяти, немного заикающийся, с скрипучим голосом и мягким, ласковым взглядом маленьких и умных темных глаз, блестевших из–под густых взъерошенных бровей, придававших его лицу обманчивый вид суровости.

Меня… необыкновенно приятно тогда поразила ласковая простота инспектора, без всякой примеси казармы и внешнего авторитета грозной власти.

Александр Ильич был добр и гуманен и не видел в отроках, хотя бы и испорченных, неисправимых преступников… Он понимал детскую натуру и умел прощать, не боясь этим поколебать свой авторитет, и на совести этого доброго человека не было ни одного загубленного существа…».

Заметим, что еще три брата Александра Зеленого носили адмиральские и генеральские чины. Иван Ильич Зеленой и Никандр Ильич Зеленой были генерал–майорами флота, а Семен Ильич Зеленой — адмиралом. Иван Зеленой, например, считался большим знатоком парусных судов и всю жизнь вел нечто вроде картотеки служебного движения морских офицеров. Семен Ильич в 1881—1891 гг. был председателем Главного военно–морского суда, а в 1859—1874 гг. руководил Гидрографическим департаментом Морского министерства. Он является изобретателем нового метода рисования карт тушью и их литографии.

Весьма оригинальной личностью считался современниками полный генерал по Адмиралтейству Павел Алексеевич Зеленой, известный тем, что его обхамил в Одессе знаменитый дрессировщик Владимир Леонидович Дуров.

А дело было так. Дуров демонстративно отказался поздороваться с одесским градоначальником (этот пост Зеленой занимал в 1885—1892 гг.). Когда генерал представился, будущий основатель «уголка Дурова» сказал, что будет с ним разговаривать только тогда, когда тот «созреет», а вечером вывел на арену Одесского цирка свинью, окрашенную в зеленый цвет. Впрочем, сразу же после этого демарша Дурова выслали из Одессы.

О Павле Алексеевиче один из современников вспоминал так:

«…Градоначальником Одессы… был известный ругатель и преследователь евреев… Зеленый. Но несмотря на то что он на приемах и часто на улицах города ругался площадными словами и отправлял в кутузку без особого разбора и правых, и виноватых, его все любили, и когда он ушел со своего поста, это вызвало всеобщее сожаление.

Объясняется это тем, что он был безупречно порядочным человеком, преследовал взяточников и, в конце концов, справедливо, „по–отечески“, разрешал самые запутанные дела; до суда он не любил доводить дела. Его любили и евреи, так как хотя он их и ругал трехэтажными словами и засаживал в кутузку, но их он не давал в обиду чинам местной администрации».

7 человек с «орлами» на погонах вышло из рода Бутаковых. Кстати, они дали флоту более 120 морских офицеров.

Среди них — один из основателей тактики паровых и броненосных флотов адмирал Григорий Иванович Бутаков и его братья — друг Тараса Шевченко и эскадр–майор императора Александра Второго контр–адмирал Алексей Иванович Бутаков, а также эскадр–майор императоров Александра Второго и Александра Третьего вице–адмирал Иван Иванович Бутаков.

Добавим, что о Григории Бутакове в Российском биографическом словаре был написан следующий отзыв:

«По виду угрюмый и молчаливый, он умел ободрить в критическую минуту, сказать несколько теплых слов, которые запоминали навсегда. Характера он был невозмутимого, спокойного и серьезного. Он обладал замечательной способностью к изучению языков».

По шесть адмиралов и генералов дали Воеводские, Левицкие, Никоновы, Римские–Корсаковы (ударение во второй части их фамилии делалось на второй слог), Рыковы и Тыртовы. Учитывая тот факт, что история Русского флота к 1917 г. насчитывала лишь чуть более 200 лет, — более чем завидный результат.

Например, первый известный моряк с фамилией Римский–Корсаков — вице–адмирал Воин Яковлевич поступил в Морскую академию еще в 1715 г., а окончил жизнь членом Адмиралтейств–совета. Примечательно, что трое его потомков впоследствии командовали Морским кадетским корпусом — Николай Петрович Римский–Корсаков, Воин (Иван) Андреевич Римский–Корсаков и Николай Александрович Римский–Корсаков. Более того, первые двое из них умерли на посту директора корпуса.

Про реформатора Морского корпуса Воина (Ивана) Андреевича Римского–Корсакова (он руководил корпусом в 1861—1871 гг.) в воспоминаниях его кадета Константина Станюковича можно прочесть следующее:

«…Это был человек не из корпусных заматерелых „крыс“, а настоящий, много плававший моряк, превосходный капитан и потом адмирал, образованный, с широкими взглядами, человек необычайно правдивый и проникнутый истинно морским духом и не зараженный плесенью предрассудков и рутины присяжных корпусных педагогов. Он горячо и круто принялся за „очистку“ корпуса: обновил персонал учителей и корпусных офицеров, призвал свежие силы, отменил всякие телесные наказания и вообще наказания, унижающие человеческую натуру, внес здоровый, живой дух в дело воспитания и не побоялся дать кадетам известные права на самостоятельность… одним словом, не побоялся развивать в будущих офицерах самостоятельность и дух инициативы, т. е. именно те качества, развития которых и требовала морская служба. Сам безупречный рыцарь чести и долга, гнушавшийся компромиссов, не боявшийся… защищать свои взгляды, такой же неустрашимый на „скользком“ сухом пути, каким неустрашимым был в море, он неизменно учил кадет не бояться правды, не криводушничать, не заискивать в начальстве, служить делу, а не лицам, и не поступаться убеждениями, хотя бы из–за них пришлось терпеть. При нем ни маменькины сынки, ни адмиральские дети не могли рассчитывать на протекцию. При нем, разумеется, не могло быть того, что говорят, стало обычным явлением впоследствии: покровительство богатым и знатным, обращения особенного внимания на манеры, поощрения „похвальной откровенности“ и ханжества… При этом директоре справедливость была во всем и всегда, оказывая благополучное влияние на кадет. Он был строг при всем этом, но кадеты его обожали, и бывшие в его время в корпусе с особенным чувством вспоминают о нем. Всегда доступный, он не изображал из себя „бонзы“, как изображали многие директоры, и кадеты всегда могли приходить к нему с объяснениями и со всякими заявлениями. Высокий, худощавый, несколько сутулый с виду, он серьезно и внимательно выслушивал кадета и сообщал свое решение ясно, точно и кратко. При нем Морской корпус, как кажется, переживал самое лучшее время своего существования после николаевского времени».

Впрочем, куда больше, чем Воин (Иван) Римский–Корсаков, известен его брат — Николай Андреевич Римский–Корсаков, выдающийся русский композитор, ушедший из строевого состава флота в чине лейтенанта. Кстати, он некоторое время занимал должность инспектора духовых оркестров Морского ведомства. Вполне естественно, что морская тематика занимала в произведениях отставного лейтенанта более чем достойное место.

О руководившем Морским кадетским корпусом контр–адмирале Николае Александровиче Римском–Корсакове (1904—1906 гг.) воспитанники отзывались уже без особого пиетета. Будущий контр–адмирал советского Военно–морского флота Владимир Александрович Белли писал, что он «был похож скорее на доброго папашу и меньше всего — на адмирала–начальника». Другой кадет прямо говорил, что «адмирал ни во что ни входит».

Не менее чем Римские–Корсаковы был известен в Российском Императорском флоте и род морских офицеров Тыртовых. Наибольших высот достиг адмирал Павел Петрович Тыртов, в 1896—1903 гг. занимавший пост управляющего Морским министерством (по сути — морского министра).

Тыртов, вернее — его старик–швейцар из отставных матросов, в начале XX в. стал героем истории, которую из уст в уста передавали высокопоставленные обитатели Санкт–Петербурга. В конце жизни адмирал сильно болел, и его как–то решил навестить на дому сам император Николай Второй. Надел полковничий мундир и направился из Зимнего дворца в Адмиралтейство, где в казенной квартире жил занемогший министр. Однако на порог самодержца Всероссийского не пустили. «Не велено, не принимают», — сказал швейцар.

Император настаивал, но отставной матрос тоже упорствовал. Тогда Николай попросил передать домашним Тыртова, что, мол, пришел царь. Швейцар слегка опешил от такой наглости «полковника», но пошел в комнаты.

Естественно, домочадцы Тыртова государя императора «признали», и, перейдя через порог, он пожурил швейцара за то, что заставил его мерзнуть на лестнице по зимнему времени. «Сами виноваты, Ваше императорское величество, заходите редко», — браво парировал привратник. Николай Второй, как говорят, только рассмеялся и руками развел.

В вице–адмиралы вышел и брат министра — Сергей Петрович Тыртов, командовавший эскадрами в Балтийском и Черном морях, а также в Тихом океане. Генеральский чин носил Петр Иванович Тыртов, стоявший во главе Технического училища Морского ведомства.

По пять адмиралов и генералов дали Баженовы, Пилкины и Свешниковы. По четыре — Вейсы, Веселаго, Греве, Епанчины, Завалишины, Можайские, Путятины, Скаловские и Шульцы.

Двое братьев — Николай Петрович Епанчин и Иван Петрович Епанчин — участвовали восьмого октября 1827 г. в Наваринском морском сражении, в ходе которого союзная англо–франко–русская эскадра разгромила турецко–египетский флот. Оба они вышли в адмиралы.

Старший брат умер членом Адмиралтейств–Совета. Когда морские врачи сообщили адмиралу, что он умирает от старости, старик отказался принимать лекарства, озаботился о войсках, которые будут наряжены для его погребения, приказал в этот день для офицеров приготовить обед, а нижним чинам выдать денежные награды. Более того, Епанчин лично набросал рисунок надгробного памятника, который предстояло поставить на его могиле.

Адмиралом стал и племянник братьев — Алексей Павлович Епанчин, в 1871—1882 гг. возглавлявший Морское училище.

Со школьной скамьи мы знаем об отставном контр–адмирале Александре Федоровиче Можайском, который 3 ноября 1881 г. получил патент на паровой «воздухоплавательный снаряд», который можно считать одним из прообразов самолета. Куда меньше известно о том, что этот офицер является автором первого гидрографического описания вод Аральского моря и реки Амударья.

Младший брат Александра — Тимофей Федорович Можайский — контр–адмиральских «орлов» получил также при отставке. Звезд с неба он не хватал, а в последние годы служил в аппарате Морского ведомства.

Добавим, что отец братьев — адмирал Федор Тимофеевич Можайский — занимал целый ряд важных постов, включая капитана над Архангельским и Свеаборгским портами, а также начальника морской части в Финляндии.

Немало родов дали флоту по три высших офицера. Среди них — Барташевичи, Беклемишевы, Бровцыны, Бурачки, Вальронды (Вальронты), Врангели, Гадды, Григораши, Житковы, Ивковы, Ильины, Клокачевы, Колчаки, Кумани, Лазаревы, Линдены, Назимовы, Небольсины, Нордманы, Остелецкие, Повалишины, Подушкины, Рудневы, Рыкачевы, Старки, Стеценко, Стронские, Федоровичи, Хомутовы, Чайковские, Шведе, Шмидты и Штакельберги.

Так, среди представителей семьи Бурачков (или, как их также писали — Бурачеков) были не только моряки, но и судостроители.

Степан (Стефан) Онисимович Бурачок в 15–летнем возрасте окончил Санкт–петербургское училище корабельной архитектуры. Всю последующую жизнь он занимался постройкой судов и преподавательской деятельностью, хотя злые языки утверждали, что сей генерал корпуса корабельных инженеров за всю свою долгую службу самостоятельно построил только лишь два боевых корабля — пароходофрегат «Храбрый» и шхуну «Александрия». Бурачок был также известен как литературный критик, именовавший русскую литературу от Карамзина до Лермонтова не иначе как «растлением». Например, по его словам, «Пушкин — великий поэт по малым стихам. Мы сами его захвалили и убили его дарование». Кроме того, генерал увлекался гомеопатией.

В адмиралы вышли и два его сына — Евгений Степанович Бурачок и Павел Степанович Бурачок.

Евгений Степанович знаменит тем, что в 1861—1863 гг. командовал сначала постом, а затем и портом Владивосток. В 1988 г. его прах был перенесен из Ленинграда в столицу Приморья.

Павел вышел в вице–адмиралы, несмотря на то что считался одним из косвенных виновников гибели броненосца береговой обороны «Русалка» на переходе из Ревеля в Еельсингфорс 7 сентября 1893 г. В тот момент контр–адмирал Бурачок командовал Учебно–артиллерийским отрядом Балтийского флота. 30 января 1894 г. ему был даже объявлен выговор в приказе «за недостаточную осторожность в выборе погоды для отправления броненосца „Русалка“ и лодки „Туча“ в море, противозаконное бездействие власти и слабый надзор за подчиненными». Впрочем, на его дальнейшей карьере гибель «Русалки» не особенно отразилась. В том же году он был назначен председателем Комиссии для производства морских артиллерийских опытов, а в 1899 г. даже получил знак «За безупречную службу» (впрочем, в том же году его уволили в отставку).

Династию Бурачков продолжили три сына Павла Бурачка и два сына Евгения Бурачка.

Представителем морской династии был «Верховный правитель Российского государства» адмирал Александр Васильевич Колчак, один из крупнейших гидрографов и полярных исследователей своего времени. Кстати, слово «колчак» имеет турецкое происхождение и переводится как «белая рукавица». Соединенная со стальной пластиной, такая рукавица защищала правую руку воина, будучи частью боевого доспеха. Дело в том, что основателем рода был комендант турецкой крепости Хотин Илиас–паша, сдавший твердыню русским войскам 20 августа 1739 г.

Еще одна любопытная деталь — Колчак был одноклассником сына профессора Римско–католической духовной академии (в энциклопедиях советского периода скромно писали «преподавателя») Вячеслава Рудольфовича Менжинского. Правда, в отличие от своего однокашника, Менжинский пошел по «революционной линии», занимая в 1923—1934 гг. пост председателя Объединенного государственного политического управления, более известного как ОГПУ.

Крестным отцом будущего «верховного правителя» был офицер Корпуса морской артиллерии, а родной отец — Василий Иванович Колчак — в 1889 г. вышел в отставку генерал–майором этого корпуса.

Колчак–старший участвовал в обороне Севастополя, причем в апреле — августе 1855 г. был помощником командира батареи на Малаховой кургане. В ходе последнего штурма кургана он был ранен и попал в плен. В воспоминаниях, вышедших в 1904 г., бывший севастополец писал:

«Наблюдение за правильностью стрельбы и исправностью земляного бруствера у амбразур; снабжение каждого орудия потребным количеством зарядов и снарядов; ежедневный отчет в убыли прислуги, да требование новой и размещение ее по орудиям — вот, изо дня в день, мои занятия на батарее. Как я остался цел — до сих пор понять не могу».

Более чем морским был и род Чайковских, причем многие из его представителей были родственниками великого русского композитора. Например, отставной генерал–майор по Адмиралтейству Ипполит Ильич Чайковский приходился автору «Щелкунчика» и «Лебединого озера» младшим братом. О том, что братья были близки друг другу, говорит тот факт, что Петр был шафером на свадьбе Ипполита. Уже под конец жизни Ипполит Ильич Чайковский работал в подмосковном Клину в музее, посвященном жизни и деятельности старшего брата, — сначала заведующим хозяйственной частью, а позднее — ученым секретарем.

Добавим, что Ипполит Ильич Чайковский увлекался скульптурой и резьбой по дереву; отличался раздражительностью и мнительностью. Его сын, лейтенант флота Борис Ипполитович Чайковский, погиб в ходе Цусимского сражения на посту старшего штурманского офицера эскадренного броненосца «Наварин».

По два офицера и генерала на счету более чем 60 семей!

Одного адмирала дали второй половине XIX в. Станюковичи. Речь идет об отце писателя — Михаиле Николаевиче Станюковиче. Ставший прообразом для многих персонажей своего сына, «грозный адмирал» прошел всю оборону Севастополя, будучи в 1852—1855 гг. главным командиром Севастопольского порта и исполняющим должность Севастопольского военного губернатора.

Его младший сын — известный русский писатель–маринист Константин Михайлович Станюкович уже в 1864 г., к крайнему недовольству отца, вышел в отставку в чине лейтенанта. Умер он в Неаполе, где и был похоронен на кладбище Поджореале.

Последний Станюкович в списках Российского Императорского флота — лейтенант Кирилл Константинович Станюкович служил на подводных лодках, командуя сначала «Кайманом», а затем — «Крокодилом», подводной лодкой № 2 и «Ягуаром». В 1918 г. он вышел в отставку.

Случалось, что выходцы из одного рода носили разные фамилии. И чаще всего причина была, как мы бы сказали, политическая. Например, в 1905 г. родной брат лейтенанта Петра Петровича Шмидта, Владимир Петрович Шмидт, сменил фамилию на «Шмитт». Причина — желание «отмежеваться» от поступка брата–мятежника. Заметим, однако, что через некоторое время Шмитт снова стал Шмидтом.

Но вот она, ирония судьбы — в 1912—1914 гг. капитан 2–го ранга Владимир Петрович Шмидт будет занимать должность старшего офицера черноморского крейсера 1–го ранга «Кагул». До 1907 г. этот корабль носил название «Очаков»...

Мало кто знает, но к числу «морских» фамилий, внесших большой вклад в русскую и мировую культуру, относятся не только хрестоматийные Римские–Корсаковы и Чайковские. В русском флоте служили дальние родственники великого русского поэта Михаила Лермонтова — генерал–майор Дмитрий Николаевич Лермантов и адмирал Михаил Николаевич Лермантов — именно так в XIX в. писалась в списках офицеров их фамилия. Наиболее известным флоту был старший брат Михаил, несколько лет командовавший Свеаборгским портом, а позже состоявший в Морском генерал–аудиторате (главном военно–морском суде).

Как и во флотах любой другой монархии, служба в рядах Российского Императорского флота была весьма престижна для представителей аристократии. Автору удалось обнаружить в списках личного состава середины XIX — начала XX в. около 50 баронских родов. Морскими офицерами были также представители более чем 20 графских и более чем 30 княжеских родов. Кроме того, обнаружился маркиз и герцог.

В первой половине XIX в. в Российском Императорском флоте обнаруживаются выходцы из 38 княжеских, трех маркизских, 22 графских, 49 баронских и двух виконтских родов.

Это, впрочем, не означало, что аристократы служили исключительно на «теплых» местах. Обратимся к морскому мартирологу участников обороны Севастополя. В этом печальном списке можно обнаружить лейтенанта князя Алексея Кекуатова[96], убитого на Третьем бастионе лейтенанта князя Николая Ширинского–Шихматова и умершего от ран капитана 2–го ранга князя Ивана Ширинского–Шихматова.

Безусловно, в списках офицеров Российского флота можно было обнаружить немало потомков знаменитых адмиралов и мореплавателей.

В 1879 г. вышел в отставку в чине контр–адмирала Федор Федорович Ушаков — внучатый племянник своего полного тезки и знаменитого русского флотоводца адмирала Федора Федоровича Ушакова. Правда, в отличие от своего именитого родственника, он дослужился лишь до должности временного члена Кронштадтского военного морского суда.

Внук русского адмирала английского происхождения, участника Чесменского сражения 26 июня 1770 г. и победителя шведов при Готланде в 1788 г. Самуила Карловича Грейга — Самуил Алексеевич Грейг — поначалу служил в Конной гвардии. Именно он был послан к императору Николаю Первому с донесением о неудачном для русской армии сражении на реке Альма, открывшем англо–французским войскам в 1854 г. путь на Севастополь. Позже он был зачислен в состав Морского ведомства, причем в 1864—1866 гг. даже исполнял должность управляющего Морским министерством. В 1874 г. Грейг стал полным генералом флота, в 1878—1880 гг. был министром финансов.

Самуил Грейг–младший — в молодости он считался одним из первых санкт–петербургских красавцев и записным театралом — был героем множества исторических анекдотов. Рассказывали, например, что морской мундир на него надел лично император Александр Второй, сказав следующие слова: «Грейг, этот мундир ты должен носить по наследству».

При этом деловые его качества современниками оценивались весьма низко. Согласно авторам Русского биографического словаря, «без всяких выдающихся сторон ума и характера он, благодаря уменью жить с людьми, а главное — не задевать ничьего самолюбия, достиг влиятельных положений».

Что же касается бывшего премьера Сергея Юльевича Витте, то он, по своему обыкновению, был куда более резок: «нужно признать, что в финансах он был чрезвычайно слаб; вообще это был один из наиболее слабых министров финансов России».

Сын командующего русской эскадрой в Наваринском сражении Логгина (Людвига Сигизмунда Иакова) Петровича Гейдена, Логгин Логгинович Гейден в 1827 г. вместе с отцом принял участие в Наваринском сражении. В 36 лет он стал за отличие контр–адмиралом, а спустя 10 лет — вицеадмиралом. О степени его близости к императорской фамилии может говорить подарок, полученный к 50–летию — фотографический портрет императора Александра Второго с надписью «старому товарищу и сослуживцу графу Логгину Логгиновичу Гейдену». В 1866 г. Гейдена командировали в Копенгаген с почетной миссией сопроводить в Россию будущую императрицу Марию Федоровну (датскую принцессу Дагмару). В 1883 и 1896 гг. он нес императорскую корону в ходе коронации императоров Александра Третьего и Николая Второго.

В числе наград Гейдена, помимо высшей награды Российской империи — алмазных знаков ордена Святого Андрея Первозванного, был и такой редкий знак отличия, как портреты императоров Александра Первого, Николая Первого, Александра Второго, Александра Третьего и Николая Второго с бриллиантами, полученные в 1899 г. в память 50–летнего юбилея пребывания в должности генерал–адъютанта. Ничем другим адмирала в тот момент наградить уже было нельзя.

Последний морской офицер с фамилией Гейден в списках русского флота — мичман граф Георгий Александрович Гейден был расстрелян в Холмогорах, после того как был взят в плен красными.

Сын руководителя первой российской кругосветки Ивана (Адама) Федоровича Крузенштерна — Павел Иванович Крузенштерн — в 1826—1829 гг. также совершил плавание вокруг земного шара на шлюпе «Сенявин» под командованием Федора (Фридриха) Петровича Литке. В 1849—1850 гг. он на собственной шхуне «Ермак» ходил к Новой Земле. В 1861—1862 гг. капитан 1–го ранга Павел Крузенштерн на собственные средства снарядил полярную экспедицию в составе «Ермака» и норвежского бота «Эмбрио». Шхуна погибла, затертая льдами, у берегов полуострова Ямал, однако экспедиции (в ее состав входил штурман, 13 нижних чинов Третьего Балтийского ластового экипажа, двое юнг и пять человек из экипажа бота) удалось вернуться на Родину. Суда были сжаты льдами и с большим трудом смогли вернуться.

Примечательно, что командовал отрядом сын Павла Ивановича Крузенштерна. Тезка своего отца, капитан–лейтенант Павел Павлович Крузенштерн умер, командуя военным пароходом в Аральском море.

Двое правнуков Ивана Федоровича Крузенштерна умерли в эмиграции — капитан 2–го ранга Николай Валерианович Крузенштерн — в Германии, а лейтенант Владимир Валерианович Крузенштерн — в Тегеране.

Сын другого кругосветного путешественника, капитана 1–го ранга Юрия Федоровича Лисянского — «полный» адмирал Платон Юрьевич Лисянский — уже в 16 лет был произведен в мичмана, ав 36 лет уже стал капитаном 1–го ранга. Он пользовался постоянным благоволением Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича, а также был известен как основатель детского приюта в Санкт–Петербурге.

Граф Константин Федорович Литке приходился родным сыном кругосветному мореплавателю и адмиралу Федору (Фридриху) Петровичу Литке, одному из воспитателей Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича. Мичманом он стал в 17 лет, успев к тому моменту принять участие в героическом отражении союзной англо–французской эскадры от Петропавловска–Камчатского в 1854 г., а умер в чине контр–адмирала. Кстати, Константин Федорович Литке был одним из немногих русских адмиралов, награжденных предназначенным для нижних чинов. Знаком отличия Военного ордена (Георгиевским крестом). Награду он получил за Петропавловск, будучи лишь гардемарином, не имея, следовательно, права на получение офицерской награды.

Во флоте (точнее — в Гвардейском экипаже) служил и племянник Федора Петровича Литке — Федор Николаевич Литке, названный, по всей видимости, в честь знаменитого дяди.

Со времен создания Российского флота Петром Великим, большое количество офицеров Русского флота носило, признаем, «нерусские» фамилии. И это было неслучайно — значительное количество кадет Морского корпуса происходило из прибалтийских губерний Российской империи. Кроме того, немало было и потомков разного рода эмигрантов, нашедших в России свое новое отечество.

Чаще всего таковых инородцев именовали по старинной российской привычке «немцами». Пошло это оттого, что языка иностранцев большая часть населения не понимала, следовательно, они были попросту немыми (отсюда и «немцы»). В старинных документах можно даже найти указание на то, что тот или иной офицер происходит из «голландских» или «французских немцев».

Впрочем, и немцев как таковых было действительно немало. Из почти 50 служивших в царском флоте баронских родов львиная доля приходилась на все тех же остзейских немцев.

Задолго до уже известного нам Ивана Ивановича маркиза де Траверсе в списках флота появилось и значительное количество выходцев из Франции. Часть их потомков позже перешла в Красный флот, в результате чего над их красивыми аристократическими фамилиями вдоволь иронизировал выпускник Морского корпуса и один из зачинателей джаза в СССР писатель–маринист Сергей Колбасьев:

«На флотилии[97] был огромным процент французов. Предки их в свое время бежали из Франции, чтобы не стать синими[98], но потомки загладили их вину, став красными, а не белыми. Кровь в их жилах текла голубая. Патони–Фантон, де Веррайон, Дандре, Гизи, Бернард де Граве. Самого флаг–секретаря звали Василий Фуше де ля Дюбуазель, а называли Васенька–писсуар а ля Мадемуазель».

Сразу скажем, что однофамильцев флаг–секретаря, а также Гизи в Российском Императорском флоте не было. А вот братья Паттон–Фаттон–де Верайоны — имелись. Контр–адмирал Петр Иванович Паттон–Фаттон–де Верайон командовал отрядами кораблей в Черном море, а умер в эмиграции в Германии. Николай Иванович Паттон–Фаттон–де Верайон служил в Балтийском море, а в 1918 г. перешел в Красный флот, будучи начальником Второй бригады линейных кораблей (бывшие эскадренные броненосцы–додредноуты) Балтийского моря. Впрочем, чаще их упоминали просто как «Паттонов».

Борис Львович Дандре был артиллерийским офицером на кораблях Балтийского флота. Служил во флоте и Михаил Владимирович Граве, а также несколько обладателей фамилии Греве.

Николай Романович Греве вышел в отставку вице–адмиралом, успев покомандовать портом Артур и Владивостокским портом. Кстати, на последнем посту он отличился как человек, ведший себя пассивно в критическую минуту. Как писал в своем дневнике лейтенант Александр Петрович Штер, «во время мятежа морских команд командир Владивостокского порта не нашел ничего лучшего, как сбежать со своим штабом на крейсер „Алмаз“, совершенно отказавшись принять какие–либо меры для подавления беспорядков …».

Что же касается его сына, Григория Николаевича, то он после 1917 г. служил в военном и торговом флотах СССР. Григорий Николаевич Греве был расстрелян в Ленинграде — судя по характеристикам, владевший тремя иностранными языками бывший офицер не вызывал у новой власти ни малейшего доверия.

Например, советская аттестация 1928 г. говорила о том, что имярек был «дворянского происхождения, из коего не выйдет красного командира, и политически неблагонадежен».

Более поздняя характеристика расставляла акценты более жестко:

«В нем видно отвращение к коммунистам, что явствует из его отношения к членам коллектива Соединенных классов[99]. Часто очень едко отзывается о Советской власти и находит, что она ничего не в состоянии сделать. Пропитан традициями старого офицерства».

Встречались и представители таких далеких от моря наций, как армяне. Например, считающийся основателем Новороссийска известный русский флотоводец Лазарь Маркович Серебряков на самом деле был Газаром Арцатагордзяном. В 1851—1856 гг. Серебряков командовал Черноморской береговой линией, отвечая за недопуск с моря контрабанды и оружия мятежным горцам Северного Кавказа.

Был и адмирал–азербайджанец (правда, крещеный) — уже знакомый нам Авраамий Богданович Асланбегов. В 1879—1882 гг. он командовал отрядом кораблей в Тихом океане, где прославился своими чудачествами. И снова слово будущему вице–адмиралу, а тогда минному офицеру и вахтенному начальнику винтового клипера «Наездник» Генриху Фаддеевичу Цивинскому:

«...До своего неожиданного назначения в Тихий океан много лет командовал 8–м флотским экипажем, страстно любил свою экипажную музыку и превратился в сухопутного командира. Назначенный сменить адмирала Штакельберга[100] в Тихом океане, он прежде всего озаботился забрать с собой экипажный оркестр и, прибывши с ним на „Азии“ в Нагасаки, возился с ним, как с писаной торбой. Наш маленький клипер был очень стеснен нахлынувшими 34 лишними пассажирами; адмиральские ящики с накопленными долларами (жалование выдавалось исключительно серебряными мексиканскими долларами, монета очень громоздка и неудобна для хранения) и инструменты отняли у команды половину жилой палубы.

…В океане наш „сухопутный адмирал“ наверх не показывался. Очевидно, его укачало, и наши гардемарины зубоскалили, говоря, что на клипере единственным новичком в морском отношении был только адмирал.»

Большинство офицеров флота царствования императора Николая Первого, Александра Второго, Александра Третьего и Николая Второго были православного вероисповедания. Так, из 128 выпускников Морского кадетского корпуса 1904 г. (так называемый «Царский выпуск») православных было 117 человек. На втором месте с огромным отрывом шли лютеране — семь человек. Кроме того, было имелось два католика, а также по одному армянину–григорианцу и евангелисту–реформатору.

Иудеи морскими офицерами в России стать не могли ни при каких обстоятельствах, а вот дети крещеных евреев — вполне. Так, в Российском Императорском флоте служили три брата Бойсманы —Владимир Арсеньевич, Василий Арсеньевич и Камило Арсеньевич. Все они были детьми бывшего кантониста и крещеного еврея, однако в формулярах писались как «лютеране» либо православные.

Наиболее известным из братьев был Василий Арсеньевич Бойсман, командир эскадренного броненосца «Пересвет» и герой обороны Порт–Артура, умерший в Японии. Вот что писал о нем в рапорте контр–адмирал князь Павел Петрович Ухтомский:

«… Капитан 1–го ранга Бойсман показал собою пример, достойный подражания.

Он был тяжело ранен в начале второго боя в плечо, живот и ногу. Спустился вниз для перевязки, но через 10 минут снова вышел на мостик и оставался на ногах, как во все время боя, так и ночью при отражении беспрерывных минных атак, и сошел вниз только тогда, когда вверенный ему броненосец был в 11 часов утра введен в Западный бассейн и установлен на швартовах; после чего командира надо было отвезти на „Магнолию“[101], где ему сделали перевязку и операции. Поранение его тяжелое, но доктора надеются на выздоровление».

Когда Бойсман умер от ран в японском плену в городе Мацуяма, то при похоронах присутствовал японский почетный караул во главе с комендантом местного гарнизона.

Если приверженцы иудаизма в списках Российского Императорского флота отсутствовали, то вот мусульмане — были. Например, генерал–майор флота Исхак (Исаак) Ибрагимович Ислямов. В 1899 г. он участвовал в знаменитом походе ледокола «Ермак» в Арктику; отвечал за проведение гидрографических работ. Причина, по которой мусульманин проник в офицерский корпус Российского Императорского флота, была проста — Ислямов поступал не в Морское училище, куда принимали только христиан, а в Морское инженерное училище.

Сын генерала, мичман Яков Исаакович Ислямов, погиб в 1926 г. во время одного из первых авиационных перелетов через Атлантику.

Караим вице–адмирал Алексей Дмитриевич Сапсай числился между тем православным. И это несмотря на то, что религия караимов считается учеными ветвью иудаизма.

Сослуживцами по царскому флоту вице–адмирал характеризовался как малоэнергичный и замкнутый человек, что, однако, не мешало ему после перехода в Красный флот аттестовываться в качестве «политически благонадежного, хорошего и добросовестного работника». В последние годы жизни он занимал посты начальника Учебного отдела Управления военно–морских учебных заведений Рабоче-крестьянского Красного флота и члена Учебного комитета при помощнике командующего морскими силами Республики.

Адептами Русской православной церкви писались и другие Сапсай.

Напоследок расскажем об одной традиции, существовавшей с семьях русских морских офицеров. Речь идет о «выжигании погон».

Издавна в России работали так называемые «выжиги», деятельность которых заключалась в том, что они добывали в специальных печках серебро и золото из старых галунов, мундиров, эполет, аксельбантов и т. д. Но мало кто знает, что такого рода «металлургией» занимались и многие семьи моряков.

Как известно, у каждого морского офицера существовало несколько форм одежды — зачастую, до двух десятков на разные случаи жизни. И на каждом кителе, шинели и мундире были погоны. После производства в следующий чин, все погоны и эполеты «демонтировались», после чего сжигались. А из полученного металла делались серебряные столовые приборы — ложки, лопаточки для пирожных и т.   д. Причем про каждый предмет хозяйка могла точно сказать, из каких погон он сделан.

Глава 6. «Воруют, государь!»

Эта знаменитая фраза великого русского историка Николая Карамзина — ответ на вопрос императора Александра Первого о положении в стране — могла быть полностью отнесена и к Российскому флоту. Воровали настолько активно и талантливо, что можно только диву даваться изворотливости наших предков, а также запасу прочности самого Морского ведомства.

Более того, воровством зачастую даже гордились. Так, на неоднократные доклады о злоупотреблениях по казенной части, матушка Екатерина Великая как–то заметила:

«Меня обворовывают точно так же, как и других; но это хороший знак и показывает, что есть что воровать».

Воровать и вправду было что. Согласно официальным статистическим данным Министерства финансов Российской империи, бюджет Морского ведомства в 1900 г. был определен в размере 78,7 млн рублей, что составляло 5,5 % от общего объема расходной части имперского бюджета. Для справки — это было больше, чем расходы Министерства императорского двора (12,9 млн рублей), Святейшего синода (22,3 млн рублей), Министерства юстиции (44,5 млн рублей), Министерства иностранных дел (5,4 млн рублей), Главного Управления землеустройства и земледелия (39 млн рублей), Главного Управления государственного коннозаводства (4,8 млн рублей) и государственного контроля (7,7 млн рублей).

В 1913 г., в период активной подготовки вооруженных сил Российской империи к Первой мировой войне, доля Морского ведомства в расходной части имперского бюджета выросла уже до 7,9 %, что означало выделение 311 млн рублей. Больше шло только, что удивительно для нашего времени, на нужды Министерства народного просвещения (475,4 млн рублей) и Главного Управления землеустройства и земледелия (348,2 млн рублей).

Темпы роста русского военно–морского бюджета в 1913/1914 г. в сравнении с 1907/1908 г. были самыми высокими в мире. Российский показатель составил 173,9 % против 143 % — у Австро–Венгрии, 79 % — у Италии, 67 % — у Франции, 61,9 % — у Германии, 50 % — у Великобритании и 33,7 % — у Японии. К примеру, в денежном выражении бюджет британского Адмиралтейства вырос на 15,06 млн фунтов стерлингов против 15,4 млн фунтов стерлингов у Морского ведомства Российской империи. Более того, по объемам затрат на флот Россию обходили только Великобритания и США. В материковой Европе конкурентов не было.

Справедливости ради отметим, что отрыв Великобритании от России все равно был огромным — в 1912/1913 г. — 414,5 млн рублей против 159,2 млн рублей. Правда, Германия могла похвастаться лишь 105,7 млн рублей, Италия — приблизительно 80 млн рублей, а Франция — 52,7 млн рублей.

Казнокрадству уделено внимание уже в Морском уставе Петра Великого. Одна из статей прямо говорит о том, что «интендант во флоте воинском» должен смотреть за корабельными комиссарами[102], «дабы должность свою право исполняли, без корысти и утайки в деньгах, провианте и мундире; дабы люди на кораблях никакой нужде не терпели. Чего для должен ездить по кораблям, и спрашивать у служителей корабельных[103], нет ли от комиссаров какой им обиды».

Комиссару посвящена в Уставе отдельная глава, состоящая из всего одного, но очень емкого абзаца, который мы приведем почти полностью:

«Он повинен из магазина на определенной ему корабль принять, когда корабль готовится к походу, на всех людей, на всю компанию, на сколько от Адмиралтейской Коллегии определено будет, при присутствии корабельного секретаря, денежное жалование, запасной мундир, провиант. Которое все должен раздавать и записывать по учрежденной табели, определенной для раздачи провианта, и иметь весы и меры справедливые. Также смотреть накрепко, чтоб принимать доброй провиант, под наказанием смертным; разве какой нужды разной письменной указ из Коллегии Адмиралтейской о том дан будет, чтоб, каков есть, принять. И при возвращении паки в порт, повинен в том, во всем отчет дать верной, что изошло и что осталось. Также во время компании, повинен рапортовать командира корабельного и Интенданта, или кто во место его будет дело его отправлять по вся недели. А ежели каким умыслом или корыстью согрешит, будет живота лишен».

Объемы воровства были настолько вопиющими, что еще в отчете по Морскому ведомству за 1853-1854 гг. Генерал–адмирал Великий князь Константин Николаевич прямо писал, что в результате ревизий департаментов министерства были «открыты явные злоупотребления к ущербу выгод казны».

Спустя пять лет заведующий морской частью в Николаеве, военный губернатор Севастополя и Николаева контр–адмирал Григорий Иванович Бутаков писал Генерал–адмиралу Великому князю Константину Николаевичу, что злоупотребления во флоте еще до Крымской войны 1853—1856 гг. приняли столь громадные размеры, что «почти весь Николаев[104] со своими огромными домами, большей частию выставляющими втихомолку на улицу только три, а много пять окон, выстроился от них. Множество окрестных деревень выросли из того же источника».

Не отставала от черноморцев и Балтика, где в 1853—1854 гг. в ходе ревизии было вскрыто немало вопиющих фактов казнокрадства. Так, проверяющий Михаил Рейтеры [105] дипломатично отмечал, что целый ряд убытков происходил от попустительства начальства, которое «налагает взыскания за арифметические ошибки и описки и не замечает, когда число печей, на которые отпускаются дрова, превышает число действительно существующих».

Та же проверка включает еще один весьма оригинальный факт казнокрадства. Флот проводил гляциологические исследования. На колку льда в канавке площадью 117 квадратных аршин[106] и поддержание ее свободной ото льда в течение зимы по смете было исчислено ежедневно 24 человека рабочих, три кузнеца на починку инструмента и один подносчик инструмента от кузницы к месту работы. На одного рабочего, таким образом, пять квадратных аршин льда, причем расчет кузнецов и подносчика был сделан как при работах при обтесывании гранита.

Среди балтийских портов худшей славой пользовался Свеаборг (морская крепость, пригород Гельсингфорса, современного Хельсинки). И снова слово художнику Алексею Петровичу Боголюбову:

«…Свеаборг был какой–то отпетый порт. Рассказывали, что во времена Александра Благословенного было здесь такое воровство, что в делах портового архива находится показание одного смотрителя экипажеских магазинов, де столь множество крыс развелось в оных, и эти бестии даже съели медную пушку 8–дюймового калибра. Были также сказания и такие: раз крысы съели живьём часового с ружьём и амуницией, возвращаясь с водопоя. А что крыс бывало много и в наше время, то и я о том свидетельствую, ибо, стоя в карауле у Морских ворот, видел, как целая серая масса плотно двигалась из одной подворотни магазина в другую, но часовых не трогала».

Не отставали и подрядчики.

На вопрос: «какие причины дают подрядчику возможность при производстве работ достичь по некоторым статьям расходов сокращения и дешевизны сравнительно с издержками, делаемыми по тем же статьям казной», известный санкт–петербургский купец, коммерции советник Сергей Кудрявцев ответил в середине XIX в. следующее:

«...Я стараюсь пользоваться всеми различными, однако же неопределенными, но законными обстоятельствами по своим коммерческим сношениям, какие только благоприятствуют выгодному для меня исполнению обязательств с казною».

И это при том, что Кудрявцев именовался современниками «кристально честным человеком». Как говорится, комментарии излишни.

В борьбе с казнокрадством не помогали и решительные меры — из–за невозможности их всегда применять.

Как известно, Петр Великий обратился как–то к генерал–прокурору Сената Павлу Ягужинскому с требованием написать указ, по которому виселица угрожала любому, кто украдет хотя бы лишь на стоимость веревки. «Мы все воруем, только один более и приметнее, чем другой», — остудил пыл монарха рассудительный Ягужинский.

Народ, между тем, сочинял про флотское воровство целые поэмы, вроде такой, якобы имевшей место, переписки Петра Великого с Меншиковым. Итак, самодержец Всероссийский пишет Алексашке:

«Высылаем сто рублев

На постройку кораблев.

Напишите нам ответ

Получили али нет».

«Ответ» выглядел следующим образом:

«Получили сто рублев

На постройку кораблев.

Девяносто три рубли

Пропили и прое…

Остается семь рублев

На постройку кораблев.

Дай нам, государь, ответ,

Строить дальше, али нет».

Государь, радеющий за государственную копейку, настроен, однако, крайне решительно:

«Воля царская моя:

Я не знаю ни х…

С кем пили, кого е…

Мне, чтоб были корабли».

Боролись с воровством по–разному.

Например, адмирал Владимир Павлович Верховский, занимавший долгое время пост командира Санкт–Петербургского порта, прибегал к весьма оригинальным методам пресечения злоупотреблений.

Вот что писал в своих воспоминаниях академик Российской академии и генерал флота Алексей Крылов:

«Верховский... имел тот взгляд, что всякий подрядчик — мошенник, что цену надо сбивать как можно ниже, что все чиновники — взяточники, поэтому все постройки, при нем возведенные, были чисты и красивы снаружи и весьма непрочны по сути дела. Чиновники и инженеры его боялись, правду от него скрывали и во всем ему поддакивали, и получалось недорого, да мило, а дешево, да гнило.

...Он не терпел неправды, не выносил желания его обмануть или поддакивать ему; он впадал тогда в бешенство, становился резок и груб, а на этом основано многое, что ставилось ему в упрек».

«Новации» Верховского вносили в процесс постройки боевых кораблей полный разлад. Так, сразу же после спуска на воду в октябре 1890 г. броненосца «Гангут» адмирал приказал уволить всех тех указателей и мастеровых, по которым строитель Иван Евтихиевич Леонтьев не мог предоставить детальной информации относительно их занятости. Расчеты должны были включать данные о трудоемкости каждого технологического процесса, включая количество забиваемых гвоздей и закрученных болтов.

Сам Леонтьев в рапорте жаловался, что адмирал «преследовал только уменьшение траты денег, не признавая ни в ком ни специального знания, ни достоинства некоторых рабочих людей, которыми нужно дорожить».

Командование порта взяло под свой контроль и заказы на необходимое оборудование, в результате чего строитель получал изделия, хоть и дешевые, но невысокого качества. Результатом был частый перезаказ, что приводило к удорожанию постройки и отодвиганию срока вступления корабля в строй.

Затем «крайне раздутый» штат помощников строителя был ограничен всего четырьмя сотрудниками, что привело к серьезным убыткам. Чертежники не успевали выполнять работы, из–за чего простаивали мастеровые — зачастую их приходилось даже увольнять.

При этом адмирал не стеснялся «заимствовать» для нужд порта «излишки» леса и других материалов, заранее заготовленных строителем.

Но если Верховский доверял просителю, то деньги отпускались безоговорочно. Так было, например, при ремонте Опытового бассейна, предназначенного для испытаний моделей проектируемых и строящихся судов. В 1900 г. было решено провести реконструкцию бассейна (он был открыт в 1894 г.), причем в ее ходе была выявлена масса нарушений первоначального проекта — кто–то положил в карман немалую сумму денег, «удешевив» первоначально запланированные работы.

Работы было поручено провести Крылову, который детально описал качество казенной постройки.

«Я приказал раскопать брус, на коем рельсы закреплены; оказалось, что нижняя его грань сгнила и что этот брус лежит не на сплошной стенке, а на тумбочках высотою около 60 см, возведенных на насыпном грунте.

Я донес об этом командиру порта и потребовал назначения комиссии для освидетельствования станка и надлежащего устройства рельсов.

...Оказалось, что насыпного грунта со сгнившей щепой около трех метров толщины, и неизвестно, брусья ли покоились на тумбочках, или тумбочки висели на брусьях, когда щепа сгнила».

Верховский не возражал против затребованных на реконструкцию сумм, что вызвало большое удивление в портовой конторе. Между тем, как писал Крылов, все было очень просто:

«О мелочной придирчивости и доходящей до нелепости требовательности В. П. Верховского ходило множество самых разнообразных, видимо, сильно преувеличенных рассказов, ноя лично всегда встречал разумное отношение: но зато и я в своих докладах об исполнении поручений адмирала не позволял себе ни на йоту уклоняться от правды или прибегать к малейшей уловке».

Верховский был известен как противник казнокрадства еще в бытность заведующим минным офицерским классом в Кронштадте. Рассказывает известный русский писатель Владимир Галактионович Короленко, отбывавший ссылку в Кронштадте в середине 70–х гг. XIX в:

«Однажды Верховский заказал мне небольшой чертеж антресолей для склада мин. Я выполнил эту работу, причем спроектировал два окна, так как считал освещение недостаточным, лестницу с балюстрадой и такие же перила вдоль антресолей. Верховский остался очень недоволен.

— Эх, — сказал он с досадой, — ведь строить–то будем не мы, а военно–инженерное ведомство. Ну, они нам каждую балясину вгонят в десятки рублей. Мы это сделаем все своими средствами, без плана. — И мне пришлось переделать чертеж.

Через некоторое время явился военный инженер в сопровождении подрядчика Кузьмы. Инженер был весьма благообразный старичок, с лицом сладким почти до святости. Посмотрев на чертеж, он сказал, обращаясь ко мне:

— Вы не знаете своего дела, молодой человек: свету мало, перил нигде нет. — Я усмехнулся и промолчал. Верховский одобрительно посмотрел на меня и тоже смолчал. Святой старичок, казалось, понял и проследовал дальше, а подрядчик Кузьма остался. Молодые офицеры окружили его и стали смеяться.

— Что, Кузьма, на этот раз не выкусите?

Кузьма, кажется, рязанский мужичок, в синем армяке, с окладистой бородой, с скуластым умным и хитрым лидом, стал огрызаться:

— Да много ли тут и всего–то, если бы были перила и окна? На все ведь справочные цены.

— Ну, уж чтобы вы не нашли, с вашим инженером, на чем украсть? — сказал, помнится, Перелешин[107], впоследствии погибший на „Весте“.

Кузьма посмотрел на него заискрившимся лукавым взглядом и сказал с удивившей меня откровенностью:

— Ну уж, не найти. Чай, у нас головы–то не опилками набиты. Найдеем. Теперь–то мы вашего капитана еще пуще того прижмем. Не мудри он!

Кузьма смеялся, офицеры тоже смеялись, и только мне с непривычки казалась поразительной эта циническая откровенность.

В другой раз Верховский поручил мне расчертить все отдельные части медной цилиндрической мины, чтобы сдать крупный заказ артиллерийскому заводу в том же Кронштадте. Чертежи вернулись с завода с расценкой. Взглянув на них, я был прямо поражен явным и ни с чем не сравнимым хищничеством: простые медные дюймовые винтики были оценены по семи рублей. Я был молод и наивен. Верховский мне казался очень порядочным человеком, и я не удержался от выражения удивления. Лицо его слегка вспыхнуло, и он тотчас же послал матроса за мастером, делавшим расценку. Явился субъект в мундире чиновника военного ведомства, с лицом еврейского типа. Я слышал из–за дверей, как Верховский кричал и горячился: „Я вас под суд отдам. Лично поеду к Генерал–адмиралу. Это грабеж“.

Субъект возражал что–то слегка визгливым и смиренным голосом. Когда он вышел из кабинета, лицо его было красно и все в поту, но губы передергивала ироническая и, как мне казалось, все–таки торжествующая улыбка. Через день или два расценки вернулись исправленными, но исправления были таковы, что казались просто насмешкой. Вероятно, в моем взгляде Верховский опять заметил недоумение. Он понял настроение „неопытного студента“ и, глядя на меня своим умным и твердым взглядом, сказал:

— Я мог бы уже десять раз отдать этого мерзавца под суд. Но ведь я знаю: на его место будет назначен такой–то, фаворит генерала NN, русский, но вор в десять раз загребистее. С тем будет ее труднее. Ну, а мне, — закончил он, твердо отчеканивая слова, — нужно, чтобы шла моя деловая работа. Бороться с общими порядками мне некогда. Я человек деловой».

Стоит, правда, признать, что усилия Верховского и позже далеко не всегда давали результат. Достаточно привести два примера, наиболее типичных для постройки боевых кораблей на столичных казенных верфях — эскадренного броненосца «Сисой Великий» и канонерки «Храбрый»[108].

Третьего марта 1897 г. на служившем в Средиземном море «Сисое Великом» произошел сильнейший взрыв в кормовой башне — 305–мм орудие главного калибра выстрелило при открытом замке орудия. Крыша башни была наброшена на носовой мостик, разбиты все механизмы и приборы, сдвинуты с места 15 броневых плит, сброшена с тумбы 37–мм пушка, поврежден паровой катер, стеньга и световые люки. Погибло 15 человек, 15 человек тяжело ранены (позже скончалось еще шестеро, включая командира башни); еще четверо были легко ранены. В числе погибших был французский подданный.

Корабль был поставлен в ремонт во французский военный порт Тулон, причем при осмотре французскими инженерами были выявлены вопиющие факты из ряда вон плохой работы отечественных верфей. «Чрезвычайно тяжелое для русского сердца впечатление», — рапортовал в Санкт–Петербург командир строившегося в Тулоне крейсера «Светлана» капитан 1–го ранга Алексей Михайлович Абаза. Французы «покачивали головами и переглядывались».

По верхней кромке брони вдоль всего борта шла 30–40–миллиметровая щель. Ее «прикрывала» замазка. Вываливались заклепки трапов, палубный настил был изготовлен из гнилого дерева. Более того, не были заклепаны даже отверстия в переборках погребов боеприпасов.

В 1900 г. в док Тулона попала мореходная канонерская лодка «Храбрый». Корабль, официально вступивший в строй всего два года назад, уже требовал серьезного ремонта. При осмотре судна выяснилось, что построено оно не лучше «Сисоя Великого». Так, переборки доходили до палубы, щели забиты клиньями и суриком. На броневой палубе зазоры между плитами составляли больше 5 миллиметров, а магистральная водоотливная труба по фланцам давала сильные течи. Более всего изумил французов иллюминатор, выполненный из дерева и покрытый сверху латунью. Ремонт обошелся казне в дополнительные 172 239 рублей.

Примечательно, что, в отличие от погибшего в мае 1905 г. в Цусимском сражении «Сисоя Великого», «Храбрый» отличился изрядным долголетием. Из боевого состава уже Советского флота канонерка была выведена лишь в 1956 г. (правда, после серьезной перестройки).

Впрочем, борец за казенную копейку адмирал Владимир Верховский умер хотя бы своей смертью. Куда печальнее окончил свои дни другой известный борец с воровством — командир легендарного брига «Меркурий» капитан 1–го ранга Александр Иванович Казарский.

Казарский был произведен в мичманы уже в 16 лет, а в 21 год он стал лейтенантом. До назначения командиром брига «Меркурий» в 1829 г., он успел покомандовать бригом «Соперник», а затем и одноименным транспортом. За успешное руководство боем с двумя турецкими линейными кораблями его наградили орденом Святого Георгия четвертой степени, досрочно произвели в капитаны 2–го ранга и назначили флигель–адъютантом императора Николая Первого. Как и всем офицерам–членам экипажа «Меркурия», командиру брига была назначена пожизненная пенсия в размере двойного оклада жалованья.

Затем Казарский командовал фрегатом «Поспешный» и линкором «Тенедос». С 1831 г. он исполнял «особые поручения» императора и в том же году был произведен в капитаны 1–го ранга.

Умер Казарский в 35 лет во время ревизии Черноморского флота. Утверждали, что он был отравлен.

Ревизия Черноморского флота была проведена, в основном, в 1832 г. Специальная комиссия Адмиралтейств–совета обнаружила в финансовых отчетах за два предыдущих года массу «нестыковок», однако главный командир Черноморского флота и портов Черного моря адмирал Алексей Самуилович Грейг отказался менять что–либо в отчете. На напоминание императора Николая Первого том, кто несет личную ответственность за финансовые недочеты, главный командир ответил:

«К проверке таковых сведений по обширности и многосложности их главный командир не имел, и не имеет никаких средств».

Второго августа 1833 г. в Черноморском флоте началась эпоха Михаила Петровича Лазарева.

Обратимся к номеру журнала «Русская старина» за июль 1886 г. В нем были опубликованы воспоминания некоей Елизаветы Фаренниковой, описавшей последние часы моряка:

«Много было потом толков о загадочной кончине Казарского, вероятных и невероятных, правдоподобных и неправдоподобных. Говорили, что когда он приехал в Николаев, то остановился у одной немки, которая имела чистенькие комнатки для приезжих. Гостиниц тогда еще не было в Николаеве. Когда случалось ей подавать обед или ужин, он всегда просил ее попробовать каждое блюдо и тогда уже решался есть. Казарский был предупрежден раньше, что посягают на его жизнь; оно и понятно: молодой капитан 1–го ранга, флигель–адъютант был назначен ревизовать, а во флоте были тогда страшные беспорядки и злоупотребления. Делая по приезде визиты кому следует, Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме дочь хозяина поднесла ему чашку кофе. Казарский, рыцарски любезный с дамами, не в состоянии был отказать красавице и принял от нее чашку; в приятном разговоре он незаметно выпил весь кофе и через несколько минут почувствовал дурноту. Приехав домой, Александр Иванович послал тотчас за доктором, но, как была молва, и доктор оказался в заговоре. Вместо того чтобы дать сейчас противоядие, тем более что сам больной кричал: „Доктор, спасайте: я отравлен!“, эскулап посадил больного в горячую ванну. Из ванны его вынули уже полумертвым».

По другой версии, капитану 1–го ранга поднесли бокал шампанского, куда была добавлена отрава.

Судя по всему, использованный убийцами яд относился к категории сильнодействующих — «голова, лицо распухли до невозможности, как уголь; руки опухли, почернели, аксельбанты, эполеты — все почернело».

Ничего не изменилось даже после катастрофической для русского флота Русско–японской войны. Вот что писал в 1908 г. один иностранный публицист:

«Производит почти анекдотическое впечатление, что японский флот требует 29 млн иен по обыкновенному бюджету, тогда как русский, даже и после его уничтожения, обходится в 104 млн рублей, а в 1905 г. он стоил даже 117 млн рублей».

Для справки — 29 млн иен в 1908 г. соответствовали 28,13 млн рублей.

Помимо «сильных мира сего» казнокрадством не гнушались и офицеры чином пониже.

Командир миноносца «Бедовый» Николай Васильевич Баранов сдал в Цусимском сражении вместе со своим кораблем также и командующего русской эскадрой вице–адмирала Зиновия Рожественского. Когда русская команда покидала 350–тонный миноносец, пожитки командира уместились лишь в 14 чемоданах. Кроме того, как утверждали злые языки, имел собственный каменный дом в центре Санкт–Петербурга, а также дачу в Сестрорецке.

За «непополненную растрату» в размере 22 054 рублей и 76,5 копейки «к отдаче в исправительное арестантское отделение на два года и четыре месяца с исключением из службы и лишением воинского звания, чинов, ордена Святого Станислава 3–й степени, дворянских и иных особенных прав и преимуществ» был приговорен в начале 1915 г. бывший лейтенант Михаил Михайлович Домерщиков. Офицер (он служил ревизором бронепалубного крейсера 2–го ранга «Жемчуг») передал эту весьма значительную сумму денег в 1906 г. «в пользу жертв революции», а в январе 1907 г. исчез в неизвестном направлении. В эмиграции он жил в Нагасаки (работал наборщиком в русской революционной типографии), Сиднее и Новой Зеландии.

Примечательно, что в том же 1915 г. Домерщиков получил полный бант Знака отличия Военного ордена и уже в сентябре был восстановлен в чине.

В 1916 г. в собственной каюте смертельно ранил себя из браунинга «малого калибра» командир линкора «Полтава» барон Владимир Евгеньевич Гревениц. Причиной называли растрату казенных средств в размере 6554 рублей и 32 копеек. Деньги предназначались на проведение «покрасочных работ» на дредноуте. Спасти барона не смогли, и он умер через девять дней после операции по извлечению пули.

Интересна и судьба участника Бородинского сражения 1812 г. адмирала Павла Андреевича Колзакова. В 1863 г. он был вынужден уйти в отставку за упущение, давшее возможность его сотруднику (кстати, в гражданском генеральском чине тайного советника) допустить растрату более миллиона рублей. Адмирал был предан суду «за бездействие власти» и лишен звания генерал–адъютанта. Впрочем, уже в 1855 г. он был возвращен на службу и вновь стал генерал–адъютантом, а еще через год был награжден алмазными знаками ордена Святого Александра Невского.

Не забывали морские офицеры и о необходимости дачи взяток, как тогда говорили — «Иван Иванычам». Борзых щенков, возможно, из дальних плаваний не привозили, но дорогими сигарами портовых чиновников угощали часто. Например, для того, чтобы «доставить к борту баржу» для вывоза нечистот.

Естественно, взятки приходилось давать не только «своим», но и представителям, скажем так, «смежных» ведомств. В качестве примера приведем историю, связанную с подготовкой академиком Алексеем Крыловым экспедиции, которой предстояло изучить системы успокоения качки для российских линкоров–дредноутов.

Для ускорения работ потребовалось снабдить членов экспедиции дипломатическими паспортами, а груз маркировать как дипломатическую почту. Выяснилось, впрочем, что дипломатический (его еще называли «командировочный») паспорт для чинов Морского ведомства делается исключительно с «высочайшего соизволения»[109], причем волокита продлится не менее двух недель. В МИДе же Крылова лишь зря посылали из кабинета в кабинет.

Пришлось пойти на «военную хитрость».

«Выхожу в коридор, стоит курьер, нос луковицей, ярко–красный. Подхожу, сую в руку пятирублевый золотой:

— Скажите, голубчик, мне надо получить командировочный паспорт и пропуска на 15 мест разных вещей, чтобы их в немецких таможнях не досматривали. Ваши генералы меня от одного к другому гоняют, никакого толка не добьюсь, проводите меня к тому делопроизводителю, который этими делами ведает.

— Пожалуйте, Ваше превосходительство, это Иван Петрович Васильев.

Вводит меня в комнату, где сидели чиновники и машинистка, и начинает ему объяснять техническим языком, что мне надо:

— Вот, Иван Петрович, его превосходительство изволит ехать в Гамбург. Им надо командировочный паспорт и открытый лист на 15 мест вещей.

Подходит Васильев к конторке, открывает ее, и я вижу в ней кипу паспортов, вынимает один из них:

— Фамилия, имя, отчество Вашего превосходительства?

Вписывает и вручает мне паспорт, выдаваемый только с „высочайшего соизволения“.

— Вещи у Вас с собой?

— Нет, их 45 пудов, они на заводе.

Обращается к курьеру:

— Петров, возьмите 15 ярлыков, вот этот открытый лист, печать, сургуч, шпагат, одним словом, все, что надо, поезжайте к 10 часам утра по адресу, указанному его превосходительством, и опечатайте все, как полагается.

Поблагодарил я Васильева самыми лестными словами.

На следующий день в 10 часов утра является Петров со всем своим снаряжением, опечатывает все ящики, как полагается, вручает мне открытый лист, получает пяти–и десятирублевый золотой, величает меня „ваше сиятельство“[110] и, видимо, вполне довольный, уезжает.

Когда я рассказал это членам моей комиссии и показал наш багаж, они ни глазам своим, ни ушам верить не хотели».

Были, естественно, и другие виды преступлений.

Так, будущий вице–адмирал Петр (Питер) Петрович Бредаль был разжалован на три месяца в матросы за избиение подчиненного ему офицера. Впрочем, тогдашний командир линейного корабля «Святой Александр» был досрочно амнистирован.

Захарий Данилович Мишуков (будущий адмирал) за 15–месячный прогул был «лишен жалования и выслуги за данное время». Суть «прогула» заключалась в том, что офицер не мог более года добраться из Астрахани (он был главным командиром тамошнего порта) до Санкт–Петербурга. Даже учитывая качество тогдашних дорог, срок, согласимся, невероятный.

А вот пример ревностного служаки адмирала Петра Ивановича Ханыкова. С 1791 г. он командовал различными эскадрами в Балтийском и Северном морях (включая отряд из 12 линейных кораблей и восьми фрегатов в британских водах). С 1801 г. Ханыков командовал Кронштадтским портом и, по сути, Балтийским флотом.

В 1808 г. адмирал Ханыков допустил соединение союзных британского и шведского флотов, причем в ходе боя на отходе русская эскадра потеряла линейный корабль «Всеволод». «За неоказание помощи» кораблю Ханыкова приговорили к разжалованию в рядовые сроком на месяц. Решение суда конфирмовано[111] не было, однако на следующий год флагмана уволили в отставку, говоря языком того времени, «без почестей».

Небольшие проступки офицера карались, чаще всего, «постановкой на вид» либо объявлением выговора. На берегу же он мог попасть, так же как и матрос, в «арестный дом», будучи арестованным простым арестом. Впрочем, это было достаточно редким явлением.

В море существовал такой вид наказания, как арест при каюте — с исполнением своих обязанностей либо без оного. Более строгим вариантом последней кары был арест с выставлением у каюты часового с винтовкой, к которой был примкнут штык (на офицерском жаргоне того времени — «арест с пикой»). Информацию об аресте могли занести либо не занести в личное дело офицера (второй вариант был, естественно, более предпочтительным).

Входе революции 1905—1907 гг. были часты наказания для офицеров, недостаточно твердо, по мнению начальства, стоявших на страже Российского престола и отечества.

Первого августа 1905 г. уволили в отставку с поста младшего флагмана Черноморской флотской дивизии контр–адмирала Федора Федоровича Вишневецкого. Контр–адмирала отставили с формулировкой «за медлительность и нерешительность» в подавлении мятежа на эскадренном броненосце «Князь Потемкин Таврический». И это несмотря на то, что Вишневецкий был героем Русско–турецкой войны 1877—1878 гг., за подвиги в которой он стал кавалером ордена Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом.

«Поплатился» за «Потемкина» и вице–адмирал Александр Христианович Кригер, старший флагман Черноморской флотской дивизии и исполняющий должность главного командира Черноморского флота и портов Черного моря. Уволен в отставку Кригер был в тот же день, что и Вишневецкий, причем по той же причине. А ведь еще три года назад его характеризовали как человека «высокой нравственности и отличных способностей, с большим тактом, несколько слабым характером». Видимо, именно «слабость характера» не позволила Кригеру отдать приказ о потоплении мятежного эскадренного броненосца, на чем настаивал Санкт–Петербург.

Не будем отрицать, что часто командование просто придиралось к своим подчиненным. Например, известен случай наказания слушателя Офицерского класса подводного плавания за неучастие в похоронах другого офицера. По мнению начальства, совместное шествие за гробом сплачивало сослуживцев…

Впрочем, случалось, что командование, напротив, поощряло инициативу своих подчиненных. Вот характерный пример деятельности будущего командующего Балтийским флотом адмирала Николая Оттовича фон Эссена, относящийся к его начальствованию над Минной дивизией Балтийского моря. Автор воспоминаний — уже знакомый нам Георгий Карлович Старк:

«В 1907 г... Эссен получил в командование Минную дивизию, и с этого момента началось возрождение флота и обучение его на новых началах.

Весь северный берег Финского залива — шхеры; для входа в них и хождения по шхерным фарватерам нужно было обязательно брать лоцмана, а так как все они были финны, то в случае войны это было очень опасно. Эссен стал требовать, чтобы командиры ходили без лоцманов. Но для этого нужно было провести еще одну реформу, и он этого добился.

До этого времени в случае посадки на камни командир отдавался под суд, который мог и оправдать, но это пятно все–таки оставалось. Реформа, которую удалось провести Эссену, заключалась в том, что в случае аварии проводилось расследование, и если преступной небрежности обнаружено не было, то дело оканчивалось принятием убытков на счет казны. В одном случае Эссен был беспощаден: если обнаруживалось, что причиной посадки был алкоголь. Командиры стали смелее ходить, и изучение шхер двинулось вперед».

До этого посадка корабля на камни каралась достаточно сурово (в том случае, если вина командира признавалась безоговорочно). Так, Морской устав требовал безусловного ареста командира после чрезвычайного происшествия. Если же выяснялось его «небрежение», то виновный ссылался на галеры либо предавался смерти, «по вине смотря».

В этой ситуации многое зависело от начальника соединения кораблей. К примеру, Константин Михайлович Станюкович описывает историю посадки на камни близ поста Дуэ[112] на Сахалине парусно–винтового клипера «Забияка»[113] и суда над его командиром:

«„Коршун“ простоял в Гонконге несколько дней, пока работала следственная комиссия, назначенная адмиралом для расследования обстоятельств постановки клипера на каменья в порте Дуэ на Сахалине и степени виновности командира[114]. Председателем комиссии, как старший в чине, был назначен командир флагманского корвета, а членами — командир „Коршуна“, Василий Федорович, флагманский штурман и оба старшие офицеры корветов. Затем все следственное дело с заключением адмирала [115]должно было поступить на рассмотрение Морского генерал–аудиториата, если бы морской министр нашел нужным предать капитана суду или просто узнать мнение высшего морского судилища того времени, членами которого были адмиралы.

Исследовав в подробности дело и допросив капитана, офицеров и команду клипера, комиссия единогласно пришла к заключению, что командир клипера нисколько не виноват в постигшем его несчастье и не мог его предотвратить, и что им были приняты все необходимые меры для спасения вверенного ему судна и людей. Вполне соглашаясь с заключением комиссии, адмирал послал все дело в Петербург вместе с донесением, в котором сообщал морскому министру о том, что командир клипера действовал как лихой моряк, и представлял его к награде за распорядительность и хладнокровное мужество, обнаруженные им в критические минуты. Кроме того, адмирал отдал приказ по эскадре, в котором изъявлял благодарность командиру клипера в самых лестных выражениях.

Нечего и говорить, как нравственно удовлетворен был капитан признанием своей правоты товарищами и строгим начальником эскадры; осунувшийся и похудевший, он словно ожил за это время и, еще недавно бывший в числе порицателей беспокойного адмирала за его подчас бешеные выходки, стал теперь горячим его почитателем.

Обрадовались и моряки, когда прочли приказ и услышали о представлении адмирала».

Частым вариантом наказания за преступления было церковное покаяние. К нему, к примеру, приговорили лейтенанта Михаила Михайловича Аквилонова, бывшего командира подводной лодки «Камбала». В мае 1909 г. подводная лодка затонула в Севастополе при попытке ночью пройти под линейным кораблем «Ростислав». При этом командир подлодки не знал ни истинной осадки линкора, ни глубины участка бухты. Погибло 20 человек; спасся только лейтенант Аквилонов.

Суд состоялся в январе 1910 г. Бывшего лейтенанта Аквилонова приговорили к заключению в крепости на шесть месяцев, ограничению прав и преимуществ и церковному покаянию.

В чем же причина столь мягкого наказания?

Дело в том, что Аквилонов был, по сути, отстранен от командования заведующим черноморским Отрядом подводного плавания капитаном 2–го ранга Николаем Михайловичем Белкиным. Повторилась, к счастью в гораздо меньших масштабах история с бессмысленным маневром британского вице–адмирала сэра Джона Трайона, когда броненосец «Кампердоун» протаранил флагманский броненосец «Виктория» близ ливанского города Триполи. Тогда погиб адмирал, 22 офицера и 337 нижних чинов.

Аквилонов спасся только потому, что был в момент столкновения наверху. А все остальные — в нижних отсеках корабля.

Рассказывает известный русский подводник и георгиевский кавалер Василий Александрович Меркушев:

«„Камбала“ шла под управлением начальника дивизиона капитана 2–го ранга Н. М. Белкина, который в виду отказа командиров подводных лодок ходить ночью под перископом пожелал доказать возможность этого и собственной жизнью заплатил за такое заблуждение».

Офицера могли подвергнуть наказанию за нарушение, как мы сейчас бы сказали, «кодекса корпоративного поведения». К примеру, в январе 1908 г. от службы «за совершенный поступок во время беспорядков во Владивостоке» (без производства в следующий чин и права ношения мундира в отставке) был уволен лейтенант князь Александр Владимирович Путятин. «Поступок» офицера, имевшего боевой орден за Цусиму, заключался в том, что во время беспорядков во Владивостоке он скрылся в подвале Морского собрания. Затем, чтобы не быть узнанным, переоделся лакеем, приказав спрятать свою форму.

В годы Первой мировой войны князь Путятин служил в сухопутной артиллерии, заслужив два боевых ордена.

Капитан 1–го ранга, георгиевский кавалер Владимир Федорович Сарычев в начале 1904 г. во время Русско–японской войны раньше времени приказал покинуть подорвавшийся на мине бронепалубный крейсер 2–го ранга «Боярин» (корабль оставался после этого на плаву почти двое суток). За это, по решению суда, ему было запрещено командовать боевыми кораблями.

Не были редкостью и наказания за дурное отношение к нижним чинам. Например, в 1905 г. вахтенный начальник крейсера 1–го ранга «Владимир Мономах» лейтенант Александр Павлович Мордвинов был приговорен к пяти суткам ареста при каюте с приставлением часового. Причина состояла в том, что лейтенант в запальчивости ударил по лицу машиниста Щербакова.

Офицера могли отправить в отставку даже несмотря на былые заслуги. Причина обычно заключалась в серьезном правонарушении. Примером может служить последний командир бронепалубного крейсера «Варяг» Всеволод Федорович Руднев.

После знаменитого боя «Варяга» и мореходной канонерской лодки «Кореец» в корейском порту Чемульпо капитан 1–го ранга Руднев в одночасье стал знаменит не только в России, но и в мире, став флигель–адъютантом императора и получив крайне престижный среди офицеров орден Святого Георгия четвертой степени. Впрочем, как утверждают, бывший командир «Варяга» был не слишком доволен своей судьбой, ибо претендовал в качестве командира соединения кораблей на третью степень ордена (прецеденты представления, минуя четвертую степень сразу к третьей, в истории имеются).

По возвращении с экипажами кораблей в Россию Руднев в июне 1904 г. был назначен командиром строившегося эскадренного броненосца «Андрей Первозванный» 14–го Балтийского флотского экипажа, из состава которых помимо «Андрея Первозванного» формировались команды ряда других кораблей. На этих постах он пробыл до октября 1905 г., когда неожиданно для многих был снят с должности. В октябре того же года бывший командир «Варяга» был неожиданно отправлен в отставку с чином контр–адмирала.

Мало кто знал тогда, что боевой офицер был, по сути, изгнан с флота с формулировкой «за непринятие должных мер по установлению порядка и дисциплины». А дело было так.

На верфи Галерного островка в Санкт–Петербурге, где велись стапельные работы по «Андрею Первозванному», возникли волнения мастеровых и рабочих. Брожение грозило перекинуться на матросов броненосца, поэтому Рудневу было предписано ограничить их контакты. Но по неясным для нас до конца причинам герой Чемульпо прибегнуть к таким мерам не захотел, что, естественно, вызвало негодование военно–морского начальства.

В 1905—1907 гг. отставной контр–адмирал проживал в столице, где выступал с обличительными речами и статьями. Последней «каплей» для Морского ведомства стало его награждение японским орденом Восходящего солнца второй степени, которое подозрительным образом совпало с вступлением «Варяга» в строй японского флота под именем «Сойя». Результатом стал отъезд Руднева на родину, в Тульскую губернию по требованию Морского министра.

До своей смерти седьмого июля 1913 г. отставной контр–адмирал Всеволод Руднев 1–й жил почти безвыездно в деревне Мышенки Алексинского уезда Тульской губернии. Моряк писал две книги воспоминаний — «Кругосветное плавание на крейсере „Африка“» и «Записки моряка». Рукопись этих двух воспоминаний после смерти была сдана в музей Севастополя, где была утеряна во время Гражданской войны.

Что же касается другого известного мореплавателя — адмирала Федора Васильевича Дубасова, то он покинул на время службу по собственной инициативе.

К 1882 г. флигель–адъютант капитан–лейтенант Федор Дубасов командовал Практическим отрядом миноносок Балтийского флота. Он был широко известен как герой Русско–японской войны 1877—1878 гг. и кавалер ордена Святого Георгия четвертой степени, Золотой сабли с надписью «За храбрость», орден Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом, а также наград Мекленбург–Шверина, Черногории и Румынии.

Но в июне 1882 г. Дубасов неожиданно уходит в отставку с малопонятной формулировкой «по домашним обстоятельствам». А за месяц до того ему был объявлен строгий выговор «за произвол, колеблющий в подчиненных понятие о долге». Дело в том, что капитан–лейтенанту нужно было получить для команды кое–какие припасы со складов. Портовые чиновники тянули дело до тех пор, пока бравый офицер попросту не взломал с помощь нижних чинов ворота, взяв положенное ему имущество.

Впрочем, отставка длилась недолго.

Уже в мае 1883 г. мы видим вновь Дубасова капитан–лейтенантом действительной службы (при отставке он получил следующий чин капитана 2–го ранга для увеличения размера пенсии). А еще через месяц последовало Высочайшее разрешение «время бытности в отставке зачислить в действительную службу со всеми правами и преимуществами».

Всем морякам со времен Петра Великого — как офицерам, так и матросам — категорически запрещалось содержать на постоянной основе на кораблях женщин. Снова обратимся к Морскому уставу:

«Запрещается офицерам и рядовым привозить на корабль женской пол, для беседы их во время ночи; но токмо для свидания и посещения днем. Сие разумеется не о публичных гостях, но токмо партикулярно какую женскую персону будет привозить. А ежели кто свою жену у себя на корабле иметь похочет, то ему вольно пока в гаване, на реках или рейдах; а на путях против неприятеля никому, как вышним, так и нижним чинам не иметь, под штрафом: ежели офицер то учинит, то за всякую такую вину вычетом на месяц жалования; а ундер офицеры и рядовые будут биты кошками у машты».

Если же моряк в общении с прекрасным полом переходил границы дозволенного, то в случае «освидетельствования» изнасилования его приговаривали к смертной казни, либо ссылали на галеры — «по силе дела».

Далее в Морском уставе следует «толкование», как, собственно, определить, «скверная» ли женщина, либо нет:

«Скверные женщины, обыкновенно забывая своего стыда, предлагают, что насильствованы, тогда судье их такому предложению вскоре не надлежит верить, но подлиннее о правде выведывать и чрез сие о насилии можно освидетельствовать, егда изнасильствованная свидетелей имеет, что оная с великим криком других на помощь призывала. А ежели сие дело в отлученном месте от людей в лесу, или на один учинилось, то оной женщине, хотя она и в доброй славе была, не возможно вскоре верить: однакож судья может при таком случившияся обстоятельства рассмотреть, и егда обрящет ее честну, то может онаго пытать, или к присяге привесть. А такие обстоятельства меж другими могут сии быть: 1) Ежели у женщины, или у насильника, или у них обоих найдется, что платье от обороны разодрано, или у единаго, или у другаго или синевы или кровавыя знаки найдутся. 2) Ежели насилуемая персона малолетна, или весьма несравненна с силою насильника. 3) Ежели изнасиленная по скором деле к судье придет и о насильствии жалобу принесет, при котором случае ея притвор и поступки гораздо примечать потребно. А ежели несколько времени о том умолчит, и того часу жалобы не принесет, но умолчит едины день, или более по том, то весьма по видимому видно будет, что и она к тому охоту имела; хотя некоторые правы, насилие над явною блудницею не жестоко наказать повелевают, однакож сие все едино, ибо насилие есть насилие, хотя над блудницею или честною женою, и надлежит судье не на особу, но на дело и самое обстоятельство смотреть. Начатое насильствование, а не окончанное, наказуется по рассмотрению».

Под запретом было и использование подчиненных в качестве дармовой рабочей силы. Морской устав не допускал такого даже в случае платы за произведенные работы (исключение составляли случаи, когда работа была легкая, и помочь офицеру было просто некому). Примечательно, что автору доноса на правонарушителя обещалось вознаграждение в размере месячного жалования преступника; самому преступнику грозило «лишение живота и имения своего».

Другое дело — подработка нижних чинов в свободное время по их собственному желанию:

«Ежели корабельной служитель, когда караулу и иной какой Его Величества службы и работы не имеет, и похочет своему или другому офицеру добровольно своим ремеслом услужить и на онаго работать, то ему в том позволяется; однако же надлежит офицеру о том своего вышняго уведомить, а тому служителю за работу исправно заплатить. А когда его очередь к караулу или работе Его Величества придет, онаго бы отнюдь за своею особливою работою удерживать и препятствовать не дерзали под лишением чина или иным жестоким наказанием, по времени, случаю и важности дела смотря».

Кстати, офицерам со времен Петра Великого официально категорически запрещалось заниматься рукоприкладством. Правда, на практике уровень мордобоя на кораблях напрямую зависел от установленных командиром порядков.

Наиболее часто отмечались в рукоприкладстве офицеры из матросов. Как пишет Константин Станюкович, люди, выслужившиеся из самых низов, «решительно не понимали службы без порки и „чистки зубов“». Впрочем, к таковым нарушителям — среди офицеров их обычно называли «дантистами» — могли применить жесткие меры, вплоть до списания с корабля.

Наказание могло быть и весьма необычным.

К примеру, командиру фрегата «Рафаил» капитану 2–го ранга Семену Михайловичу Стройникову, сдавшему корабль в 1828 г. перед лицом превосходящих сил турок, Николай Первый даже запретил жениться, «дабы в последующем трусов для Русского флота не плодить». Кроме того, в 1830 г., после возвращения из турецкого плена, он был по суду лишен чинов и орденов, а также разжалован в матросы.

Впрочем, с женитьбой император, как позже выяснилось, опоздал. У Стройникова было уже двое детей, причем мужского пола — Николай Семенович и Александр Семенович, родившиеся, соответственно, в 1813 и 1824 гг. Оба они стали морскими офицерами, причем разжалование отца на их карьеру не повлияло. И Николай, и Александр стали контр–адмиралами, причем старшего из них произвели в офицеры спустя несколько месяцев после сдачи «Рафаила» в возрасте неполных 16 лет за боевое отличие. Возможно, в качестве дополнительного укора отцу.

Как автор невероятных наказаний (отметим, впрочем, что до их исполнения дело не доходило) был известен и уже знакомый нам контр–адмирал Андрей Александрович Попов. Вот как отзывались о нем гардемарины, ходившие с «беспокойным адмиралом» на судах Эскадры Тихого океана:

«Все наперерыв спешили познакомить Ашанина с адмиралом в кратких, но выразительных характеристиках беспощадной юности, напирая главным образом на бешеные выходки стихийной, страстной натуры начальника эскадры. Про него рассказывались легендарные истории, невероятные анекдоты. Признавая, что Корнев [116]лихой моряк и честнейший человек, все эти молодые люди, которые только позже поняли значение адмирала как морского учителя, видели в нем только отчаянного „разносителя“ и ругателя, который в минуты профессионального гнева топчет ногами фуражку, прыгает на шканцах и орет, как бесноватый, и боялись его на службе, как мыши кота. Ашанину изображали адмирала в лицах, копируя при общем смехе, как он грозит гардемарина повесить или расстрелять, как через пять минут того же гардемарина называет любезным другом, заботливо угощая его папиросами; как учит за обедом есть рыбу вилкой, а не с ножа; как декламирует Пушкина и Лермонтова, как донимает чтениями у себя в каюте и рассказами о Нельсоне, Нахимове и Корнилове и как совершает совместные прогулки для осмотра портов, заставляя потом излагать все это на бумаге. Внезапные переходы его от полнейшего штиля, когда гардемарины были „любезные друзья“, к шторму, когда они становились „щенками“, которых следует повесить на нока–реях, мастерски были переданы востроглазым, худеньким Касаткиным[117].

Слушая все эти торопливые рассказы, смотря на более или менее удачные воспроизведения Корнева, Ашанин понял, что на „Витязе“[118] центральной фигурой — так сказать, героем — был беспокойный адмирал. На нем сосредоточивалось общее внимание; ему давали всевозможные клички — от „глазастого черта“ до „прыгуна–антихриста“ включительно, его бранили, за небольшим исключением, почти все, над ним изощряли остроумие, ему посвящались сатирические стихи.

— Слушай, Ашанин, какую я песенку про него написал… Небось, он ее знает… Слышал, дьявол! — похвастал Касаткин.

— И не расстрелял тебя? — засмеялся Ашанин.

— Нет. смеялся. Просил всю песню показать.

И маленький гардемарин с задорным вихорком и мышиными глазками, благоразумно затворив двери каюты, затянул фальцетом, а все подтянули хором»:

Хуже ливня и тумана,

Мелей, рифов, скал,

Шквала, шторма, урагана —

Грозный адмирал...

В XIX–XX вв. не было чем–то исключительным разжалование штаб–офицеров в мичманы.

В феврале 1854 г. за гибель своего корабля[119] — транспорта «Неман» — до первого офицерского чина был понижен капитан–лейтенант Павел Яковлевич Шкот. В ходе обороны Севастополя в 1854—1855 гг. он был восстановлен в звании, а окончил службу вице–адмиралом.

А вот история из более близких времен.

В ночь на 15 октября 1914 г. на стоянке в Пенанге (современная Малайзия) германским рейдером «Эмден» был потоплен русский крейсер «Жемчуг». Суду были преданы командир корабля, капитан 2го ранга барон Иван Александрович Черкасов, и ряд офицеров. В ходе разбирательства выяснилась любопытная деталь — за бароном всегда следовала жена, которую он вызывал в каждый следующий порттелеграфом либо письмом.

По совокупности других признаков состава преступления[120] Черкасов был лишен дворянства, чинов и орденов и приговорен к трем с половиной годам каторжных работ. По высочайшей конфирмации приговора он был разжалован в рядовые и направлен на Кавказский фронт. Здесь он заработал Знак отличия Военного ордена (солдатский Георгиевский крест), а затем ему были возвращены чин и ордена. Умер барон в эмиграции во Франции.

Последним крупным процессом против офицеров Российского Императорского флота стал суд над командованием Второй эскадры Тихого океана, сдавшим корабли японцам в Цусимском сражении в мае 1905 г. На скамье подсудимых оказался командующий эскадрой вице–адмирал Зиновий Петрович Рожественский, его младший флагман — контр–адмирал Николай Иванович Небогатов, офицеры штаба, а также командиры и старшие офицеры сдавшихся кораблей эскадры.

Рожественский был оправдан, поскольку в ходе сражения был тяжело ранен и снят с флагманского эскадренного броненосца «Князь Суворов» в бессознательном состоянии. Не знал он и о том, что миноносец «Бедовый», на который его перенесли по требованию штаба, был сдан неприятелю, который и помышлять не мог о столь богатой добыче. Восьмого мая 1906 г. вице–адмирал был уволен в отставку с формулировкой «по болезни».

Командующий Третьим боевым отрядом эскадры контр–адмирал Николай Иванович Небогатов — он принял командование всей эскадрой после выхода из строя Рожественского — был сначала лишен чинов и наград, а затем, в 1906 г., приговорен к смертной казни, сразу же замененной десятью годами заключения в крепости. Впрочем, отсидел он лишь три года и был досрочно освобожден.

Флот, однако, ему сдачи отряда не простил — сыну Небогатова, обучавшемуся в Морском кадетском корпусе, была устроена такая обструкция, что ему пришлось покинуть корпус и оставить все надежды стать морским офицером.

Командиры сдавшихся с Небогатовым кораблей — капитаны 1–го ранга Николай Григорьевич Лишин (командир броненосца береговой обороны «Генерал–адмирал Апраксин»), Сергей Иванович Григорьев (командир броненосца береговой обороны «Адмирал Сенявин») и Владимир Васильевич Смирнов (командир флагманского эскадренного броненосца «Император Николай Первый») — как и их флагман, были приговорены к смертной казни, замененной заключением в крепости. То же наказание ожидало капитана 2–го ранга Николая Васильевича Баранова, сдавшего японцам миноносец «Бедовый» вместе с вице–адмиралом Рожественским.

Начальник штаба Небогатова, капитан 1–го ранга Василий Александрович Кросс, отделался четырьмя месяцами заключения в крепости.

Наказание ожидало и офицеров эскадренного броненосца «Орел» во главе со старшим офицером капитаном 2–го ранга Константином Леопольдовичем Шведе, (командир корабля капитан 1–го ранга Николай Викторович Юнг был смертельно ранен в ходе сражения). Все они были полностью оправданы по суду в связи с катастрофическим положением броненосца — он был совершенно неспособен сопротивляться противнику и мог в любой момент перевернуться.

Если бы сдача корабля происходила во времена Петра Великого, то наказание было бы неотвратимым и суровым. Смотрим Морской устав, главу десятую, где обе статьи посвящены сдаче боевых судов.

Статья 72–я предполагала наказание за принуждение командира сдать корабль. Виновные должны были лишиться «чести, пожитков и живота». Командир избегал наказания только в том случае, если он был склонен к сдаче «силою». В том случае, когда решение было принято «прелестью», то снисхождения ожидать не приходилось.

Следующая статья касалась экипажей, которые осмелились бы дать возможность командиру спустить флаг перед неприятелем или же выйти из боевой линии во время сражения. В этом случае все офицеры корабля должны были быть «казнены смертию»; матросов вешали каждого десятого.

Откровенно говоря, опасаться преданию суду могли и офицеры бронепалубного крейсера 1–го ранга «Варяг» по своем возвращении в Россию после боя при Чемульпо. Ведь, вопреки требованиям Морского устава, корабль был не уничтожен (в отличие от мореходной канонерской лодки «Кореец»), а лишь затоплен — командиры стоявших в порту иностранных кораблей опасались, что взрыв крейсера может нанести ущерб и их судам.

Впрочем, император Николай Второй решил по–иному. Все офицеры были награждены орденом Святого Георгия четвертой степени.

Неотвратимым было наказание за оскорбление старшего в чине. Так, 12 июля 1868 г. гардемарин флота Василий Васильевич Воеводский был разжалован в рядовые «за ослушание и оскорбление старшего по службе». Возвращено гардемаринское звание ему было лишь спустя неполных два года.

Наиболее известным «возмутителем спокойствия» с точки зрения чинопочитания был Николай Николаевич Зубов, произведенный в 1859 г. в гардемарины флота предпоследним по списку, что означало либо низкую успеваемость, либо дурное поведение, либо и то и другое. В 1871 г. лейтенант Зубов был предан Военно–морскому суду Кронштадтского порта «за неоднократные оскорбления старшего офицера клипера „Вестник“ и нанесения ему ударов» по лицу. В следующем году по высочайшей конфирмации он был разжалован в матросы с лишением дворянства и переводом в Аральскую флотилию. Дальше, как говорится, ехать было уже некуда.

Судьба после этого отвела Николаю Николаевичу всего девять лет. За это время он успел вновь получить права дворянства, добыть в бою Знак отличия Военного ордена (солдатский Георгиевский крест) четвертой степени, вернуть себе офицерское звание, заслужить Золотую саблю с надписью «За храбрость», орден Святого Станислава второй степени с мечами и орден Святого Георгия четвертой степени. Умер капитан 2–го ранга Зубов от ран в бою с текинцами близ укрепления Геок–Тепе.

Случалось, что офицер избегал наказания «благодаря» личному оружию. Так, в начале 1893 г. на скалах у побережья Кореи погиб крейсер (бывший корвет) «Витязь». Командиру, капитану 1–го ранга Сергею Аполлинариевичу Зарину, грозила выплата убытков казны в размере 1 миллиона 525 тысяч 777 рублей 21,5 копейки — сумма астрономическая по тем временам. От разорения и позора Зарина спасло самоубийство из револьвера «в припадке болезненного страдания».

Самоубийство спасало от финансового краха и семейства офицеров, и чиновников рангом пониже.

В собственной квартире в Севастополе застрелился титулярный советник Яков Гаврилович Джурихин — казначей 35–го Черноморского флотского экипажа обвинялся в недостаче 2692 рублей 58 копеек казенных денег и оставил после себя детей–сирот. Убытки по высочайшему соизволению были в следующем году приняты на счет казны. А произошло это, скорее всего, потому, что чиновник 11 июня 1877 г. принимал участие в знаменитом пятичасовом бою вооруженного парохода «Веста» с турецким броненосцем «Фетх–и–Буленд» подшхипером первой статьи.

Рекордсменом же по количеству преступлений, видимо, нужно будет признать Кронштадтского полицмейстера капитана 2–го ранга Петра Николаевича Головачева. Снова послушаем Владимира Галактионовича Короленко:

«Головачева прозывали в городе „Капитаном носом“, так как нос его заканчивался большими синими желваками. Это был нестарый человек, в морском мундире, с кортиком, подвижной, деятельный, экспансивный и предприимчивый до такой степени, что в скором времени попал под суд по обвинению зараз в тридцати двух преступлениях. Одно из них состояло в том, что, выйдя на базар за пять минут до окончания церковной службы и увидя, что торговцы вопреки приказу поторопились открыть уже свои лавки, он стал посреди площади и крикнул зычным голосом:

— Братцы!.. матросики!.. Грабь их в мою голову, чтобы помнили закон.

Толпа не заставила повторить себе этот приказ. Матросы разных наций кинулись на лари с криком: „Ура, Капитан нос приказал“, — и, кажется, еще до конца службы базар был уже разграблен.

Это было уже слишком громко, и решительный полицмейстер был наконец отдан под суд».

Глава 7. Офицер vs офицер

Для начала — цитата из Морского устава Петра Великого:

«Офицеры и прочие, которые в ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА флоте служат, да любят друг друга верно, как христианину надлежит без расности, какой они веры или народа не будет».

В реальной жизни взаимоотношения офицеров флота строились на многолетних писаных и неписаных традициях. Причем для тех из них, кто служил на одном корабле, даже система чинопочитания зачастую разительно отличалась от того, что требовали уставы. Обратимся к уже знакомой нам повести Константина Михайловича Станюковича «Вокруг света на „Коршуне“»:

«Володя двинулся на сходню и вошел на корвет, разыскивая глазами вахтенного офицера.

На мостике его не было.

Наконец, заметив молодого лейтенанта, показавшегося из–за грот–мачты, он подошел к нему и, вытягиваясь во фронт и отдавая по форме честь, спросил:

— Можно ли видеть капитана?

— Опустите руку, пожалуйста, и стойте вольно. Я не корпусная крыса! — проговорил, смеясь, лейтенант и в ответ не приложил руку к козырьку, а, по обычаю моряков, снял фуражку и раскланялся. — Капитан только что был наверху. Он, верно, у себя в каюте. Идите туда! — любезно сказал моряк».

Раз уж мы упомянули офицера в чине лейтенанта, самое время рассказать о системе воинских званий Российского Императорского флота.

К середине XIX в. низшим обер–офицерским чином флота был чин мичмана, соответствовавший поручику армии (напомним, армейцы выпускались в войска после окончания военных училищ подпоручиками). Примечательно, что на английском флоте чин midshipman (именно от него и происходит слово «мичман») соответствовал российскому гардемарину.

Необходимо сказать, что столь знакомый нам по художественным фильмам чин гардемарина ничего общего с кинематографической вольницей и романтикой не имел. Гардемарины, по сути, являлись стажерами–практикантами, служившими на кораблях либо в береговых учреждениях Морского ведомства перед производством в офицеры. На суше этому чину соответствовали подпрапорщик (по сути, переходный чин от унтер–офицера к офицеру) либо юнкер. Более того, строевая дисциплина в XVIII в. была более чем суровой, поэтому ни о каких длительных отлучках из стен не могло быть никакой речи.

И еще одна деталь, характеризующая качество «гардемаринского эпоса». Молодым людям не было никакого смысла втайне перемещаться из Москвы в Санкт–Петербург, поскольку навигаторские классы Навигацкой школы были переведены в Санкт–Петербург еще в 1716 г., т. е. почти за 30 лет до начала событий, описываемых в первом фильме. Что же касается старой столицы, то здесь оставались лишь «цыфирные» и «русские» классы, которые являлись, по сути, подготовительными для старших, где обучались гардемарины.

Чин лейтенанта в 1701—1907 гг. соответствовал сухопутному капитану, а в 1907—1917 гг. — штабс–капитану. Лейтенанты начальствовали над вахтами, а также командовали небольшими судами — тендерами и бригантинами, а позже — миноносцами и бригами. В 1907—1912 гг. армейскому чину капитана соответствовал старший лейтенант.

В 1713—1885 гг. и 1907—1911 гг. во флоте существовал чин капитан–лейтенанта (аналог сухопутного майора). Примечательно, что в 1885—1907 гг. лейтенанты флота могли получать «содержание капитан–лейтенанта» — несмотря на то что такового чина не существовало. Речь шла, по сути, о высшем должностном окладе лейтенанта.

Штаб–офицерские чины капитана 2–го ранга и капитана 1–го ранга присваивались в 1713—1732 гг. и в 1751—1917 гг… На суше им соответствовали подполковник и полковник. В промежутке между 1732 и 1751 гг. существовал чин «капитан корабля», который заменял капитанов обоих рангов.

Теперь перейдем к адмиральским чинам.

С 1699 г. в российском военно–морском флоте существовали чины контр–адмирала, вице–адмирала и адмирала (полного адмирала), которые соответствовали генерал–майору, генерал–лейтенанту и генералу рода войск (например, генералу от инфантерии или генералу от кавалерии). Добавим также, что высшие офицеры флота, перечисленные в береговой состав, а также числившиеся по корпусам Морского ведомства, носили сухопутные чины. Исключения в разные годы составляли Корпус инженер–механиков флота, Корпус корабельных инженеров и Корпус инженеров морской строительной части.

Особый разговор — чине и должности Генерал–адмирала — мы не оговорились, между чином и должностью была большая разница. Чин Генерал–адмирала соответствовал генерал–фельдмаршалу, а должность в XIX–XX вв., главным образом, главным начальникам флота и Морского ведомства императорской крови.

Во второй половине XIX — начале XX в. Генерал–адмиралами Русского Императорского флота были Великие князья Константин Николаевич (брат императора Александра Второго) и Алексей Александрович (брат императора Александра Третьего).

В официальных случаях при обращении к офицеру использовались «общегражданские» выражения — «Ваше благородие» (к обер–офицеру), «Ваше высокоблагородие» (к штаб–офицерам) и «Ваше превосходительство» (к контр–адмиралу, вице–адмиралу, а также к генералам соответствующих чинов). Полный адмирал или генерал, а также Генерал–адмирал величались «Ваше высокопревосходительство». Добавим, что титуловали обычно только старших по званию — лица, находившиеся в равных чинах, обращались друг к другу либо по чину, либо по имени–отчеству (в случае знакомства).

Если же офицер был титулованной особой, то его именовали в соответствии с титулом. К графам и князьям обращались «Ваше сиятельство», но если князь был светлейшим либо императорской крови, то «Ваша светлость». Впрочем, предикат титула «Ваша светлость» мог быть дарован императором и «рядовому» княжескому роду. К Генерал–адмиралу (в нашем случае — брату либо дяде царствующего монарха) обращались «Ваше императорское высочество».

Единственными представителями титулованных семей, к которым обращались без предиката, были бароны. Их именовали — «господин барон».

Между офицерами, служившими на одном корабле либо в одном флотском экипаже, титулы и чины обычно отбрасывались. Друг к другу соплаватели и сослуживцы обращались по имени–отчеству, причем это правило распространялось не только на штаб–офицеров и обер–офицеров, но и зачастую на высший командный состав в ряде неформальных случаев.

Случались, впрочем, и казусы. Например, офицеры, призванные из запаса либо произведенные в чин прапорщика по морской или по механической части в военное время из моряков коммерческого флота, часто порывались именовать других офицеров «Ваше благородие». Таковым обычно объясняли, что они уже сами «благородия», и такое обращение в кругу коллег звучит более чем дико.

Другое дело, что офицеры различных специальностей часто относились друг к другу по–разному. Но для начала стоит немного рассказать о системе корпусов, существовавших в Российском Императорском флоте. Чинами корпусов очень часто бывали выходцы из недворянских сословий.

В середине XIX — начале XX в. существовал Корпус морской артиллерии (КМА), Корпус инженер–механиков флота (ВИМФ), Корпус корабельных инженеров, Корпус гидрографов, Корпус флотских штурманов (КФШ), Корпус инженеров морской строительной части (КИМСЧ), Военно–морское судное ведомство.

Создание корпусов изначально имело весьма прозаическую причину. Строевые офицеры периода парусного флота не могли одновременно совмещать контроль за общим прохождением службы подчиненными с получением навыков по различным морским специальностям. Отметим, что, за редким исключением, офицеры корпусов имели общеармейские звания.

Корпус морской артиллерии был образован в 1734 г., и его офицеры имели армейские воинские звания (с 1830 г. морские артиллеристы имели преимущество в один чин над сухопутными колетами). Чины КМА следили за исправностью материальной части, отвечали за сохранность боеприпасов, а также обучали артиллерийской стрельбе личный состав. Кроме того, офицеры корпуса работали в арсеналах и лабораториях, где начинялись разрывные снаряды и проверялись пороха.

В 1827 г. был официально создан КФШ. В обязанности штурмана входило ведение шканечного журнала, прокладка курса и его счисление. Кроме того, офицеры корпуса проводили гидрографические работы, командовали лоцманскими судами, были смотрителями маяков и станций телеграфов.

КИМСЧ появился в 1838 г. для руководства и надзора за строительными работами в портах — речь шла о возведении, доков, арсеналов и других «казенных зданий».

Немного в стороне стояли офицеры ластовых[121] экипажей (упразднены в 60–х гг. XIX в.). Они командовали портовыми и каботажными судами, а также служили в нестроевых частях флота. Нестроевые ластовые роты могли быть портовыми, служительскими, госпитальными, конюшенными, комиссариатскими, маячными и по надзору за зданиями. Офицеры, причисленные к ластовым экипажам, считались низшей категорией среди флотских чинов, у них была отличная от других форма, воинские звания и более низкие оклады жалованья.

После упразднения ластовых экипажей их офицеры были переведены в различные хозяйственные подразделения Морского ведомства, однако «ластовое клеймо» продолжало их тяготить в общении со строевыми офицерами флота. В глазах большинства корабельных офицеров «ластовые» почти поголовно были малообразованными любителями спиртного.

Вот что писал об отставном ластовом подполковнике и такелажмейстере[122] Санкт–Петербургского порта Поздееве (имя сего офицера нам, увы, не известно) князь Язон Константинович Туманов:

«Ластовые офицеры уже отошли в область прошлого, и поэтому следует сказать о них несколько слов. Корпус ластовых офицеров состоял из произведенных в офицеры унтер–офицеров и боцманов флота и предназначался исключительно для службы в порту и экипажах. Это были достойнейшие люди, прошедшие суровую школу морской жизни, тончайшие знатоки своего подчас довольно сложного дела, но вне узкой сферы своей специальности они не знали ничего. Большинство из них были бывшие баталеры, пошкиперы и боцмана и занимали должности заведующих портовыми складами, служили на плавучих средствах порта, заведовали такелажными и парусными мастерскими, плавучими кранами и    Чины имели они сухопутные, причем доходили лишь до чина капитана, на котором застревали до предельного возраста, после чего производились в подполковники с увольнением в отставку с мундиром и пенсией, но обычно оставались на своих насиженных местах, продолжая службу по вольному найму.

Таковым был... подполковник в отставке Поздеев. Сколько ему было лет — я думаю, он и сам этого в точности не знал: может быть, 55, может быть, 65, а может, и больше. Сухой кряжистый старик, с лицом цвета мореного дуба, со щетинистыми седыми усами, хриплым голосом и большим носом–дулей, цвет которого предательски указывал на пристрастие его хозяина к напиткам крепостью не ниже 40°. Спрошенный однажды за обедом. какое вино он предпочитает, с полной откровенностью и чувством собственного достоинства Поздеев ответил, что из легких виноградных вин он предпочитает коньяк.

Большой знаток своего дела, он выполнял очень тонкую работу, манипулируя такими грубыми предметами, как 100–тонный неуклюжий кран и броневые плиты. Работа, без сомнения, тонкая: подвести плиту вплотную к борту таким образом, чтобы броневые болты пришлись бы как раз против просверленных для них в борту дыр, — манипуляция в трех плоскостях, причем малейшее отклонение в одной из них сводило на нет всю работу».

Прямо скажем, что различие в положении офицеров различных специальностей было зафиксировано еще в Морском уставе. Вот, например, что написано в нем о морских артиллеристах:

«Офицеры артиллерийские на бомбардирских кораблях имеют в своей команде мартиры, гоубицы и прочи артилерийские вещи и не должны мешаться в команду морскаго Офицера; разве по их искуству от Аншеф командующаго в том приказано будет».

В период зарождения парового флота ко второму сорту можно было отнести, например, штурманов. Многие источники говорят даже о «снисходительно–барском» отношении строевых офицеров к навигаторам, которые зачастую происходили не из дворян, а из разночинцев.

Корпус инженер–механиков флота и Корпус корабельных инженеров имели свои звания (в остальных корпусах офицерам присваивались армейские чины). В каждом корпусе было лишь по пять чинов.

В КИМФ службу начинали с младшего инженер–механика (соответствовал чину армейского поручика или мичмана), за которым следовали помощник старшего инженер–механика (штабс–капитан или лейтенант), старший инженер–механик (подполковник или капитан 2–го ранга), флагманский инженер–механик (полковник или капитан 1–го ранга) и инспектор по механической части (генерал–майор или контр–адмирал). В военное время вводился чин прапорщика по механической части.

Низшим офицерским чином в ККИ был младший помощник судостроителя, соответствовавший сухопутному поручику или флотскому мичману. За ним шли старший помощник судостроителя (штабс–капитан или лейтенант), младший судостроитель (подполковник или капитан 2–го ранга), старший судостроитель (полковник или капитан 1–го ранга) и инспектор судостроения (генерал–майор или контр–адмирал).

В 1905 г. офицеры КИМФ и ККИ получили общевойсковые звания с добавлением слов «корабельный инженер» или «инженер–механик». В 1913 г. последовала новая реформа — механикам были присвоены морские чины: инженер–механик капитан 1–го ранга, инженер–механик капитан 2–го ранга, инженер–механик старший лейтенант, инженер–механик лейтенант и инженер–механик мичман. Что же касается высших чинов, то они остались армейскими (генерал–майор, генерал–лейтенант и генерал).

Стоит добавить, что у офицеров корпусов были вполне реальные шансы получить адмиральских «орлов». Например, 24 апреля 1865 г. в кондукторы Корпуса флотских штурманов был произведен Николай Александрович Гаупт. В 1867 г. он стал мичманом (  строевым офицером флота), а службу закончил, выйдя в отставку вице–адмиралом.

Несмотря на запрещение Морского устава, естественно, бывали и конфликты между офицерами. Кстати, «регламент» предусматривал суровое наказание в том числе за драки:

«Ежели офицер товарища своего дерзнет бить руками, или попросту на берегу, тот будет лишен чина на время, и повинен будет заплатить тому обидимому, против его жалования на полгода, больше или меньше, по разсмотрению воинскаго суда: А ежели кто на корабле сие учинит, тот лишен будет чина, и написан в матрозы на такое время, как в суде определено будет и столькож повинен будет тому обидимому заплатить, как выше писано».

Но драки продолжали иметь место.

Так, уже знакомый нам старший офицер транспорта «Иртыш» лейтенант Петр Петрович Шмидт однажды встретил в Либаве[123] другого лейтенанта, «который в дни их молодости был причиной его семейной драмы». Встреча закончилась пощечиной.

«Иртыш» входил в состав Второй эскадры Флота Тихого океана, время было военное, и все ожидали от крайне вспыльчивого начальника эскадры крутых мер. Но резолюция Зиновия Рожественского была более чем сдержанной:

«Во время войны никаких дуэлей не допускать, а лейтенанта Шмидта арестовать на десять суток в каюте с приставлением часового».

Помимо офицеров на кораблях русского флота служили так называемые «чиновники», исполнявшие главным образом, административно–хозяйственные обязанности. Это были люди, которые носили так называемые «классные» гражданские чины, но пользовались правами офицеров. Впрочем, большинство «настоящих» офицеров, включая молодежь, считали их людьми «второго сорта».

Вот что писал на этот счет Гаральд Карлович Граф (рассказ относится к его кадетским годам):

«Было на „Пожарском“[124] и еще несколько достопримечательных личностей. Среди них два чиновника, выслужившиеся из матросов, — шкипер и артиллерийский содержатель. Еще в давно прошедшие времена такие чиновники получали на флоте прозвище „петухов“ и жили в особой кают–компании, которая соответственно и называлась „петушиной ямой“. На „Пожарском“ она помещалась под офицерской кают–компанией и, так как была уже за броневым поясом, не имела бортовых иллюминаторов, и свет попадал через узкий и глубокий, как колодец, световой люк. Конечно, среди нас находились озорники, которые не забывали поддразнивать ее обитателей, крича „Петухи, хорошо ли вам там?“, или подражая петушиному „ку–ка–ре–ку“. Этих двух чиновников никогда не было видно на палубе, и только по праздничным дням, после обедни, во время торжественного поздравления командиром всего экипажа они вылезали на шканцы и становились на левый фланг офицерского фронта. Причем одевались они в очень короткие сюртучки и какие–то удивительной формы треуголки, на которые мы всегда заглядывались и находили, что как они, так и сами их обладатели поросли мохом».

Ничуть не меньше доставалось и механикам. И снова слово Графу (речь снова идет о крейсере 1–го ранга «Князь Пожарский»):

«Последней достопримечательностью был старший судовой механик, тоже старого закала, сохранившийся с тех пор, когда механики еще только вводились на флот с переходом на паровые суда. Офицеры–парусники встречали их недружелюбно, как первых вестников исчезновения парусного флота. В довершение к этому, механикам не дали офицерских чинов, и они имели чиновничьи погоны. Кроме того, они были не дворянского сословия, как строевые офицеры, и все это ставило их даже ниже другой „черной кости“ на флоте — офицеров корпуса штурманов и корпуса артиллерии. Механиков прозвали „сапогами“ и „вельзевулами“, и эти прозвища дошли и до нас. Мы сейчас же стали изощряться в этом направлении, спуская на веревке в машинный люк сапог или крича туда „Вельзевул!“.

Старший механик был человек раздражительный, по–видимому, очень обидчивый и не любивший строевых офицеров, оттого он болезненно реагировал на наши издевательства, а это только подзадоривало. Его тронковая машина с горизонтальными цилиндрами нам казалась таким курьезным сооружением, что мы не могли не подтрунивать над ее ходом. Еще бы раньше чем начать работать, она забавно скрипела и как–то особенно пыхтела. Вся кадетская палуба наполнялась паром противного запаха, и мы начинали ругать „Вельзевула“, „портящего“ воздух».

Пренебрежительное отношение к инженер–механикам сохранилось до 1917 г. В повести Сергея Колбасьева «На „Джигите“» описывается весьма характерный случай, когда одного инженер–механика попросили приструнить сильно пьяного мичмана — сухопутный адъютант не смог отличить «механические» погоны от «флотских». Естественно, мичман не подчинился. Итак, мичман Лука Пустошкин «под сильным влиянием винных паров вообразил себя макакой, кувыркался в ветвях, издавал дикие вопли и вообще развлекал публику».

«… Услышал, что за столиками смеются, и решил на смех этот реагировать в точности так же, как реагируют обезьяны. Одним словом, показал местному населению города Владивостока свою голую задницу на фоне густой зелени.

Этого было вполне достаточно, чтобы смутить присутствовавшего адъютанта коменданта крепости. Будучи юношей осторожным, он сам не принял никаких мер, но сразу же позвонил по телефону своему начальству.

Начальство тоже было толковое. Точно учитывая психологию мичмана, вообразившего себя макакой, оно приказало адъютанту разыскать старшего из присутствующих морских офицеров и поручить ему оного мичмана убрать.

Вот тут–то адъютант и совершил ошибку. Выбрал какого–то дяденьку с двумя просветами на погонах[125], но не обратил внимания на то, что погоны эти были не строевые, а механические. Механиков же в те времена юные мичманы по свойственной им дурости не уважали.

… Адъютант передал ему приказание начальства, и он спорить не стал, — он был человеком военным. Вытер губы салфеткой, встал из–за стола, подошел к дереву и внушительно произнес:

— Молодой человек, извольте спуститься вниз! — Лука, естественно, не послушался. Продолжал скалить зубы и выделывать неприличное.

— Ах так! — сказал почтенный инженер–механик и, круто повернувшись на каблуках, ушел на кухню, откуда через минуту вернулся с небольшой пилой.

Снял тужурку, аккуратно повесил ее на спинку стула и начал пилить дерево, которое шесть рабочих могли бы спилить примерно в недельный срок.

Адъютант еще раз ошибся: солидный механик оказался не менее пьяным, чем юный мичман».

Отдельный разговор о взаимоотношениях флотских офицеров с офицерами армии — «армеутами».

Они всегда были крайне сложными — моряков считали «белой костью», которые только и делают, что плавают по морям–океанам, пьют дорогие напитки и шикуют в портовых городах.

Отметим, что негативное отношение к флоту было характерно и для нижних чинов. Поэтому начальство всегда направляло на подавление выступлений матросов армейские части, не беспокоясь о том, что они перейдут на сторону восставших. Так было во время Кронштадтских восстаний, а также подавления мятежа на «Очакове», во время Севастопольских событий 1905 г.

Напротив, моряков очень часто привлекали для того, чтобы призвать к порядку солдат сухопутных частей.

Но вернемся к взаимоотношениям офицеров.

Безусловно, все люди — разные, но многие моряки смотрели на своих сухопутных коллег свысока. Ведь кадеты Морского корпуса комплектовались почти исключительно из потомственных дворян, в то время как армейцы очень часто могли быть выходцами из семей разночинцев.

Косо смотрели и на офицеров, перешедших в Морское ведомство из сухопутных частей — гвардия не исключение.

Отдельно стоит сказать о взаимоотношениях флота с армией.

«Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот. Все остальные при первой возможности сами ополчатся против нас», — сказал как–то император Александр Третий. Но на практике говорить о неких «союзнических отношениях» между родами войск было нельзя. Напротив, между солдатами и матросами постоянно возникали трения.

Во многих случаях негативное отношение к армейцам разделяли и строевые морские офицеры.

Более того, морской офицер всегда считал своим долгом защитить нижнего чина, так или иначе пострадавшего от береговых сухопутных властей. И снова обратимся к повести «На „Джигите“» Сергея Колбасьева. Речь идет о сухопутных «геройствах» легендарного капитана 2–го ранга Сергея Захаровича Балка, выходца из старого морского рода и обладателя феноменальной физической силы.

«Команду Сергей Балк любил и жил с ней ладно, а начальство, особенно сухопутное, не слишком уважал. Однажды — кажется, в Николаевске–на–Амуре — стоял он со своим миноносцем на якоре и влетел в исключительно красивую историю.

Один из его матросов нашумел на берегу, был изловлен и посажен на гауптвахту. Балк, как только об этом узнал, срочно дал семафор коменданту крепости: прошу, дескать, вернуть мне моего матроса, дабы я мог наказать его по всей строгости морских законов. Не вышло. Комендант, конечно, ответил отказом.

Тогда Балк вызвал желающих из команды на четверку[126], роздал им оружие и во главе десанта из четырех человек высадился на берег.

Подошел к гауптвахте, крикнул часовому: „Здорово, молодец!“, сразу же вырвал у него из рук винтовку и поставил свой караул.

Потом поднялся к дежурному офицеру. С ним тоже любезно поздоровался, но так сжал ему руку, что тот сразу потерял способность соображать. Очнулся запертым в шкафу и только тогда понял, что у него отобрали ключи.

Балк без особых затруднений освободил своего матроса, спокойно вернулся с ним на миноносец и решил сниматься с якоря, потому что в Николаевске делать ему было больше нечего.

По семафору получил приказание лично явиться к коменданту крепости, однако, как и следовало ожидать, предпочел подняться на мостик и скомандовать:

— Пошел шпиль![127]

Тут–то и началась самая замечательная петрушка. На ближайшей береговой батарее люди забегали во все стороны и стали с пушек стаскивать чехлы, а семафор передал второе, более решительное приказание: „Немедленно прекратить съемку с якоря. Орудия крепости направлены на миноносец“.

— Ха! — сказал Балк. — Боевая тревога, прицел пятнадцать кабельтовых, целик семьдесят пять, точка наводки вон по тому белому домику. — И ответил крепости семафором: „Орудия миноносца направлены на дачу коменданта. Крепко целую“.

Так и ушел миноносец, потому что у коменданта на даче были дети, жена, самовар, канарейка и весь прочий дорогой комендантскому сердцу домашний уют.

Сухопутное начальство, естественно, подняло страшный шум, но штаб Сибирской флотилии за Балка решительно заступился. Вероятно, потому что обрадовался хоть какому–нибудь развлечению.

Пошла всякая переписка и путаница из–за того, что никак нельзя было понять, кто кому подчинен. Кончилось тем, что морское министерство в пику военному заупрямилось, и дело попало на доклад к самому царю.

Царь же, как известно, был мужчиной средних лет и весьма средних умственных способностей. Он вдруг вспомнил какую–то знакомую вполне убедительную фразу и ни с того ни с сего положил резолюцию: „Победителей не судят“».

Между офицерами и даже гардемаринами флота случались, естественно, и дуэли. Чаще всего — из–за дам или по политическим причинам. Так, лейтенант Российского Императорского флота и будущий вице–адмирал Советского военного морского флота Александр Васильевич Немитц в 1906 г. был вызван на дуэль за усилия в качестве защитника на суде. А защищать ему надо было участников Севастопольского матросского восстания 1905 г.

Более этого, из–за вызова на поединок Немитц был приговорен к четырем месяцам заключения в крепости. И это при том, что сам инициатор дуэли на нее так и не явился!

Дуэль могла случиться и под влиянием алкоголя, как, например, в случае со старшим лейтенантом Борисом Михайловичем Бачинским. Рассказывает Гаральд Карлович Граф:

«Наши офицеры познакомились с какими–то штатскими, которые им очень понравились. После бала они с ними остались ужинать. При этом выпито было немало, и наш штурман пришел в свое неприятное настроение. По каким–то для всех не известным причинам он повздорил с одним из новых знакомых. Но его успокоили, и казалось, все благополучно уладилось. Компания стала расходиться, а штурман остался в ресторане, видимо, обдумывая происшедший инцидент. Выпив еще, он пришел к убеждению, что, несомненно, оскорблен и даже очень. Поэтому должен немедленно разыскать обидчика и потребовать извинения, и если тот на это не пойдет, то вызвать на дуэль. Адрес своего обидчика он имел. Выйдя из ресторана, он столкнулся с несколькими офицерами с „Александра“[128] и им сообщил, что едет разыскивать такого–то господина, чтобы вызвать на дуэль. Все его начали успокаивать и советовали отложить решение до следующего дня. Но штурман закусил удила, и переубедить его было нельзя. Тогда один из офицеров решил ехать с ним вместе, чтобы не дать разрастись скандалу и надеясь, что тот понемногу успокоится.

Дом, где жил „обидчик“, им разыскал извозчик, но в этом доме света не было, и не у кого было узнать, действительно ли означенный господин живет там. Тогда штурман соскочил с извозчика и начал ломиться в дверь. В доме начался переполох, и, видимо, жильцы боялись открыть дверь. На шум прибежал полицейский и стал уговаривать прекратить скандал, но штурман не унимался. Проснулись жители соседних домов, и оказалось, что то лицо там не живет. Получился полный конфуз — пьяный морской офицер ломился к неизвестным людям.

После такой встряски воинственный штурман успокоился, и его увели на корабль. Но на следующий день в местечке только и было разговору, что об этом случае, да, очевидно, его сильно раздули. Все стало известно адмиралу, и он приказал немедленно штурмана арестовать в каюте с приставлением часового. Сам штурман теперь уже отдавал себе отчет во всей дикости учиненного им скандала, да было поздно. Но этим дело не кончилось, и ему пришлось подать в отставку, а он был отличный офицер и морскую службу очень любил. В довершение всех бед из–за этого расстроилась и его женитьба».

Наказывали и за нарушение дуэльного кодекса. Лейтенант Константин Сергеевич Рощаковский, например, 30 мая 1901 г. получил по приговору суда три года заключения в крепости (правда, без лишения прав). Вина офицера заключалась в том, что «в неразрешенной дуэли» с мичманом Иловайским в том же году он сделал «раньше времени выстрел без умысла».

Глава 8. Карьера морского офицера

Обучение будущих офицеров Русского флота — тема настолько обширная, что ей стоит посвятить целую книгу. Здесь же мы попробуем рассказать о том, кто и как мог стать «вашим благородием», т. е. мичманом либо младшим офицером одного из корпусов Морского ведомства.

В первый на море офицерский чин — в мичмана — кадет производили чаще всего либо по экзамену, либо по итогам обучения в Морском корпусе[129]. В разные времена — по–разному.

Если экзаменовались гардемарины, находившиеся в дальнем плавании, то в роли экзаменаторов выступали старшие специалисты судов — штурмана, инженер–механики, артиллеристы, а также командиры и старшие офицеры кораблей. По традиции, одновременно с телеграммой в Санкт–Петербург с результатами испытания, посылалась и друга депеша. В ней адмирал, председательствовавший в экзаменационной комиссии, просил переслать ему должное количество мичманских эполет. Ими предполагалось, как тогда говорили, «поздравить» свежеиспеченных офицеров флота.

Скажем прямо — для поступления в Морской корпус наличие потомственного дворянства было, по сути, обязательным. Случаи исключений были крайне редкими. Примером может быть история производства в офицеры будущего вице–адмирала Степана Осиповича Макарова, которого недоброжелатели из столбовых дворян именовали не иначе как «боцманским сыном».

Осип (Иосиф) Макаров был произведен в первый офицерский чин прапорщика в 1848 г., за полгода до рождения сына. Но потомственным дворянином он стал только в 1857 г., после получения чина поручика. Следовательно, обладателем потомственного дворянства стал и его сын, однако в глазах «кадровиков» Морского ведомства все было не так просто.

В 1865 г. Степан Макаров окончил Морское училище в Николаевске–на–Амуре, получив чин кондуктора. Он мог так и остаться на Дальнем Востоке, тянув лямку штурманского офицера, но в конце 1866 г. на корвете «Аскольд» был переведен на Балтику. Пока корвет шел на Запад, огибая Азию и Европу, между Николаевском и Санкт–Петербургом шла напряженная переписка. Дальневосточное морское и сухопутное начальство считало молодого кондуктора достойным продолжения учебы в Морском корпусе с производством его в гардемарины. Тем более что и экзаменационные оценки у Макарова были весьма высокими — не ниже девяти баллов по 12–балльной шкале при 15 учебных дисциплинах.

Тут–то как раз и выяснилось, что на момент рождения соискатель не имел потомственного дворянства. Высшее военно–морское начальство, не желая лишний раз рисковать, нашло «крайнего», причем таковым стал… император Александр Второй. Управляющий Морским министерством подал царю особую записку, в которой дипломатично написал, что Макаров «происходит из потомственных дворян». После этой «ударной» фразы следовала информация о том, что имярек «экзамен выдержал весьма удовлетворительно». Император, видимо, не вдаваясь в подробности, «высочайше разрешил». 14 июля 1867 г. штурманский кондуктор Степан Макаров был произведен в гардемарины.

Итак, будущих офицеров Российского Императорского флота готовили в нескольких учебных заведениях. Главным из них считался Морского кадетский корпус, выпускавший строевых офицеров флота. Кроме того, были училища, из которых выходили инженер–механики, кораблестроители и штурманы. Позже — в годы Первой мировой войны — появились учебные заведения, где по сокращенным программам готовили также строевых офицеров военного времени.

Существует немало мемуарных свидетельств учащихся и выпускников Морского корпуса. Например, мемуары Гаральда Карловича Графа, окончившего Корпус в 1904 г. — так называемый «Царский выпуск». «Царским» он именовался (самими выпускниками) потому, что сразу же после начала Русско–японской войны император Николай Второй лично «поздравил офицерами» гардемарин, которым до официального выпуска оставалось еще несколько месяцев.

Начиналось все с того, что мы бы сейчас назвали «подготовительными курсами» — в те далекие времена именовали «пансионами». Правда, в отличие от современности, они были частными и содержались либо морскими офицерами (преподавателями корпуса), либо просто частными лицами. Гаральд Карлович Граф, например, учился под Санкт–Петербургом, в местечке Шувалове. Пансион держала Антонина Лаврентьевна М. (Мешкова).

Срок учебы преподаватели пансиона «подгадывали» к началу вступительных экзаменов в младшую, четвертую роту Корпуса. Вот как они проходили, по воспоминаниям Графа:

«Всех экзаменующихся было около 100 человек. Нас рассадили по алфавиту, так что пришлось сидеть рядом с незнакомыми мальчиками. Один из экзаменаторов начал диктовать, а мы быстро за ним записывали. Головы усиленно работали, чтобы на свои места посадить предательские „ять“, не забыть поставить на конце правильно „я“ и „е“ и вообще превозмочь все трудности правописания, которые далеко не всем одинаково давались. Время летело быстро, и мы не заметили, как диктовку окончили. Дали ее прочесть, но лучше бы этого не делали, так как при чтении все казалось неверным, и зачастую верное переправлялось как неверное.

Затем дали короткий перерыв, и начался экзамен по арифметике и алгебре. Всех разбили на две смены и дали задачи. Задачи были нетрудные, но от волнения тяжело было собраться с мыслями, и цифры как–то путались. Тройное правило, пропорции, корни квадратные, уравнения с одним и двумя неизвестными — все это угрожало перепутаться и положительно выйти из повиновения. Я кончил задачи одним из первых и, хотя чувствовал, что решил не совсем правильно, боялся, чтобы не вышло еще хуже...

… Здесь нельзя не вспомнить и саму Антонину Лаврентьевну М. Это была, несомненно, замечательная в своем роде женщина: высокого роста, очень полная, с красивыми, чисто русскими чертами лица, энергичная и властная, она ярко напоминала легендарный тип русской помещицы–барыни, которая умела управлять своими крестьянами, и все перед ней трепетали. Каких только сорванцов и лентяев не было у нее в пансионе, а она умела не только заставить себя слушаться, но и прилежно учиться. Целыми днями М. наблюдала за занятиями. Она преподавала русский язык и часто доводила до отчаяния своих учеников, заставляя их по четыре–пять раз переписывать диктовки, в которых было много ошибок. Когда увещевания и слабые наказания не действовали, она, не задумываясь, прибегала к физическому воздействию, которое выражалось тем, что она неожиданно подходила к провинившемуся и пребольно драла его за уши, в присутствии всего пансиона. Мы, конечно, ее за эти качества очень боялись и… уважали. Полагаю, что многие из нас только благодаря ей вышли в люди и сделались полезными офицерами».

Кстати, далеко не всегда русские морские офицеры происходили из приморских губерний империи. Интересно в этой связи посмотреть, из каких местностей России происходили, например, офицеры флота, погибшие на бастионах Севастополя.

Абсолютным лидером оказалась Херсонская губерния — 34 человека. На втором месте — Таврическая губерния с 16 офицерами. И это было совсем не удивительно. На территории Херсонской губернии находился Николаев — место, где размещался штаб Главного командира Черноморского флота и портов Черного моря, а также многочисленные верфи. Что же касается Таврической губернии, то крупнейшим ее городом был Севастополь. Иначе говоря, в значительном числе случаев мы имеем дело с потомственными моряками.

На третьем — Санкт–Петербургская губерния с восемью офицерами. Здесь тоже ничего нет странного — в столице всегда проживало немало семей моряков, не желавших оседать в провинциальном Кронштадте.

Из сугубо сухопутных Костромской, Смоленской и Тверской губерний происходило по шесть офицеров. Из Новгородской губернии — четыре. Трое были выходцами из Эстляндской губернии.

Два офицера на счету Воронежской, Казанской, Киевской, Орловской, Полтавской, Псковской, Рязанской и Тамбовской губерний. По одному офицеру дали Архангельская, Вологодская, Калужская, Курляндская и Лифляндская губернии, Молдавия, Московская, Саратовская, Тифлисская, Тульская и Ярославская губернии.

За более чем 200 лет существования Морской кадетский корпус «оброс» множеством традиций, обычаев и легенд. Попробуем рассказать хотя бы о нескольких из них.

Начнем с того, что прообраз корпуса — «Навигацкая школа» — первоначально располагалась не в Сухаревой башне, как мы привыкли считать, а «в Кадашах» — районе Москвы, расположенном поблизости от современной Кадашевской набережной. Указ Петра Великого «Об основании Школы математических и навигацких наук» от 14 января 1704 г., в частности, гласил:

«Великий государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя самодержец. указал именным своим, великого государя, повелением. на славу всеславного имени всемудрейшего Бога и своего богосодержимого храбропремудрейшего царствования, во избаву же и пользу православного христианства быть математических и навигацких, т. е. мореходных хитростных наук учению.

Во учителях же тех наук быть англинския земли урожденным: математической Андрею Данилову сыну Фархварсону, навигацкой — Степану Гвыну, да рыцарю Грызу; и ведать те науки всяким в снабдении во Оружейной палате боярину Федору Алексеевичу Головину со товарищи, и тех наук по учению усмотри избрать добровольно хотящих, иных же паче и со принуждением; и учинить неимущим по прокормление поденный корм. ежели кто сыщется отчасти искусным, по пяти алтын в день, а иным же по гривне и меньше, рассмотрев коегождо искусства учения.

А для тех наук определить двор в Кадашеве. и об очистке того двора послать в мастерскую палату постельничему Головину свой, великого государя, указ; и взяв тот двор и усмотрев всякие нужные в нем потребы, строить из доходов Оружейной палаты».

В 1715 г. в Санкт–Петербурге появилась Академия морской гвардии, в результате чего «Школа математических и навигацких наук» стала чем–то вроде «подготовительного отделения» при академии.

Выпускники Академии морской гвардии носили звание, «гардемарин», являющееся калькой французского выражения garde de marine означает «морской гвардеец» или «морской страж». Список первых 300 гардемарин Русского флота был утвержден лично Петром Великим 27 мая 1718 г.

Обратимся к Морскому уставу.

«Гардемарины на кораблях имеют разделены быть по пушкам, по скольку достанется на человека, где при экзерциции и в бою, должны быть и управлять при определенных каждому пушках, вместе с пушкарями; а во время хода корабельного на фордеке как матросы...

…Ониж повинны в науке своей, которую получили в школах, всегда обращаться, для чего определяется им время 4 часа в день, для разных наук. Полтара часа для штюрманскаго обучении, которое им должен указывать штюрман корабельный; а офицер приставленной к гардемарином повинен тогда надсматривать, чтоб тот штюрман, которой их учит, отправлял должность свою и открывал им все, что он знает в своем художестве. Полчаса, для салдатского обучения с мушкетом и для обращений воинских, и сие будет указывать им, их начальник. Час для обучения пушечнаго, как в теории, которую приняли от офицера артилерискаго, или констапеля[130], так и в практике которую можно указать в верьху или между деками[131], смотря, где пристойно. Час, для обучения корабельному правлению, есть ли время позволяет, то повинен командовать капитан, или капитан–лейтенант. Еже ли капитану самому не досуг, оной капитан прикажет гардемарином командовать управлением корабельным, всякому по очередно, их спрашивать и поправливать, в чем не доразумеют, изъяснить случай, в которых какое управление надобно употребить».

Вот еще несколько примеров. Все учащиеся были разделены на «бригады» по 50 человек, причем побег карался смертной казнью, а опоздание из отпуска — каторгой. В каждом классе сидел специальный «дядька» которому было велено «иметь хлыст в руках, а буде кто из учеников станет бесчинствовать, оным хлыстом бить, несмотря на происхождение ученика». Причина столь жесткой дисциплины видна из следующего высказывания Петра Великого:

«Наш народ, яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера[132] не приневолены бывают».

Добавим, что четкого срока обучения в Академии морской гвардии не существовало — все зависело от способностей учащегося и наличия вакансий. До получения офицерского чина могло пройти четыре–пять лет, а могло — и более 20! Известен случай увольнения в отставку «по болезни и старости» 54летнего гардемарина. Дело было в 1744 г.

Но вернемся к званию «гардемарин».

В 1860—1882 гг. оно присваивалось выпускникам Морского корпуса, которые после практики на кораблях производились в мичмана. Затем гардемаринами именовались кадеты двух старших рот Корпуса (эти роты еще называли иногда «специальными»).

С 1906 г. появились «корабельные гардемарины». Так снова начали именовать выпускников Корпуса, которым предстояла практика на кораблях. Что же касается выпускников Морского инженерного училища, то им присваивали звания «корабельный гардемарин механик» и «корабельный гардемарин судостроитель».

Корабельные гардемарины Морского корпуса, показавшие низкие результаты в учении и практике, часто производились в поручики по Адмиралтейству (если же подпоручики по Адмиралтейству — то чаще всего еще и с увольнением от службы), либо получали соответствующий гражданский чин десятого класса (коллежский секретарь).

В годы Первой мировой войны звание «корабельный гардемарин» присваивалось и выпускникам Курсов гардемарин флота. Эти курсы были созданы (первое зачисление в их состав официально произошло 17 декабря 1916 г.) на базе, сформированной за год до того при Втором Балтийском флотском экипаже Роты гардемарин флота. В нее принимали обладателей высшего образования (в XIX в. таковых принимали в юнкера флота), намеренных стать мичманами. Курсы имели морское, гидрографическое и кораблестроительное отделения.

Пятого мая 1917 г. Курсы произвели первый выпуск, а после октября 1917 г., по сути, перестали существовать.

К началу Первой мировой войны, когда во флоте стал ощущаться серьезный недостаток офицерского состава, гардемаринами стали именовать и слушателей Отдельных гардемаринских курсов, которых за цвет погон величали «черными гардемаринами» (выпускники становились также корабельными гардемаринами). Курсы были созданы весной 1914 г. на базе существовавших с конца предыдущего года Морских юнкерских классов. Принимали в них студентов высших учебных заведений на всесословной основе.

После февраля 1917 г. гардемаринами стали и воспитанники Школы мичманов военного времени (до начала 1917 г. — Школа прапорщиков по Адмиралтейству). Это было учебное заведение, созданное для ускоренной подготовки строевых офицеров флота, созданное в июле 1916 г. в Ораниенбауме. Непосредственное руководство процессом обучения осуществлял начальник Морской учебно-стрелковой команды.

Первоначально курсанты Школы обучались в течение четырех месяцев, но позже срок был увеличен до шести месяцев. По штату в составе этого учебного заведения надлежало готовить 150 человек. Вступительных экзаменов не было; после собеседования принимались выпускники кадетских корпусов, гимназий, реальных и коммерческих училищ, студенты, лица с высшим образованием, а также те, кто уже отслужил во флоте срочную службу.

Примечательно, что все слушатели школы находились на положении унтер–офицеров флота и имели соответствующие чины.

Что же касается собственно Морского кадетского корпуса, то он был создан 15 декабря 1752 г. (Морской шляхетный корпус) на базе уже знакомой нам Академии морской гвардии и разместился на Васильевском острове в Санкт–Петербурге в доме ссыльного фельдмаршала Буркхатда Христофора Миниха. В мае 1771 г. дворец сгорел, и воспитанники были переведены в Кронштадт. Обратно в столицу их возвратили только при императоре Павле Первом.

Кадетам третьего класса полагалось содержание в размере 18 рублей в год, кадетам второго класса — 24 рубля, а гардемаринам (старшим воспитанникам) и ефрейторам — по 30 рублей. Впрочем, денег они этих не видели — только гардемаринам причиталось по шесть рублей в год «для лучшего в трудной морской службе куража и дабы в обучении ревностнее простирались».

Куда шли кадетские деньги? На обмундирование и питание.

Так, на начало 1750–х гг. каждому воспитаннику полагалось ружье, тесак на поясной портупее; на другой портупее располагалась патронная сумка. Кадеты носили зеленые сюртуки с белым воротником и обшлагами, либо белый камзол.

Добавим, что денег, выдавшихся от казны, хватало во времена матушки Екатерины не всегда, в связи с чем один из директоров смог добиться того, чтобы к учебному заведению была приписана деревня с крепостными — почти о 400 душах!

В 1867—1891 гг. Корпус именовался Морским училищем, а кадеты — воспитанниками. В 1891—1906 гг. снова появилось понятие Морской кадетский корпус (в 1906—1916 гг. — Морской корпус).

В 1916 г. последовало обратное переименование в училище, поскольку название «Морской кадетский корпус» было передано новому учебному заведению, основанному в Севастополе. В Севастополь в 1917 г. планировали перевести и младшие роты, в одну из которых в 1917 г., по достижении 13–летнего возраста, должен был поступить наследник — цесаревич Алексей Николаевич, сын императора Николая Второго. Кстати, в последние годы Корпус носил его имя.

Кого принимали в Корпус?

Согласно правилам, действовавшим на середину XIX в., набор мальчиков и юношей в возрасте 10—15 лет по следующим принципам:

«а) Дети флотских офицеров и офицеров Морской артиллерии, состоящих на службе, а преимущественно убитых и раненых в сражениях, или погибших в службе на море;

б) Дети чиновников, воспитывавшихся в Корпусе, служивших во флоте офицерами и вышедших в отставку или перешедших на другую службу;

в) Дети природных дворян, внесенных в четвертую, пятую и шестую части дворянской родословной книги;

г) Дети дворян Великого Княжества Финляндского и губерний: Эстляндской, Лифляндской и Курляндской, имеющие доказательства на дворянство за 100 лет и более;

д) Дети дворян Царства Польского, дворянское происхождение которых, по рассмотрению где следует документов, будет доказано и притом соображено с корпусным начальством с правилами…;

е) Вообще, дети особ, не ниже как в четвертом классе состоящих[133]».

Теперь поговорим об учебном процессе.

С наступлением занятий — они начинались первого сентября — вновь поступившие кадеты являлись в Корпус, где их делили на отделения из расчета 25 человек в каждом. Во главе отделения стояли два обер–офицера — старший и младший отделенный начальник. Отделения составляли роту во главе со штаб–офицером, а роты Корпуса, исключая две младшие, — батальон. Отделения формировались из расчета баллов на вступительных экзаменах — чем больше номер отделения, тем меньшие успехи его кадеты показали при поступлении в Корпус.

«Новобранцев» от более старших кадет отличала особенность формы — до корпусного праздника (шестого ноября) им не полагались ни погоны, ни кокарды, ни даже ленточки на бескозырку. До этого момента их усиленно обучали строю унтер–офицеры лейб–гвардии Финляндского полка. Традиция привлекать обучающих именно из этого подразделения императорской гвардии возникла во времена Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича, являвшегося не только Главным начальником флота и Морского ведомства, но также шефом лейб–гвардии Финляндского полка.

Что же касается питания новичков, то оно, по словам Гаральда Карловича Графа, ничем не отличалось от стола старших кадет:

«Кормили нас, безусловно, недурно, хотя и не слишком разнообразно, но очень сытно, и все приготовлялось из доброкачественных продуктов. Мы каждый день получали к завтраку или обеду рубленые котлеты или зажаренное кусками мясо и на третье блюдо вкусные пирожные, нередко служившие предметом мены или расплаты за какие–нибудь услуги. Сервировка была тоже хорошая: серебряные вилки и ножи, квас подавался в больших серебряных кубках, по одному на каждый конец стола; скатерти и салфетки всегда чистые. За столом прислуживали дневальные».

Побудка происходила в семь утра, так как в восемь часов десять минут утра уже начинались занятия. Горнист играл «зарю», а через пять минут в дортуарах появлялся дежурный офицер вместе с дежурным унтер–офицером и фельдфебелем роты (двое последних — из числа старших гардемарин выпускной роты). С особо сонных стягивали одеяла; если и это не заставляло их вскочить с коек, то нарушителей дисциплины записывали и позже подвергали наказаниям.

Отношение к строевой подготовке в корпусе, по мнению Гаральда Карловича Графа, со стороны кадет и гардемаринов всегда было более чем прохладное.

«Была еще одна „особенность“ в Корпусе: воспитанники считали как бы унизительным для себя военную выправку, отчетливое отдание чести, согласно требованиям Устава, и хождение во фронте, „как в пехоте“. Вообще ничто не должно было напоминать подтянутости сухопутных военных училищ. „Настоящий кадет“ Морского корпуса должен был иметь вид весьма независимый, несколько расхлябанный, ходить в развалку и честь отдавать небрежно, так сказать, походить на морского волка. Между прочим, из–за плохого отдания чести сухопутные офицеры, особенно гвардейские, относились к нам враждебно и часто придирались на улицах. Никакие строгости не могли побороть эту закваску, да, впрочем, в то время[134] не очень энергично боролись с этой расхлябанностью и подчеркнутой небрежностью: начальство как будто бы свыклось с таким положением вещей».

Не слишком благосклонно, отмечает мемуарист, относились и к различным учебным дисциплинам, включая иностранные языки. Над преподавателями часто откровенно издевались, невзирая на их заслуги:

«Доставалось также преподавателю кораблестроения, ученому инженеру Ш.[135], который немного заикался, и это заикание особенно проявлялось в начале урока. Например, когда он собирался что–либо говорить о постройке броненосцев, то сразу никак не мог сказать „броненосец“, и у него выходило „бр… бр… броненосец“, так мы его и прозвали „бр. бр. броненосец“. Особенно трагичным был для него урок, когда он объяснял спуск корабля со стапеля и доходил до торжественного момента обрубания канатов, которыми держались на месте салазки, после чего корабль на них начинал медленно скользить вниз. По церемонии настоящего спуска при этом оркестр играл „Боже, Царя храни“, караул брал „на караул“, и присутствующие кричали „ура!“. Ну и мы, желая поставить бедного Ш. в глупое положение, все сразу вскакивали с мест и пели гимн и кричали „ура!“. Он же, будучи человеком застенчивым и деликатным, решительно не знал, как нас остановить в этом патриотическом порыве. После того как это было проделано в нескольких отделениях, он стал объяснять спуск корабля перед самым концом урока, и когда раздавался звонок, быстро хватал журнал и убегал из класса».

Как мы помним, «настоящими» кадетами новички становились только в день Корпусного праздника, приходившийся на шестое ноября. Попробуем рассказать, как проходил этот день.

Естественно, все начиналось с богослужения в Корпусной церкви Святого Павла Исповедника. Естественно, весь личный состав поместиться в храме не мог, поэтому непосредственно в церкви располагали две младшие роты, а батальон, вооруженный ружьями, располагался в огромном столовом зале, откуда предварительно выносили всю мебель. На богослужение обычно приезжало высшее морское начальство, включая Генерал–адмирала, начальника Главного Морского штаба, членов Адмиралтейств–Совета[136], Очень часто приходили также адмиралы и старшие офицеры, находившиеся в тот момент в столице. После богослужения младшие роты выстраивали позади фронта батальона.

Генерал–адмирал обходил фронт, уделяя особое внимание кадетам самой младшей роты. У многих из них могли спросить фамилию; если же семья была «морской», то не исключался и разговор о предках новичка. Затем следовало еще одно краткое богослужение, после чего батальон, а следом за ним и младшие роты, проходили перед начальством церемониальным маршем. К 12 часам столы в зале возвращались на свое место — предстоял торжественный обед. Для высокопоставленных лиц предназначалось место у модели[137] брига «Наварин», захваченного у турок в Наваринском сражении 1827 г.

Менюобеда было традиционным и неизменным на протяжении десятилетий. Кадетам, гардемаринам и гостям подавали борщ с кулебякой, гусь с яблоками[138] и пломбир. Кроме того, каждому полагалась красивая круглая коробочка с гербом Корпуса — в ней лежало полфунта конфет, которые кадеты, по традиции, должны были отнести домой. Во время обеда играл корпусной оркестр, считавшийся одним из лучших в столице.

Теоретически, после тожественного обеда все кадеты могли уйти домой до вечернего бала, но на практике так поступали единицы. Все силы, вспоминает Гаральд Карлович Граф, бросались на подготовку главного мероприятия года.

«После обеда начинались лихорадочные приготовления к известному всему Петербургу балу Морского корпуса. Им открывался петербургский бальный сезон, и на него вывозились барышни, которые впервые начинали выезжать. Бал был нашей гордостью, и мы прилагали огромное старание, чтобы все выходило возможно красивее и веселее. Младшие роты, конечно, никакого участия в украшениях зала и других приготовлениях не принимали, главные заботы ложились на старших гардемарин. Это был их бал, последний перед выпуском.

Для гостей открывались почти все ротные помещения. Необходимо было превратить их в уютные гостиные, буфеты и танцевальные залы. Времени для этого оставалось совсем мало, и оттого мобилизовывались все местные художники под предводительством кого–нибудь из корпусных офицеров, понимавших в этом толк. Каждое помещение, точно по волшебству, превращалось в подводное царство, царство льдов, тропический уголок, хвойный лес и так далее, насколько хватало фантазии и средств[139]. Главная же трудность заключалась в том, чтобы не повториться и не походить на прошлые годы.

К 8 часам вечера все должно было быть готовым к приему гостей, которых набиралось до трех-четырех тысяч[140]. Все кадеты и гардемарины были налицо: кто стоял у входных дверей и проверял билеты, кто находился в буфетах, кто в танцевальных залах, а кто просто толкался по всем направлениям или ждал приезда своих знакомых. Так называемые „распределители“ имели особые значки, которые сами выдумывали и делали из лент цветов Андреевского флага, пропущенных под левый погон, в виде аксельбантов и завязанных бантом с лежавшим на нем золотым якорем».

На середину XIX в. обучение продолжалось шесть лет (такой срок сохранился и в дальнейшем). В течение четырех лет кадеты изучали Закон Божий, арифметику, алгебру, геометрию, плоскую и сферическую тригонометрию, историю, географию, языки — русский, английский и французский, а также чистописание и рисование. Естественно, не была забыта и строевая подготовка. В гардемаринских (специальных) классах преподавались также навигация, астрономия. Теория кораблестроения, практическая механика, морская съемка, морская эволюция, корабельная архитектура, артиллерия и фортификация.

Примечательно, что плаванию в Корпусе специально не обучали. Возможно, именно в связи с этим ежегодно тонуло по несколько офицеров флота.

Теперь попробуем кратко описать распорядок дня кадета.

В 6.45 происходил подъем, а в 21.30 — отбой. После умывания и гимнастики строем шли на утренний чай, после которого было три урока. В большой перерыв кадеты получали завтрак — мясное блюдо и чай с французской булкой[141]. Обед проходил после пятого урока и состоял из трех блюд. На ужин опять кормили французскими булками (кстати, выпекали их в Корпусе) и чаем. После завтрака младшие классы занимались строевой подготовкой, а старшие — штурманским делом (прокладка курса на карте), изучением уставов и оружия. После обеда шли внеклассные занятия, снова гимнастика, танцы и фехтование (в старших классах).

А вот меню одного из дней:

«Обед — 1. Суп рассольник с пирожками. 2. Тушеная говядина с жареным картофелем и соленые огурцы. 3. Кондитерское пирожное песочное. Ужин — Котлеты с красной капустой».

В конце каждого учебного года, как и полагается, происходили экзамены. Для всех ключевое значение имел так называемый «средний балл» (по 12–балльной шкале) — от него в двух старших — гардемаринских — ротах зависело производство в унтер–офицеры и фельдфебели, что было своеобразным знаком отличия.

Фельдфебелей было шесть человек (по числу кадетских и гардемаринских рот в Корпусе), а унтер–офицеров в каждой из старших рот было человек по 30. Они помогали офицерам в младших ротах и носили на погонах нашивки унтеров. Унтер–офицеры и фельдфебели обладали по сравнению с остальными кадетами и гардемаринами одной весьма существенной льготой — правом ходить в увольнения не только по выходным, но и по будним дням.

Начиная с младшей гардемаринской роты все экзаменационные баллы шли в выпускной аттестат, по совокупности оценок в котором гардемарины получали старшинство при выпуске. Причем слово «старшинство» вовсе не было формальным — первые десять выпускников Корпуса имели право сами выбирать театр своей будущей службы. И снова слово Гаральду Карловичу Графу:

«Выяснилось, что вытягивание жребия, кто в какой флот выйдет, произойдет за два дня до принесения присяги. Это был серьезный момент для тех, кто имел определенное желание служить в том или ином флоте.

В назначенный день все собрались в роте. Завернутые в трубочку билетики были брошены в фуражку, и в присутствии теперь уже бывшего ротного командира полковника М. началось „вытягивание судьбы“. На каждом билетике стояли буквы: „Б“ — Балтийский флот или „Ч“ — Черноморский флот и, наконец, „К“ — Каспийский. Билетиков для Дальнего Востока не было, так как вакансии были уже разобраны окончившими в первом десятке. Больше всего вакансий предоставлялось в Балтийский флот, и именно туда я мечтал получить назначение. Особенной боялся попасть в Черноморский, к которому имел какое–то предубеждение из–за того, что в нем офицеры редко попадали в зарубежные плавания и вообще редко плавали. Теперь же это обстоятельство еще усугублялось тем, что, пожалуй, из Черного моря никак не выберешься на войну[142], а я во что бы то ни стало решил воевать.

Я с замиранием сердца подошел к шапке, протянул руку и взял подвернувшийся билетик. При этом так волновался, что с трудом мог его развернуть. Судьба была милостива: на билетике стояла желанная буква „Б“. Я был в восторге».

После принесения присяги свежеиспеченные офицеры шли в Столовый зал, где их ожидали родственники. Затем появлялся директор и по старшинству в баллах вызывал бывших гардемарин для выдачи свидетельств об окончании Корпуса. Имена выпускников, окончивших с «круглым баллом» 12, высекались на мраморных досках, висевших в том же зале. Хотя при вручении свидетельства первому в выпуске оркестр и играл туш, но героем дня был не только он. Был и еще один человек, про которого говорили, что он «окончил „с союзом“».

Дело в том, что перед фамилией последнего по списку в реестре окончивших Корпус стоял союз «и», в связи с чем и появилось данное выражение. Затем, пишет Гаральд Карлович Граф, под покровом ночной темноты происходило еще одно торжественное мероприятие:

«В старшей гардемаринской роте была традиция: перед самыми экзаменами устраивать „похороны альманаха“.

Альманахом называлась толстая английская справочная книга, в которой помещались данные, необходимые при морских астрономических выступлениях, и она была чрезвычайно важным справочником для кораблей, плавающих в океанах и дальних морях. Отчего повелась такая традиция и отчего объектом „похорон“ стал именно альманах — не знаю. Впрочем, наверное, оттого, что при решении астрономических задач он был необходим и потому от частого употребления очень надоедал.

„Похороны“ обставлялись весьма торжественно. За несколько дней начинали выпускаться бюллетени, гласящие, что альманах серьезно заболел, здоровье его ухудшается, врачи находят положение безнадежное, и, наконец, он умирал. Конечно, в заранее назначенный срок. Дальнейшая церемония уже, до известной степени, была кощунственной, так как служились панихиды, шло отпевание и, наконец, происходило погребение: альманах тащился в курилку и сжигался в камине. Для исполнения церемонии выбирались все необходимые лица: священник, дьякон, певчие, могильщики и т. д., среди сопровождавших можно было видеть загримированных: директором, ротными командирами, преподавателями–астрономами и другими лицами. За катафалком, который несли несколько человек в черном, тянулись рыдающие близкие.

В курилке говорились надгробные речи, и, конечно, вышучивалось начальство. Надо отдать справедливость, эти речи часто были остроумны и смешны. После этого начинались поминки, заканчивавшиеся изрядным пьянством, в котором принимала участие вся рота. Кончались они иногда и скандалами, но начальство смотрело на это сквозь пальцы, и если все это происходило без особого шума, то оно не мешало. Да это и было самым мудрым, так как все равно запрещение устраивать похороны влекло бы за собой устройство их с большими предосторожностями и только разжигало общий интерес.»

Морское инженерное училище (МИУ) было создано в 1798 г. Вернее, тогда были созданы сразу четыре учебных заведения, которые считались родоначальниками будущего МИУ — два училища корабельной архитектуры и два штурманских училища (каждое — приблизительно на сто воспитанников). Каждая пара училищ располагалась на Балтике и на Черном море. Программа училищ корабельной архитектуры включала арифметику, алгебру, геометрию, тригонометрию, высшую математику, механику, физику, гидравлику, теорию кораблестроения, корабельную архитектуру, составление чертежей, а также английский язык.

В 1803 г. Училище корабельной архитектуры в Черноморском флоте прекратило свое существование. Что же касается столичного Училища, то с 1803 г. в него принимались дети дворян, офицеров и даже солдат в возрасте 12—14 лет. Срок обучения составлял шесть лет, а контингент учащихся сократили до 60 человек.

В 1826 г. училище было переименовано в Роту корабельной архитектуры, а на следующий год — в Учебный Морской рабочий экипаж с задачей «доставлять Адмиралтейству не только одних кораблестроителей, но и мастеров всех других мастерств». Экипаж имел две кондукторские[143] (старшие) и шесть «мастерских» рот по сто человек в роте. Кондукторские роты (срок обучения — 12 лет) вначале готовили только корабельных инженеров, а с 1832 г. — и инженер–механиков. Несколько позже стали готовить артиллеристов, специалистов в области морской инженерно–строительной части и техников для Министерства путей сообщения.

В 1856 г. последовало новое переименование — на этот раз в Инженерно–артиллерийское училище Морского ведомства.

Задача нового Училища, как это следует из названия, состояла в подготовке для флота инженер–механиков, корабельных инженеров и морских артиллеристов. В 1867 г. оно было вновь переименовано — на этот раз в Инженерное училище Морского ведомства.

В Инженерное училище принимались юноши всех сословий в возрасте 15—17 лет и с образованием в объеме реального училища; по итогам вступительных экзаменов проводился конкурсный отбор. Срок обучения составлял четыре года.

В 1872 г. на базе Инженерного и Артиллерийского училищ в Кронштадте было создано Техническое училище Морского ведомства, состоявшее из четырех отделов (факультетов) — механического, кораблестроительного, штурманского и артиллерийского. В 1885 г. два последних отдела были ликвидированы вместе с ранее существовавшим Корпусом флотских штурманов и Корпусом морской артиллерии.

Первоначально в училище принимались исключительно дети дворян (потомственных и личных), потомственные почетные граждане, а также дети офицеров и гражданских чиновников. С начала XX в. училище стало всесословным. Размещалось оно в так называемом «Итальянском дворце» Кронштадта, первоначально принадлежавшем соратнику Петра Великого, генералиссимусу и адмиралу Александру Даниловичу Меншикову.

Абитуриенты сдавали экзамены по русскому и двум иностранным языкам (немецкому и французскому), географии и истории, четырем разделам математики, физике, рисованию и техническому черчению. Срок обучения остался прежним — четыре года. Отметим, что желающих поступить в училище было немало. В начале XX в. конкурс на место в механический отдел достигал десяти человек, а в кораблестроительный отдел — пять.

При училище имелась солидная учебная база. К услугам воспитанников была слесарная, токарная, литейная и кузнечная мастерская, станции для испытания паровых машин и строительных материалов, а также физический, химический и минный кабинеты. Летняя практика инженер–механиков проходила на отряде учебных судов.

Кораблестроители практиковались на столичных и кронштадтских судостроительных заводах.

Ликвидировано училище было в марте 1918 г.

С 1877 г. по 1904 г. полный курс Морского инженерного училища окончили 122 корабельных инженера и 495 инженер–механиков флота, из которых более десяти лет (при обязательных четырех с половиной годах) прослужили 98 корабельных инженеров и 370 инженер–механиков (80 % и 75 % выпускников соответственно). В 1905—1910 гг. на корабли в военно–морские учреждения было выпущено 27 корабельных инженеров и 141 инженер–механик. Из них более пяти лет служили 100 % выпускников–кораблестроителей и 86 % инженер–механиков (122 человека).

Качество образования в училище котировалось достаточно высоко, в связи с чем значительное количество выпускников (до 70 % в зависимости от выпуска) бросали службу после обязательного 4,5–годичного срока. В морской среде такое положение считали крайне вредным. «Какое–то недоразумение в том смысле, что поступающие в училище располагают иметь совсем иную карьеру против той, которую они потом действительно получают», — писал в своей вышедшей посмертно книге «Очерк управления флотом в России и иностранных государствах» погибший в Цусимском сражении капитан 2–го ранга Александр Густавович фон Витте.

Теперь поговорим о штурманских училищах. Они были предназначены для подготовки офицеров–специалистов, поскольку долгое время в Российском Императорском флоте штурмана составляли отдельный корпус — Корпус флотских штурманов.

К примеру, Черноморское (Николаевское) штурманское училище, созданное, как мы помним, в 1798 г., в 1826 г. было переименовано в Черноморскую штурманскую роту численностью в 152 человека (впрочем, в число военно–морских учебных заведений ее включили только на следующий год). В 1834 г. эта рота «приняла обмундирование и весь учебный порядок» Первого Штурманского полуэкипажа, размещавшегося в Кронштадте.

Первоначально на обучение принимались дети военных и гражданских чиновников, однако преимущество отдавалось детям офицеров Корпуса флотских штурманов. С 1846 г. Главный командир Черноморского флота и портов Черного моря Михаил Петрович Лазарев приостановил прием детей чиновников других ведомств, кроме Морского. Причина — большое количество кандидатов.

Обучение будущих штурманов продолжалось восемь с половиной лет. Возраст поступавших колебался между десятью и 16 годами, а курс наук делился на кадетский и кондукторский. Будущие офицеры изучали русский и английский языки, арифметику, алгебру, высшую математику, начала физики, корабельную архитектуру, лоцию, начертательную и аналитическую геометрию, риторику, логику, историю, географию, планиметрию, стереометрию, тригонометрию, навигацию, геодезию, картографию, эволюцию, астрономию, механику, теорию кораблестроения, артиллерию, фортификацию, черчение, рисование и, разумеется, Закон Божий.

Помимо обучения строю, воспитанников обучали церковному пению, гимнастике и танцам.

Штурманское училище в Кронштадте в 1826 г. было преобразовано в Первый Штурманский полуэкипаж, в который было зачислено 450 воспитанников. С 1851 г. при нем существовала кондукторская рота, выпускникам которой присваивались офицерские звания (в отличие от курсантов остальных рот). В 1856 г. появился артиллерийский отдел, в связи с чем в литературе иногда можно встретить такое наименование как «Штурманско–артиллерийское училище».

Штурманские училища на отдаленных театрах чаще всего выпускали кондукторов Корпуса флотских штурманов (одним из немногих исключений была уже известная нам история вице–адмирала Степана Осиповича Макарова). Качество преподавания зачастую было крайне убогим. Так, Макаров писал про свои годы учения в Николаевском–на–Амуре Штурманском училище, что в первый год обучения «учитель русской истории Невельский во всю зиму приходил только два раза, так что я успел пройти из этого предмета только Ольгу Святую». Возможно, оправданием горе–учителю был тот факт, что преподаватели училищ не получали за свою работу (дополнительную к службе) ни копейки.

Офицеров Корпуса инженеров морской строительной части первоначально готовил Учебный Морской рабочий экипаж, существовавший при Санкт–Петербургском Адмиралтействе. В двух его кондукторских ротах воспитывались дети потомственных и личных дворян, а также купцов и «лиц духовного звания». Впоследствии львиная доля офицеров для Корпуса инженеров морской строительной части готовилась в учебных заведениях Военного ведомства.

Помимо уже упомянутых военно–морских учебных заведений, с 1916 г. существовала Школа прапорщиков по Адмиралтейству, переименованная 30 мая 1917 г. в Школу мичманов военного времени. Располагалась она в Ораниенбауме, а позже — в Петергофе. Воспитанниками школы без экзаменов могли стать вольноопределяющиеся, охотники флота, строевые нижние чины, и «молодые люди христианского происхождения, не моложе 17 лет, имеющие аттестаты или свидетельство об окончании одного из средних учебных заведений». Всего было произведено три выпуска прапорщиков по Адмиралтейству, а также по одному выпуску мичманов военного времени по механической части, мичманов военного времени берегового состава и просто мичманов военного времени.

Отдельный разговор о юнкерах флота.

Такое звание в царском флоте носили люди с высшим гражданским образованием, которые были намерены в дальнейшем продолжить службу под знаменами. Юнкера числились в составе флотских экипажей, а для производства в чин мичмана (с 1906 г. — корабельного гардемарина) должны были выдержать экзамены по курсу Морского корпуса.

Впрочем, первоначально для поступления в юнкера было вполне достаточно и среднего образования.

На середину XIX в. все юнкера Черноморского флота для лучшей подготовки прикомандировывались ко Второму Черноморскому учебному экипажу, располагавшемуся в Николаеве. Отправка юнкеров для экзаменов в Кронштадт происходила только после доклада командира экипажа в штаб флота о состоянии подготовки молодых людей и их «нравственности». После успешной сдачи экзаменов выпускники производились в мичманы после двух морских кампаний (при этом они имели права выпускников Морского корпуса).

В 1852 г. в Черноморском флоте появилась официально Школа флотских юнкеров в составе 70 воспитанников (в качестве экспериментальных Николаевских юнкерских курсов она существовала с 1851 г.). В соответствии с высочайшим повелением императора Николая Первого от 13 октября 1853 г. для обучения принимались «дети дворян, записанных во 2–ю и 3–ю части[144] родословной книги, равно дети и братья Черноморских офицеров, как–то Флотских, Артиллерийских, Штурманских и Инженеров: Корабельной[145] и Морской строительной части (за исключением братьев офицеров, происходящих из простого звания), а также поступивших из сих родов службы в другие части войск и управлений Морского ведомства, но каждый раз с удостоверением начальства Черноморского флота, что юноши эти заслуживают, по нравственному образованию, определения в означенную школу».

С 1854 г. штат Школы флотских юнкеров сократили до 60 юнкеров, а курс увеличили до трех лет с привязкой к программе Морского корпуса. В 1861 г. школа была расформирована.

Вновь Морские юнкерские курсы в Николаеве были восстановлены в 1871 г. после отмены договоров, зафиксировавших последствия Крымской войны 1853—1856 гг. 60 воспитанников должны были обучаться три года. Просуществовали они до 1879 г., причем окончили курсы 118 человек.

Как строевые офицеры флота, так и офицеры корпусов имели возможность продолжить свое образование по различным отраслям военно–морского искусства и техники. Ниже мы попробуем рассказать о них вкратце.

Офицер Российского Императорского флота мог продолжить обучение в Николаевской Морской академии, созданной в 1827 г. в виде Офицерского класса (его также называли Высшим офицерским классом). В класс принимали мичманов, успешно окончивших курс Морского корпуса. На время обучения в академии не только сохранялось содержание офицера, но выплачивалось пособие на приобретение «учебных руководств».

Штаб–офицеры имели возможность окончить так называемый «Академический курс морских наук», являвший собой четырехмесячную выжимку из наук собственной Николаевской Морской академии. Впрочем, число слушателей обычно было невелико. Так, в 1897 г. курс окончили десять человек, в 1898 и 1899 гг. — по 15 человек, в 1900 г. — семь человек.

Обучение в Офицерском классе первоначально продолжалось два года, а с 1831 г. срок был увеличен до трех лет. Слушатели класса изучали астрономию, теоретическую и практическую механику, теорию кораблестроения, интегральное и дифференциальное исчисление, аналитическую и начертательную геометрию, высшую алгебру, физику, химию, артиллерию, фортификацию, физическую географию, русский, французский и английский языки. В 1827—1857 гг. из 319 поступивших мичманов 158 человек было выпущено лейтенантами, 46 человек — без производства в следующий чин. 68 офицеров курса не окончили.

В августе 1862 г. Офицерский класс был преобразован в Академический курс морских наук при Морском кадетском корпусе; срок обучения слушателей при этом снова сократили до двух лет. Появилось три отдела (факультета): гидрографическое, механическое и кораблестроительное. Артиллерийского отдела, как легко заметить, не было, но желающие могли слушать курс сухопутной Михайловской Артиллерийской академии.

Для поступления на Курс необходим был двухлетний стаж в офицерских чинах; вакансии распределялись между строевыми офицерами флота и офицерами корпусов Морского ведомства.

В январе 1877 г. Академический курс морских наук был преобразован в Николаевскую Морскую академию. Отметим, кстати, что в отличие от «сухопутной» Академии Генерального штаба, окончание Морской академии не означало автоматического производства в следующий чин.

В октябре 1874 г. в связи с активным развитием минно–торпедного оружия в Кронштадте был создан Минный офицерский класс. Стоит, впрочем, добавить, что в Российском Императорском флоте к минному делу относились также электротехника и связь.

Первоначально срок обучения составлял один год, причем для подготовки специалистов были избраны корабли, весьма слабо подходившие на роль носителей минного оружия того времени. Напомним, что до начала активного использования торпед главным наступательным орудием минера были шестовые мины и так называемые «крылатки», которые надо было подвести к борту корабля противника (оба вида мин чаще всего замыкались минным офицером при касании цели). Между тем, в состав практического отряда были зачислены уже изрядно послужившие корабли, не отличавшиеся, к тому же, особой быстроходностью — броненосный фрегат «Адмирал Лазарев», винтовой корвет «Боярин», винтовой клипер «Изумруд» и винтовая канонерская лодка «Опыт». В дальнейшем использование устаревших кораблей в качестве учебных судов стало практикой. Позже практический отряд получил название Учебно–минного отряда.

В 1880–х гг. срок обучения вырос до двух лет, а с начала XX в. уменьшился до десяти месяцев теоретического курса и четырехмесячного практического плавания. По окончании класса присваивалось звание «минный офицер второго разряда», причем лучшие офицеры могли с 1880 г. продолжить обучение, получив в дальнейшем звание «минный офицер первого разряда»[146].

Программа обучения включала около пятнадцати предметов, в том числе (в разные годы) физику, аналитическую механику, высшую математику, электростатику и магнетизм, подрывное дело, взрывчатые вещества, радиотелеграфию, электротехнику, минное и торпедное оружие, подводные лодки, минные суда, а также вопросы морской тактики.

Помимо строевых офицеров флота в класс принимались и инженер–механики, получавшие на выходе из него звание «минный механик». Их обучали правилам подготовки торпед и аппаратуры для их пуска. Срок обучения для механиков составлял полгода.

С 1904 г. в рамках класса работало отделение, готовившее специалистов в области радиосвязи, а в 1880—1890–х гг. существовало и отделение для специалистов в области электрического освещения.

В 1878 г. в Кронштадте был основан и Артиллерийский офицерский класс (АОК). Первоначальная задача класса состояла в том, чтобы познакомить офицеров флота с прибором автоматической стрельбы, позволявшим вести залповый огонь из орудий. Слушатели изучали следующие дисциплины: стрельба в море, аппараты автоматической стрельбы, запалы, проводники и гальванические батареи, разрушительное действие стрельбы, дальномеры.

В 1883 г. АОК включили в состав Учебно–артиллерийского отряда (УАО) Балтийского флота, состоявшего, подобно Учебно–минному отряду, чаще всего из устаревших кораблей. Так, на кампанию 1897 г. в состав УАО входили древние броненосцы береговой обороны «Первенец», «Кремль» и «Адмирал Лазарев» (возраст каждого составлял 40 и более лет), 30–летний крейсер (бывший броненосный фрегат) «Генерал–адмирал» и канонерская лодка береговой обороны «Гроза». Самым новым кораблем отряда был минный крейсер «Воевода».

В постоянном составе отряда было 65 офицеров и 730 нижних чинов, а в переменном (обучающемся) составе — 934 матроса и 17 офицеров.

Срок обучения в классе постоянно колебался от одного года до двух. С 1896 г. выпускникам стали присваивать звание «артиллерийский офицер второго разряда»; они направлялись старшими артиллерийскими офицерами на корабли 2–го ранга либо младшими артиллерийскими офицерами на корабли 1–го ранга.

В начале XX в. в Кронштадте появился Временный штурманский класс. Прием офицеров (в чине мичмана) в класс осуществлялся по мере необходимости, а изучали слушатели теоретический курс навигации, маневрирование, штурманские приборы, мореходную астрономию, метеорологию и гидрографию. На все науки отводилось пять с половиной месяцев. После двухмесячного практического плавания выпускникам присваивалось звание «штурманский офицер второго разряда». В 1911—1914 гг. класс работал на постоянной основе.

В 1897 г. был создан Водолазный офицерский класс, организационно входивший в состав Водолазной школы в Кронштадте. В классе изучали теорию водолазного дела, устройство аппаратуры, ее ремонт и хранение, основы общей анатомии и физиологии человека, физику, химию и минное дело.

За кампанию офицер мог совершить до 30 погружений; кроме того, в программу обучения входило посещение заводов, выпускавших водолазную технику, а также профильных портовых складов.

Выпускники Класса получали звание «водолазный офицер». В дальнейшем они назначались либо на корабли 1–го ранга (линкоры, эскадренные броненосцы, броненосцы береговой обороны, броненосные крейсера и крейсера 1–го ранга), либо на соединения кораблей 2–го и 3–го ранга.

С 1906 г. существовал Учебный отряд подводного плавания, в рамках которого был создан Офицерский класс подводного плавания. В декабре был утвержден первый список «офицеров подводного плавания» в составе 68 человек, включая трех медиков и одного гражданского чина Морского ведомства. Учебный отряд базировался в Либаве (современная Лиепая, Латвия) и первоначально включал подводные лодки «Сиг», «Белуга», «Лосось», «Пескарь», «Стерлядь», а также учебное судно «Хабаровск».

В класс принимались офицеры, прослужившие на надводных кораблях флота не менее трех лет. Приоритет получали выпускники Водолазного офицерского класса. В зимнее время года слушатели изучали теорию — материальную часть подводных лодок, девиацию, физику, электротехнику, минное дело, водолазное дело, маневрирование и т. д.

С апреля наступало время практики на подводных лодках — офицеры–слушатели проходили все операции по управлению кораблями, включая даже те, что по боевым расписаниям относились к обязанностям нижних чинов. На каждого практиканта приходилось и до 20 учебных торпедных стрельб. Выпускникам присваивалось звание «офицер подводного плавания».

Теперь немного статистики. В 1913 г. выпускниками офицерских классов стали 80 человек — 24 человека окончили Артиллерийский офицерский класс, 19 человек — Минный офицерский класс, 14 человек — Временный штурманский офицерский класс, четыре человека — Водолазный офицерский класс, 19 человек — Офицерский класс подводного плавания.

В том же 1913 г. слушателями офицерских классов стали 99 человек. 31 офицер поступил в Артиллерийский офицерский класс, 29 человек — в Минный офицерский класс, 23 человека — во Временный штурманский офицерский класс, 16 человек — в Офицерский класс подводного плавания. Приема слушателей в Водолазный офицерский класс в 1913 г. не было.

В годы Первой мировой войны были созданы и две школы морской авиации — в Петрограде (на Гутуевском острове) и в Баку. Выпускникам с октября 1915 г. присваивалось звание «морской летчик». 25 февраля 1917 г. было принято Временное положение об Офицерском классе морской авиации, но последовавшие революционные события в России похоронили это начинание.

Морские артиллеристы могли также продолжить обучение в Михайловской Артиллерийской академии, готовившей кадры для сухопутных войск. Академия была создана в 1855 г. на базе офицерских классов Михайловского артиллерийского училища (до 1863 г. входила в состав Императорской военной академии наряду с Николаевской инженерной академией и Николаевской Академией Генерального штаба). Слушателями принимались офицеры, прослужившие в артиллерии не менее 3 лет. Курс обучения — 2 или 3 класса — был рассчитан на два–три года.

Александровская Военно–юридическая академия (ВЮА) готовила офицеров для Военно–морского судного ведомства. Она появилась в 1866 г. как офицерские классы при Аудиторском училище, созданном в 1832 г. В 1867 г. классы были переформированы в Военно–юридическую академию. В ВЮА принимали офицеров в чине до капитана (флотских — до лейтенанта включительно), прослуживших в строю не менее четырех лет. Срок обучения в академии первоначально составлял два года, а с 1878 г. увеличился до трех лет.

В Российском Императорском флоте не возбранялось получать и, говоря современным языком, непрофильное образование.

Например, в списках Российского Императорского флота было немало археологов, окончивших соответствующие институты в Москве и Санкт–Петербурге. Так, археологом был известный русский флотоводец и публицист Иван Федорович Лихачев. Кстати, Лихачев был и серьезным лингвистом — он знал английский, французский, немецкий, греческий, латинский, чешский, польский языки.

Раскопками всерьез увлекались и три Великих князя, служивших в разные годы во флоте — Генерал–адмирал Константин Николаевич, его сын Константин Константинович[147], а также шурин императора Николая Второго, адмирал Александр Михайлович.

Были среди строевых офицеров флота и профессиональные медики.

Например, конструктор подводных лодок Александр Сергеевич Боткин в 1892 г. стал доктором медицины, а на следующий год сдал экзамен на мичмана. Чуть не стал врачом и герой Наваринского сражения 1827 г.[148] адмирал Петр Федорович Анжу, отец которого был уездным лекарем. От медицинского поприща мальчика спасли только постоянные обмороки при виде крови.

Как же выглядела карьера морского офицера в Российском Императорском флоте? Чтобы описать все возможные перипетии жизни юных мичманов, потребовалась бы не одна книга. В этой главе мы постараемся коснуться хотя бы некоторых деталей.

Для начала попробуем выяснить, сколько офицеров и в каких чинах служило во флоте на первое января 1914 г. Если брать офицеров, непосредственно служивших в строевых частях, то налицо было 60 адмиралов, 103 генерала, 774 штаб–офицера и 2829 обер–офицеров. Из них 34 адмирала, 87 генералов, 236 штаб–офицеров и 275 обер–офицеров состояли в разного рода береговых учреждениях.

По Адмиралтейству и Военно–морскому судебному ведомству числилось 18 генералов, 88 штаб–офицеров, 319 обер–офицеров. Кроме того, было 298 военных медиков и фармацевтов, а также 669 чиновников. Отметим, что на долю берегового состава флота приходилось 17 генералов, 44 штаб–офицера, 41 обер–офицер, 76 медиков и фармацевтов, а также 592 чиновника.

На флотах и флотилиях служило 3056 лиц командного состава. Наибольшее количество их было в Балтийском флоте. В списках флота в общей сложности числилось 18 адмиралов, 12 генералов, 344 штаб–офицера, 1130 обер–офицеров, 144 медика и фармацевта, а также 48 чиновников.

Самой маленькой была Каспийская флотилия. Здесь на начало 1914 г. адмиралов и генералов не было вообще. Штаб–офицеров было всего четверо, обер–офицеров — 27 человек, медиков и фармацевтов — пятеро, а чиновников — всего один.

Впрочем, такое соотношение вовсе не удивительно. В списках Балтийского флота числились девять линейных кораблей, семь линейных и броненосных крейсеров, 11 крейсеров, 85 эскадренных миноносцев, 23 миноносца, одна миноноска, шесть минных заградителей, 24 подводные лодки, шесть канонерских лодок, 26 транспортов, 11 посыльных судов, шесть яхт, восемь учебных и 59 портовых судов. Что же касается Каспийской военной флотилии, то в ней было всего семь боевых и вспомогательных судов — две канонерские лодки (единственные современные корабли), два посыльных судна, два портовых судна и один транспорт.

Отношение к молодежи с парусных времен было несколько ироничное. Вот, например, как говорили в давние времена матерые «марсофлоты»:

«Фендрикам[149] на корабле более двух не собираться. Понеже ослушаются, то их надобно разгонять и бить батогами, ибо о деле говорить не сумеют, а бесчинство учинить не замедлят».

Для того чтобы казаться старше, офицеры старались носить усы. Тем более что этого требовали законы Российской империи. Так, первого августа 1911 г. высочайшим приказом по Морскому министерству были утверждены правила, в соответствии с которыми офицерские, медицинские и гражданские чины ведомства были обязаны носить усы.

Весьма сложной была и система производства в следующий чин.

Понятие «морского ценза» появилось в Русском флоте 25 февраля 1855 г. — с его помощью попытались отсеять офицеров, не состоявших в строю и долгое время не выходивших в море. От срока, проведенного в плавании, стали зависеть условия дальнейшего продвижения по службе.

Согласно «Положению и морском цензе», подписанном императором Александром Третьим, перед получением чина мичмана будущему офицеру надо было совершить не менее четырех плаваний, из которых одно должно было быть не короче четырех месяцев. Для производства в лейтенанты нужно было провести в море 40 месяцев, а капитана 2–го ранга — 98 месяцев, из которых 58 месяцев — в лейтенантском чине.

Кандидат на производство в чин капитана 1–го ранга должен был проплавать год в должности старшего офицера корабля 1–го ранга (фрегат, броненосец, большой крейсер) и еще год прокомандовать кораблем 2–го ранга (корвет, малый крейсер, канонерка, минный крейсер). В контр–адмиралы производили после четырех лет командования кораблем 1–го ранга, из которых надо было провести либо восемь месяцев во внутреннем плавании, либо 13 месяцев — в заграничном плавании. Чтобы стать вице–адмиралом, надо было совершить 12–месячное внутреннее (или 24–месячное заграничное плавание) в качестве начальника эскадры.

Например, предельный срок пребывания в чине лейтенанта составлял 12 лет. Впрочем, производство в следующий чин — капитана 2–го ранга — могло произойти лишь только после того как офицер выплавал пять лет.

Было также решено, что в штатах флота должно быть шесть вице–адмиральских должностей, 22 — контр–адмиральские, 300 — штаб–офицерских и 825 — обер–офицерских.

Но на деле выяснилось, что «Положение о морском цензе» вовсе не стало панацеей в отсеивании откровенно слабых офицеров. В реальной жизни многих хороших старших офицеров и командиров часто переводили с корабля на корабль, чтобы они имели возможность командовать боевыми судами различных рангов. Вот и попадал опытный офицер–минер с новейшего миноносца на антикварный транспорт, а командир парусно–винтового учебного судна — на мостик современного крейсера или эскадренного броненосца. Что же касается небольших миноносцев, то на них постоянные командиры бывали очень редко.

Расплачиваться пришлось в годы Русско–японской войны. В итоге 28 мая 1907 г. «Положением о прохождении службы офицерами флота» Морской ценз был отменен.

Положением 1907 г. была установлена и система баллотировки для офицеров, являвшихся кандидатами в должности старших офицеров и командиров кораблей — кстати, во флотах других крупных морских держав такая система отсутствовала. Вначале особые аттестационные комиссии при военных портах составляли списки офицеров–кандидатов с учетом старшинства и результатами баллотировки. Для командиров судов 3–го ранга, а также старших офицеров решения комиссии было достаточно для назначения на должность.

Списки кандидатов на должность командиров кораблей первого и 2–го ранга, а также начальников отрядов боевых судов представлялись на рассмотрение Главного Морского штаба (ГМШ), отвечавшего за прохождение службы офицерами флота. Из ГМШ списки предавались в Высшее аттестационное совещание при Морском министре. Отметим, что совещание при необходимости могло провести и повторную баллотировку — в том случае, если некие достоинства офицера–кандидата представлялись ему сомнительными.

Впрочем, система баллотировки существовала еще при Петре Великом — правда, речь шла не о назначении на должности, а о производстве в следующий чин. Непосредственным правом производства обладала Адмиралтейств–коллегия. Регламент от 1720 г. гласил следующее:

«…Баллотировать из унтер–офицеров и мичманов[150] в обер–офицеры, кто есть в унтер–лейтенанты; а из унтер–лейтенантов до капитан–лейтенанта без баллотирования по старости чина; из капитан–лейтенантов в капитаны 3 — го ранга паки баллотировать, а из капитанов 3–го ранга до капитанов 3–го ранга до капитанов 1–го ранга без баллотирования, також по старости в чину; а из капитанов 1–го ранга в командоры и флагманы, каждого чина баллотированием производить, разве особый указ, зная чье достоинство, дан будет. Равным образом баллотировать и адмиралтейских служителей, а именно в контролеры, казначеи, обер–провиантмейстеры, обер–комиссары от подряду и покупки, в советники Адмиралтейской конторы, а в прочие чины без баллотирования».

К началу Первой мировой войны предельные возрасты для офицеров различных чинов выглядели следующим образом.

В надводных силах строевой морской офицер мог находиться в чине мичмана не более десяти лет с момента производства. Для лейтенанта предельным возрастом было 40 лет, старшего лейтенанта — 45 лет, капитана 1–го ранга — 50 лет, а капитана 2–го ранга — 53 года.

Но это на кораблях. На берегу все было по–другому, и никого не удивлял почти 56–летний Павел Прохорович Шишов, числившийся по Морскому министерству в чине всего лишь капитана по Адмиралтейству.

В лейтенанты обычно производили после окончания какого–либо офицерского класса, а также вахтенных начальников по представлению командира корабля или соединения. Сходная процедура была и при производстве в чин старшего лейтенанта.

Для того чтобы стать штаб–офицером, а именно капитаном 2–го ранга, и командовать кораблем 2–го ранга (например, крейсером, канонерской лодкой или эсминцем) нужно было прослужить командиром корабля 3–го ранга (например, миноносца) не менее трех лет, из которых в море провести десять месяцев. Как вариант — служба старшим офицером на корабле 2–го ранга. В капитаны 1–го ранга могли произвести после двухлетнего командования кораблем 2–го ранга (минимальный срок пребывания в плавании — один год).

Хороший начальник постоянно следил за тем, чтобы его подчиненные вовремя получали следующие чины и награды. Вот рассказ академика Алексея Николаевича Крылова о том, как стал генерал–лейтенантом Корпуса морской артиллерии генерал Антон Францевич Бринк, считавшийся современниками видным теоретиком и практиком артиллерийского дела. Бринка неоднократно «обходили» при производстве, в результате чего Крылов (в то время он занимал пост исполняющего должность председателя Морского технического комитета) обратился напрямую к тогдашнему Морскому министру, Степану Аркадьевичу Воеводскому:

«Заодно позвольте Вам словесно доложить одно дело. Генерал–майор А. Ф. Бринк состоит в чине 12 лет и в должности главного инспектора морской артиллерии 8 лет. Он имеет все права на производство в генерал–лейтенанты, надо только „удостоение начальника“. Я его представлял в декабре 1908 г. Вы мне обещали мое представление поддержать. Он произведен не был. Я его вновь представил к производству на Новый год. Вы уже были министром, обещали представить к производству. Произведен он не был. Я представил его к Пасхе, произведен он не был. Случайно в одной из самых черносотенных газет, руководимой экстраправым членом Государственной думы, я заметил намек, что Бринк поляк и как таковой способен и подозревается в государственной измене.

Вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю если к царскому дню в мае Бринк в генерал–лейтенанты произведен не будет, я Вам подам рапорт о предании его суду по обвинению в государственной измене, ибо как председатель Морского технического комитета я не могу терпеть, чтобы над главным инспектором морской артиллерии тяготело выраженное даже намеками подозрение в государственной измене, которому Вы, видимо, придаете веру, систематически не давая ходу моим представлениям.

Положить этот рапорт под сукно Вам не удастся, ибо одновременно копия его будет мною вручена главному морскому прокурору.

На этот раз Бринк был произведен и явился 9 мая ко мне генерал–лейтенантом».

Случалось, что офицер занимал должность, которая совершенно не соответствовала его чину. Так, на начало 1914 г. должность дежурного генерала для поручений при Морском министре занимал капитан 2–го ранга Владимир Николаевич Шрамченко. Причем занимал ее уже почти полтора года!

В Российском Императорском флоте существовала и система доплат к жалованью. Например, существовало вознаграждение за длительное командование судами 1–го и 2–го ранга в размере 540 рублей в год. Бывали и другие варианты.

В 1862 г. капитан 2–го ранга (будущий вице–адмирал) Александр Иванович Баженов получил право на прибавочное жалованье в размере 580 рублей в год. Причина — долголетняя (с 1852 г.) служба на пароходофрегате «Рюрик» (Баженов уйдет с корабля только в 1870 г.).

Офицерам, служившим на Дальнем Востоке, полагалось «прибавочное жалованье за службу в Приморской области Восточной Сибири». Размер его зависел от чина и продолжительности службы. Так, лейтенант и будущий капитан 1–го ранга Александр Николаевич Пелль в 1904 г. получал 150 рублей, капитан 1–го ранга Яков Иванович Подъяпольский — 562 рубля 50 копеек.

Могли быть и более экзотические доплаты. Например, офицерам кораблей, состоявших в охране императорских яхт, ежедневно доплачивали по три рубля.

В Российской империи была достаточно сложная система наград. Начнем с орденов.

Старшинство орденов считалось в следующем порядке: Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины[151], Святого Владимира первой степени, Святого Александра Невского, Белого Орла, Святого Владимира второй степени, Святой Анны первой степени, Святого Станислава первой степени, Святого Владимира третьей степени, Святого Владимира четвертой степени, Святой Анны второй степени, Святого Станислава второй степени, Святой Анны третьей степени, Святого Станислава третьей степени, орден Святой Анны четвертой степени.

Итак, высшей наградой империи был орден Святого Андрея Первозванного, учрежденный Петром Великим в 1698 г. Любопытная деталь — кавалер ордена автоматически получал ордена Александра Невского и Белого Орла (в том случае, если их раньше не имел).

Отметим, что все ордена, вручавшиеся за военные заслуги, украшались перекрещенными мечами. Единственное исключение — орден Святого Георгия, который изначально был создан в качестве знака отличия за воинские подвиги, а также четвертая степень ордена Святой Анны.

Второй по возрасту русский орден — Святого Александра Невского (учрежден Екатериной Первой в 1725 г.) был тоже генеральским. Задуман он был еще Петром Великим, причем как исключительно военная награда.

Генеральским являлся и орден Белого Орла — бывшая польская награда, ставшая имперской в 1831 г. (основан он был еще в 1705 г.).

Три ордена можно было получить за выслугу лет.

Орден Святого Владимира был основан в 1782 г. Екатериной Второй под девизом «Польза, честь и слава» и имел четыре степени (две высшие — генеральские). От большинства других российских наград «Владимир» отличался тем, что носился при любых других, даже более высоких орденах.

Орден Святой Анны появился в российской наградной системе при Петре Третьем, хотя был учрежден еще в 1736 г. герцогом Голштинским Карлом–Фридрихом (правил в 1702—1739 гг.) в честь своей супруги, дочери Петра великого Анны. Генеральской являлась первая степень (как и ордена Святого Станислава).

Орден Святой Анны четвертой степени вручался исключительно за военные заслуги и носился не на груди — его знак крепился на внутренней части эфесов шпаг и сабель. Причина была в том, что будущий император Павел Первый, опасаясь гнева матери, императрицы Екатерины Второй, приказал своим приближенным крепить орденский знак таким образом, чтобы этого никому, кроме посвященных, не было заметно. После своего восшествия на престол Павел сохранил такое правило ношения.

Кстати, среди офицеров эта степень ордена (в официальных документах она называлась «орден Святой Анны четвертой степени с надписью „За храбрость“») иронично именовалась «клюквой». Дело в том, что к «Анненскому» оружию полагался красный орденский темляк, по цвету напоминавший эту ягоду.

Польский орден Святого Станислава вошел в систему наград империи в 1829 г. Это была, если можно так выразиться, наиболее демократичная награда империи. Ведь орден Святого Станислава третьей степени мог получить офицер и чиновник любого чина. А вот для получения третьей степени ордена Святой Анны требовалось уже быть в чине мичмана, либо ему соответствующем.

Особняком стоит единственный исключительно военный орден — орден Святого Георгия, учрежденный Екатериной Второй шестого ноября 1769 г. «для награждения отличных военных подвигов и в поощрение в военном искусстве».

Отметим, что для «инородцев» существовал вариант дизайна ордена Святого Георгия, отличный от «христианского» — на нем вместо изображения святого располагался российский государственный двуглавый орел. При этом награждаемые очень часто были недовольны, требуя награду не с «птицей», а с «джигитом».

Потомственное дворянство давали высшие степени орденов Святой Анны и Святого Станислава, а также орден Святого Владимира четвертой степени. Впрочем, для получения ордена Святого Владимира четвертой степени человеку недворянского происхождения требовалось прослужить в офицерских чинах не менее 20 лет (чаще всего — не менее 25 лет).

При получении каждого ордена необходимо было внести определенную сумму в орденский капитул. Так, взнос за орден Святого Андрея Первозванного с 1860 г. составлял 500 рублей, за орден Святого Александра Невского — 400 рублей, Белого Орла — 300 рублей, Святого Владимира первой степени — 450 рублей, Святого Владимира второй степени — 225 рублей, Святого Владимира — 45 рублей, Святого Владимира четвертой степени — 40 рублей, Святой Анны первой степени — 150 рублей, Святой Анны второй степени — 35 рублей, Святой Анны третьей степени — 20 рублей, Святой Анны четвертой степени — десять рублей, Святого Станислава первой степени — 102 рубля, Святого Станислава второй степени — 30 рублей, Святого Станислава третьей степени — десять рублей.

Добавим также, что получить непосредственно знак ордена можно было, только внеся деньги в капитул. Впрочем, даже без орденского знака награжденный считался кавалером.

Из средств, внесенных за награды, образовывался особый фонд (по лексике начала XX в. — «капитал»), который к 1910–м гг. оценивался более чем в 1,2 млн рублей в ценных бумагах и свыше 415 тыс. рублей наличными. Единовременно капитал ежегодно получал в виде орденских взносов около 315 тыс. рублей. Деньги расходовались на благотворительные нужды, а также в виде пенсий кавалерам.

Количество награждений в мирное время определялось определенными нормами. Ежегодно награды мог получить каждый шестой военный чин Морского ведомства. Представления офицеров корабельного состава подавались к шестому декабря, а для служивших на береговых должностях — к Пасхе. При этом последним сроком представления документов в Главный морской штаб (а именно в этом учреждении определяли степень достойности того или иного человека) были, соответственно, 15 октября и 15 февраля. Существовал и срок, который должен был пройти между награждениями — он составлял от трех до пяти лет.

Существовали и награды за выслугу лет — до 1855 г. в этой роли выступала четвертая степень ордена Святого Георгия, смененная той же степенью ордена Святого Владимира. Для него требовалось либо совершить 18 морских кампаний, либо прослужить 25 лет в офицерских чинах. В случае же участия в сражениях и наличия боевых орденов (степени с мечами) к ордену Святого Владимира добавлялся бант.

Случалось, что офицеры обменивались своими орденами, становясь как бы побратимами. Причем это касалось не только исключительно моряков–армейцев. Так, в 1881 г. капитан 2–го ранга Степан Осипович Макаров и генерал Михаил Дмитриевич Скобелев обменялись орденами Святого Георгия четвертой степени. Это произошло после совместных операций в ходе Ахалтекинской операции российских войск на территории современного Туркменистана. Известно, что крест этого ордена был на вице–адмирале Макарове в день его гибели при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» 31 марта 1904 г.

В 1869 г. к ордену Святого Георгия причислили и «Золотое оружие», учрежденное в 1807 г. Это были кортики, шпаги, сабли, палаши и шашки с гравированной надписью «За храбрость». Получить их могли лишь те офицеры, у которых уже были ордена Святой Анны и Святого Георгия четвертой степени. Лицам, находившимся в генеральских и адмиральских чинах, вручали оружие, украшенное бриллиантами.

Приказом по Морскому ведомству от 1 апреля 1859 г., все офицерам, имевшим «клюкву» либо Золотое оружие, разрешалось при выходе в отставку носить мундир. Это решение распространялось даже на тех, кто не выслужил положенных десяти лет.

Офицер мог получить и несколько видов подарков.

Это могли быть достаточно традиционные и утилитарные вещи — так называемые подарки по чину. Обычно это были часы (золотые или серебряные — в зависимости от чина и должности), а до последней четверти XIX в. — и бриллиантовые перстни. Именовалась такая награда официально «подарком по чину», причем имела как бы две «степени» — с императорским вензелем и без него.

В 1813 г. золотые часы за постройку императорской яхты «Россия» были вручены будущему генерал–лейтенанту Корпуса корабельных инженеров в отставке Александру Кирилловичу Каверзневу.

А в 1883 г. золотые часы с цепью получили два лейтенанта флота — будущий контр–адмирал в отставке Александр Львович Бубнов и будущий генерал–майор по Адмиралтейству в отставке Евгений Павлович Тверитинов. Их заслуга была в иллюминировании Кремля, включая колокольню Ивана Великого, по случаю коронации императора Александра Третьего.

Было также такое понятие, «как подарок из кабинета императора». Речь шла, естественно, не о рабочем кабинете государя, а об учреждении, тождественном современному Управлению делами.

«Из кабинета», например, могли выдать табакерку с портретом императора. Живописный оригинал, с которого делались копии, избирался высочайшим указом. Так, в качестве «эталонного» изображения императора Николая Второго была избрана работа прусского художника Франца Крюгера, выполненная в 1832 г. Распространенным подарком была также табакерка, украшенная императорским вензелем либо драгоценными камнями. Нередко моряков награждали и перстнями с драгоценными камнями.

Или вот пример мичмана (будущего капитан 1–го ранга) Константина Семеновича Головизнина. В 1895 г. он был награжден «из кабинета» запонками с рубинами.

Офицер мог стать и обладателем «высочайшего благоволения»[152]. Впрочем, таковое могло быть объявлено как конкретному человеку, так и воинской части в целом. К благоволению не представляли, и оно было наградой в высшей степени спонтанной и зависящей от императора.

Монаршее благоволение объявлялось либо Именным высочайшим рескриптом на имя награжденного, либо высочайшим приказом по флоту и Морскому ведомству. Благоволением на год сокращался срок получения следующего чина либо ордена, однако это правило не распространялось на «смотры, парады и другие подобные случаи».

Отметим, что впервые благоволение было объявлено в 1774 г. императрицей Екатериной Второй Оренбургскому губернатору и жителям Оренбургского края за верность короне в ходе восстания Емельяна Пугачева.

Одной из знакомых нам форм поощрения было выражение благодарности (как варианта — признательности). Кстати, выражение «искренняя признательность» было не выражением чувств, а лишь более высоким уровнем поощрения.

Своеобразной наградой являлось «старшинство в чине». При получении такого отличия морской офицер становился как бы старше по производству по сравнению со своими сверстниками, что давало ему возможность гораздо раньше них получить следующий чин.

Бывали и необычные, и неожиданные награды.

Например, после знаменитого боя брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями близ пролива Босфор 14 мая 1829 г., на доклад главного командира Черноморского флота и портов черного моря адмирала Алексея Самуиловича Грейга императором Николаем Первым была наложена следующая резолюция:

«Капитан–лейтенанта Козарского произвести в к. 2 ранга, дать Георгия 4 класса, назначить в флигель–адъютанты с оставлением при прежней должности и в герб прибавить пистолет.

Всех офицеров в следующие чины, и у кого нет Владимира с бантом, то таковой дать. Штурманскому офицеру сверх чина дать Георгия 4 класса. Всем нижним чинам знаки отличия воен. ордена и всем офицерам и нижним чинам двойное жалованье в пожизненный пенсион.

На бриг „Меркурий“ Георгиевский флаг».

А 29 июля того же года последовал именной высочайший рескрипт на имя морского министра об увековечивании памяти самого брига «Меркурий»:

«32 флотского экипажа 18–пушечному бригу „Меркурий“ за славные подвиги с двумя неприятельскими кораблями, дарован флаг со знамением св. Великомученика и Победоносца Георгия. Мы желаем, дабы память без примернаго дела сего сохранилась до позднейших времен, вследствие сего повелеваем вам распорядиться: когда бриг сей приходит в неспособность продолжать более служение на море, построить по одному с ним чертежу и совершенным с ним сходством во всем другое такое же судно, наименовав его „Меркурий“, приписав к тому же экипажу, на который перенести и пожалованный флаг с вымпелом; когда же и сие судно станет приходить в ветхость, заменить его другим новым, по тому же чертежу построенным, продолжая сие таким образом до времен позднейших. Мы желаем, дабы память знаменитых заслуг команды брига „Меркурий“ и его никогда во флоте не исчезала, а, переходя из рода в род на вечныя времена, служили примером потомству».

Добавим, что изображение пистолета было внесено в гербы всех офицеров брига — в знак того, что последний оставшийся в живых должен был пустить пулю в пороховые бочонки корабля, дабы не допустить сдачу его врагу.

Вот еще один пример необычной награды. В 1863 г. лейтенант (будущий капитан 1–го ранга) Иван Петрович Белавенец впервые в мире уничтожил девиацию[153] корабля — броненосной батареи «Первенец». За это ему был пожалован золотой компас с 32 бриллиантами — по числу румбов компасной картушки.

Бывали и совсем уж экзотические награды и знаки отличия. Так, контр–адмирал Николай Люцианович Подгурский имел почетный диплом Императорского общества покровительства животным «за спасение собаки с опасностью для собственной жизни».

Коллективное награждение офицеров одного корабля не было редкостью и в последующие годы. В 1878 г. этого удостоились офицеры черноморского вооруженного парохода «Веста», в 1904 г. — бронепалубного крейсера 1–го ранга «Варяг» и мореходной канонерской лодки «Кореец».

Кстати, офицеры «Корейца» были награждены дважды. Сначала, одновременно с награждением офицеров крейсера, они получили по ордену Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом. Но офицеры «Варяга» изначально получили Георгиевские кресты, и в руководстве Морским министерством было решено, что налицо своего рода дискриминация. Поэтому спустя немного времени все офицеры канонерки также стали кавалерами ордена Святого Георгия четвертой степени.

Особняком стояли иностранные награды — для их ношения кавалер должен был получить особое разрешение императора. В этом случае в «Морском сборнике» публиковался приказ по флоту и Морскому ведомству, в соответствии с которым имярек получал право «принять и носить» тот или иной орден или медаль.

Существовало, например, выражение «крестовый поход», что означало плавание с высочайшими особами за границу, включая посещение дружественных столиц. Естественно, в ходе таких «походов» офицерам перепадали иностранные награды. Так, Георгий Карлович Старк получил в феврале 1912 г.

Мекленбург–Шверинский орден Грифа четвертой степени за вовремя произнесенный тост.

«Очень лестно, а главное — заслуженно», — иронично записал офицер в своем дневнике.

Впрочем, иностранные награды Старка (помимо ордена Грифа, будущий контр–адмирал был в 1909 г. награжден Командорским крестом тунисского ордена «Нишан Ифтикар») не идут ни в какое сравнение с орденскими «иконостасами» иных русских адмиралов.

Возьмем, например, первого (после длительного перерыва) Морского министра Российской империи адмирала Алексея Алексеевича Бирилева. За годы командования восемью кораблями и несколькими соединениями флота он получил 15 иностранных орденов различных степеней.

Бывали, впрочем, и «дворцовые флотоводцы». Так, «состоявший» с 1859 г. по 1907 г. при Великом князе (с 1883 г. — Генерал–адмирале) Алексее Александровиче адмирал Николай Густавович Шиллинг никогда в жизни не руководил даже самым маленьким соединением кораблей, ограничившись в молодости командованием небольшой винтовой канонеркой «Снег». Это, впрочем, не помешало ему получить 13 иностранных орденов.

Интересен также пример капитана 2–го ранга Владимира Ивановича Лепко, в 1908—1911 гг. командовавшего эскадренным миноносцем «Эмир Бухарский». Корабль был назван в честь монарха Абулахада, внесшего в возрождение флота после Русско–японской войны миллион рублей — больше других жертвователей. Не забывал эмир и командира «своего имени» эскадренного миноносца — его командир в 1910 г. получил вторую степень ордена Бухарской Золотой Звезды, а на следующий год — уже первую степень.

Бухарские ордена, а также награды Персии котировались среди офицеров Российской империи, впрочем, весьма низко — ведь для их получения достаточно было купить патент у консула (в случае персидского ордена Льва и Солнца), либо даже просто пообщаться с высокопоставленным представителем этих восточных государств.

Во времена Российской империи случались и награждения будущих офицеров — юнкеров и гардемаринов — Знаком отличия Военного ордена (солдатским «Георгиевским крестом»). Среди известных деятелей Российского Императорского флота, имевших эту награду, был будущий Морской министр Иван Михайлович Диков, отец адмирала Александра Васильевича Колчака генерал–майор Корпуса морской артиллерии в отставке Василий Иванович Колчак, а также управляющий Морским министерством Иван Алексеевич Шестаков.

Знаком отличия было получение так называемых «свитских званий», введенных в 1827 г. Таковыми считались звания флигель–адъютанта, генерал–майора (контр–адмирала) свиты, а также генерал–адъютанта. Никаких ограничений количества офицеров свиты не существовало — во времена императора Александра Второго их было 405 человек, а при императоре Александре Третьем — 105 человек. На 1914 г. налицо был 51 генерал–адъютант, 64 генерал–майора и контр–адмирала свиты, а также 56 флигель–адъютантов.

Свитские офицеры считались как бы «порученцами» государя и должны были выполнять различные не слишком обременительные придворные обязанности. Это были специальные поручения, участие в различных приемах и других официальных мероприятиях. Кроме того, свитские чины поочередно несли дежурства в императорской резиденции.

Естественно, были у императорских «порученцев» привилегии по службе. В частности, флигель–адъютантом могли произвести в следующий чин без учета имеющихся вакансий.

Существовало также звание «адъютант Генерал–адмирала», но оно имело реальное значение только в годы управления флотом и Морским ведомством Великим князем Константином Николаевичем.

Было бы неправильным сказать, что в царское время ничего не решали связи при дворе. Другое дело, что обладатели таких связей очень часто не искали им применения. Вот интересный рассказ старшего минного офицера бронепалубного крейсера 1–го ранга «Аврора» Георгия Карловича Старка. Дело происходит в 1905 г. в Маниле, вскоре после Цусимского сражения:

«Адмирал[154] просил разрешения Петербурга списать больных офицеров: своего штаба капитана 2–го ранга Деливрона[155] и старшего флаг–офицера лейтенанта Дена[156] и с „Авроры“ тяжело раненного мичмана Яковлева[157], легко раненных лейтенанта Лосева[158] и Путятина[159] и мичмана Б.[160] (не раненного). Из Петербурга пришел ответ: „Разрешается всем, кроме Лосева и Путятина“. После получения этого ответа милейший Дмитрий Валентинович Ден пришел к нам в кают–компанию и сказал: „Это потому, что к моей жене хорошо относится Императрица, а у мичмана Б. большие связи, а эти два просто офицеры“. Я никогда раньше не пользовался своими возможностями. Я послал телеграмму жене: „Проси разрешения вернуться всем, если это не будет, то я не вернусь“. Разрешено было вернуться всем».

Первые офицеры, «служащие на коммерческих судах», появились в 1856 г. с созданием Российского общества пароходства и торговли — РОПиТ. Это была полугосударственная судоходная компания, целью которой было усиление торговых связей с иностранными государствами, а также получение судов, которые в случае войны могли бы вступить в строй Черноморского флота. Отметим, что отличившиеся в годы Русско–турецкой войны 1877—1878 гг. пароходы активной обороны «Россия», «Великий князь Константин» и «Веста» были как раз пароходами РОПиТ.

Уже в 1858 г. общество располагало 17 пароходами водоизмещением 8500 т; еще десять судов водоизмещением 10 824 т были в постройке. Через 12 лет, в 1870 г., в строю РОПиТ было уже 63 парохода, работавших на 20 линиях.

К началу Первой мировой войны в составе пароходства было уже свыше 70 судов (общая вместимость — 143 430 т), в большинстве своем мобилизованных в качестве транспортов, тральщиков и посыльных судов. Участвовали они в эвакуации из Крыма войск генерала Петра Николаевича Врангеля в конце 1920 г.

С конца 1870–х гг. выражение «на коммерческих судах» чаще всего означало уже службу на судах Добровольного флота — государственного пароходства, созданного в 1878 г. на добровольные пожертвования. Указ о создании «Комитета по устройству Добровольного флота на жертвуемые для сей цели суммы с временным действием» был подписан императором Александром Вторым 11 апреля 1878 г.

Всего на нужды Добровольного флота было собрано четыре миллиона рублей. Основное назначение судов новой компании состояло в создании резерва вспомогательных крейсеров и военных транспортов — как торговые пароходы ее суда были заведомо убыточными (все они, например, имели оборудованные погреба для боеприпасов и специальные подкрепления под орудия).

В мирное время суда Добровольного флота ходили по гражданским линиям, а служили на них часто офицеры запаса флота (для некоторых даже сохранялись чины, и шел ценз). Первым делом, порученным Добровольному флоту, была перевозка русских войск из турецких портов после Русско–турецкой войны 1877—1878 гг.

В дальнейшем суда пароходства ходили из Одессы на российский Дальний Восток. Одной из задач была перевозка каторжников из Европейской России на остров Сахалин. К 1893 г. Добровольный флот располагал восемью пароходами водоизмещением пять–восемь тыс. так 1914 г. их количество выросло до почти 50 судов общим тоннажем 83 111 т.

После Крымской войны 1853—1856 гг. численность корабельного состава Российского Императорского флота значительно уменьшилась — Черноморский флот, по сути, перестал существовать, а балтийские корабли были в большинстве своем парусными и не могли эффективно противостоять неприятелю. Кроме того, в стране угрожающе рос дефицит государственного бюджета, что заставило Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича пойти на значительное сокращение издержек на содержание Морского ведомства.

Естественно, начались и сокращения офицерского состава. Для начала уволили в отставку с пенсией и с производством в следующий чин всех, кто достиг предельных возрастов пребывания в чине — это касалось всех офицеров и генералов, исключая тех, чье дальнейшее пребывание в строю было признано Генерал–адмиралом либо лично императором. Приветствовался и переход на коммерческие суда.

Значительную часть командного состава перевели в резерв — речь шла о 21 генерале и адмирале, а также 640 офицерах. Всем им сохранили жалование по последнему чину и право ношения полного мундира (т. е. с эполетами). В итоге численность личного состава, как офицеров, так и нижних чинов, в 1855—1865 гг. уменьшилась со 125 тыс. до 40 тыс. человек.

В случае войны на вакантные должности строевых офицеров и механиков призывались и моряки торгового флота. Они получали чины прапорщиков по морской, механической, а позже — и по авиационной части. После прихода к власти в 1917 г. Временного правительства часть из них была переименована в мичманов военного времени либо в мичманов берегового состава.

Отношение кадровых офицеров флота начала XX в. к офицерам из запасных можно выяснить из следующих строк воспоминаний князя Язона Константиновича Туманова:

«Институт прапорщиков в русском флоте существовал лишь во время войны[161]. Это были, главным образом, офицеры и механики коммерческого флота, призываемые лишь по мобилизации, причем первые носили звание прапорщиков по морской части, вторые — по механической. Несмотря на свой малый чин, в большинстве случаев это были люди далеко не юные, прекрасные моряки, прошедшие суровую школу жизни. Их жизненный путь ничего общего не имел с жизнью коренных морских офицеров, питомцев одной и той же школы и вышедших из одной и той же среды. Самого разнообразного социального положения, зачастую просто малоинтеллигентные, всем складом своей идеологии и привычек они резко отличались от общей массы морских офицеров, проникнутой, как нигде, корпоративным духом и традициями, унаследованными веками из поколения в поколение».

Вот еще один отзыв — на сей раз старшего артиллерийского офицера броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» лейтенанта Николая Николаевича Дмитриева:

«Немало было и таких прапорщиков, особенно по машинной части, которые, нося офицерскую форму, будучи членами кают–компании и титулуемые „благородием“, зачастую не только по воспитанию, но и по специальным знаниям бывали вынуждены стушеваться перед кондукторами и даже унтер–офицерами.

Совершенно непонятное явление представлял собой на одном из транспортов второй эскадры прапорщик, еле умевший нацарапать свою фамилию и в тоже время нанятый Главным штабом за огромное жалованье, в три с половиной тысячи в год, жалованье, на которое с радостью пошел бы человек с высшим образованием».

Не слишком отличаются от предыдущих мемуаристов и воспоминания Гарольда Карловича Графа. Речь идет об офицерах военного транспорта «Иртыш» в 1904 г.:

«Появились также, совершенно неожиданно, две прекомичные личности — прапорщики по механической части Н. и П., солидного возраста, лет под пятьдесят. Совершенно неинтеллигентные, с типичным одесским говором и примитивными взглядами. До призыва они служили в одном пароходном обществе и даже плавали на одних и тех же пароходах. Это их сближало, но они — на беду — завидовали друг другу и оспаривали старшинство. На этой почве их поссорить ничего не стоило, и молодежь этим часто пользовалась, на потеху всей кают–компании. Н. в приказе о производстве в прапорщики попал выше П., и мы его уверяли, что он, таким образом, начальство для П. и тот должен перед ним вставать. При первом же удобном случае он не замедлил попробовать использовать свое мнимое право и потребовал, чтобы П. встал. Разыгралась такая сцена, что чуть дело не дошло до драки.

Как ни странно, Н. был неграмотен и даже вместо подписи ставил крест, а П. умел прилично писать, и вот тут–то старался ставить Н. в глупые положения перед нами. Когда в Одессе Н. и П. узнали о своем производстве в прапорщики, они немедленно купили форму и отправились к фотографу. Первый снялся в мундире, треуголке и с обнаженной саблей в руках, а второй, как более скромный, сабли не обнажил, а мечтательно облокотился на какую–то тумбу. Фотографии заказали самого большого размера и страшно ими гордились, но как–то имели неосторожность показать их нам. После этого, конечно, мы их так „разыграли“, что они, бедные, не знали куда деваться и закаялись когда–либо вытаскивать эти злополучные фотографии…

…Получение офицерского звания ничем не изменило противность натур Н. и П., и оба они понятия не имели, как должно офицеру себя держать. На „Иртыше“ к командиру и старшему офицеру он обращались не иначе, как „ваше высокоблагородие“, и с трудом могли понять, что этого не следует делать. К нам, строевым офицерам, чувствовали они бесконечное почтение и считали за величайшее счастье, если мы дозволяли им вместе съезжать на берег, что, впрочем, нами допускалось в исключительных случаях. Прилично есть за столом Н. и П. совершенно не умели, и им пришлось пройти суровую школу под градом наших насмешек, и только через несколько месяцев наши механики приблизительно приняли „христианский вид“».

Теперь поговорим об увольнении в отставку.

Причин для отставки у морского офицера было несколько. Например — по болезни или, как говорили в те времена, «за ранами». Отставка могла быть и «по домашним обстоятельствам», причем под эту категорию подходили даже нелады с начальством.

В отставку могли уволить и по предельному возрасту.

В 1885 г. Положением о Морском цензе для каждого строевого чина Морского ведомства установили «особый возрастной срок, по достижении которого нельзя более оставаться на действительной службе». Иначе говоря, если офицер в течение определенного времени не производился в следующий чин, его положено было отправить в отставку — например, в чине мичмана нельзя было пребывать более десяти лет. Для лейтенанта предельный возраст равнялся 47 годам от роду, капитана 2–го ранга — 51 году, капитана 1–го ранга — 55 годам, контр–адмирала — 60 годам, вице–адмирала — 65 годам.

Если офицер полностью выплавывал необходимый ценз, однако не был произведен в следующий чин из–за отсутствия вакансий, то он зачислялся, как тогда говорили, «по флоту». По сути, речь шла о пребывании в некоем роде «кадрового резерва». Адмиралы зачислялись по флоту бессрочно (т. е. чаще всего до смерти), а остальные офицеры — «впредь до достижения предельного возраста следующего высшего чина».

Штаб–офицеры и обер–офицеры, не выполнившие положений Морского ценза, достигнув предельного возраста, увольнялись в отставку «силою самого закона, без всяких прошений и представлений».

Первоначально правила предельного возраста в рамках Морского ценза были установлены лишь для строевых офицеров флота. Но несколько позже их распространили на офицеров Корпуса морской артиллерии, Корпуса флотских штурманов, Корпуса инженер–механиков флота, Корпуса корабельных инженеров, Корпуса инженеров морской строительной части, а также офицеров, состоявших по Адмиралтейству, по Военно–морскому судебному ведомству, а также морских медиков.

Вот несколько примеров увольнения в отставку по предельному возрасту. Как мы увидим, речь во всех случаях шла о береговых должностях.

Полковник по Адмиралтейству Николай Николаевич Дирин был уволен в отставку в 1896 г. с поста помощника управляющего Санкт–Петербургской речной полицией с производством в следующий чин. В том же чине был делопроизводитель пятого класса Главного морского штаба Алексей Николаевич Долгов, отставленный генерал–майором по Адмиралтейству в 1900 г.

А вот капитан 1–го ранга Андрей Карлович Деливрон при увольнении в отставку в следующий чин произведен не был. Возможно, он чем–то «проштрафился» в своей последней должности — командиром Лондонского плавучего маяка и лоц–командира общества Кронштадтских лоцманов.

Для офицеров подводного плавания предельные возраста были сходными. Что же касается сроков командования кораблями и соединениями, то они были другие и сильно разнились в зависимости от типов подводных лодок.

С адмиральскими чинами все было куда более «индивидуально».

Теоретически предельный возраст для контр–адмирала составлял 56 лет, для вице–адмирала — 60 лет, а адмирала — 65 лет. В контр–адмиралы производили после командования кораблем 1–го ранга (линкор или крейсер) в течение не менее чем трех лет, из которых год надо было провести в плавании. Но на практике в два последних чина производили исключительно по личному усмотрению императора.

Чаще всего при увольнении присваивалось следующее воинское звание. Могли, впрочем, произвести не в контр–адмиралы, а, например, по Адмиралтейству — это считалось признаком «неблаговоления» начальства. Правда, известны случаи, когда уже находившемуся в отставке человеку позже все–таки присваивали флотский чин.

Если же производства в следующий чин не происходило, что это означало крайнее недовольство руководства Морским ведомством. Например, не был произведен «по совокупности» проступков в чин капитана 2–го ранга лейтенант Петр Петрович Шмидт. Что, впрочем, не помешало ему в ходе мятежа на бронепалубном крейсере 1–го ранга «Очаков» носить погоны капитана 2–го ранга.

Свитское звание при отставке не сохранялось, однако в большинстве случаев в отставке разрешалось носить мундир. Исключения составляли мичманы, не имевшие ордена Святой Анны четвертой степени либо Золотого оружия. Мундир отставника отличался несколько видоизмененными погонами — наличием так называемого «басона» — перпендикулярной нашивки на более коротком погоне.

Случалось, что офицера в отставке лишали права ношения мундира. Так, командир бронепалубного крейсера 1–го ранга «Олег» периода Русско–японской войны отставной контр–адмирал Леонид Федорович Добротворский в апреле 1914 г. высочайшим указом был лишен права на ношение мундира «за подвержение в публичных собраниях и в отдельных брошюрах в высшей степени неприличной критике флота и Морского ведомства». Впрочем, сведений о лишении его пенсии нет.

В Морском уставе Петра Великого есть отдельная статья, посвященная изувеченным в бою и «состарившимся в службе»:

«Ежели кто изувечен будет в бою, или иным случаем, во время службы своей, что он в корабельной службе негоден будет, того к магазеинам, в гарнизоны или штатскую службу употребить, повысив чином; а ежели так изувечен, что ни куды ни годен, то такого в гошпитали кормить до его смерти; а ежели в гошпитали быть не похочет, то награжден будет годовым жалованьем, и дать пашпорт.

Тож разумеется о старых».

С конца XVIII в. в Санкт–Петербурге на Каменном острове существовал созданный Екатериной Второй по предложению будущего наследника престола, Павла Первого Инвалидный дом для увечных чинов флота. Он был рассчитан на 50 человек, причем принимал не только офицеров, но и нижних чинов.

Первое здание для Инвалидного дома было возведено в 1776—1778 гг., а в 1806 г. его перестроили по проекту зодчего Адмиралтейства в Санкт–Петербурге Адриана Дмитриевича Захарова. В 1978 г. здание снесли, чтобы построить к Олимпиаде 1980 г. Школу высшего спортивного мастерства.

Пенсии для моряков и чинов Морского ведомства складывались из нескольких составляющих.

Прежде всего, существовали «пенсионы» по чинам. Полному адмиралу (генералу) в начале XX в. в год полагалось 1430 рублей, вице–адмиралу (генерал–лейтенанту) — 1145 рублей, контр–адмиралу (генерал–майору, а также инспектору кораблестроения, инспектору по механической части и инспектору морской строительной части) — по 860 рублей.

Штаб–офицерам причиталось существенно меньше — капитану 1–го ранга (полковнику) при условии получения столовых денег в год платили 575 рублей, а при отсутствии столовых денег — 515 рублей. Особняком стояли офицеры по Адмиралтейству — полковнику, не получавшему столовых денег, причиталось 460 рублей в год. Капитан 2–го ранга (подполковник) довольствовался 430 рублями.

Обер–офицерам оставалось только завидовать. Капитан–лейтенант (капитан) мог рассчитывать на 345 рублей, лейтенант (штабс–капитан корпусов и капитан по Адмиралтейству) — на 315 рублей, мичман (поручик корпусов либо штабс–капитан по Адмиралтейству) — на 290 рублей, а подпоручик и поручик по Адмиралтейству — на 245 рублей.

Добавим, впрочем, что 2 % от этих сумм удерживалось в пользу общего пенсионного капитала.

Любопытно сравнить пенсии начала XX в. с пенсиями, утвержденными Генерал–адмиралом Великим князем Константином Николаевичем в конце 1859 г. (речь идет о выплатах серебром из расчета пенсиона за год).

С учетом вычета одной копейки с рубля на госпитали и полутора копеек на медикаменты адмиралу причиталось 1430 рублей, вице–адмиралу — 1145 рублей, контр–адмиралу — 860 рублей, капитану 1–го ранга — 571 рубль 80 копеек, капитану 2–го ранга — 430 рублей, капитан–лейтенанту — 345 рублей, лейтенанту — 315 рублей, мичману — 245 рублей.

Впрочем, реально «на руки» получали меньше, поскольку еще 6 % уходило в Эмеритальную кассу Морского ведомства. В результате годовой пенсион адмирала составлял 1325 рублей, вице–адмирала — 1116 рублей 30 копеек, контр–адмирала — 838 рублей 50 копеек, капитана 1–го ранга — 502 рубля, капитана 2–го ранга — 419 рублей 25 копеек, капитан–лейтенанта — 336 рублей 30 копеек, лейтенанта — 307 рублей 5 копеек, мичмана — 238 рублей 80 копеек.

Что же такое «Эмеритальная касса»?

Эмеритальная касса Морского ведомства была учреждена в 1859 г. для обеспечения отставных офицеров, вдов и сирот моряков. Неприкосновенный капитал кассы составили 1,4 млн рублей, отпущенных из Государственного казначейства. Когда офицер выходил в отставку, ему устанавливалась пожизненная пенсия; семьям полагались либо пенсии, либо единовременные пособия (например, на погребение).

На пенсию из Эмеритальной кассы мог рассчитывать человек, прослуживший не менее 25 лет, при условии участия в кассе не менее трех лет. Оклады пенсий были пропорциональны числу «платных лет» (количеству лет участия в капитале) и высчитывались в процентах от полного оклада пенсии из Государственного казначейства.

Максимальная пенсия из Эмеритальной кассы могла быть назначена за 35 лет службы и равного количества платных лет. На начало XX в. это означало бы 154,3 % от пенсии из казначейства. В случае же 25 лет службы и трех лет участия в Эмеритальной кассе пенсия составила бы менее 30 % от «государственной».

Например, в 1907 г. отставной адмирал Павел Петрович Андреев получил от Эмеритальной кассы 2206 рублей 20 копеек в год. Заметим, что в офицерских чинах он уже пребывал 44 года.

Вице–адмиралу Павлу Ниловичу Аболешеву в 1872 г. при отставке назначили за 25 службы 901 рубль 24 копейки. Спустя пару лет в отставку в том же чине вышел его брат, Александр Нилович Аболешев, которому за 35 лет службы и 18 платных лет начислили уже 963 рубля 40 копеек.

Контр–адмирал Иван Семенович Антипа в 1876 г. располагал от Эмеритальной кассы 746 рублями 91 копейкой (в офицерских чинах к тому моменту он был уже 39 лет). А контр–адмирал Александр Павлович Арбузов в 1866 г. получил лишь 215 рублей 35 копеек. Судя по всему, количество платных лет у него было невелико, поскольку в офицерских чинах он находился на момент отставки 35 лет. А вот контр–адмирал Константин Александрович Бертье–Делагард в 1876 г. стал обладателем пенсии в размере 1143 рубля 80 копеек. И это при том, что пенсия рассчитывалась «по сокращенному сроку»!

Пенсия из Эмеритальной кассы, как мы помним, могла быть назначена не только офицеру, но и его вдове, а также детям. Так, в 1907 г. круглая сирота Мария Андреева (ее отец умер в чине подпоручика портовых экипажей в отставке) получила из кассы пенсион в размере 42 рублей 61 копейки. А после смерти в 1893 г. отставного генерал–майора по Адмиралтейству Евгения Петровича Арцыбашева его матери и сыну были назначены пенсии в размере 194 рублей 80 копеек каждому.

Помимо пенсий по чинам, существовали и так называемые «специальные».

В том случае, если офицер находился в плавании длительностью от 120 до 180 суток, при выходе в отставку ему причиталось «вознаграждение за плавание» — половина оклада жалования за этот период. Если же он был в море более 180 суток, то размер пенсии увеличивался до двух третей от оклада за период нахождения в дальнем вояже. Примечательно, что данный вид пенсии выдавался единовременно при выходе в отставку и не зависел от пенсий, выдаваемых на общем основании. Если же офицер умирал до выхода в отставку, сумма выдавалась его наследникам.

Существовало и вознаграждение за длительное командование кораблями 1–го и 2–го ранга, которое выплачивалось на службе, а также в случае увольнения в отставку по сокращению штатов. Размер данного вознаграждения варьировался от половины до полного оклада жалованья по последнему чину командования и зависел также от срока командования и ранга судна.

Корабельный инженер мог рассчитывать на прибавку к жалованью и пенсион за «постройку, перестройку и капитальное исправление» судов. За каждые 3000 т водоизмещение полагалось 450 рублей в год, однако не свыше 1350 рублей. В случае смерти кораблестроителя пенсион полагался опять же его ближайшим родственникам.

Офицерам Корпуса инженер–механиков флота за долговременное управление судовыми машинами могли начислить прибавку и пенсию в размере до 900 рублей в год, а старшим техникам Корпуса инженеров морской строительной части — до 120 рублей в год прибавки за каждый год службы свыше пяти. В случае выхода в отставку они получали пятую часть данного вознаграждения.

В качестве примера «региональной пенсии» расскажем о пенсии Амурской (она же — Приморская). Она причиталась чинам Морского ведомства, служившим в Приморской области Восточной Сибири, на Сахалине и в Квантунской области, на территории которой находился Порт–Артур. Тем, кто прослужил в указанных местностях десять лет, полагалась одна восьмая часть получаемого в год на момент выслуги пенсии содержания, а прослужившим 15 лет — четверть содержания. Исключение составляли прибавки к жалованью за выслугу пятилетий, а также суммы морского довольствия. Примечательно, что в срок службы не включалось время, которое требовалось офицеру на то, чтобы добраться к новому месту службы после официального приказа о его назначении на Дальний Восток, а также отпуска сроком более двух месяцев.

Бывали и дополнительные пенсии.

Так, многолетний (в 1857—1872 гг.) инспектор классов Инженерного и артиллерийского училища Морского ведомства генерал–майор Корпуса инженер–механиков флота Николай Николаевич Божерянов (Божерянинов) получил пенсию в размере 1961 рубля, из которой 280 рублей были добавлены за 40–летний преподавательский стаж. А генерал–майор по Адмиралтейству Александр Михайлович Бригер в 1914 г. получал в качестве пенсии за 25 лет учебной деятельности 743 рубля 43 копейки.

Фигура отставного высокопоставленного моряка знакома нам по рассказу Антона Павловича Чехова «Свадьба с генералом», опубликованном в журнале «Осколки» 15 декабря 1884 г. На семейное торжество в купеческую семью приглашается отставной контр–адмирал Филипп Ермилыч Ревунов–Караулов, на котором родной племянник заработал 25 рублей. Контр–адмирал сыплет морской терминологией; уходит после того как выясняет, что его пригласили не из уважения, а для престижа.

В 1889 г. Чехов на основе своего рассказа пятилетней давности написал водевиль «Свадьба», по мотивам которого в 40–х гг. прошлого века был снят одноименный фильм. В водевиле Ревунов–Караулов именуется уже Федором Яковлевичем и находится в чине капитана 2–го ранга в отставке. Естественно, никаким «генералом» он не является и на этом строится одна из сюжетных линий.

«— Будете всю жизнь мне благодарны. Не генерал, а малина, Буланже! Не пехота какая–нибудь, не инфантерия, а флотский! По чину он капитан 2–го ранга, а по–ихнему, морскому, это все равно что генерал–майор, или в гражданской — действительный статский советник. Решительно все равно. Даже выше», — рекомендует хозяевам своего протеже агент страхового общества Андрей Андреевич Нюнин.

Сюжет водевиля был более чем знаком современникам. Каждая богатая и не очень купеческая или мещанская семья была горда, если могла похвастаться приглашенным генералом. Генерал (или лицо, его заменяющее) обязательно должен был быть при орденах и всегда рассчитывал на неплохой гонорар, о чем честный Ревунов–Караулов, видимо, не подозревал.

Кстати, о фамилии «Ревунов–Караулов». В рассказе «Свадьба с генералом» упоминается не только его чин, но и срок пребывания в отставке — 16 лет. Из этого мы можем сделать вывод, что действительную службу Филипп Ермилыч покинул в 1868 г., когда в результате снижения объема ассигнований на флот происходило сокращение численности личного состава.

Естественно, человека с такой фамилией в списках русского флота не было. Но были офицеры с весьма похожими. Например — с фамилией Реунов, а также носители двойной фамилии Ратьков–Рожнов.

Часто адмиралы и генералы в отставке вели достаточно активный образ жизни. Они входили в советы директоров и правления крупных заводов, оказывали различные консультационные услуги, а также служили в различных судоходных компаниях. Некоторые, естественно, занимались на профессиональной основе делом, которое не понравилось их «коллеге» Ревунову–Караулову.

Другие офицеры вели в отставке крайне тихую жизнь. Например, уже знакомый нам контр–адмирал Оскар Адольфович Энквист в отставке жил полным затворником. Говорили, что он даже не участвовал в похоронах собственной жены.

В ряде случаев отставной офицер имел право на посмертные почести. Таковые полагались тем, кто имел любую из степеней ордена Святого Георгия, либо Золотое оружие. Примечательно, что почести воздавались без различия вероисповедания, а так же невзирая на «никакие противоречащие распоряжения» покойного в завещании. Салют из трех залпов полагался даже самоубийцам — правда, в том случае, если они не были лишены христианского погребения.

Что же касается умерших офицеров запаса, то для них условия были сходными. Разве что салют полагался и генералам, не имевшим Георгиевских крестов и Золотого оружия.

Если финансовое положение отставника оставляло желать лучшего, то его близкие родственники могли получить из бюджета Морского ведомства средства на его погребение (точно так же, как можно было получить деньги на похороны родственников строевого офицера).

К примеру, в 1873 г. умер незадолго до того ушедший в отставку вице–адмирал Ростислав Степанович Вальронд. Жене его, Пелагее Вальронд, из казны было выдано пособие на похороны адмирала в размере 500 рублей.

И еще одна деталь. Покойнику полагалась пенсия от Эмеритальной кассы Морского ведомства в размере 430 рублей, однако жене было начислено пенсии уже 435 рублей десять копеек. В 1875 г. вдове выделили еще 300 рублей единовременно.

Впрочем, бывало и по–другому.

Известный российский флотоводец и управляющий Морским министерством адмирал Степан Степанович Лесовский, уже будучи в больших годах, женился на Екатерине Владимировне Вестман, родившейся в 1851 г.[162] Предыдущая супруга адмирала — Софья Александровна — умерла в 1873 г.

После смерти флотоводца Екатерина Владимировна Лесовская решила выйти замуж, подав императору Александру Третьему прошение о сохранении ей пенсии в надежде, что монарх и Россия «не забыли службу ее мужа, адмирала Лесовского». Но резолюция Александра Третьего гласила: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать».

Глава 9. Флот и императорская фамилия

Для начала попробуем понять, какое образование получали те члены императорской фамилии, чьим уделом должна была стать морская служба.

Как вспоминал будущий контр–адмирал свиты императора, Великий князь Кирилл Владимирович, по программе Морского корпуса он стал заниматься в 1891 г., т. е. в 15 лет. По собственному признанию внука императора Александра Второго, его познания в области математики «были, по меньшей мере, неудовлетворительными». Великий князь также не имел ни малейшего представления о механике, химии и тригонометрии. Одновременно пришлось брать уроки языков, Закона Божьего, а также музыки и рисования (последние два предмета были, скорее факультативными). Между тем, техническим наукам в курсе корпуса уделялось очень большое значение. Отметим, что зимой того же 1891 г. Кирилла Владимировича «начали посвящать в секреты теоретической навигации».

В первое практическое плавание юного Великого князя сопровождал домашний учитель и старый слуга, которым предстояло жить на борту. Для того чтобы «получить официальный статус», французу–учителю пришлось превратиться в преподавателя французского языка для офицеров…

В XIX в. в Российской империи существовала неписаная традиция — один из сыновей императора (Кирилл Владимирович, напомним, был внуком) занимал пост Главного начальника флота и Морского ведомства (в этой связи непосредственный руководитель министерства именовался не министром, а лишь «управляющим Морским министерством»). «Главный начальник» носил звание «Генерал–адмирала», о котором стоит сказать поподробнее. Дело в том, что необходимо различать чин, звание и должность Генерал–адмирала.

Данный чин существует в «Табели о рангах», соответствуя сухопутному фельдмаршалу и штатскому канцлеру. Первым Генерал–адмиралом Русского флота с 1708 г. был сподвижник Петра Великого граф Федор Матвеевич Апраксин, командовавший Балтийским флотом в годы Северной войны 1700—1721 гг.

Следующий Генерал–адмирал — барон (а позже и граф) Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих) Остерман был не военным, а дипломатом. Поэтому понятие «Генерал–адмирал» для него было не чином, а должностью. А вот третий Генерал–адмирал — князь Михаил Михайлович Голицын был уже, как и Апраксин, профессиональным моряком, для которого Генерал–адмиральство было чином.

После смерти князя Голицына понятие «Генерал–адмирал» приобретает новое значение, превращаясь в почетное звание августейшего покровителя флота и Морского ведомства. Первым таким Генерал–адмиралом стал будущий император Павел Первый, возведенный в это звание указом матери, императрицы Екатерины Второй. Таким образом, в 1761—1764 гг. в России было целых два Генерал–адмирала — старик Михаил Михайлович Голицын и юный Великий князь Павел Петрович. Надо сказать, что Павел флотом интересовался мало, однако звания Генерал–адмирала с себя не сложил, даже вступив на престол в 1796 г.

Место было вакантным с 1801 по 1831 г. — только 22 августа 1831 г. указом императора Николая Первого его второму сыну — Великому князю Константину Николаевичу было присвоено звание Генерал–адмирала. В чин же Генерал–адмирала, судя по всему, Великий князь Константин был произведен в соответствии с указом его брата, императора Александра Второго, от февраля 1855 г. Указ повелевал ему «по званию Генерал–адмирала управлять как флотом, так и Морским ведомством». Добавим, что в архивах указ о формальном производстве Константина Николаевича в чин Генерал–адмирала отсутствует.

Попробуем проследить жизнь Великого князя в сравнении с его племянником — Великим князем Алексеем Александровичем, последним Генерал–адмиралом Российской империи.

Великий князь Константин Николаевич родился 9 сентября 1827 г. в Санкт–Петербурге. Как и полагалось сыну императора, он уже при рождении получил высшие ордена страны — орден Святого Апостола Андрея Первозванного, орден Святого Александра Невского и орден Святой Анны первой степени. Кроме того, младенец стал шефом лейб–гвардии Финляндского полка.

Став Генерал–адмиралом 22 августа 1831 г. и одновременно шефом Гвардейского флотского экипажа, юный Великий князь стал приучаться к морю. Первое плавание в Финском заливе на бриге «Улисс» он совершил в июне 1835 г. Со следующего года морские походы стали регулярными.

Среди покоев Константина Николаевича в Зимнем дворце была и так называемая «корабельная комната». В помещении стояли витрины с моделями кораблей и пушек. В комнате была гимнастическая стенка, канат и канатная лестница, а также всевозможные перекладины и трапеции. Имелась также модель парусника, на которой можно было практиковаться в изучении морского дела.

Отметим, что воспитателем Великого князя стал знаменитый российский кругосветный мореплаватель адмирал Федор Петрович Литке. Вот как писал о нем сам августейший воспитанник:

«У меня теперь три отца — вездесущий отец небесный, Папа, который в то же время и мой государь, и Ты, который всегда печется о моем счастье. Как возможно не быть счастливым в таком семействе!!!»

В 1834 г. Великий князь производится в мичманы, а в 1843 г. — в лейтенанты. На следующий год он уже вахтенный начальник парусного линейного корабля «Ингерманланд», совершавшего плавание от места постройки в Архангельске на Балтику. Надо сказать, что перегон вновь построенных в Архангельске линейных кораблей на Балтику был ежегодной практикой и прекратился только вскоре после Крымской войны 1853—1856 гг. и в связи с переходом от деревянного судостроения к железному, а позже — и к стальному.

Результатом этого похода вокруг Скандинавии стало производство в чин капитан–лейтенанта, а чуть позже — в капитаны 2–го ранга. В августе 1844 г. 17–летний штаб–офицер получает под командование бриг «Улисс». Правда, дальше Финского залива корабль не пустили.

Затем была служба старшим офицером на корвете «Менелай» и фрегате «Флора». В 1845 г. молодой моряк становится флигель–адъютантом своего отца, императора Николая Первого, а еще год спустя был произведен в капитаны 1–го ранга. С августа 1846 г. по 1848 г. он командует знаменитым фрегатом «Паллада». В августе 1848 г. Великий князь Константин Николаевич стал контр–адмиралом свиты императора и шефом Морского корпуса.

Во время участия русских войск в подавлении мятежа в Венгрии в 1848—1849 гг. (в это время она входила в состав Австрийской империи) Константину Николаевичу пришлось временно перейти в сухопутные части и возглавить Лейб–гвардии Финляндский полк. Венгерскую компанию он окончил с орденом Святого Георгия четвертой степени. В наградном листе за подписью фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича записано, что Генерал–адмирал «разделял с войсками все труды похода. оставался под смертоносным действием неприятельских батарей. находился под самым сильным ружейным огнем, отличаясь мужеством и самоотвержением».

С 1850 г. Великий князь постепенно включается отцом в серьезные государственные дела. С 1850 г. и до смерти он состоит в Государственном совете (в 1865—1881 гг. председательствует в Совете). Затем будет руководство Комитетом по пересмотру Общего свода морских уставов, участие в работе Совета военно–учебных заведений и председательствование во Временном комитете морской артиллерии. В 1852—1853 гг. Константин состоит товарищем (заместителем, говоря современным языком) начальника Главного морского штаба. Начиная с 1852 г. он членствует и в Сибирском комитете.

В 1853—1854 гг. вице–адмирал Великий князь Константин Николаевич исполняет должность начальника Главного морского штаба, получив в конце 1853 г. орден Святого Владимира первой степени — одну из высших наград Российской империи. Напомним, что начальник Главного морского штаба, потомок «полудержавного властелина» Алексашки Меншикова светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков в это время вел переговоры в Константинополе, а позже командовал вооруженными силами Российской империи в Крыму.

Как мы помним, после смерти императора Николая Первого новый самодержец Всероссийский — Александр Второй — выдвинул своего брата на пост Главноначальствующего над флотом и Морским ведомством. На это посту он будет работать до 13 июля 1881 г.; в сентябре 1855 г. его производят в адмиралы. С 1860 г. Генерал–адмирал возглавляет и Адмиралтейств–совет — высший административно–консультативный орган Морского ведомства.

Великий князь Константин занимался не только флотом — огромен, например, его вклад в дело подготовки освобождения крестьян, вылившееся в знаменитый манифест императора Александра Второго от 19 февраля 1861 г. В 1857—1860 гг. он состоит членом Секретного комитета по крестьянскому делу, а в 1860—1861 гг. — председательствует в Главном комитете по крестьянскому делу. В 1861—1881 гг. Генерал–адмирал Великий князь Константин Николаевич председательствовал в Комитете финансов.

Помимо государственных забот. Великий князь нес и, говоря современным языком, «общественную нагрузку». С 1845 г. он руководил Императорским русским географическим обществом, а с 1852 г. — и Императорским русским археологическим обществом.

В 1862—1863 гг. Великий князь был наместником Царства Польского, пережив в течение двух дней два покушения. И если первое сошло ему без вреда, то в ходе второго Константина от смерти спасли только аксельбанты, которые отвели пулю от сердца — Константин отделался ранением в ключицу.

С приходом к власти в 1881 г. императора Александра Третьего — дяди Константина — положение Генерал–адмирала резко пошатнулось. Отличный семьянин и консерватор, Александр Александрович недолюбливал своего либерального родственника, к тому же, по сути, разошедшегося с женой и жившего с различными метрессами в гражданском браке.

В последние годы жизни Константин Николаевич имел длительную связь с Санкт–Петербургской балериной Анной Кузнецовой (1847—1922). Специально для нее был построен особняк по Английскому проспекту. От связи Великого князя с актрисой родилось пятеро детей, носивших фамилию Князевы. От Александры Иосифовны генерал адмирал имел еще шестерых детей. Как выражался Великий князь, «в Петербурге у меня казенная жена, а здесь — законная». «Казенной жене» Великий князь сам сообщил о своем романе и предложил «соблюдать приличия» — как известно, его любимой поговоркой была французская фраза «положение обязывает».

23 мая 1881 г. новый император через посредника предложил дядюшке уйти в отставку, что и произошло с 13 июля 1881 г. Как заявил Александр Третий своему брату, Великому князю Владимиру Александровичу, «я не могу его видеть; пусть уедет он, куда хочет». Тем более что кандидат на его место уже был — брат нового императора Великий князь Алексей Александрович. Он и исполнял обязанности Константина в период, пока тот раздумывал, дать ли согласие официально отойти от дел.

Последние годы Константин Николаевич прожил достаточно тихо, большую часть времени проводя в своем Крымском имении «Ореанда». В 1889 г. он был разбит параличом, в результате чего у него полностью отнялась левая сторона тела и пропала речь. Говорили, что главной причиной несчастья стал неожиданный пожар, уничтоживший значительную часть построек «Ореанды» (кстати, в петербургском обществе ходили упорные слухи о возможном поджоге). Умер Великий князь в своем дворце в Павловске, в предместье Санкт–Петербурга.

Как вспоминал один из мемуаристов, когда Генерал–адмирал находился в агонии, его супруга, Великая княгиня Александра Иосифовна, приказала «пустить к нему прощаться всех многочисленных слуг. Каждый из них подходил к нему и целовал, но умирающий высказывал, насколько мог, неприятное чувство, производимое этим беспокойством. Графиня Комаровская попробовала уговорить Александру Иосифовну отменить это мучение, но Великая княгиня отвечала: „Это возмещение за прежнее“».

Сохранилось немало отзывов о Великом князе Константине Николаевиче, как положительных, так и резко отрицательных. Так, фельдмаршал Дмитрий Александрович Милютин писал, что Генерал–адмирал «имеет особенную способность возбуждать против себя резким тоном и бестактными выходками».

А вот мнение фрейлины Анны Тютчевой:

«Великий князь Константин очень прост в обращении; тем не менее, несмотря на его невысокий рост, в его взгляде, в его осанке чувствуется владыка. У Великого князя Константина довольно резкая и бесцеремонная манера рассматривать людей в монокль, пронизывая Вас жестким, но умным взглядом. Один изо всей царской семьи он невысокого роста, у него красивые „романовские“ черты лица, а профиль немного напоминает Наполеона в молодости. Он отличается живостью, много говорит и с большой легкостью и изяществом выражается на нескольких языках. Говорят, что он очень образован, очень любознателен, очень деятелен. Беседа великого князя такая живая, что вас увлекает. Великий князь Константин по природе чрезвычайно неучтив.».

Не лучше и отзыв сенатора Александра Александровича Половцова, с 1879 г. председательствовавшего в Русском историческом обществе:

«Он отличался несомненным умом, но его грубое с людьми обращение, постоянная желчность, неровность характера, а за последние годы открыто распутная жизнь отталкивали от него порядочных людей и лишали его деятельность тех плодов, кои она принесла бы, несомненно, если бы в этом человеке было бы более доброго, простого, человеческого чувства».

Для того чтобы «разбавить» мнения предыдущих «ораторов», приведем мнения еще двух человек, которые относились к Генерал–адмиралу более лояльно. Вот, например, отзыв историка и публициста князя Петра Владимировича Долгорукого:

«Что Константин Николаевич умен — это бесспорно; что он умом несравненно выше брата своего Михаила Николаевича — это тоже бесспорно; что он человек ума выспреннего в сравнении с братьями своими Александром Николаевичем и Николаем Николаевичем — и это бесспорно...»

И напоследок — слова уже знакомого нам члена Дома Романовых, Великого князя Кирилла Владимировича:

«Дядя был ученым мужем, и я слышал, что он даже писал мемуары на арабском! Он придерживался твердых либеральных взглядов, которые подчас мешали его деятельности».

К слову: о Великой княгине Александре Иосифовне, пережившей мужа на 20 лет, отзывы были тоже не всегда блестящими. Обратимся, например, к воспоминаниям фрейлины Анны Федоровны Тютчевой, дочери поэта:

«Великая княгиня не умна, еще менее образована и воспитана, но в ее манерах и в ее тоне есть веселое, молодое изящество и добродушная распущенность, составляющие ее прелесть и заставляющие снисходительно относиться к недостатку в ней более глубоких качеств. Она занимает в семье положение балованного дитяти, и принято считать забавными выходками и шалостями бестактности и неумение держать себя, в которых она часто бывает повинна».

О супруге Великого князя Константина Николаевича можно добавить несколько любопытных фактов, связанных с военной историей.

Начнем с того, что она знала толк в парадной музыке, особенно в маршах (несколько маршей было написано ею самой). Склонность к музыке была столь сильна, что была замечена даже «королем вальса» Иоганном Штраусом, посвятившим ей вальс «Великой княгине Александре» и кадриль «Терраса Стрельны[163]».

Кроме того, Великая княгиня была, как и полагалось в августейшей фамилии, шефом воинской части. Правда, сухопутной, кавалерийской — 16–го драгунского Глуховского полка.

Совсем иным человеком был великий князь Алексей Александрович, ставший главным начальником флота и Морского ведомства после отставки своего дяди — Константина Николаевича.

Как и его предшественник, он при рождении был осыпан наградами и почетными титулами. Второго января 1850 г. только что родившийся младенец был зачислен в состав Гвардейского флотского экипажа и Лейб–гвардии Преображенского, Егерского и уланского полков. Его наградили орденами Святого Апостола Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, орденом Белого Орла и орденом Святой Анны первой степени. Кроме того, Алексей был назначен шефом Лейб–гвардии Московского полка, 77–го пехотного Тенгинского полка, Первого Восточно–сибирского линейного батальона и Пятого Балтийского флотского экипажа. Позже он был зачислен в Стрелковый полк императорской фамилии и Лейб–гвардии Четвертый стрелковый императорской фамилии батальон, а также стал шефом 27–го Балтийского флотского экипажа (будущий Первый финский кадровый).

В 1857 г. Алексей Александрович стал мичманом и шефом 37–го пехотного Екатеринбургского полка.

В 1858—1874 гг. будущий Генерал–адмирал воспитывался под руководством опытного моряка Константина Николаевича Посьета, начальника экспедиции на Дальний Восток на фрегате «Паллада» в 1852—1854 гг. Видимо, учеба протекала хорошо, поскольку в 1865 г. Великий князь получил орден Святого Станислава первой степени, а на следующий год был произведен в лейтенанты.

Но вернемся на время к роману с фрейлиной Жуковской, о котором мы говорили в первой главе. Великий князь тяжело переживал вынужденный разрыв и писал матери, вдовствующей императрице Александре Федоровне, отчаянные письма:

«Я не хочу быть срамом и стыдом семейства... Не губи меня, ради Бога. Не жертвуй мной ради каких–нибудь предубеждений, которые через несколько лет сами распадутся... Любить больше всего на свете эту женщину и знать, что она одна, забытая, брошенная всеми, страдает, ждет с минуты на минуту родов... А я должен оставаться какой–то тварью, которого называют великим князем и который должен и может быть по своему положению подлым и гадким человеком, и никто не смеет ему это сказать... Помогите мне, возвратите мне честь и жизнь, она в ваших руках».

Чем это кончилось, мы уже знаем.

С 1867 по 1868 г. Алексей Александрович был вахтенным начальником на винтовом фрегате «Александр Невский», погибшем 12 сентября 1868 г. в датских проливах в результате навигационной ошибки. На следующий день молодой моряк стал флигель–адъютантом. Интересно отметить в этой связи, что ни командир корабля капитан 1–го ранга Оскар Карлович Кремер, ни сам Посьет не понесли в результате гибели корабля никакого наказания и отделались, по сути, испугом.

Начиная с конца 1870 г., Великий князь командует ротой Его Величества Гвардейского флотского экипажа, а спустя полтора года становится старшим офицером винтового фрегата «Светлана».

В течение 1873 г. он последовательно получает чины капитана 2–го ранга и капитана 1–го ранга. В том же году становится командующим Гвардейским флотским экипажем и пробудет в этой должности до 1877 г., когда его произведут в контр–адмиралы и временная должность «командующий» сменится постоянной «командир». Затем будет командование все той же «Светланой».

С началом Русско–турецкой войны 1877—1878 гг. Великий князь Алексей Александрович исполнял должность начальника морских команд на Дунае. За участие в боях он получил две награды — Золотую саблю с надписью «За храбрость» («За отличное мужество и распорядительность при переводе понтонов из Никополя в Систово мимо неприятельских позиций») и орден Святого Георгия-4 («За неутомимую и успешную распорядительность морскими командами, за. принятие всех мер, не допускающих неприятелю вред нашим переправам»). Кроме того, командир Гвардейского флотского экипажа был удостоен за военные заслуги наградами Черногории, Сербии, Румынии и Мекленбург–Шверина.

26 февраля 1882 г. Алексей получил чин вице–адмирала, а 15 мая 1883 г., в день коронации своего брата, он стал последним обладателем звания «Генерал–адмирал» (заметим, что формально таковым же формально продолжал оставаться до своей смерти и Великий князь Константин Николаевич). С первого января 1888 г. Генерал–адмирал получил чин полного адмирала.

После Цусимского сражения 14—15 мая 1905 г., в ходе которого Российская империя лишилась значительной части своего боевого флота, Великий князь Алексей Александрович подал в отставку со всех постов, однако был оставлен в звании Генерал–адмирала. Последние годы он провел в Париже, где и скоропостижно скончался от воспаления легких.

Современники считали последнего Генерал–адмирала большим жизнелюбом и гурманом, за что он получил прозвище «семь пудов августейшего мяса». Великий князь умер холостым, но был известен своими увлечениями балеринами (с одной из них, француженкой, его связь продолжалась 14 лет), был вспыльчив, но отходчив. Все отмечали у него полное отсутствие такого качества, как мстительность. И еще один момент — Алексей, возможно, был единственным из руководителей Морского ведомства, кто откровенно признавался в полном незнании морского дела.

Вот наиболее яркий пример. Как–то, знакомясь со списком офицеров, подлежавших отчислению из Николаевской морской академии, Генерал–адмирал поинтересовался у начальника Морского училища и Николаевской морской академии контр–адмирала Алексея Павловича, можно ли как–то обойтись без отчислений. Ответ был, естественно, отрицательным. Тогда «семь пудов августейшего мяса» ласково улыбнулись и повергли в шок Епанчина следующей фразой:

«Алексей Павлович, ведь мы с вами не авгуры; будем говорить откровенно, неужели из–за того, что эти офицеры не имеют установленных баллов, их надо отчислять из академии? Вот я никаких этих девиаций, навигаций и прочего не знаю, а я Генерал–адмирал!».

Теперь самое время послушать мнения о Великом князе тех, кто знал его по службе во флоте либо как Великого князя. Как ни странно, но наиболее благоприятный отзыв о нем можно обнаружить в воспоминаниях известного своими критическими записками бывшего российского премьер–министра графа Сергея Юльевича Витте:

«Алексей Александрович, будучи очень милым, честным и благородным, в то же время был человеком в деловом отношении не особенно серьезным.

… Человек он был во всех отношениях достойный и прекрасный, но человек, который своих собственных государственных идей и вообще серьезных идей не имел. Он был скорее склонен к личной удобной, приятной жизни, нежели к жизни государственной. Он имел тот недостаток, что не был женат, а поэтому всегда находился под влиянием той дамы, с которой он в данный момент жил.

… Это был прекраснейший человек, весьма добрый, никому не делавший зла, очень приятный в своих отношениях, имеющий то качество, каким должен обладать Великий князь, а именно благородство.

По существу и в политическом отношении это был человек совершенно слабый».

Что же касается управляющего Морским министерством адмирала Ивана Алексеевича Шестакова, то он как–то в сердцах бросил:

«Что и говорить, ленив мой Великий князь».

И, наконец, приведем еще одно мнение. Вот слова Великого князя Александра Михайловича, крайне интересные нам еще и потому, что он тоже, как полагали современники, мог стать Генерал–адмиралом:

«Алексей — это непревзойденная карикатура на Генерал–адмирала. Не интересуясь решительно ничем, что не относилось к женщинам, еде и напиткам, он изобрел чрезвычайно удобный способ заседания Адмиралтейств–совета. Приглашал его членов к себе во дворец на обед, и после того как наполеоновский коньяк попадал в желудок его гостей, радушный хозяин открывал заседание».

Как и полагалось члену императорской фамилии, Великий князь Александр Михайлович в свой день рождения получил ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Белого Орла и Святой Анны первой степени и был зачислен в Гвардейский флотский экипаж. Но в отличие от своего старшего родственника, Великого князя Алексея Александровича, юный Великий князь действительно стал моряком. И в мичманы его произвели только в 19 лет (впрочем, спустя всего год он стал флигель–адъютантом императора Александра Третьего).

Затем Великий князь служил на корвете «Рында», командовал миноносцем «Ревель», был вахтенным начальником крейсера «Дмитрий Донской».

Примечательно, что Александра Михайловича можно считать одним из основоположников в деле издания отечественных военно–морских справочников по флотам мира. В 1892 г. вышел первый выпуск сборника под названием «Военные флоты и морская справочная книжка», который издавался более 15 лет.

В 1894 г. Великий князь Александр Михайлович серьезным образом упрочил свои позиции в семье Романовых, женившись на дочери императора Александра Третьего Великой княжне Ксении Александровне. Таким образом, он стал шурином императора Николая Второго, с которым его с детства связывала большая и искренняя дружба.

В том же году «Сандро» (как его называли в семье Романовых) стал сначала капитаном 2–го ранга, а через некоторое время — и старшим офицером эскадренного броненосца «Сисой Великий». Следующим кораблем Александра Михайловича стал броненосец береговой обороны «Генерал–адмирал Апраксин», где он также был старшим офицером, а в 1901—1903 гг. Великий князь командовал черноморским эскадренным броненосцем «Ростислав».

Конец 1902 г. ознаменовался для августейшего капитана 1–го ранга назначением на пост Главноуправляющего (на правах министра) Главным управлением торгового мореплавания и портов. Почти одновременно Великий князь получил чин контр–адмирала и был назначен на должность младшего флагмана Черноморского флота. В годы Русско–японской войны он занимался подготовкой вспомогательных крейсеров, которые должны были действовать на японских морских коммуникациях.

Звезда Великого князя Александра Михайловича взошла в 1904 г., когда, после тяжелых потерь русского флота на Дальнем Востоке, было решено создать Особый комитет по усилению военного флота на добровольные пожертвования. Забегая вперед, скажем, что в последующие годы Особый комитет занимался и развитием российской военной авиации.

Главным детищем Особого комитета стали подводные лодки и минные крейсера (эскадренные миноносцы). Последние составили Практический отряд обороны побережья Балтийского моря, который возглавил лично Великий князь. В 1905—1909 гг. он также был младшим флагманом Балтийского флота.

Много в те годы шло разговоров о том, что Александр Михайлович может стать новым Генерал–адмиралом — как мы помним, место было официально вакантно с 1908 г., а реально — даже с 1905 г. Но император Николай Второй по неизвестным причинам больше Генерал–адмиралов не назначал, сосредоточив управление Морским ведомством под своим контролем в руках Морского министра.

Что же касается «Сандро», то он, став в 1909 г. вице–адмиралом и генерал–адъютантом, постепенно переключился на работу по созданию и развитию военно–воздушных сил Российской империи. Произведенный в самом конце 1915 г. в полные адмиралы, он с конца 1916 г. занимал пост полевого инспектора Военно–воздушного флота, а Февральскую революцию 1917 г. встретил Главнокомандующим русской военной авиацией.

Умер Великий князь в Париже, где руководил рядом эмигрантских организаций — Союзом военных летчиков, Парижской кают–компанией и Объединением офицеров Гвардейского флотского экипажа. Кроме того, он покровительствовал Национальной организации русских разведчиков.

Подобно многим своим родственникам, Великий князь был археологом–любителем и библиофилом. Его книжное собрание к 1917 г. насчитывало свыше 20 тыс. томов по морской тематике и было крупнейшей частной библиотекой такого рода в России. К сожалению, все книги сгорели при пожаре, вызванном неисправностью дымохода.

Как же относились к морю и флоту сами российские самодержцы? Скажем прямо — императоры всероссийские — от Николая Первого до Николая Второго — смотрели на военно–морские силы куда более благосклонно, нежели их предок — Екатерина Великая. Вначале своего царствования она даже в сердцах написала своему приближенному Никите Панину:

«… У нас в изобилии и кораблей и людей, но нет ни флота, ни моряков. В ту минуту, как я подплывала к „Штандарту“, и корабли стали проходить, отдавая мне салюты, двое из них чуть не погибли по вине своих капитанов. Один попал кормою в снасти другого, и это, может быть, всего в ста туазах от моей яхты. Затем адмирал хотел, чтобы они держали линию, но ни один корабль не мог этого сделать. Наконец в пять часов пополудни подошли к берегу для бомбардировки предполагаемого города. До семи часов вечера стреляли ядрами и бомбами безрезультатно, и наконец мне это надоело. Я просила адмирала не упорствовать больше в том, чтобы сжечь остатки этого города, потому что, прежде чем стрелять, привязали предусмотрительно в разных местах на берегу пороховые нити, которые не замедлили произвести должный эффект лучше, чем бомбы и ядра. Вот все, что мы видели в этом плавании. Надо признаться, что они больше похожи на флотилию, которая ежегодно выезжает, из Голландии для ловли сельдей, чем на военный флот».

Справедливости ради отметим, что недовольство флотом по итогам смотра восьмого июня 1765 г. было позже нейтрализовано победами под Андреевским флагом — как известно, Чесменское сражение было именно при матушке Екатерине.

Потомок Екатерины — император Николай Второй — даже считал своим долгом посетить больного управляющего Морским министерством, адмирала Павла Петровича Тыртова.

Двоюродного брата Николая Второго, контр–адмирала Великого князя Кирилла Владимировича следует упомянуть хотя бы потому, что он вполне мог спасти монархию в феврале 1917 г. Гвардейский флотский экипаж оставался последней боевой частью, лояльной монархии, но все решилось лично Кириллом Владимировичем. Нацепив красный бант, во главе экипажа Великий князь привел своих подчиненных к зданию Государственной думы. Более того, по воспоминаниям дворцового коменданта Владимира Николаевича Воейкова, Кирилл рассылал начальникам частей Царскосельского гарнизона записки следующего содержания:

«Я и вверенный мне Гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы, и вся вверенная вам часть также присоединитесь к нам. Командир Гвардейского экипажа, Свиты Его Величества контр–адмирал Кирилл».

Впрочем, в 1924 г. красный бант образца 1917 г. не помешал Великому князю объявить себя в Париже императором Кириллом Первым. Признала его таковым, правда, далеко не вся русская эмиграция.

Еще одна интересная деталь про Кирилла Владимировича. Как известно, ему очень сильно повезло в Русско–японскую войну. Когда Великий князь стал одним из немногих спасшихся при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» 31 марта 1904 г. Злые языки сразу же стали говорить, что причиной было «воспитание» в «Аквариуме». А «Аквариумом» в начале XX в. именовался ресторан на Каменностровском проспекте, обладавший, скажем так, неоднозначной репутацией.

Моряком из династии Романовых можно назвать брата императора Николая Второго, Великого князя Георгия Александровича. Он был моложе своего венценосного брата на три года и получил с рождением весь положенный Великому князю комплект — ордена Святого Апостола, Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Белого Орла и Святой Анны первой степени.

В чин мичмана Великий князь был произведен в 1889 г., после чего он служил на ряде кораблей, включая фрегат «Память Азова», ходивший с наследником престола Великим князем Николаем Александровичем в Японию. В 1891 г. Георгий Александрович стал лейтенантом и флигель–адъютантом. В 1894 г. он был объявлен наследником российского престола, поскольку только что вступивший на престол император Николай Второй еще не имел потомства.

Впрочем, в семье Романовых знали, что Георгий, скорее всего, недолго будет наследником–цесаревичем. Дело в том, что он был болен тяжелой формой туберкулеза и большую часть времени проводил не в столице или на кораблях, а в своем имении «Абас–Туман» на Кавказе (в 70 верстах от Боржоми в современной Грузии). Здесь он и умер, как писала тогдашняя пресса, «во время одинокой прогулки на руках случайно проходившей женщины». Кстати, на средства Великого князя в парке «Абас–Тумана» была выстроена первая в России горная астрономическая обсерватория.

Последним «августейшим» моряком можно считать умершего в 19 лет от туберкулеза в итальянском городе Сан–Ремо Великого князя Алексея Михайловича, брата уже известного нам Великого князя Александра Михайловича. Александр Александрович Половцов писал, что это был «премилый, умный, способный мальчик».

Как говорили в те времена, он был «причислен к выпуску» 1894 г., из–за чего стоял в списке мичманов раньше первого по успеваемости Александра Васильевича Колчака, будущего адмирала и «Верховного правителя» России.

А вот что вспоминал о нем будущий контр–адмирал в отставке Дмитрий Владимирович Никитин (Фокагитов):

«К выпуску 1894 г. был причислен Августейший кадет: младший сын Великого князя Михаила Николаевича, носивший несчастливое для молодых отпрысков нашей династии имя Алексей. Он проделал с выпуском два или три плавания, неся судовую службу наравне с прочими кадетами и будучи очень любим ими. Последний поход на „Скобелеве“ в осеннее бурное и холодное время оказался для него роковым. Сказалось предрасположение к чахотке, и офицерский палаш, только что им полученный, был положен на гроб столь безвременно скончавшегося юноши».

Говоря о династии Романовых и Российском Императорском флоте, не стоит забывать и о дочери Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича Великой княгине Ольге Константиновне, с 1867 г. являвшейся королевой Греции. В 1879—1908 гг. она состояла шефом Второго Балтийского флотского экипажа, а затем, после реформы системы флотских экипажей, стала шефом крейсера «Адмирал Макаров». После 1917 г. Ольга Константиновна, в то время уже вдовствующая королева Греции, по мере сил помогала русским морякам, волей судеб оказавшимся на чужбине.

И снова обратимся к воспоминаниям контр–адмирала Владимира Александровича Белли:

«До революции 1905 г. королева принимала даже русских матросов, которые приходили к ней с разными просьбами, в том числе и о заступничестве перед начальством, обрушившимся с какими–нибудь наказаниями на того или иного матроса. Рассказывали, что адмирал А. А. Бирилев[164], мастер на всякого рода позы, когда командовал Средиземноморской эскадрой, неоднократно исполнял желания королевы о смягчении наказания, наложенного на какого–нибудь матроса. Но однажды, встав перед ней на одно колено, он сказал: „Ваше величество, приказывайте, что хотите, буду повиноваться, но в данном случае ваше желание исполнить не могу“...

Георг I[165], разумеется, русскими кораблями не интересовался в той мере, как королева. На моей памяти он наши корабли не посещал. Однако принимал русских офицеров вместе с королевой в своем дворце и был всегда внимателен. Рассказывали такой случай, будто бы произошедший еще до Русско–японской войны. Однажды король неожиданно прибыл в Пирей на стоящий там небольшой русский миноносец. Его командир не говорил по–французски или по–английски, а король не знал русского языка. Через пару часов после прибытия короля на миноносец туда поднялся какой–то другой офицер и увидел в кают–компании трогательную сцену. Командир похлопывал короля по плечу и говорил все, что знал по–французски, а именно: „Roix, buvons“ („Король, выпьем“). На столе стояли бутылки с винами. Говорили, что король остался очень доволен приемом, утверждая, что никогда в жизни его не принимали так просто, интимно и сердечно. Насколько верен этот рассказ и точен в изложении — ручаться не могу. Но не исключено, что это происходило действительно так».

Глава 10. Корабельные сутки

Попробуем проследить, как протекал день на корабле Российского Императорского флота, находившемся в плавании.

В пять часов утра в рынду[166] били две склянки (два получасовых промежутка после четырех часов[167]) и зычные голоса боцманов начинали будить команду. Матросы просыпались и начинали вязать койки — парусиновые тюфяки, набитые крошеной пробкой (подробнее о роли койки на военном корабле мы расскажем немного ниже).

Крик и свист боцманских дудок был настолько громогласным, что офицеры стремительно закрывали свои иллюминаторы. Если же речь шла о парусном судне с гладкой палубой, где в жаркое время офицеры сами спали не в каютах, а наверху, то старшие чины быстро собирали свои постельные принадлежности и спускались досыпать в каюты. Приближалось время уборки, или по–матросски — «убирки».

Тем временем матросы быстро умывались (обычно — соленой водой), молились и получали полчаса на завтрак.

Отметим, что матросские коки часто поднимались часа в три ночи — необходимо было затопить камбузы, сварить жидкую кашицу и заготовить большое количество кипятка для чая.

Завтрак в море «сервировался» на разложенных на палубе брезентах после пяти часов утра (сразу после побудки, умывания и молитвы). Он чаще всего включал в себя кашицу–размазню, куда окунали сухари. Перед употреблением сухарь было положено стукнуть о палубу, дабы выбить червей, которые могли там поселиться. Как вариант «толченку» из сухарей добавляли в саму кашицу.

Затем до изнеможения пили чай.

Между половиной шестого и шестью часами утра начиналась большая уборка корабля. Требование поддерживать судно в чистоте содержится еще в петровском Морском уставе:

«Корабли надлежит чистить и месть; а фордек мыть по вся дни, и между палубами открывать окна, так часто, как время позволит. Снаружи корабль поутру и вечеру повинен обметен и вымыт был, во время стоянки на якоре. Также места, где бараны, птицы и прочая живность, надлежит чистить всякой день дважды при боцмане, или другом караульном ундер офицере, и сего всего надлежит над ними смотреть караульным офицерам, под вычетом жалованья на неделю за каждое преступление».

Вот как она протекала на корвете «Коршун» (под этим названием, как мы помним, скрывается корвет «Калевала», корабль юности российского писателя–мариниста Константина Михайловича Станюковича):

«Босые, с засученными до колен штанами и до локтей рукавами, разбрелись матросы по палубе, вооруженные скребками, камнем, ящиками с песком, ведрами, голиками [168]и швабрами. Ползая на четвереньках, они терли ее песком и камнем, потом обильно поливали водой из брандспойта и из парусинных ведер, которые то и дело опускали за борт на длинных концах. После этого палубу проходили голиками и затем швабрами. Пока одни занимались палубой, другие оканчивали борта, предварительно промыв их мылом; вытирали и мыли стекла люков, сами люки и т. д. Повсюду терли, скребли и скоблили; повсюду обильно лилась вода, даже и на быков, свиней и баранов, и разгуливали голики и швабры.

Нечего и прибавлять, что тоже самое происходило и внизу: в жилой палубе, на кубрике[169], в машинном отделении, в трюме, — словом, везде, куда только могла проникнуть матросская рука с голиком и долететь крылатое словечко боцманов и унтер–офицеров.

Когда корвет был выскоблен и вымыт во всех своих закоулках, приступили к его чистке и окончательной „убирке“.

Едва ли так тщательно и любовно убирали какую–нибудь барыню–красавицу, отправляющуюся на бал, как убирали матросы свой „Коршун“. С суконками, тряпками и пемзой в руках, имея около себя жестянки с толченым кирпичом и мелом, они не без ожесточения оттирали медь люков, компасов, поручней, кнехтов и наводили глянец на чугунные орудия, на болты, крючки, блочки…».

Особенно много возни было с деревянными корабельными палубами. В частности, их полагалось «лопатить» — как следует из названия процесса, удалять воду специальной деревянной лопатой. Она состояла из двух деревянных дощечек, насаженных на шток. Между дощечек приделывали кусок войлока или кожи, позже замененный толстой резиной.

В восемь часов утра, по окончании второй вахты, на судне происходил торжественный подъем флага.

В Российском Императорском флоте существовала торжественная церемония подъема флага. Команда строилась во фронт; место на левой стороне шканцев[170] занимал вооруженный ружьями караул. Появление на фалах Андреевского стяга офицеры, под барабанный сигнал «поход», встречали отданием чести, а матросы — снимали головные уборы.

Слово гардемарину и известному советскому писателю Леониду Сергеевичу Соболеву, описавшему спустя много лет подъем флага на линейном корабле «Генералиссимус Суворов» (под этим названием скрывались однотипные «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный») следующим образом:

«Колокольный звон склянок. Резкие фанфары горнов, подобранных нарочно чуть не в тон. Стук весел, взлетающих над шлюпками вертикально вверх. Свист всех дудок унтер–офицеров. Трепетание ленточек фуражек, сорванных одновременно с тысяч голов. Двойной сухой треск винтовок, взятых на караул: ать, два! Флаг медленно поднимается к клотику, играя складками. Флаг доходит „до места“ в тишине».

Примечательно, что первый подъем флага на боевом корабле Российского Императорского флота сопровождался артиллерийским салютом, после которого шел торжественный молебен. Добавим также, что спуск флага перед неприятелем считался одним из самых тяжких преступлений, возможных во флоте.

После подъема флага следовал доклад командиру старшего офицера, старших специалистов и судового врача. Затем офицеры отправлялись завтракать, после чего команда разводилась «по работам». Начинался новый общесудовой день.

Приблизительно до полудня матросы занимались всевозможными «работами». Кто–то красил либо ремонтировал различные детали; новички изучали артиллерию и механизмы корабля. Командир в это время «работал по своему графику», а вот старший офицер (говоря современным языком — старший помощник командира) не покидал палубу — в его прямые обязанности входило наблюдение за всеми корабельными работами. Кроме того, «старшой» контролировал деятельность офицеров, отвечавших за деятельность подчиненных им матросов–специалистов.

К двенадцати наступало время обеда, после которого отводилось время для послеобеденного отдыха.

Обед начинался в полдень и предварялся церемонией выдачи винной порции нижним чинам — Российском Императорском флоте существовало понятие «казенной чарки». Она полагалась в плавании каждому нижнему чину (матросу, унтер–офицеру и кондуктору) ежедневно, причем дважды. Исключение составляли моряки, находившиеся «в разряде штрафованных».

К числу «штрафованных» относились матросы и унтер–офицеры, ограниченные в правах и подлежавшие за проступки телесным наказаниям. Перевод в данный «разряд» в мирное время был возможен только по суду, а в военное — и в дисциплинарном порядке. Штрафованные матросы (унтер–офицеры и кондукторы лишались своего чина) не имели также права на получение прибавочного жалованья и знаков отличия. Кроме того, в дисциплинарном порядке их могли подвергнуть наказанию розгами до 50 ударов единовременно. Если же нижнего чина присуждали к тюремному заключению, то количество возможных ударов увеличивалось до двухсот.

Какие же «поражения в правах» ожидали осужденных за воинские преступления? Их не производили в унтер–офицеры, не отряжали в состав почетного караула и не назначали вестовыми и посыльными. Штрафованным матросам не полагались временные отпуска.

Для получения прощения штрафованному требовалось беспорочно прослужить не менее года (решение принимал обычно командир флотского экипажа[171]). Раньше стать обычным матросом можно было в качестве награды за храбрость или «иные отличные подвиги». В этом случае окончательное решение было уже за командующим соединением кораблей.

Но вернемся в раздаче «винной порции».

Каждый день в определенное время — перед обедом и в шесть часов вечера — на палубу выносилась огромная луженая ендова[172] с водкой (в российских водах) или ромом (в заграничном плавании). Сосуд устанавливался на шканцах. Затем появлялся баталер[173] с мерной получаркой, в которую входило около 60 мл живительной влаги. В ведении баталера была и так называемая «форменная книга», где отмечались пьющие и трезвенники.

Сразу отметим, что разбиение винной порции на два приема было обусловлено требованиями морских врачей, которые считали, что прием одновременно более 100 граммов алкоголя не приносит матросу ничего, кроме вреда. Кстати, нормативы Морского ведомства требовали делить «чарку» не ровно пополам, а из расчета двух третей к обеду и одной трети — к ужину. Но чаще всего требования циркуляров не соблюдались, и матросы получали каждый раз равную дозу.

Ключ от корабельного «винного погреба» хранился в каюте старшего офицера судна. Баталер[174] — обязательно в присутствии вахтенного офицера — открывал кран цистерны с ромом или другим подходящим к случаю напитком, сцеживал необходимое количество в ендову, после чего разводил «живительную влагу» до необходимой пропорции.

Затем начинали свистеть боцманские дудки, причем их призыв к водке матросы называли не иначе, как «соловьиным пением». Первым к ендове подходил хозяин палубы — старший боцман, за которым следовали унтер–офицеры, именовавшиеся в те времена «баковой аристократией». Затем — матросы по списку. Перед приемом чарки было положено снять шапку и перекреститься. После чарки — поклониться и передать емкость следующему.

Если же на корабле имелись люди, приравненные к нижним чинам, — мастеровые, жертвы кораблекрушения и т. д. — то они также подходили к ендове. Более того — в случае особого почтения со стороны членов экипажа к гостям, их могли пригласить первыми.

Последним водку «кушал» сам баталер, после чего ендова снова убиралась под замок.

«Чаркой» могли и наградить — такое право было предоставлено адмиралам, командовавшим соединениями кораблей, командиру и старшему офицеру. Другие офицеры в случае необходимости обладали правом ходатайствовать о выдаче дополнительной порции перед вышестоящим начальством.

Примечательно, что матрос мог отказаться от чарки и при этом не остаться в накладе. В этом случае он получал денежную компенсацию («заслугу»), которую выдавали также за отказ от потребления других продуктов — например, сливочного масла и табака. За длительное плавание некоторые нижние чины скапливали за счет «заслуги» немалые для них суммы. Так, в начале 80–х гг. XIX в. за каждую невыпитую чарку матросу начисляли пять копеек. Помножим на минимум два года кругосветного плавания — и вот уже 36 с половиной целковых прибавки к жалованью нижнего чина. И это ведь без учета возможных наградных. На тот момент — деньги немалые.

Знакомство с баталером было для любителей спиртного счастьем (на это намекает и Алексей Силыч Новиков–Прибой, автор знаменитого романа «Цусима»). Отметим в этой связи, что будущий писатель служил на шедшей к Цусиме Второй эскадре флота Тихого океана, как раз будучи баталером эскадренного броненосца «Орел». Похоже, что он знал, о чем писал.

Перед обедом всегда соблюдался ритуал пробы пищи. Например, на императорской яхте «Штандарт» пробу снимал лично царь, которому на подносе старшим коком подносилась мельхиоровая миска с супом. Наготове был и другой поднос, где стоял графинчик с водкой и луженая чарка, несколько кусков черного хлеба, солонка и перечница.

За пробой пищи следовал сам обед. На палубе раскладывались брезенты, на которые усаживались матросы с ложками — необходимости в вилках особой и не было, а ножи в ножнах были почти у каждого. Едоки составляли «артели», человек по десять каждая (в Морском уставе Петра Великого сказано о семи), из среды членов которых выделялся так называемый «бачковый».

Обязанность бачкового состояла в том, чтобы получить у повара полную деревянную емкость — бачок — первого и второго блюда. Особое внимание бачковые уделяли тому, чтобы повар положил для артели должное количество мяса или солонины. Иногда, впрочем, мясо клалось не прямо в бачок, а нанизывалось на лучинку, приобретая видзнакомого нам шашлыка.

Добавим, что бачок был посудой крайне уважаемой — недаром же на сигнал к приему пищи бала сочинена небольшая речевка. Она гласила:

«Бери ложку, бери бак.

Нету ложки — хлебай так!».

После обеда на парусных кораблях следовал небольшой отдых «без раздачи коек». Вот что пишет об этом Константин Михайлович Станюкович:

«От двенадцати до двух часов пополудни команда отдыхает, расположившись на верхней палубе. На корвете тишина, прерываемая храпом. Отдых матросов бережется свято. В это время нельзя без особой крайности беспокоить людей. И вахтенный офицер отдает приказания вполголоса, и боцман не ругается.

Не все, впрочем, спят. Улучив свободное время, несколько человек, забравшись в укромные уголки, под баркас или в тень пушки, занимаются своими работами: кто шьет себе рубашку, кто тачает сапоги из отпущенного казенного товара».

В два часа полагался чай (как команде, так и офицерам), а с половины третьего до пяти вечера офицеры вместе с нижними чинами–специалистами занимались текущими работами по своим заведованиям. Затем часовая приборка при необходимости.

Между шестью и семью часами вечера команда ужинала. Затем наступал период свободного времени для тех, что был не занят на вахте.

Обычный, ежевечерний спуск флага происходил также не без определенных церемоний.

Для стороннего зрителя на рейде о предстоящем спуске флага парусными судами говорил прежде всего спуск за пять минут до захода солнца брам–рей и брам–стеньг, которые возвращались на свои места перед утренним построением. Эта операция производилась для того, чтобы мачты имели меньшую парусность, а корабль не имел склонности к неожиданному дрейфу.

Кода солнце достигало горизонта, начинали спускать кормовые и стеньговые флаги, а также гюйсы. Корабельные духовые оркестры, между тем, играли «Боже, царя храни!» и старинный гимн «Коль славен наш господь в Сионе». На палубах в полной тишине стояли во фронт офицеры и матросы со снятыми фуражками и бескозырками. Звучала команда «Накройсь!», и экипаж начинал готовиться ко сну.

Церемонии подъема и спуска флага имели для личного состава флота настолько большое значение, что действовали даже в чрезвычайных обстоятельствах. Например, как показало следствие, о них не забывали даже восставшие на эскадренном броненосце «Князь Потемкин Таврический».

После восьми часов вечера корабль начинал готовиться к отбою. Сон экипажа хранили свято, и за шум на палубе виновного могли сурово наказать. Традиция «мертвого часа» существовала со времен Морского устава:

«Кто ночью на корабле какой крик, или какие излишествы учинит, есть ли кто из офицеров учинил оное, то имеет он и которые с ним были, каждые вместо наказания жалованье свое двухмесячное в шпиталь[175] дать, а рядовой будет с райны[176] купан, или кошками[177] наказан».

Отметим, что «купание с райны» представляло собой даже не наказание, а скорее — пытку. Осужденного окунали в воду (к ногам привязывался груз), опуская в воду на длинном конце. Сам конец при этом пропускался через блок, закрепленный на ноке реи (т. е. райны). По сути, это был аналог пытки на дыбе.

Корабельные сутки делились на шесть четырехчасовых промежутков, каждый из которых именовался «вахтой». Это слово имеет германское происхождение — в немецком языке выражение wacht означает «караул» или «стража».

Продолжительность вахты, в принципе, догмой не была. По решению командира ее длительность могла быть изменена как в сторону увеличения, так и в сторону сокращения. Например, в сложных погодных или навигационных условиях вахтенного начальника и вахтенного офицера могли сменить гораздо раньше. На якорной стоянке часто практиковались суточные офицерские вахты.

Многое зависело и от размеров корабля. На малых судах, где и офицеров было немного, вахтенным начальникам зачастую приходилось проводить в море на мостике и шесть — восемь часов. Иногда их подменял командир, давая подчиненному возможность на время спуститься в теплую кают–компанию, где офицер мог слегка перекусить и выпить стакан–другой горячего чая. Но зачастую, времени не было и на это, в связи с чем вахтенному начальнику приходилось подавать чай и бутерброды прямо на мостик.

«Чтобы пробраться из закупоренной каюты на мостик для смены вахтенного начальника требовалось большое искусство: палуба уходит из–под ног, и, крепко держась за протянутые леера, стараешься балансировать так, чтобы не выскользнуть вместе с водою за подветренный борт. Добравшись с трудом, находишь там темные силуэты в дождевиках и зюйдвестках — это вахтенный офицер, рулевые и сигнальщики, привязанные к поручням из предосторожности, чтобы не вылететь за борт. Они радостно встречают новую смену и, сдавши вахту, спускаются вниз, и, сбросивши все мокрое, зарываются в теплую койку и засыпают мертвым сном. В этот момент все испытанное на вахте им уже кажется пустяками: они забывают страх, усталость, разве только оставшийся на губах вкус засохшей соли напомнит им соленые ванны окачивающих волн», — вспоминал вице–адмирал Генрих Фаддеевич Цывинский о своем плавании в конце 1870–х — начале 1880–х гг. на парусно–винтовом клипере «Наездник».

Несение вахт являлось одной из главных обязанностей любого офицера корабля. Недопущение к самостоятельному несению вахты был не просто наказанием, а самым настоящим позором.

Начало первой вахты — так называемой «собаки» (с полуночи до четырех часов утра) практически всегда выглядело одинаково. И снова слово Константину Михайловичу Станюковичу:

«Ах, как не хотелось вставать и расставаться с теплой койкой, чтобы идти на вахту!

Володя только что разоспался, и ему снились сладкие сны, когда он почувствовал, что его кто–то дергаетза ногу. Он отодвинул ее подальше и повернулся на другой бок. Но не тут–то было, какой–то дерзкий человек еще решительнее дернул ногу.

— А?.. Что?.. — произнес в полусне Володя, не открывая вполне глаз и скорей чувствуя, чем видя, перед собой тусклый свет фонаря.

— Ваше благородие… Владимир Николаевич! Вставайте… На вахту пора! — говорил чей–то мягкий голос.

Володя открыл глаза, но еще не совсем освободился от чар сна. Еще мозг его был под их впечатлением, и он переживал последние мгновения сновидений, унесших его далеко–далеко из этой маленькой каютки.

— Без десяти минут полночь! — тихим голосом говорил Ворсунька, чтобы не разбудить спящего батюшку, зажигая свечу в кенкетке, висевшей почти у самой койки. — Опоздаете на вахту.

Сон сразу исчез, и Володя, вспомнив, какое он может совершить преступление, опоздавши на вахту, соскочил с койки и, вздрагивая от холода, стал одеваться с нервной стремительностью человека, внезапно застигнутого пожаром...

Сверху раздаются мерные удары колокола. Раз. два. три. Бьет восемь ударов, и с последним ударом колокола Володя выбегает наверх, сталкиваясь на трапе со своим вахтенным начальником, мичманом Лопатиным.

— Молодцом, Ашанин... Аккуратны! — говорит на ходу мичман и бежит на мостик сменять вахтенного офицера, зная, как и все моряки, что опоздать со сменой, хотя б минуту–другую, считается среди моряков почти что преступлением.

Иззябший, продрогший на ветру первый лейтенант, стоявший вахту с 8 до полуночи, радостно встречает мичмана и начинает сдавать вахту.

— Курс такой–то... Последний ход 8 узлов... Паруса такие–то... Огни в исправности... Спокойной вахты! Дождь, слава Богу, перестал, Василий Васильевич!.. — весело говорит закутанная в дождевик поверх пальто высокая плотная фигура лейтенанта в нахлобученной на голове зюйдвестке и быстро спускается вниз, чтобы поскорее раздеться и броситься в койку под теплое одеяло, а там пусть наверху воет ветер...»

Командир, старший офицер и старший судовой механик на вахте не стояли — их рабочий день и так длился круглосуточно.

Командир и днем и ночью отвечал за безопасность корабля, поэтому даже при самой минимальной опасности он старался находиться на мостике, страхуя вахтенного начальника. Бывали случаи, когда во время штормовой погоды командиры сутками не покидали палубу, лишь на пару часов в одежде бросаясь в койку. Затем — снова на мостик. Заметим, что в особых случаях режим такого рода действовал для командира не только в море, но и на стоянке в порту.

Молодые офицеры обычно бывали крайне недовольны постоянным «торчанием» командира на верхней палубе. По их мнению, опыта первых вахт вполне хватало для несения службы в штормовую погоду, и глава судна зря мерзнет на пронизывающем ветру. Пройдет время, и юные мичмана поймут, что такова психология любого командира — именно он отвечает за все.

Но постепенно ситуация менялась — молодые офицеры зарабатывали бесценный опыт службы в критических условиях, а командир начинал все больше и больше доверять вахтенным начальникам своего корабля. Все реже он появлялся ночью на мостике, а если кто–то из офицеров продолжал ощущать дополнительную опеку, то это означало, что молодой человек должен более активно работать над собой.

Немногим легче приходилось старшему офицеру, который всячески старался облегчить участь командира. Хороший «старшой» страховал своего непосредственного начальника; зачастую даже запрещал будить его после нескольких бессонных ночей. Сам же он также старался как можно чаще появляться на верхней палубе, невзначай страхуя молодежь.

Отметим в этой связи, что старшему офицеру было гораздо проще скрыть истинную причину своего появления на мостике. Как мы помним, он отвечал за несение службы на корабле, поэтому он всегда мог сказать вахтенному офицеру, что пришел проверить, как закреплены орудия, либо обсудить с боцманом и судовым плотником состояние деревянного настила верхней палубы. Впрочем, и в этом случае офицеры ни чуточки не верили, предоставляя возможность старшему офицеру мерзнуть в легком кителе — сам вахтенный начальник стоял на мостике в теплом, на вате, форменном пальто (слово «шинель» морские офицеры не признавали из принципа — считалось, что от него «отдает» пехотным «фрунтом»).

Старший инженер–механик корабля мог похвастаться наличием свободного времени только во времена парусно–винтовых судов. В часы хода под парусами можно было отдохнуть, в то время как машинная команда проверяла кочегарки и оборудование машинного отделения.

Но на паровом ходу ситуация менялась кардинально.

В начале эпохи перехода от парусов к бортовым колесам и винтам паровые котлы и паровые машины были более чем ненадежными. Малейшая неосторожность или неисправность — и можно было ожидать взрыва, в результате которого почти все машинное отделение было бы обварено паром. При этом особого повода полностью доверять малообразованной команде из бывших крестьян (в редчайших случаях — из мастеровых) у механиков не было. Да и самих–то механиков в России пока еще было мало; зачастую приходилось даже нанимать на боевые суда иностранцев. Поэтому совсем не удивительно, что большинство инженер–механиков во время плавания под машинами предпочитали постоянно пропадать у себя «в низах». В кают–компании они появлялись только для завтрака, обеда или ужина.

Что же касается матросов, то для них вахты часто длились и шесть часов, в зависимости от численности команды. Особенно это касалось парусного флота, где на разного рода работы, требовавшие присутствия всего экипажа, регулярно вызывались все нижние чины.

Кроме того, существовало и понятие «подвахтенные». Это были нижние чины, сменившиеся с предыдущей вахты. Именно они в случае необходимости вызывались наверх — в том случае, если можно было обойтись без аврала, т. е. работы, на которую выкликался весь экипаж. Причем не только нижние чины, но и офицеры — разницы в данном случае между ними не было, ибо каждый член экипажа имел при аврале свое место и свою задачу.

При спокойной вахте каждый матрос отвечал за нормальную работу своей снасти (группы снастей) или устройства (соответственно — группы устройств). За их деятельностью наблюдали унтер–офицеры или сверхсрочники–кондукторы, подчинявшиеся уже непосредственно офицерам. Естественно, все вахтенные делились на палубных и машинных.

Чем занимались офицеры на вахте? Прежде всего скажем, что их было как минимум двое — вахтенный начальник и вахтенный офицер.

Вахтенными начальниками на кораблях 1–го ранга было принято назначать офицеров в чине лейтенанта, хотя на малых кораблях таковыми очень часто были и мичманы. Впрочем, немало было и исключений. Если мы посмотрим на списки личного состава русских кораблей начала 1904 г., то заметим, что вахтенных начальников в чине лейтенанта на них было не так и много.

На эскадренном броненосце «Ослябя» было три вахтенных начальника, из них один — мичман. На бронепалубном крейсере 1–го ранга «Аврора» мичманами были все три вахтенных начальника. Сходная ситуация наблюдалась на мореходной канонерской лодке «Кубанец», минном транспорте (минном заградителе) «Амур», минном крейсере «Гайдамак», миноносце «Буйный» и военном транспорте «Лена».

Возникает вопрос — почему нельзя было обойтись на офицерской вахте одним человеком? Ответ довольно прост — на парусных кораблях командирский мостик находился на корме, поэтому одни человек обязательно должен был дежурить в носовой части судна, т. е. на баке. Здесь стояли часовые, днем наблюдавшие за горизонтом, а ночью следившие за тем, не покажется ли огонь, установленный на каком–либо судне. Напомним, что на фор–марсе (площадке на передней мачте корабля) горел белый огонь, на правом борту — зеленый огонь, на левом — красный. Еще один белый огонь располагался на корме судна.

С появлением боевых кораблей, где ходовая рубка находилась в носовой части, вахтенный офицер стал выполнять роль помощника вахтенного начальника. Кроме того, к заведыванию вахтами допускали далеко не сразу, а лишь после отбытия определенного времени в должности вахтенного офицера. Срок пребывания вахтенным офицером определял командир корабля по согласованию со старшим офицером.

Итак, вахтенный офицер выполнял поручения вахтенного начальника, который отвечал за безопасность и нормальную жизнедеятельность корабля на ходу и на якоре. Зачастую, обязанности были более чем нужные, но более чем нудные. Например — «смотреть в призмочку» (призму Белли), определяя расстояние до впереди идущего мателота[178].

О своих обязанностях рассказывает мичман князь Язон Константинович Туманов, вахтенный офицер эскадренного броненосца «Орел»:

«Вахты были нервные и беспокойные. Нам, вахтенным офицерам, приходилось, не отрываясь, смотреть в призмочку, чтобы вовремя заметить сближение или расхождение с передним мателотом, и Боже сохрани было пропустить и не доложить вовремя изменение расстояния до того, как неотступно торчащий на мостике командир заметил бы это сам, невооруженным глазом! С мостика удавалось сходить вахтенному офицеру лишь в редких случаях. Поэтому какой приятной музыкой звучала в ушах его команда: „Вино достать, пробу“!

В заграничном плавании команде выдавался ром, разбавленный водой до крепости водки, и в обязанности вахтенного офицера было присутствовать при этих операциях, выполняемых баталером.

Услышав приятную команду, я со вздохом облегчения передавал ненавистную призмочку вахтенному начальнику и спускался вниз, где меня уже ожидал баталер. Мы отправлялись сначала в каюту Арамиса[179], где я доставал ключ от винного погреба; затем мы спускались в преисподнюю. Там из провизионного погреба сильно и отвратительно пахло гниющим луком. Но я готов был переносить какие угодно запахи, лишь бы отдохнуть от осточертелой призмочки. К тому же тошнотворный запах гниющего лука быстро заглушался пряным и сладковатым запахом рома, как только баталер открывал кран цистерны, где хранилась эта благовонная жидкость. Окончив процедуру разведения рома водой в пропорции, положенной по штату, мы запирали погреб и поднимались наверх, на шканцы».

Многие вахты имели собственные неофициальные названия.

С полуночи до четырех часов утра стояли «собаку». Столь «ласковое» название (англичане называют ее вообще «кладбищенской») вахта получила потому, что в это время наиболее сильно хочется спать. Да и корабль спит, что вызывает у вахтенного начальника и его помощников зачастую непреодолимое желание присоединиться к мнению большинства.

Между тем, назначение офицера на «собаку» означало доверие к нему командования. Впрочем, в первый раз с полуночи до четырех часов утра старались ставить на переходах по спокойному морю.

Следующая вахта — с четырех до восьми часов утра — часто именуется «вахтой Дианы». Ведь она совпадает с восходом, а Диана была не только богиней–охотницей, но и богиней Луны, которая именно в период второй вахты спускается в море.

С четырех часов дня до восьми вечера длится «королевская» вахта. Она приятна тем, что сразу после нее можно поужинать и идти в койку, не задумываясь о дальнейшей службе (исключение составляли авралы).

И днем, и ночью офицеры, стоявшие на вахте, вели вахтенный (или как раньше говорили, «шканечный» журнал). Первая запись появлялась в нем после вступления корабля в строй. В журнал вносили информацию о различных событиях в жизни корабля, включая изменения в численности личного состава, сведения о стоянках и производимых на борту работах. В плавании отмечались координаты, а также резкие изменения погоды. После боя в журнал заносились данные о количестве истраченных снарядов, потерях в личном составе и боевых повреждениях. Журналы за истекшие годы передавались в Архив Морского ведомства.

Кроме вахтенного журнала, на кораблях Российского Императорского флота существовали и так называемые «исторические журналы». Для их ведения назначался специальный офицер, чаще всего — имевший неплохой литературный слог. Так, на крейсере 2–го ранга «Алмаз» эта обязанность была возложена на вахтенного офицера, прапорщика князя Алексея Павловича Чегодаева–Саконского, выпускника Императорского училища правоведения.

Исторический журнал давал куда более полную информацию о жизни корабля, нежели вахтенный журнал, ибо предназначался для последующей военно–исторической работы. Так, материалы исторических журналов кораблей Первой и Второй эскадр Тихого океана сыграли большую роль в обобщении и анализе итогов Русско–японской войны 1904—1905 гг.

Наказания за недобросовестное несение вахты были предусмотрены еще в Морском уставе. Например, за сон в виду неприятеля офицерам полагалась смертная казнь, а рядовому — жестокое «биение кошками у шпиля[180]». Вне боевой обстановки офицеру «светило» разжалование на месяц в рядовые, а матросу — троекратное «спускание с райны». Матросам, которые во время вахты дерзнули бы спуститься в низы для отдыха, полагалось жестокое наказание «у машты», или более суровая кара на усмотрение командира корабля.

Не менее сурово карали за пьянство на вахте. Офицера на первый раз лишали месячного жалования, а во второй — за два месяца. При повторении проступка в третий раз его лишали чина либо на время, либо навечно. Рядовых за пьянство наказывали также «биением у машты».

Глава 11. Обитаемый остров

Корабли в Российском Императорском флоте были разные. Моря и океаны бороздили как огромные линкоры и океанские крейсера, так и небольшие миноносцы, на которых численность экипажа не превышала не то что сотню, но даже и 50 человек. Но на каждом судне и суденышке под Андреевским флагом была одна и та же иерархия — командир, старший офицер, ревизор, старшие специалисты и вахтенные начальники с вахтенными офицерами. Отдельную касту представляли собой механики. Наконец, были и люди, которые приравнивались к офицерам, но таковыми не были. Даже погоны и знаки различия у них были другие. Речь идет о так называемых «чиновниках», морских врачах и священниках.

Обо всех представителях командного состава кораблей мы постараемся подробнее рассказать на страницах этой главы.

До конца XIX в. численность экипажа большинства боевых судов редко превышала 200 человек.

Например, по состоянию на первое января 1894 г. экипаж крейсера 2–го ранга (бывшего клипера) «Крейсер» составляли 177 человек нижних чинов и 14 офицеров. Офицерский состав был представлен командиром и старшим офицером, двумя вахтенными начальниками и четырьмя вахтенными офицерами, артиллерийским и минным офицерами, двумя штурманами (старшим и младшим), инженер–механиком и судовым врачом.

К началу XX в. боевые корабли делились на несколько рангов, в зависимости от которых комплектовались офицерами и нижними чинами (матросами). К 1–му рангу относились эскадренные броненосцы, броненосцы береговой обороны и большие крейсера (броненосные и 1–го ранга). Во 2–й ранг судов зачисляли малые крейсера (крейсера 2–го ранга), мореходные канонерские лодки, минные крейсера (прообраз будущих эскадренных миноносцев), часть миноносцев и некоторые другие суда. Попробуем посмотреть, сколько людей служило на этих кораблях к началу Русско–японской войны 1904—1905 гг.

Наиболее мощными кораблями были эскадренные броненосцы — предшественники будущих дредноутов.

Например, построенный во Франции эскадренный броненосец «Цесаревич» имел на борту 754 матросов и 26 офицеров. В их число входил командир и старший офицер, три вахтенных начальника и четыре вахтенных офицера, а также ревизор. Офицеры–специалисты были представлены минными и штурманскими офицерами (по одному старшему и одному младшему), а также тремя артиллеристами (старший артиллерийский офицер и два младших). Инженер–механиков было пятеро, включая старшего судового механика. Кроме того, к числу офицеров относили двух врачей (старшего и младшего), артиллерийского содержателя[181] и священника.

Значительно меньше по размеру были броненосцы береговой обороны.

Так, на броненосце береговой обороны «Адмирал Ушаков» штатом предусматривалось 20 офицеров и 385 матросов. Кроме командира и старшего офицера здесь был ревизор, два вахтенных начальника и вахтенный офицер, минный офицер, по два артиллериста и штурмана (старший и младший), пять инженер–механиков (включая старшего судового механика и двух его помощников), судовой врач, шкипер[182], артиллерийский и машинный содержатели, а также священник.

Следующим был класс крейсеров.

На броненосном крейсере 1–го ранга «Громобой» в плавании находилось 26 офицеров и 849 нижних чинов. Помимо командира и старшего офицера, отметим трех вахтенных начальников, четырех вахтенных офицеров и ревизора. Кроме них крейсер обслуживали по два артиллерийских, минных и штурманских офицера (старший и младший). Инженер–механиков было шесть человек, включая старшего судового механика с двумя помощниками и минного механика. Список замыкали два врача (старший и младший), шкипер и священник.

Бронепалубный крейсер 1–го ранга «Аскольд» имел в списках 552 матросов и 23 офицеров. В их числе был, естественно, командир и старший офицер, а также три вахтенных начальника и один вахтенный офицер. За ними следовал ревизор, по два минных, артиллерийских и штурманских офицера (старший и младший), а также четыре инженер–механика, включая старшего судового механика корабля. Кроме того, на борту было два врача (старший и младший), артиллерийский и минный содержатели, шкипер, а также священник.

Теперь перейдем к кораблям более низкого ранга. Сразу отметим, что священника кораблю 2–го ранга не полагалось; не на каждом боевом судне этого ранга был и врач.

Новейший германской постройки бронепалубный крейсер 2–го ранга «Новик» при 320 матросах имел 15 офицеров. Это был командир, старший офицер, три вахтенных начальника и один вахтенный офицер, а также ревизор, минный, артиллерийский и штурманский офицеры, три инженер–механика (включая старшего судового механика) и судовой врач.

На мореходной канонерской лодке «Манджур» было, помимо командира и старшего офицера, восемь офицеров, врач и 159 матросов. В штатах канонерки числились два вахтенных начальника, ревизор, минный, артиллерийский и штурманский офицеры, старший и младший судовой инженер–механики.

На отнесенном к тому же рангу минном крейсере «Гайдамак» общая численность офицеров составляла пять человек при 57 матросах. Здесь мы обнаруживаем командира, двух вахтенных начальников, минного офицера и старшего судового механика (другие инженер–механики при этом в расписании не упомянуты).

На миноносце «Бесшумный»[183] ходили четыре офицера при 58 нижних чинах. Офицеры были представлены командиром, вахтенным начальником, минным офицером и судовым механиком (без слова «старший»).

Причисленный ко 2–му рангу судов транспорт (бывший пароход Добровольного флота[184]) «Лена» имел в общей сложности девять офицеров (включая врача) и 335 человек нижних чинов. В списках корабля мы можем обнаружить, помимо командира и старшего офицера, двух вахтенных начальников, ревизора, артиллерийского и штурманского офицеров, а также старшего судового механика с двумя помощниками.

На минном транспорте (минном заградителе) «Амур» служили 13 офицеров (включая врача) и 304 матроса. Помимо командира и старшего офицера здесь имелось два вахтенных начальника и один вахтенный офицер, ревизор, по два минных и артиллерийских офицера (старший и младший), штурманский офицер, два инженер–механика (из них один — старший судовой механик), а также судовой врач.

Случалось, что на кораблях одного класса могло быть разное количество офицеров и нижних чинов. Объяснение было очень простым — для командного состава и матросов не хватало места, так как корабли проектировались разными судостроительными фирмами. Вот и приходилось либо «селить» экипаж более «скученно», либо увеличивать на тех или иных специалистов объем их служебной нагрузки.

Например, в описании минных крейсеров (эскадренных миноносцев) типа «Украйна» прямо указывалось, что хотя жилые помещения кораблей рассчитаны на шесть офицеров, «из них двое предполагаются лишь на время стоянки по II ранге судов».

Возможно, это прозвучит на первый взгляд и несколько натянуто, но боевой корабль можно было сравнить с небольшой суверенной страной. Здесь, например, был глава государства, премьер–министр, а также министр финансов и ряд «отраслевых министров».

Командира корабля можно смело сравнить с монархом или президентом. Вот как определяются его обязанности Морским уставом Петра Великого:

«Капитан имеет почтен быть на своем корабле яко Губернатор или Комендант в крепости и должен пещися, чтобы корабль, которой ему поручен будет в команду, праведно и порядочно поступал по указам следующим, или вновь данным указам и инструкциям, ни мало отдалялся от оных, ни для какой причины, ниже ни для какого претексту[185]. Чего ради вверяется его искусству и верности повелевать своими офицерами и прочими того корабля служительми, во всяких их должностях для управления корабельнаго, как в ходу, так и во время баталии и штурмов[186]: и во всяких случаях, под опасением лишения команды за перьвое преступление на время; а за второе отвержения чина, или вящего наказания, по делу смотря.

… Когда корабль со всем в готовности на рейде; тогда быть Капитану на корабле безотлучно, до тех мест, пока паки в гавен[187] введет и разоснастит, разве он какую особливую нужду для отправления ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА службы на берегу имеет. А кроме того не отлучаться ему с корабля ни на одну ночь (разве позволено ему будет от Аншеф командующего) под лишением двоемесячного жалования, или больше, смотря по делу и случаю».

Добавим, что в случае необходимости командир корабля мог «осадить» и самого государя императора. Так, в 1829 г. при переходе императора Николая Первого на линкоре «Императрица Мария» из Варны в Одессу корабль попал в сильнейший шторм. Самодержец попытался было распоряжаться экипажем, но подошедший к нему командир корабля напомнил, что главный здесь он, и именно он отвечает за безопасность императора Всероссийского. Николай такое следование букве Морского устава не забыл и по прибытии в порт поблагодарил офицера перед строем команды.

Как и в любом государстве, верховное лицо не разменивалось по мелочам, и решало только наиболее важные вопросы внутрикорабельной жизни. Командир отвечал за постоянную боеготовность корабля, причем отвечал не только перед руководством Морского министерства, но и перед самой особой императора. Тем более что именно высочайшими приказами по флоту и Морскому ведомству происходили все назначения командиров и старших офицеров судов 1–го и 2–го рангов.

Статус командира подчеркивало и то, что он единственный имел на корабле «персональную» шлюпку. Например, на вступившем в строй в конце 1902 г. крейсере «Баян» командира обслуживал специально отведенный 14–весельный катер. Кроме того, на корабле имелось такое же плавсредство для офицеров, а также два 20–весельных баркаса, 16–весельный рабочий катер и два шестивесельных вельбота.

В случае гибели либо смерти командира Морской устав предусматривал обязательное замещение его обязанностей следующими по чину моряками. Причем вовсе не только офицерами. Например, в списке имеются унтер–офицерские чины — боцман и констапель[188]. «А ежели все сии убиты будут, то кого годнаго избрать».

В истории Российского Императорского флота есть немало случаев, когда после гибели командира во главе корабля вставали офицеры, следовавшие после него по должности.

… Первого августа 1904 г. в Цусимском проливе японскими кораблями была настигнута небольшая эскадра из трех русских крейсеров. Два более современных рейдера смогли отбиться и уйти, а третий из–за невозможности спасения остался в неприятельском кольце, несмотря на то что русское командование несколько раз пыталось отвлечь внимание японцев.

Наиболее старый из трех крейсеров — броненосный «Рюрик» — был хуже других защищен, и уже в начальной стадии боя корабль лишился старшего офицера — капитана 2–го ранга Николая Николаевича Хлодовского. Человеку, который должен был в критический момент заменить командира крейсера, оторвало левую ступню и раздробило обе ноги разрывом 203–миллиметрового фугасного снаряда. Хлодовский был обречен на медленную смерть, но до конца старался ободрить пробегавших мимо него офицеров и матросов корабля.

Спустя некоторое время после многочисленных ранений и большой потери крови выбыл из строя командир крейсера капитан 1–го ранга Евгений Александрович Трусов. Его место в боевой рубке занял старший минный офицер корабля лейтенант Николай Исаакович Зенилов, к тому моменту уже исполнявший обязанности смертельно раненного Хлодовского. Еще через час боя Зенилов будет смертельно ранен японским осколком в голову.

Последним командиром крейсера был лейтенант Константин Петрович Иванов, занимавший на корабле должность младшего артиллерийского офицера. Именно на его долю выпала отдача приказа о затоплении корабля — взорвать «Рюрик» возможности уже не было, так как осколками снарядов перебило кабели, которые вели к подрывным патронам.

Лейтенант Иванов стал единственным в русском флоте офицером, порядковый номер которого в числе других Ивановых (номер присваивался при производстве в офицеры, исходя из старшинства, и далее менялся в сторону убывания в зависимости от прохождения службы) стал его фамилией. Так Константин Петрович Иванов 13–й стал Константином Петровичем Ивановым–Тринадцатым. Соответствующий высочайший приказ по Морскому ведомству был издан 3 сентября 1907 г.

В дальнейшем Иванов–Тринадцатый командовал бронепалубным крейсером 2–го ранга «Жемчуг», линейным крейсером «Измаил» и крейсером (бывшим эскадренным броненосцем) «Пересвет». Умер он в эмиграции и был похоронен во французском городе Лион, где его гроб был покрыт Андреевским флагом, подаренным, по иронии судьбы, японским консулом…

Не были пустыми слова Морского устава о замене павших офицеров матросами. Вот что вспоминал спасшийся в Цусимском сражении с эскадренного броненосца «Бородино» марсовый матрос Семен Семенович Юшин:

«Не осталось в живых ни одного офицера, командование на себя приняли простые матросы, имена которых неизвестны, и продолжали вести его[189], а за ним и всю эскадру по данному курсу и пути чести».

Настоящим хозяином корабельного хозяйства был старший офицер. И если командира можно было назвать монархом либо президентом, то старший офицер («старшой» на корабельном жаргоне) мог смело именоваться премьер–министром.

Обязанностей у старшего офицера было много. Он являлся прямым начальником всего личного состава корабля и председательствовал в кают–компании. Его заботой была чистота и порядок на корабле, подготовка молодых матросов. Он же отвечал за живучесть корабля (в бою — командовал пожарной партией), и подготовку его к походу и бою. Кроме того, в случае тяжелой болезни либо гибели командира корабля именно старший офицер становился исполняющим должность командира или «командующим» — этим выражением в русской военно–морской официальной переписке того времени назывался человек, который исполнял ту или иную должность, однако не имел для этого соответствующего новой должности воинского звания.

У «старшого» была еще одна особенность — он крайне редко покидал корабль. Более того, морские уставы прямо говорили, что частое оставление собственного борта несовместимо с обязанностями старшего офицера. Между тем, именно у хорошего старшего офицера была возможность первым среди равных по званию офицеров занять должность командира корабля при наличии вакансии.

Естественно, некоторые командиры пользовались такой особенностью распорядка жизни старшего офицера. Так, командир фрегата (с 1892 г. — крейсера) «Владимир Мономах» капитан 1–го ранга Оскар Викторович Старк вовсе не стеснялся нагружать работой своего старшего офицера, капитана 2–го ранга Еенриха Федоровича Цывинского — «сам неизменно ночевал на берегу, на фрегат являлся (к 8 часам утра) к подъему флага и после завтрака уезжал домой до следующего утра. При таком порядке командир вечером никогда не бывал на фрегате, и я за первые два месяца (июнь и июль) не имел возможности съехать на берег даже в баню».

По своей должности хороший старший офицер должен был быть крайне придирчивым к личному составу корабля, особенно — к нижним чинам. Естественно, это нравилось не всем. Вот и появлялись прозвища типа «дракон», «зверь» или даже чего похуже.

Отношение матросов к «старшому» очень хорошо выразил один из персонажей повести известного советского писателя–мариниста Сергея Адамовича Колбасьева. Приведенный ниже диалог происходит в начале лета 1917 г.:

«— Гакенфельт[190] сука, — ответил Борщев, но Мищенко не обратил на него внимания. Он считал его ничтожеством и до споров с ним не снисходил.

— Гад, — не отрываясь от своей брошюры, поддержал Левчук.

— Ты! — властно остановил его Мищенко. — Что ты понимаешь? Старший офицер — это такая должность, что — хочешь не хочешь — надо быть гадом».

Старший офицер мог быть грозой и для офицеров корабля. В качестве примера приведем рассказ генерала флота Евгения Ивановича Аренса об Александре Георгиевиче Конкевиче, более известном как государственный деятель и публицист под псевдонимом «Беломор». На дворе стоит середина 1870–х гг., и Конкевич служит старшим офицером корвета «Боярин». По мнению Аренса, Конкевич:

«… представлял из себя довольно неопрятного на вид чудака, с растрепанной шевелюрой и неизбежным котелком с какой–нибудь краской в руках. Он помешан был на окраске своего корабля и вечно разгуливал по его закоулкам, собственноручно подмазывая кистью то здесь, то там.

С кадетами он обращался мягко и вежливо, но даже офицеров позволял себе нередко третировать довольно грубо. Впрочем, некоторые из них не оставались у него в долгу. Так, например, лейтенант Р. Зотов[191]. сам человек грубоватый и резкий, частенько сцеплялся и „ругался“ с ним, причем в доказательство своей правоты любил всегда ссылаться на статьи из „Морского Устава“, который неизменно носил с собой в кармане.

— Иллюминаторы с левого борта задраить! — раздраженно кричал Конкевич Зотову, стоявшему на вахте.

— Есть! — отвечал тот и, повторив команду старшего офицера, вызывал к себе своего вестового и приказывал ему не задраивать иллюминаторы в своей каюте.

Конкевич все это слышал, конечно, и громко обрушивался на строптивого лейтенанта.

— Как вы смеете не выполнять мои приказания? — шипел он из–под мостика. — Вы за это ответите.

— Позвольте, Александр Егорович, не по уставу.

— Что вы все лезете со своим уставом!

— Никак нет-с. Это устав высочайше утвержденный. Статья ясно говорит… — и Зотов вытаскивал из кармана весь истрепанный экземпляр устава».

А вот Эммануила Сальвадоровича Моласа, георгиевского кавалера и старшего офицера учебного линкора «Император Александр Второй», многие соплаватели читали во многом идеальным старшим офицером. Вспоминает Гаральд Карлович Граф:

«… Яркой личностью был старший офицер — капитан 2–го ранга Эммануил Сальвадорович Молас. Он. был. энергичным, работоспособным и храбрым офицером. На нем лежал распорядок всей внутренней жизни корабля, и командир в это не вмешивался. На корабле помещалось более шестисот человек команды, и надо было много трудиться, чтобы поддерживать чистоту и порядок. Это тем более было трудно, так как главную массу составляли ученики, которые в судовых работах не участвовали.

Будучи очень добрым, но чрезвычайно вспыльчивым, он нагонял страх на матросов. Его назначение на учебный корабль было неудачным, и он гораздо большую пользу мог бы принести на такой же должности на боевом корабле. Здесь его усилия разменивались на мелочи, и он зря изводил себя и портил и так больное сердце.

Во мне большой интерес возбуждали его отношения с командой. Он знал каждого матроса и хорошо разбирался в их качествах. Плохой элемент был у него на особом счету. Молас держал его в ежовых рукавицах. В то же время они знали, что он стремится их исправить и по своей доброте никогда не применит самую суровую кару, т. е. отдачу под суд. Поэтому его уважали и до известной степени любили.

Молас считал, что сидение по тюрьмам и нахождение в дисциплинарном батальоне плохого человека не исправят, а сделают еще хуже. Хотя матросы это учитывали и боялись „старцера“, но нет–нет да кто–нибудь срывался: то напьется на корабле и наскандалит, то удерет с корабля и учинит где–нибудь драку.

После этого в каюте старцера начиналось суровое объяснение. Молас кричит и бранит виновного последними словами, а то, выведенный из себя, даст хорошую затрещину. Но после этого отходит. Виновный же ничуть не обижался, а наоборот, был весьма доволен, что дело приняло такой оборот и, таким образом, до суда никак не дойдет. Матросы говорили про Моласа, что он человек справедливый и зря не погубит, ну а не наказать нельзя, раз проступок совершен.

Молас был строг и с офицерами, но, конечно, с ними ему приходилось себя сдерживать. Все же случалось, что вспылит и наговорит кучу неприятного, а потом чувствует свою вину и старается задобрить. Мы его очень любили.

Командир за спиною Моласа чувствовал себя как за каменной стеной и всецело ему доверял. Властолюбивому Моласу это нравилось, и он прощал командиру, что тот из эгоизма его отпускал к семье хорошо если раз в три месяца, и то тогда, когда видел, что старший офицер совершенно измотался и с трудом сдерживает нервы».

Третьей по значимости фигурой в корабельной иерархии был ревизор, отвечавший за финансовую составляющую жизни корабля, а также за решение всевозможных хозяйственных вопросов. В частности, ревизор выдавал офицерам денежное содержание; для хранения судовой казны в его каюте существовал специальный денежный сундук–сейф (изредка он размещался в командирской каюте, но чаще был вделан в одну из тумб письменного стола). Таким образом, мы имеем дело уже с министром финансов корабля, а также управляющим его «национальным банком».

Говоря современным языком, ревизор объединял в себе обязанность главного бухгалтера и завхоза. Ревизор был зачастую и банкиром, поскольку оформлял и вел сберегательные книжки матросов. На каждом корабле существовало некое подобие сберкассы, куда нижние чины могли сдать на хранение свои деньги, не опасаясь, что их похитят вороватые сослуживцы. Те, кто предпочитал не связываться с властью, прятали деньги в пушечных дулах и других укромных местах.

В случае гибели корабля в бою либо кораблекрушения, деньги обычно распределялись между офицерами (иногда — и между матросами). Дело в том, что судовая казна обычно состояла из звонкой монеты, и ревизор чисто физически не могу нести ее всю на себе. Например, пять тысяч фунтов стерлингов золотом помещались в чемодане средних размеров. Оторвать его от земли было еще можно, однако таскать с собой более или менее длительный промежуток времени было невозможно.

Вот что писал о ревизорстве вице–адмирал Степан Осипович Макаров в бытность свою в данной должности на винтовой шхуне «Тунгуз» в 1871—1872 гг:

«Знаете ли вы, что такое ревизор? Если не знаете, так я вас познакомлю несколько с этой обязанностью. Это старший над комиссаром, над канцелярией, управляющий всем судовым имуществом, словом, вроде келаря в монастыре, то, чем был Авраамий Палицын, если только не ошибаюсь. Приходилось, знаете ли, ходить по разным конторам, штабам, хлопотать, просить, клянчить. Ну, словом, приходилось делать то, чего по доброй воле я никогда бы не стал делать».

Например, ревизор отвечал за закупки на корабль продовольствия и других товаров, включая уголь. По долгу службы ему приходилось общаться с огромным количеством поставщиков, причем ошибка могла стоить больших денег и больших неприятностей. Кроме того, приходилось следить за деятельностью комиссара[192], артельщиков[193], баталера и содержателей.

Случалось, что ревизора — а им мог быть и молодой неопытный мичман, только что окончивший Морской корпус — возникала необходимость послать в командировку за деньгами. Ведь помимо наличных корабли снабжали аккредитивами на большие суммы, чтобы не держать на судне большого объема средств. Самое интересное, что в львиной доле случаев не возникало никаких эксцессов.

И еще одна любопытная деталь. Золотые монеты никто не пересчитывал вручную — в этом не было никакой необходимости. Для этого существовали большие весы. На них насыпались монеты (естественно, вес одной монеты был хорошо известен каждому банку) после чего по весу всей суммы определял, сколько же фунтов стерлингов, франков или мексиканских долларов уже находилось на чаше весов. Ошибок обычно не бывало (исключая редкие злонамеренные действия банковских служащих).

Проблема заключалась и в том, что в Морском ведомстве не существовало какого–либо списка поставщиков, которым можно было бы доверять в том или ином порту. Дело доходило даже до курьезов — случалось, что ревизорам кораблей передавали якобы рекомендательные письма от их коллег. На самом же деле это были жалобы на недобросовестных контрагентов.

Деятельность ревизора была подотчетна командиру корабля, который формировал из офицеров корабля специальную комиссию, ежемесячно проверявшую финансовую отчетность ревизора. Добавим, что, несмотря на столь сложные обязанности, ревизор оставался строевым офицером наряду со всеми остальными. От вахты его могли освободить только на якорной стоянке в порту для выполнения прямых обязанностей на берегу.

В Петровские времена обязанности ревизора выполнял корабельный секретарь. Кстати, в Табели о рангах был и гражданский чин с таким названием, относившийся к десятому классу (соответствовал чину поручика армии). Согласно Морскому уставу, корабельный секретарь должен был иметь следующие припасы: «ординарную» писчую бумагу, почтовую бумагу, сургуч, «или лепешки, чем печатают письма вместо сургуча», перья и чернильный набор «или специи, из чего чернила делать». Чин корабельного секретаря существовал до 1834 г.

«Отраслевыми министерствами» руководили старшие офицеры–специалисты. На корабле обычно их было несколько — штурман, артиллерист, минер и инженер–механик. Обычно они носили звание минного, артиллерийского или штурманского офицера второго разряда, которые присваивались после окончания соответствующего офицерского класса. В первый разряд их могли перевести за выполнение некоей серьезной самостоятельной работы либо по итогам курса Николаевской морской академии и Михайловской артиллерийской академии (она состояла в штатах Военного ведомства).

Инженер–механики флота могли прослушать лишь курс Минного офицерского класса в Кронштадте, после окончания которого им присваивалось звание либо минного офицера второго разряда, либо минного механика.

Старший минный офицер заведовал не только торпедами и минами заграждения, но также всей электротехнической частью корабля. Например, когда на бронепалубном крейсере 1–го ранга «Аврора» потребовалось собрать и наладить рентгеновский аппарат, то этим занимался минер корабля лейтенант Георгий Карлович Старк. Минер отвечал также за правильное расходование минного имущества. В подчинении у него находился штат минных и гальванных унтер–офицеров, прошедших обучение в специализированных минных школах флота.

Штурманские офицеры долгое время считались «черной костью», поскольку не относились к числу строевых офицеров флота и входили в Корпус флотских штурманов (КФШ). Пополнялся корпус выпускниками штурманских училищ, в которые принимали не только дворян, но и разночинцев. В 1885 г. корпус формально был упразднен, причем обязанности навигаторов были возложены на офицеров флота (основная часть офицеров КФШ получили флотские чины). Оставшиеся командиры флота, имевшие армейские воинские звания и числившиеся по Корпусу флотских штурманов, занимались гидрографическими работами.

Долгое время не слишком уважали и артиллеристов — официально существовавший до 1885 г. Корпус морской артиллерии (КМА) также комплектовался не только дворянами. С упразднением корпуса морские артиллеристы в большинстве своем получили флотские чины, а оставшихся офицеров КМА можно было встретить на артиллерийских заводах, полигонах и в других учреждениях, где требовались узко специальные навыки. Так, на начало 1917 г. их было лишь 44 человека.

Список вещей, которые должны быть в распоряжении старшего артиллерийского офицера Петровской эпохи, занимает в Морском уставе почти две с половиной страницы. Сюда входят пушки и пушечные станки, книппели[194], ядра, гранаты, запасы пороха, а также весы и гири для приготовления пушечных зарядов. Кроме того, в список артиллерийских припасов входила амуниция типа лядунок[195], портупей и тесаков, а также множество других вещей.

Ничуть не меньше доставалось и механикам, также в большом количестве случаев выходцам не из благородного сословия. Корпус инженер–механиков флота (КИМФ) существовал с 1854 г. и первоначально формировался из офицеров рабочих и ластовых экипажей. С 1860–х гг. КИМФ стал комплектоваться выпускниками различных технических училищ — как Морского ведомства, так и гражданских. Помимо старшего судового механика на корабле были минные (отвечали за электротехническую и минно–торпедную часть) и трюмные инженер–механики.

Вахтенные начальники отвечали за жизнь корабля в ходе вахт — промежутков времени, на которые делились сутки на корабле. Контроль их деятельности осуществлял старший офицер, а в экстремальных условиях (во время шторма или боя) — командир корабля. Добавим также, что корабельные офицеры–специалисты также стояли вахты, однако вахтенные начальники были, говоря современным языком, «заточены» именно на них.

На крупных кораблях в помощь вахтенному начальнику придавали вахтенных офицеров. Их обязанности состояли в выполнении различных поручений вахтенного начальника.

Если же на корабле имелись гардемарины либо штурманские кондукторы[196], то они исполняли роль практикантов, стоя, с разрешения командира и старшего офицера и под их ответственность, офицерские вахты. В Петровские времена гардемарины мало чем отличались от матросов:

«Гардемарины на кораблях имеют разделены быть по пушкам, по скольку достанется на человека, где при экзерциции и бою, должны быть и управлять при определенных каждому пушках, вместе с пушкарями; а во время ходу корабельного на фордеке[197] как матросы».

Помимо строевых офицеров, а также офицеров корпусов, на корабле часто имелись люди, именовавшиеся «чиновниками». Они в большинстве случаев не носили морского мундира, а имели знаки различия гражданских чинов, от чего, собственно, и получили свое название. Чиновников на корабле могло быть несколько.

Например, в мае 1894 г. на броненосном крейсере «Адмирал Нахимов» числилось четыре человека, которых смело можно назвать «чиновниками». Причем лишь один имел воинское звание (правда, по Адмиралтейству[198]). Речь идет о поручике по Адмиралтейству Павле Васильевиче Яворском[199] , исполнявшем обязанности шкипера. Кроме того, в списках корабля мы обнаруживаем двух коллежских секретарей[200] — комиссара Александра Попова и артиллерийского содержателя Ивана Васильевича Халдеева[201]. Машинный содержатель Павел Мотин был в чине губернского секретаря[202].

Стоит добавить, что чиновники считались на кораблях людьми даже не второго, а скорее — третьего сорта. Дело в том, что практически все они были выслужившимися на склоне лет в офицеры матросами и унтер–офицерами, что не придавало им в глазах строевых офицеров никакого уважения.

Но были и другие чиновники, «сидевшие» на кораблях на административных должностях, и знавшие способы улучшить свою жизнь до весьма высокого уровня. И снова слово Гаральду Графу, уже произведенному в мичмана и назначенному на старый винтовой транспорт «Артельщик»:

«Это был хозяйственный, умный и хитрый мужик, который сумел пробить себе дорогу во флоте и отлично приспособился. Отбыв положенное время матросом, он сдал экзамен на чиновника и „медленно, но верно“ дошел до чина коллежского асессора[203], что для него было большой карьерой. Угождая начальству, проявляя рвение кслужбе и обладая природной сметкой, он сделался полезным человеком, которого ценили и награждали. Теперь, уже в преклонном возрасте, он мнил себя „штаб–офицером“[204] и с гордостью носил ордена, которых имел до Святого Станислава 2 ст. включительно. Зимою всегда гулял в николаевской[205] шинели, с высоким бобровым воротником. Эта шинель, а также вообще внушительная осанка вводили иногда многих нижнихчинов, особенно в темноте, в заблуждение, и они не только отдавали честь, но и становились во фронт, что он принимал не без явного удовольствия.

Это была наружная сторона, но была еще и другая, не менее важная, материальная, которую он всегда помнил и в которой достиг больших успехов. Все тут было: и „безобидное“ использование казны, и финансовые обороты, и торговые операции. Незаметно появился капиталец, домик, затем другой и дачка; правда, все это только „на всякий случай“. Он стал полнеть, хорошо одеваться, завел лошадку и был не прочь покутить, даже усы и волосы подкрашивал, чтобы казаться моложе. Своего единственного сына вывел в армейские кавалерийские офицеры и поощрял в держании фасона. Но тут–то, кажется, ошибся, так как тот стал перебарщивать и всегда был в долгах. Бедный папаша, которому это вначале даже льстило: „мол, выходит совсем как у настоящих господских сынков“, потом хватался за голову, так как сыночку грозило увольнение из полка или отцу приходилось порастрясти свои капиталы».

Разговор о командном составе корабля завершим еще одной любопытной выдержкой из Морского устава. В ней речь идет о том, сколько кому полагается слуг. Не денщиков или ординарцев, а именно слуг — речь идет о прислужниках, которые не числились в списках флота, но получали жалованье «от казны»:

«Генералу Адмиралу, или первому Адмиралу, дается на их волю, а жалование иметь — 15. Прочим Адмиралом — 11. Вице адмиралом — 9. Шаутбейнахтом[206] — 7. Капитаном Командором[207] — 5. Капитаном 1–го ранга — 4. Капитаном 2 и 3 рангов — 3. Капитану–Лейтенанту — 2. Порутчику и Подпорутчику и Секретарю корабельному — по 1. Лекарю — 1.

Сие число надлежит быть у офицеров на нашем[208] жалованье, и оных всех, или меньше, а не больше употреблять на море по соизволению; но запрещается под лишением чина, сверх определенных сих слуг брать из матросов или иных служителей корабельных, для своего служения.

Гардемаринам неповинно более иметь, как у трех одного человека, которым давать порцию матросскую на море в пище только, и тако все слуги повинны всю корабельную работу отправлять на корабле как матросы, в чем командир корабля должен смотреть и ответ дать».

Корабельная иерархия резко менялась, когда на борт ступал адмирал. Командир сразу же превращался в лицо подчиненное, а у старшего офицера появлялась дополнительная головная боль — как ублажить грозное начальство, всегда готовое проверить, насколько правильно несется на военном судне под Андреевским флагом государева служба.

Страдания командира и старшего офицера начинались еще до прибытия адмиральского катера. Ведь неотъемлемой частью посещения корабля высокопоставленной особой был инспекторский смотр.

Подготовка к инспекции начальством превращала жизнь офицеров и команды в сущий ад. Корабль драили, снасти приводили в долженствующее состояние, матросов переодевали в новенькое обмундирование первого срока. Скот, использовавшийся в качестве «живых консервов», снабжали свежими подстилками и тщательно чистили. Если же на корабле имелись более мелкие животные (а судов без какого–либо зверья — крысы и тараканы не в счет — практически не существовало), то их загоняли в одну из офицерских кают.

Вот как описывает подготовку к адмиральскому смотру русский писатель–маринист Константин Михайлович Станюкович:

«На другой день, к девяти часам утра, вся команда была в чистых белых рубахах, а офицеры в полной парадной форме.

Бедный Андрей Николаевич[209] с раннего утра носился по корвету и вместе с боцманом Федотовым заглядывал в самые сокровенные уголки жилой палубы, машинного отделения и трюма. Везде он пробовал толстым волосатым пальцем: чисто ли, нет ли грязи, и везде находил безукоризненную чистоту и порядок. Наверху и говорить нечего: реи были выправлены на диво, палуба сверкала белизной, и все сияло и горело — и пушки, и медь люков, поручней, компаса, штурвала и кнехтов.

И Андрей Николаевич, красный, вспотевший и напряженный, несколько комичный в сбившейся назад треуголке и узковатом мундире, стоял теперь на мостике, то посматривая беспокойным взглядом на флагманский фрегат, то на палубу и на мачты».

Женщины на корабль допускались, согласно Морскому уставу, весьма избирательно.

Не меньше нервотрепки на долю офицеров корабля приходилось и в том случае, если на судне должно было путешествовать лицо из числа членов императорской фамилии. Любопытно в этой связи обратиться к мемуарам исполняющего должность старшего офицера бронепалубного крейсера 1–го ранга «Аврора» Григория Карловича Старка. Речь идет о плавании на коронацию короля Сиама (ныне Таиланд) Рамы Шестого (Маха Вичировута)[210] с двоюродным братом императора Николая Второго — Великим князем Борисом Владимировичем.

Для начала старший офицер переехал в запасную каюту, а в его помещение перебрался командир, капитан 1–го ранга Петр Николаевич Лесков. Каюту командира необходимо было передать в распоряжение Великого князя. Августейшая особа путешествовала не в одиночку — при ней имелось несколько человек свиты (включая лакеев и повара). В багаже Великого князя не было забыто даже шампанское, коего погрузили 500 бутылок.

Входе плавания «холуи» (по выражению Старка) из великокняжеской свиты по различным поводам портили нервы командования и офицеров корабля. Например, началась «война поваров», в ходе которой кулинар Его императорского высочества отказался ладить с офицерским коком и стал чинить ему препятствия. В итоге «контрольные державы» предложили следующие условия: «наш повар[211] делает ежедневные завтраки и обеды, а великокняжеский — ужин в десять часов и все приемы, и в этом случае наш ему помогает».

Спустя всего 20 дней после появления Бориса Владимировича на борту старший офицер «Авроры» делает в дневнике следующую запись:

«30 октября. Великий князь устраивал завтрак для местного губернатора[212]. Завтрак был неважный, все потому, что вся организация шла от свиты. Мы все мечтаем о моменте, когда Великий князь от нас уедет, и мы вздохнем свободно».

А вот что писал в своих воспоминаниях вахтенный начальник «Авроры» Владимир Александрович Белли:

«Если Великий князь держал себя в общем очень хорошо, то нельзя сказать того же про его свиту.

Мы, судовые офицеры, были в их глазах чем–то вроде поездной бригады».

Но почему же глава названа «Обитаемый остров?»

Эти слова братьев Стругацких легко можно отнести к кораблю. Причем — в буквальном смысле. Ведь он со всех сторон окружен водой, а его обитатели должны пользоваться тем, что им дали создатели — корабельные инженеры, а также прогресс техники.

Новичок, впервые попавший на корабль, обычно испытывает замешательство — неясно, что делать и куда бежать. Недаром же Вольтер говорил, что из всех творений человеческих более всего его поразили два — театр и… линейный корабль!

А ведь моряку надо не просто существовать в этом металлическом или деревянном сооружении, но и выполнять определенную работу. Интересно послушать в этой связи мнение великого писателя Ивана Александровича Гончарова, несколько лет осваивавшего внутреннюю жизнь парусного фрегата «Паллада»:

«Я с первого шага на корабль стал осматриваться. И теперь еще, при конце плавания, я помню то тяжелое впечатление, от которого сжалось сердце, когда я в первый раз вглядывался в принадлежности судна, заглянул в трюм, в темные закоулки, как мышиные норки, куда едва доходит бледный луч света чрез толстое, в ладонь, стекло. С первого раза невыгодно действует на воображение все, что потом привычному глазу кажется удобством: недостаток света, простора, люки, куда люди как будто проваливаются, пригвожденные к стенам комоды и диваны, привязанные к полу столы и стулья, тяжелые орудия, ядра и картечи, правильными кучами на кранцах, как на подносах, расставленные у орудий; груды снастей, висящих, лежащих, двигающихся и неподвижных, койки вместо постелей, отсутствие всего лишнего; порядок и стройность вместо красивого беспорядка и некрасивой распущенности, как в людях, так и в убранстве этого плавучего жилища. Робко ходит в первый раз человек на корабле: каюта ему кажется гробом, а между тем едва ли он безопаснее в многолюдном городе, на шумной улице, чем на крепком парусном судне, в океане. Но к этой истине я пришел нескоро».

Обитаемость напрямую зависела от типа и возраста корабля. Чем больше и новее было судно, тем больше на нем было предусмотрено устройств, облегчавших жизнь экипажа. Например, к началу XX в. большинство кораблей уже имело паровое отопление. Причем его трубы прокладывались не только в жилых помещениях, но даже в орудийных башнях и казематах.

До начала эпохи пара для моряков единственным спасением от холода и сырости была одежда, а также горячая пища и горячительные напитки. Любовь моряков к рому и другим крепким алкогольным напиткам, как видим, имела под собой вполне резонные причины. Что же касается каминов, а также различных «нагревательных приборов» типа жаровен и печек — «буржуек», то их использование на деревянных кораблях было делом крайне опасным. Не случайно же на парусниках с наступлением темноты гасились камбузные печи (этот обычай, отметим, некоторое время существовал и на кораблях, построенных из металла).

Вместе с тем, о пожарной безопасности никто не думал, когда речь заходила об убранстве кают. Это было наследие парусных времен, когда аристократ, попадавший офицером на фрегат или корвет, видел вокруг себя роскошь, позволявшую ему легче переносить невзгоды плавания, а также свою оторванность от светских развлечений. Эта традиция сохранилась и на стальных судах. Вот и приходилось перед боем выламывать и выбрасывать за борт огромное количество деревянных деталей, которые в решающий момент могли вспыхнуть, как порох, от прямого попадания фугасного снаряда либо просто раскаленного осколка.

Например, только в начале XX в. начали всерьез задумываться о пожарной безопасности. Появилась металлическая мебель, а каютные перегородки стали собирать из металлических щитов (часто гофрированных), заменивших прежние деревянные.

Первыми кораблями отечественной постройки, на которых появились такие межкаютные перегородки, стали эскадренные броненосцы типа «Пересвет» («Пересвет», «Ослябя» и «Победа»).

Случалось, что в небольшое пространство необходимо было втиснуть и командное, и офицерское помещения.

Заглянем, например, на первую русскую подводную лодку «Дельфин». Ее длина составляла 20 м, ширина — 3,7 м.

В носовой части располагалось помещение, где команда принимала пищу и отдыхала. Это было не специализированное помещение, а лишь закуток над аккумуляторными батареями, прикрытыми сверху деревянными щитами. Неподалеку находился и импровизированный камбуз, где стояла электрическая плита — на ней разогревали консервы. Кроме того, имелся электрический чайник, электрический кофейник и прибор для подогрева молока (для всех этих бытовых приборов были предусмотрены три электрические розетки).

Для двух офицеров предназначалась крошечная кают–компания, где стояли два маленьких дивана, столик и шкафчик для посуды.

По всей лодке постоянно проходили волны запахов бензина, горелого машинного масла и гальюна. При сильной качке (а лодки в надводном положении «кладет на борт» гораздо сильнее, чем надводные корабли), добавлялся и аромат рвотных масс. Из–за затхлого воздуха и отсутствия возможности постоянно поддерживать чистоту часты были кожные и кишечные заболевания.

И снова о пожарной безопасности. Так, пятого мая 1905 г. на подводной лодке произошел взрыв паров бензина при вентилировании топливной цистерны. Погиб один человек — «земляк» дежурного унтер–офицера, заинтересовавшийся, как же служат в подводниках. Сам унтер–экскурсовод отделался ожогами. Судя по всему, при повороте тумблера включения бортового освещения возникла искра.

В результате первого взрыва судно потеряло герметичность, началось выделение хлора (от попадания в батарею морской воды), что вызвало еще один взрыв. Лодка затонула на глубине 14 м.

Не блестящей была обитаемость подводных лодок и спустя 19 лет, причем это относилось и к ведущим флотам мира. Так, сравнительная характеристика русских подлодок типа «Барс» и британских субмарин типа «Е» говорила явно не в пользу кораблей «владычицы морей». Так, все семь офицеров «барсов» имели отдельные каюты, а на британских лодках таковых не было ни одной.

Трудно поверить, но электрическое освещение отсеков имелось уже на первом русском мореходном башенном броненосце «Петр Великий», вступившем в строй в середине 1870–х гг. Для освещения палуб и внутренних отсеков были предусмотрены 82 лампы системы Яблочкова (рабочее напряжение составляло 30 вольт). В качестве источников резервного питания были установлены 200–элементные аккумуляторные батареи, которые, также как вся и корабельная электросеть, питались от паровой динамо–машины.

Кстати, даже десять лет спустя, в декабре 1888 г., австралийская газета «The Queenslender» как техническую новинку отмечала электрическое освещение на парусно–винтовом клипере «Наездник».

Едва ли не каждый корабль 1–го ранга (крейсер, эскадренный броненосец, броненосец береговой обороны и линкор) должен был быть всегда готов принять на борт адмирала, для которого еще на этапе проектирования судна отводились лучшие помещения. Адмирал всегда размещался на корме, причем для его удобства из каюты можно было часто пройти на небольшой балкончик — наследие парусной эпохи. Если корабль не проектировался как флагманский, то балкончик находился в распоряжении командира.

Под стать каютам была и их обстановка.

На комфорте флагмана никогда не экономили. Если мебель — то красного дерева с бронзовыми ручками или кресла и стулья, обитые бархатом. Иллюминаторы снабжали занавесями из японского или китайского шелка, пол покрывали лучшими коврами. Более того, сами иллюминаторы частенько заменяли обычными окнами в оправе из красной меди либо ценных пород дерева.

Иногда стремление «устроить» адмирала как можно более удобно доходило почти до абсурда. Например, на эскадренном броненосце «Император Николай Первый» для обеспечения хороших условий проживания флагмана, его штаба и офицеров появился полуют[213], напоминавший корму пассажирского речного парохода «американской системы» — такие ходили по Волге. Так корабль и плавал полтора десятка лет, пока в ходе реконструкции он не стал более похож на броненосец. Тем более что появилась возможность установить дополнительно одно 152–миллиметровое орудие и несколько пушек калибром 75 миллиметров.

На более позднем эскадренном броненосце «Пересвет» адмирал располагал столовым залом, кабинетом, спальней с уборной и ванной. Кроме того, имелся буфет, которым адмирал пользовался вместе с командиром.

А вот на броненосце «Петр Великий» иллюминаторы в адмиральском помещении напрочь отсутствовали (как, впрочем, и в офицерских каютах) — естественное освещение происходило сверху, через так называемые «светлые люки». Это было сделано для того, чтобы не нарушать целостности броневого пояса. Его толщина на корабле достигала 356 миллиметров, не считая солидной подкладки из тика[214].

Это, впрочем, не помешало изготовить все двери адмиральской и офицерских кают из красного дерева. Из ценных пород дерева были сделаны также каютные щиты и светлые люки адмиральского салона.

Немногим хуже адмирала жил командир корабля. На кораблях 1–го и 2–го ранга ему полагалась, по сути, целая квартира. Причем со временем менялось не количество положенных командиру помещений, а лишь качество их отделки. Прогресс техники привел и к тому, что командир, которого раньше вызывали при необходимости на мостик через вестового либо сигнальщика, к началу XX в. располагал уже полноценной телефонной связью, а также сетью переговорных труб и звонков вызова.

Вот как выглядело в начале 1860–х гг. командирское помещение на корвете «Коршун», под именем которого Константин Михайлович Станюкович вывел сравнительно небольшой корвет «Калевала»:

«Володя вошел в большую, светлую капитанскую каюту, освещенную большим люком сверху, роскошно отделанную щитками из нежно–палевой карельской березы.

Клеенка во весь пол, большой диван и перед ним круглый стол, несколько кресел и стульев, ящик, где хранятся карты, ящики с хронометрами и денежный железный сундук — таково было убранство большой каюты. Все было прочно, солидно и устойчиво и могло выдерживать качку.

По обе стороны переборок были двери, которые вели в маленькие каюты — кабинет, спальню и ванную. Дверь против входа вела в офицерскую кают–компанию».

На более крупных парусных кораблях — фрегатах и линкорах — обстановка была куда богаче. Добавлялись мягкие диваны, шкафы из ценных пород дерева, а также, изредка, даже пианино. В командирском салоне стоял большой обеденный стол — в Русском флоте было между командирами принято ежедневно приглашать к завтраку, обеду либо ужину нескольких офицеров корабля.

В кабинете обычно стоял «полноразмерный» письменный стол, несколько кожаных кресел и книжные шкафы. Пол покрывал дорогой ковер, под которым мог скрываться и наборный паркет.

С переходом к стальному судостроению в размещении командира практически ничего не изменилось.

Даже на кораблях относительно небольшого водоизмещения, типа броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», командир располагал гостиной, кабинетом, спальней и совмещенным санузлом.

По традиции, днем каюта освещалась не только бортовыми иллюминаторами (десять штук), но вмонтированным в палубу и «светлым люком» — металлическим либо деревянным каркасом со стеклами, напоминавшим современные теплицы и оранжереи. О том, что помещение расположено все–таки на боевом корабле, командиру «Ушакова» напоминали торпедный аппарат и две 47 миллиметровые пушки.

На эскадренном броненосце «Пересвет» командирское помещение состояло из кабинета, спальни и уборной. Вся мебель в командирской, адмиральской, а также в офицерских каютах корабля была сделана из белого полированного дуба. Обивка мягкой мебели выполнялась из коричневой шагреневой кожи.

На многих крупных кораблях помимо командирской каюты существовала и так называемая «запасная» каюта. В нее командир переселялся в том случае, если на корабле появлялся флагман, которому уступались командирские апартаменты. В этом случае приходилось потесниться и другим офицерам — при флагмане всегда имелся штаб из нескольких человек, которым также надо было где–то размещаться.

Так жили командиры больших кораблей. На тех, что поменьше, условия могли быть гораздо хуже. Например, первыми минными судами Российского Императорского флота, где было отдельное командирское помещение, были миноносцы «Ревель» и «Свеаборг». Более того, эти суденышки долгое время были единственными представителями своего класса, где командир имел собственный угол. До этого командирам приходилось либо не сходить с мостиков, либо искать себе какой–то уголок под верхней палубой. Впрочем, на малых кораблях отношения между офицерами и матросами обычно были куда более демократичными, нежели на броненосцах и крейсерах.

А старые моряки, помнившие дальние походы первой половины XIX в. могли только завидовать таким «царским» условиям. Вот, например, что вспоминал о кругосветном плавании в 1840—1842 гг. на парусном транспорте «Або» вице–адмирал Павел Яковлевич Шкот:

«...Мы выдержали ряд штормов, в продолжении которых не имели теплой пищи, так как разводить огонь в камбузе не было возможности, и питались сырой солониной и остатками сухарей... Снег постоянно валил, очищать палубу от него недоставало силы, и поэтому на палубе снегу постоянно было по колено, с рей и парусов падали глыбы снега. К этому нужно прибавить, что как офицеры, так и команда опять начали болеть; пришлось снова стоять на две, а часто и на три вахты. Сухого платья не было; обогреться негде и нечем; берегли только одну перемену сухого белья, которую надевали после смены с вахты; вступая же снова на вахту, надевали опять мокрое; по палубе протянуты были постоянно леера, без которых ходить было невозможно. В кают–компании и матросской палубе было мокро и душно от закрытых и задраенных люков. Да, плавание было вполне ужасное. Кажется невероятным, как мы могли перенести такие бедствия. Кажется, что это был сон, так как плавание на злополучном транспорте „Або“ превосходит всякое вероятие».

Но вернемся к «Ревелю» и «Свеаборгу». Для малых минных кораблей того времени считалось блестящим результатом, если они могли действовать в зимнем море около четырех суток. Жить же на корабле экипаж мог без перерыва около месяца.

Спустя 20 лет на новейших минных крейсерах (эскадренных миноносцах) типа «Финн» командир уже располагал собственной каютой, где стояла мебель из полированного орехового дерева. Имелся волосяной диван[215] в чехле, прикрепленная к переборке койка, письменный стол, умывальник, зеркала и шкафы. Как видим, жизнь «миноносников» постепенно налаживалась.

Офицеры должностями пониже на различных кораблях жили опять же по–разному. Отдельные каюты всегда полагались старшему офицеру (часто из двух помещений — спальни и кабинета), ревизору (в его помещении размещался и денежный сундук, который могли поместить и в командирском помещении), старшему судовому механику и священнику. До начала XX в. обычным делом была мебель из красного дерева или бука[216] (офицеру полагался письменный стол или конторка, шкафы и книжные полки, стулья или кресла) и мраморные (часто — в дубовом шкафчике) умывальники в каютах. А вот ватерклозет в большинстве случаев был для всех офицеров общий. Кроме того, на больших кораблях имелась специальная ванная для инженер–механиков, которым по роду службы приходилось мыться гораздо чаще, чем всем остальным офицерам.

На более старых эсминцах типа «Сокол» офицерам приходилось жить в кают–компании, а отдельная каюта (довольно тесная) полагалась только командиру. При этом офицерские койки стояли совершенно открыто, и далеко не всякий командир разрешал на боевом корабле даже тот минимальный уют, что давали занавески перед спальными местами.

Добавим, что «стационарные» письменные столы, помимо командира и старшего офицера, обычно полагались лишь двум офицерам — старшему судовому механику и ревизору. Что же касается конторок, то за годы их использования в Морском ведомстве так и не удосужились обзавестись комплектом типовых чертежей для этого вида мебели. Поэтом на каждом судне данный предмет обстановки мог несколько отличаться от другого.

Вот, например, как выглядела офицерская двухместная каюта на корвете «Коршун» (главный герой Володя Ашанин — т. е. сам Станюкович, делит ее с корабельным священником). Дело происходит в начале 1860–х гг.

«Это была очень маленькая каютка, прямо против большого машинного люка, чистенькая, вся выкрашенная белой краской, с двумя койками, одна над другой, расположенными поперек судна, с привинченным к полу комодом–шифоньеркой, умывальником, двумя складными табуретками и кенкеткой[217] для свечи, висевшей у борта. Иллюминатор пропускал скудный свет серого октябрьского утра. Пахло сыростью.

Между койками и комодом едва можно было повернуться».

Как мы видим, мебель в каютах была привинчена к полу. Это было сделано во имя безопасности их обитателей. Ведь тяжелые шкафы, кровати и комоды могли легко придавить офицера во время качки и тем более — во время шторма. Исключение составляли стулья и изредка — кресла.

Что же касается табуреток, то их прикрепляли к стенам по другой причине. Каюты были очень тесными, поэтому стандартные табуреты могли бы «украсть» у хозяев каюты дополнительное жизненное пространство. Если же табурет можно было сложить и закрепить у стены, то офицер получал пару дополнительных квадратных футов[218] свободного места.

Ивану Александровичу Гончарову, который шел в Японию на корабле куда более высокого ранга — на фрегате — каюта досталась почти такая же. В ней была кровать, оснащенная выдвижными ящиками для белья, а также комод, который выступал в роли письменного стола. Одежда вешалась на каютную перегородку.

Единственная разница между каютами Гончарова и Ашанина состояла в том, что писатель располагал одноместной каютой. Впрочем, в отличие от юного кадета, он занимал достаточно важный пост секретаря посла в Японии.

В более поздние времена обстановку офицерской каюты обычно составляла койка с матрасом, кресло или высокий «венский» стул и платяной шкаф (деревянный или металлический).

Так, на минном крейсере «Финн» офицеры спали на «комбинированных диванах», в которые были вмонтированы ящики для белья. Обстановка также включала шкаф и умывальник. При этом саму каюту обитатели часто сравнивали с купе поезда — настолько там было узко. Если же каюта считалась двухместной, то пользоваться ею можно было только по очереди — два человека одновременно развернуться там не могли.

На кораблях большего размера, например эскадренных броненосцах, интерьеры были гораздо богаче. Заглянем в каюту мичмана Иллариона Илларионовича Бибикова глазами корабельного инженера Владимира Полиевктовича Костенко:

«Недавно мне пришлось зайти в каюту мичмана Бибикова[219], где была горловина в бортовой отсек. Каюта выглядела, как бомбоньерка. Переборки покрыты тонким штофом, скрывавшим стойки и головки заклепок, над столом висел дорогой персидский ковер с развешанным по нему кавказским оружием. У письменного стола — шкура белого медведя, а вместо казенного корабельного кресла штатского образца стояло весьма удобное кожаное кабинетное. Несколько портретов в рамках, изящный письменный прибор и бронзовые статуэтки тонкой работы были расставлены на столе, а электрическая лампа с подставкой в виде обнаженной женской фигуры, несущей светильник, увенчана кокетливым кружевным абажуром.

Койка у тыловой каютной переборки была завешана шелковой портьерой на бронзовых кольцах, скрывавшей большую картину в золотой раме, изображавшую златокудрую нагую красавицу, купающуюся в лесном ручье.

На книжной полке красовался ряд книг в сафьяновых тисненых переплетах, большей частью на французском языке. Все свидетельствовало, что хозяин каюты — большой эстет, не стесняется в средствах и не видит причин отказывать себе в привычном комфорте и в ласкающей взор обстановке даже во время похода на войну».

Отметим, что к плаваниям в тропиках корабли Русского флота, в подавляющем большинстве, приспособлены не были. Кондиционеры тогда отсутствовали, а системы охлаждения воздуха были крайне примитивными и часто «сдавали». Кроме того, одолевали тараканы. Во внутренних помещениях кораблей температура могла превышать 50°.

«Жара и духота у меня нестерпимые. Отворенные дверь и окно мало помогают. Не ощущается ни малейшего движения воздуха. Электрическая вертушка[220] недостаточно обветривает, к тому же она у меня испорчена. Через отворенную дверь забегают крысы и шуршат в бумаге, тараканы щекотят и даже кусают. Их ужасно много. На днях увидал, что они объели мои сапоги. Когда я сообщил об этом в кают–компании, меня подняли на смех, но смеялись недолго, так как вскоре выяснилось, что почти у всех сапоги попорчены», — писал в дневнике офицер шедшего в Цусиме крейсера 2–го ранга «Алмаз» князь Алексей Павлович Чегодаев–Саконский.

По сути, единственным кораблем Российского Императорского флота, приспособленным для службы в южных широтах, была мореходная канонерская лодка «Хивинец», построенная для службы в Персидском заливе. Впрочем, к моменту вступления канонерки в строй необходимость в русском станционере[221] в прибрежных странах залива уже отпала. Поэтому «Хивинец» сначала долгое время служил в Средиземном море, а затем был переведен на Балтику. Списана она была в 1944 г., а до этого служила долгие годы плавучей базой подводных лодок.

При каждой каюте имелся матрос–вестовой[222], который следил за чистотой в каюте и выполнял поручения офицеров. В его обязанности, например, входила чистка платья и обуви обитателя каюты, приготовление горячей воды для бритья и передача донесений на мостик (как тогда говорили — «на вахту») в случае необходимости. Дежурные вестовые при кают–компании также будили офицеров на ночные вахты. Кстати, на парусных кораблях до середины XIX в. помещение для вестовых по привычке именовалось «людской»…

Офицеры «Адмирала Ушакова» пользовались ватерклозетом, расположенным в надстройке спардека[223]. Там же находились и цистерны с пресной водой, которая использовалась для умывания. «Умывальная вода» добывалась чаще всего из забортной морской, для чего использовались специальные опреснители.

А вот офицеры фрегата «Паллада» в начале 1830–х гг. могли гордиться уже тем, что «секретные места» в штульцах офицерских гальюнов корабля было решено «сделать по новым образцам, употребя вместо медных котлов фаянсовые чаши». Впрочем, командир корабля капитан–лейтенант Павел Степанович Нахимов в «Ведомости» о ходе работ по оборудованию фрегата «Паллада»[224] по–хозяйски увидел непорядки — «только одно секретное место в капитанском штульце устроено таким образом, а в прочих обыкновенные медные котлы вставлены».

Кстати, именно в расположении гальюнов исторически в носовой части корабля крылось то, что все офицеры в Русском флоте (а также флотах других стран) обитали исключительно в кормовой части. Никому ведь не хотелось ежедневно и ежечасно «наслаждаться» ароматами отхожих мест.

Офицерские каюты остались в корме и после перехода от парусов к пару. И если на колесных пароходах ничто комфорту «их благородий» не угрожало, то с переходом к винтовым кораблям ситуация кардинально изменилась.

Как известно, именно на корме находятся винты, двигающие корабли. К ним ведут гребные валы. Вместе валы и винты вызывали сильнейшую вибрацию, к которой моряки парусных судов были непривычны.

А ведь были еще и корабли с подъемными винтами — на них в кормовой части размещалась специальная шахта, в которой могли поднимать и опускать движитель, разобщенный предварительно с гребным валом. Это давало возможность использовать паруса, которым постоянно установленный винт сильно мешал, тормозя корабль. Вибрации в этом случае было тоже ничуть не меньше.

Моряку Российского Императорского флота положено было быть, по возможности, чистым. И это при том, что до массового появления на кораблях опреснителей пресной водой (при наличии достаточного количества таковой) могли умываться только офицеры. Для матросов существовала вода соленая, забортная.

Даже после угольной погрузки уделом и матросов, и офицеров был душ или ванная соленой забортной водой. Позволить одновременно вымыться в пресной воде экипажу какого–нибудь эскадренного броненосца или большого крейсера (а это от шестисот до тысячи человек офицеров и матросов) командование, естественно, не могло.

В дальних тропических переходах вопрос «освежения» личного состава решался очень просто. На палубу выносились брандспойты, команда (зачастую — включая офицеров) раздевалась и нежилась под теплой океанской водой. Другим вариантом был спуск за борт большого паруса, углы которого ставились на буйки. Получалось нечто вроде импровизированного плавательного бассейна.

Напоследок расскажем о том, как жили на главном корабле Российской империи эпохи императора Николая Второго — императорской яхте «Штандарт».

Каюты командного состава по сравнению с другими судами 1–го ранга (яхта в военное время должна была служить вспомогательным крейсером, несмотря на отсутствие броневой палубы) были более чем скромными.

Помещение командира состояло из небольшого кабинета и спальни на верхней палубе, а также каюты в жилой палубе, где также находились апартаменты флаг–капитана императора, адмирала Константина Дмитриевича Нилова.

«Двухкомнатной» была и каюта старшего офицера. Не слишком просторными были помещения и остальных членов командного состава яхты. В каждой офицерской каюте имелся умывальник с горячей и холодной водой, а также вентилятор.

В кают–компании, освещавшейся сверху «светлым люком», стоял большой обеденный стол, буфет, несколько легких кресел, диваны, журнальные столики, книжный шкаф, а также — неизменное пианино. В качестве памятной реликвии на переборке висел молоток, которым император Александр Третий вбил первый гвоздь при постройке корабля.

Императорские апартаменты состояли из нескольких помещений.

Вначале посетитель попадал в вестибюль, облицованный красным деревом, где при необходимости собирали походную церковь. Храм был сделан из дуба и располагал серебряной утварью (в теплую погоду его устанавливали на верхней палубе).

Из вестибюля проходили в гостиную, в центре которой стоял круглый диван, по сторонам — фортепьяно и легкая ореховая мебель. Стены были обтянуты шелком «цвета морской волны» и украшались картинами и фотоснимками на морскую тематику. Как вспоминают очевидцы, гостиная использовалась дочерьми императора Николая Второго для различных занятий.

Из гостиной можно было попасть в кабинеты императора и императрицы.

Мебель кабинета Николая Второго была обита темно–зеленой кожей, а стены облицованы серым пергамоидом[225]. Письменный стол стоял между двумя полупортиками[226], а рядом располагался книжный шкаф (литература — главным образом на английском языке). Над столом висел электрический календарь (он показывал дни недели, фазы Луны и т. д.). Далее дверь вела в спальню, ванную компакту и ватерклозет.

Кабинет императрицы, само собой, выглядел богаче. Стены были обиты глянцевитым цветным кретоном[227], который использовался и для обивки мебели из палисандрового дерева[228]. Помимо письменного стола имелся диван и трельяж для цветов. Важное место в кабинете занимал портрет британской королевы Виктории[229], воспитавшей будущую Александру Федоровну на правах бабушки. У царицы была также своя спальня, ванная комната и уборная.

Немного стоит добавить о спальне императрицы. В ней имелись специальные электрические часы, которые могли при необходимости проецировать на потолок увеличенного размера циферблат со стрелками. В каюте также имелось множество икон и иконок из Царскосельского дворца; горела лампада.

Каюта наследника состояла из двух помещений — учебного класса, использовавшегося также как комната для игр, и спальни.

Добавим, что личный флот императорской фамилии не ограничивался «Штандартом». Так, вдовствующая императрица Мария Федоровна (вдова императора Александра Третьего) имела в своем распоряжении яхту «Полярная Звезда». Генерал–адмирал Великий князь Алексей Александрович ходил на яхте «Стрела», а также на крейсере–яхте «Светлана». Кроме того, императорский флот в разные годы включал яхты «Александрия», «Ливадия», «Тигр», «Дагмар», «Голубка», «Держава» и т.д.

О крейсере «Светлана» стоит сказать чуть подробнее. Здесь имелся целый блок для Главного начальника флота и Морского ведомства, располагавшийся за кормовыми 152–миллиметровыми орудиями. Он включал в себя прихожую, приемный салон и гостиную (в ходе постройки она была преобразована в часть кабинета). Кроме того, имелись, само собой, спальня и рабочий кабинет, а также большой санузел. Если августейшего моряка не было на борту, устанавливались временные выгородки, позволявшие напрямую пройти от носовых орудий главного калибра к командирской каюте, располагавшейся, само собой, в корме. Не были забыты и две каюты для свиты и прислуги Генерал–адмирала — две двухместные и две одноместные.

Так как крейсер был все–таки еще и яхтой, по личному требованию Великого князя Алексея Александровича были пошиты два треугольных «латинских» паруса. Были они абсолютно бессмысленными, поскольку, по сути, не давали возможности даже сдвинуть корабль водоизмещением почти четыре тысячи тонн с места.

Помимо императорской фамилии, собственные яхты имели и высокопоставленные чиновники. Так, для нужд наместника на Дальнем Востоке адмирала Евгения Ивановича Алексеева был построен уже знакомый нам крейсер–яхта «Алмаз». В распоряжении Морского министра имелась колесная яхта «Нева».

Глава 12. Кают–компания

Современные словари определяют понятие «кают–компания» как «помещение на корабле (судне), служащее для коллективного отдыха, совещаний и общего стола офицеров». Однако для Российского Императорского флота такое объяснение было бы не совсем точным. Вот что гласит статья 1113 Морского устава 1899 г.:

«Кают–компания есть место соединения офицеров в свободное от служебных занятий время. Все находящиеся в оной обязаны соблюдать приличие и порядок, достойные благородного общества офицеров».

Исторически сложилось, что кают–компания на корабле представляла собой нечто среднее между береговым Морским собранием (не совсем точный аналог современных Домов офицеров) и военного совета. Все трения, существовавшие между офицерами во время службы либо на берегу, забывались при пересечении кают–компанейского порога. Именно в кают–компании принималось решение о сопротивлении превосходящим силам турок офицерами брига «Меркурий» в мае 1829 г.

Как и на корабле в целом, в кают–компании существовала своя жесткая иерархическая система, нарушать которую не только было не принято, но даже невозможно — речь шла о традициях, отработанных веками. В данном случае мы можем говорить о некоем аналоге судового «парламента», который хотя и не был законодательным органом, но его консолидированное мнение было очень веским и играло всегда большую роль.

Главой кают–компании был старший офицер. Он улаживал конфликты между членами сообщества, а также председательствовал во всех случаях, когда требовалось коллегиальное решение. Добавим также, что старший офицер имел при голосовании два голоса, а не один, как все остальные. Поэтому, если голоса делились поровну, то мнение старшего офицера всегда было решающим.

С введением после Русско–японской войны на кораблях 1–го ранга должности помощника старшего офицера появился помощник и у председателя кают–компании. Впрочем, реальная власть все равно осталась у «старшого».

В кают–компании существовали свои неписаные законы. Например, здесь разрешалось курить без санкции командира корабля, что было обязательно, например, на палубе (запрет на курение — постоянный либо временный — мог, правда, ввести и старший офицер). Кстати, за ношение в кают–компании головного убора можно было легко «схлопотать» замечание в приказе — так, поручик Корпуса инженер–механиков флота Вильгельм Дмитриевич Брод был в 1908 г. наказан за то, что появился в фуражке.

Категорически запрещалось обсуждать российские политические проблемы (включая критику Российского Императорского дома), а также вопросы религии и личных взаимоотношений. Старший офицер внимательно следил за всеми дискуссиями, а в случае необходимости предлагал перевести разговор на какую–либо нейтральную тему — например, гидрографические исследования Северо–западного прохода, либо выпекание бубликов и пряников. Ослушаться слова председателя было никак нельзя.

В качестве развлечения в кают–компании допускались кости и некоторые другие игры (например — в триктрак), главное — чтобы не на деньги.

Не было принято и опаздывать к приему пищи — задержавшегося офицера за неуважение к сообществу старший офицер легко мог отправить восвояси. Вернуться наказанный мог только после окончания трапезы, причем откушивать ему пришлось бы в полном одиночестве. Исключение составляли случаи, когда опоздавший офицер руководил той или иной срочной работой по кораблю либо выполнял приказание командира или флагмана.

Если же на корабль приглашали гостей, то приглашение никогда не делалось от имени только командира. Напротив, в качестве «имени отправителя» использовалась формула «командир и кают–компания», либо «кают–компания». Если гость являлся исключительно гостем командира, то он не мог пересечь порога кают–компании (технически это было несложно, так как командирское помещение всегда имело отдельный вход).

Гостем кают–компании мог стать далеко не каждый посторонний человек. Например, категорически закрыт был доступ жандармским офицерам (кстати, детей жандармов не зачисляли в Гвардейский экипаж). С другой стороны, неприглашение любого другого офицера или инженера хотя бы на чашку чая было большой редкостью.

Если офицер приходил в кают–компанию, а в ней уже находился старший офицер, у того следовало обязательно спросить разрешения войти.

И еще одна, очень важная деталь. Все члены кают–компании, вне зависимости от воинского звания, обращались друг к другу по имени и отчеству. Чины и титулы оставались на палубе либо для официальных обращений по службе. Гордостью любой кают–компании был отказ от использования чинов и титулов даже в служебной обстановке. И кораблей, где это правило работало, было немало. Главным образом, речь шла об относительно небольших судах 2–го ранга, а также боевых кораблях, спаянных длительными походами и боями.

Порядок в кают–компании поддерживали специально подобранные вестовые («чистяки» на корабельном жаргоне). Они выполняли обязанности официантов, мыли посуду и поддерживали в помещении чистоту. Кают–компанейскими вестовыми обычно назначали наиболее чистоплотных (отсюда, видимо, и «чистяки»), честных и услужливых матросов. Чистяки обычно занимались только обслуживанием кают–компании, однако на небольших кораблях, где каждый человек был на счету, их прикомандировывали и к офицерам.

Вспоминает Гаральд Карлович Граф:

«Для содержания каюты в чистоте, а также для мелких услуг на несколько офицеров назначался один вестовой. Выбирали их обычно из молодых матросов не специалистов. Так как каждый офицер платил им небольшое жалованье, то такое назначение считалось выгодным, но в то же время беспокойным и ответственным. Какой–нибудь деревенский парень, который никогда не бывал в барском доме и не знал, как это там все делается у господ, вдруг оказывался вестовым. Хотя его обязанности были и не слишком сложными, но все же он должен был уметь прибраться в каюте, „вооружить“ китель, сюртук или мундир, почистить сапоги и т. д. Кроме того, вестовые прибирались в кают–компании, накрывали и убирали со стола и подавали за обедом и ужином. Их первоначально страшно стесняло, что им все время приходится быть среди офицеров, их начальства. В начале карьеры молодого вестового неизбежно выходило много недоразумений, часто очень забавных. Старые вестовые научат новичка, как и что делается, а он перепутает и наделает глупостей, а барин „серчает“. Да и как тут не сердиться, если на кителе не окажется погон или на сюртуке вместо эполет — погоны, а обнаружится это в последний момент, когда надо быть готовым. Много оплошностей выходило с отдачей белья прачкам и при подаче к столу: белье оказывалось перепутанным; при подаче кушаний блюда слишком наклонялись, так что соус проливался, а при подаче стаканов, из предосторожности, чтобы не разбить, влезали в них грязные пальцы.

Помню одного очень славного, но бестолкового вестового Иванова. Попросишь его: „Иванов, принеси чаю“ — тащит стакан без блюдечка. Не постучав, влезает в каюту. Окликнешь его: „Чего тебе?“ — „Да так что, ваш…бродие, хотел посмотреть, спите ли вы“. А то влетает в каюту и докладывает: „Ваш… бродие, вас вахтенный требуют“. — „Как так меня требует вахтенный?“ — оказывается, командир прислал вахтенного и требует к себе. Скажешь: „Иванов, разбуди в таком–то часу“. — „Слушаюсь, ваш…бродие“ — будит на час раньше. „Так что запамятовал, ваш…бродие“ Но зато будит так энергично, что того и гляди с койки стащит.

Но такие неудачные вестовые были скорее исключением. Большинство из них быстро осваивались и проявляли такое исключительное умение и заботливость в обслуживании „своего барина“, что этим его избаловывали. Все имущество барина живо оказывалось в полном и бесконтрольном ведении вестового, и тот даже часто распоряжался и его деньгами. Говоря со своим офицером, они всегда обращались во множественном числе, т. е. всецело присоединяли себя к „барину“: „у нас нет больше папирос“, „нам надо отдать белье прачкам“ и т. д. Сам „барин“, в конце концов, не знал, где и что у него находится и сколько чего имеется, и без своего верного „личарды“ решительно ничего не мог найти. Поэтому попадал в затруднительное положение, если тот в нужный момент находился на берегу „у прачек“, обычно служило предлогом для вестовых съехать на берег в будний день.

Правда, среди них были и ловкие парни, которые, заботясь о „барине“, не забывали и себя: курили его папиросы, обсчитывали на сдачах, носили его нижнее белье, когда считали, что выкинутое в грязное достаточно для носки им. Кроме того, обязательно располагались со своим имуществом в одном из шкапчиков каюты».

Помимо общих традиций, на каждом корабле могли быть и свои, собственные. Так, Сергей Колбасьев, описывая быт эскадренного миноносца «Джигит»[230], упоминает, что у офицеров этого судна была очень интересная привычка — «при совместных выходах точно следовать форме одежды командира во всех ее мельчайших подробностях».

Итак, кают–компания жила по правилам, которые в наши дни получили бы, наверное, название «кодекс корпоративного поведения». Ведь морское офицерство было самой настоящей корпорацией, ревниво хранившей традиции с Петровских времен, когда часть еще более древних обычаев «перекочевала» из иностранных флотов.

Если командира корабля можно было сравнить с конституционным монархом либо президентом, то старший офицер в кают–компании, как мы помним, являлся председателем парламента. Именно он председательствовал в корабельном Морском собрании и выступал от его имени.

Членами кают–компании были все офицеры, чиновники, а также морские врачи и священник, который в чине армейского капитана приравнивался к офицерам. В кают–компании забывались все деления на «белую» и «черную» кость, забывались даже «подколки» в отношении чиновников.

Командир в число членов сообщества не входил, и причина этого была очень простая. Как мы уже заметили, кают–компания была автономным институтом, причем в корабельной «общественной» жизни командиру не подчинялась — кают–компания и командирский салон в своих интересах вообще пересекались нечасто.

Во времена парусного флота в кругосветные плавания могли назначить несколько гардемаринов и штурманских кондукторов (старших кадет Штурманского училища в Кронштадте), поэтому им часто могли предложить столоваться в кают–компании. Но чаще всего они обитали в большой «гардемаринской» либо «кондукторской» каюте, где занимались и питались. Пища обычно была кают–компанейская, а обслуживалась гардемаринская каюта кают–компанейскими же вестовыми.

На уже знакомом нам корвете «Коршун» в гардемаринской каюте обитало восемь старших воспитанников кадетского корпуса — кадет Ашанин был назначен на корабль незадолго до выхода «в дальнюю», поэтому его пришлось поселить вместе со священником. Что же касается двух штурманских кондукторов, то они, судя по всему, жили в каюте, сходной с той, где жил их коллега из Морского корпуса вместе со священником.

В исключительных случаях кают–компания на своем заседании могла потребовать списания с корабля того или иного офицера за действия, позорящие русский военно–морской мундир.

Вот пример мичмана Федора Александровича Бухе, оказавшегося «не ко двору» в кают–компании эскадренного броненосца «Севастополь», отличившегося при защите Порт–Артура.

Бухе был произведен в мичмана в 1901 г. и до назначения в 1903 г. вахтенным офицером «Севастополя» успел послужить на балтийских транспортах «Секстан» и «Артельщик». На броненосце он дошел до должности младшего артиллерийского офицера, но тут началась Русско–японская война, поставившая на его карьере жирный крест.

Вот, что писал о Бухе его начальник, командир эскадренного броненосца «Севастополь» капитан 1–го ранга Николай Оттович фон Эссен:

«…Я им был очень недоволен, как весьма недобросовестным исполнителем и вообще бесполезным офицером на корабле. После боя 28 июля[231], когда потребовался судовой десант для отражения штурма[232], Бухе был послан полуротным командиром, но, находясь на позициях, в трудную минуту покинул полуроту и ушел в госпиталь, хотя и не был ранен. После этого случая кают–компания броненосца „Севастополь“ не захотела иметь мичмана Бухе в своем составе, и более он на „Севастополь“ не возвращался».

А вот отзыв другого офицера, участника обороны Порт–Артура — Михаила Владимировича Бубнова: «трусливый и вполне бездарный к морской службе офицер». Добавим: в 1906 г. Бухе был отправлен в отставку по требованию его бывших начальников по Порт–Артуру. Впрочем, в следующий чин лейтенанта его все–таки произвели.

Как мы помним, по старой традиции Русского флота члены кают–компании обращались друг к другу по имени–отчеству. Более того, предложение так себя титуловать мог сделать даже адмирал. Естественно, такое обращение практиковалось только во внеслужебное время, хотя случались и исключения из правил. Обращение же друг к другу по званию считалось солдафонством, присущим исключительно сухопутным войскам.

Вот как описывает разговор на этот счет между контр–адмиралом Иваном Андреевичем Кореневым[233] и гардемарином Владимиром Ашаниным писатель Константин Михайлович Станюкович:

«Адмирал слушал внимательно, но черед пять минут нетерпеливо заерзал плечами и проговорил:

— А знаете ли, что я вам скажу, любезный друг...

— Что, ваше превосходительство?

— Да называйте меня попросту по имени и отчеству, а то вы все: ваше превосходительство... Слышите?

— Слушаю-с».

Как мы уже говорили выше, по традиции командир корабля не был членом кают–компании и мог попасть в ее стены только по приглашению старшего офицера, который выступал от имени всех членов сообщества. Если таких приглашений не было, либо они случались крайне редко, начальник отряда судов мог поднять вопрос об «отрешении» командира от должности из–за отсутствия должного контакта с подчиненными. По традиции командира всегда приглашали на воскресный обед.

По своей воле командир перешагивал комингс[234] кают–компании лишь в исключительных случаях — например, для проведения военного совета, который проводился исключительно в этом помещении. Был и другой вариант — для сообщения офицерам некоей важной новости — например, о рождении наследника престола либо объявления приказа о долгожданном возвращении из дальнего плавания на далекую Родину.

В чем же причина того, что главное лицо корабля исторически не входило в состав кают–компании?

Ответ довольно прост.

Кают–компания представляла собой замкнутую корпорацию в рамках корабля, куда допуск «чужим» был практически закрыт. Офицеры имели полное право критиковать командира (в границах, разрешенных уставом и старшим офицером), и никто не мог в этих пределах ограничивать это право.

Что же касается командира, то он в понимании этой корпорации офицером не был. Он был командиром, и этим было сказано все.

Добавим, что командир корабля не был даже «первым среди равных» — такими правами обладал все тот же старший офицер корабля. Но если сам старший офицер превращался в командира, то он и сам автоматически лишался права по своей воле появляться в кают–компании. Традиции Российского Императорского флота были незыблемыми.

Более сложным было положение в кают–компании адмирала и его штаба. С одной стороны, флагман был гостем на борту и имел полное право на почетное место в кают–компании. С другой стороны — он был обладателем собственного салона, и, следовательно, в состав кают–компании входить не мог и влияния на ее деятельность оказывать никакого права не имел. Поэтому в случае пребывания флагмана на корабле его взаимоотношения с кают–компанией обычно строились по типу командирских — приглашения на совместные обеды с офицерами, а в ответ приглашения на трапезу в адмиральский салон. Исключение было одно — наряду с «обычными» офицерами адмирал мог пригласить и очень часто приглашал командира корабля.

Как же выглядела кают–компания на различных кораблях? Для начала снова посетим корвет «Коршун»:

«Володя спустился в кают–компанию и подошел к старшему офицеру, который сидел на почетном месте, на диване, на конце большого стола, по бокам которого на привинченных скамейках сидели все офицеры корвета. По обеим сторонам кают–компании были каюты старшего офицера, доктора, старшего штурмана и пяти вахтенных начальников. У стены, против стола, стояло пианино. Висячая большая лампа светила ярким веселым светом».

На парусниках большего размера отличий в обстановке «офицерского собрания» практически не было. Вот, например, описание Гончаровым кают–компании фрегата «Паллада»:

«Он[235] привел меня в кают–компанию, просторную комнату внизу, на кубрике, без окон, но с люком наверху, чрез который падает обильный свет. Кругом помещались маленькие каюты офицеров, а посредине насквозь проходила бизань–мачта, замаскированная круглым диваном. В кают–компании стоял длинный стол, какие бывают в классах, со скамьями. На нем офицеры обедают и занимаются. Была еще кушетка, и больше ничего. Как ни массивен этот стол, но при сильной качке и его бросало из стороны в сторону, и чуть было однажды не задавило нашего миньятюрного, доброго, услужливого распорядителя офицерского стола П. А. Тихменева[236]».

Впрочем, первое время кают–компания показалась Гончарову не слишком уютной из–за ее соседа снизу — крюйт–камеры, где хранился артиллерийский и ружейный порох. Что же представляло собой это страшное место?

Прежде всего, его строго изолировали от других кают из–за повышенной пожаро– и взрывоопасности. Помещение было отделено от других частей корабля более чем пятидюймовым (130 мм) каркасом, который был обшит с двух сторон «в паз» 30–миллиметровыми досками. Затем наружные доски как следует промачивали насыщенным раствором квасцов и покрывали листами жести. Стыки тщательно пропаивались.

Внутри крюйт–камера обшивалась свинцовыми листами толщиной 1,6 мм; стыки также запаивались. Пол защищался жестью и свинцовыми листами. Поверх свинца шел толстый слой плотного войлока.

С остальными помещениями корабля пороховой погреб соединялся тамбуром и двумя дверьми, с грубошерстной шторой, которая препятствовала проникновению воздуха. Фонарь со свечкой внутри располагался вне камеры, причем стекло в фонаре было двойное. Имелась также система затопления на случай пожара.

Кают–компания эскадренного броненосца «Орел» состояла из четырех помещений.

Главной была, скажем так, «столовая зала», значительную часть которой занимал длинный обеденный стол, рассчитанный на 32 человека. 32–м был командир корабля, который занимал место напротив старшего офицера, сидевшего во главе стола. Чаще всего это место было не занято, ибо командир появлялся в кают–компании только по приглашению офицеров. Кроме командира, почетное место могло быть предложено и кому–либо из гостей судна, а также адмиралу, в том случае, если его приглашали посетить кают–компанию.

Часть стола, расположенная по левую руку от старшего офицера, называлась «кормой» и была наиболее почетной. Здесь были места старших специалистов корабля (старшего минного офицера, старшего артиллерийского офицера, старшего штурманского офицера, старшего судового механика), ревизора, а также других лейтенантов и старшего судового врача.

Справа сидели мичмана, священник, содержатели, а также офицеры военного времени — прапорщики по морской части и прапорщики по механической части. Эта часть именовалась «баком»[237].

В чем же причины таких названий для частей кают–компанейского стола? Здесь снова нужно вспомнить традицию, в соответствии с которой в корме исторически находились офицерские каюты, а в носовой части корабля — на баке — жили матросы и унтер–офицеры. Таким образом, рассадка за столом, по сути, копировала корабельную иерархию, но уже в масштабах кают–компании.

Добавим также, что никому другому и ни при каких обстоятельствах нельзя было занимать места старшего офицера, старшего механика и старшего штурманского офицера. Другие места были закреплены за каждым из офицеров корабля, но могли предоставляться и гостям при отсутствии хозяина.

Кроме стола и стульев, в «обеденном зале» располагалось шесть кресел, два дивана, книжный шкаф и неизменное пианино.

За поперечной переборкой находилось разделенное продольным траверзом почти пополам еще одно помещение, предназначенное для отдыха офицеров. Здесь стояли два журнальных стола и еще несколько кресел. Интерьер этого отсека дополняли две пары 75–миллиметровых «противоминных»[238] орудий, стоявших побортно.

Обстановке кают–компаний кораблей 1–го ранга уделялось большое внимание. Так, для набивки мягкой мебели использовался конский волос. На стенах висели картины и гравюры; пол мог быть покрыт не «клеенкой» (линолеумом), а паркетом. Иллюминаторы драпировались тяжелыми бархатными портьерами.

Кают–компания кораблей поменьше имела более спартанскую обстановку. Например, плавучее Морское собрание минных крейсеров (эскадренных миноносцев) типа «Финн» располагало диваном, столом из полированного дерева, двумя буфетами, стульями, зеркалами и часами. Подволоки были зашиты линолеумом, поверх которого наносились цинковые белила.

Теперь перейдем к «пище духовной».

На рубеже XIX и XX вв., когда фонографы и граммофоны были еще достаточно редким явлением, для любителей музыки оставалась только одна отдушина — кают–компанейское фортепьяно. Если же по какой–то причине играть было нельзя, срочно искали выход из создавшегося положения. Рассказывает судовой врач бронепалубного крейсера «Аврора» Владимир Кравченко:

«Несколько слов по поводу нашего кают–компанейского музыкального инструмента. Перенесение его в новое помещение — в командирскую столовую, после того как прежнюю кают–компанию пришлось завалить углем, доставило много трудов и смеха. (Это происходило еще до моего прибытия на переходе из Габона в Грейт–Фиш-Бей.) Вначале, когда наваливали уголь, пришли к заключению, что пианино по его величине невозможно пронести сквозь извилистый и узкий коридор, соединяющий прежнюю кают–компанию с новой. Поэтому решено было оставить его на старом месте и закутать брезентами ввиду соседства угля. Но через сутки наши музыканты соскучились без него, открыли брезенты и нашли, что пианино уже пострадало: звук, дескать, стал глуше. Тогда двое энергичных мичманов решили его разобрать и в таком виде перенести. Над ними трунили, смеялись, однако разборка шла с такой спешностью, что около них скоро образовались целые горы разных винтов, палочек, кусков дерева и т. п. В конце концов две выдающиеся части, на которых помещается клавиатура, не поддались разбору, оказались великолепно приклеенными. Этот эпизод привел всех в уныние, и было решено разобрать косяки дверей железной переборки. Долго стучали, ломали; наконец, с великим трудом удалось втащить пианино в узкий кривой коридор, где снова надо было устранить массу препятствий. К 11 часам вечера пианино допутешествовало до входных дверей новой кают–компании, которые также оказались узкими и были облицованы железом, так что всякое расширение оказалось невозможным. Обливавшиеся потом инициаторы переноса злились, противники злорадствовали и хохотали до упаду; советы и остроты сыпались со всех сторон, обстоятельства становились критическими, и из трагикомедии легко могла бы выйти трагедия. Все уже отступились, когда явился старший офицер и решил, что кусок пианино надо отнять. Посыпались насмешки: как это — пилить пианино. Но, действительно, это был единственный исход. И вот появился судовой плотник с пилой и начал пилить пианино. Думаю, что звуков пиления пианино никто еще никогда не слыхивал, а потому в одной группе офицеров раздался гомерический хохот, а в другой — плохо скрываемая злоба и досада. Когда был отпилен порядочный кусок, остатки пианино внесли на место, и стараниями тех же двух инициаторов оно снова было собрано к двум часам ночи. Плотник искусно приделал отпиленную часть, и офицеры стали снова извлекать увеселяющие звуки».

Добавим в этой связи, что в кают–компании «Авроры» и в наши дни стоит пианино. Но это не тот самый знаменитый инструмент, что пилил корабельный плотник под руководством офицеров крейсера. Сейчас посетители корабля–музея могут наблюдать фортепьяно с императорской яхты «Полярная Звезда». Что же касается реликвии, прошедшей Цусиму, то о ее судьбе автору, увы, ничего не известно.

С Петровских времен было заведено, что сервировка кают–компанейского стола должна находиться на должном уровне. Для парадных случаев существовали серебряные приборы и хрусталь; даже в дальнем плавании были обязательны салфетки и другие аксессуары, положенные в приличном обществе. Например, указ Петра Великого от 1720 г. требовал иметь на кораблях два вида бокалов — зеленого стекла и прозрачного стекла. Из первых надлежало пить белое вино, а из вторых — красное.

Ревнители морских традиций в точности соблюдали петровское указание. Так, один из товарищей гардемарина Ашанина, приглашенного на завтрак к адмиралу, рекомендует ему наливать белое вино в зеленую рюмку, а красное — в маленький стакан. В противном случае флагман мог «взъерепениться».

Отметим, что сервировка для кают–компанейских столов отпускалась всегда «из казны». Поэтому на упомянутые выше серебряные приборы, а также посуду часто наносили монограмму корабля.

По–особому происходили трапезы в шторм.

На обеденном столе жестко закреплялась специальная бечевочная сетка (ее еще называли «скрипкой») или решетка, в ячейки которой ставились тарелки и клались приборы. Бутылки, графины и стаканы клались в решетку плашмя. Как писал современник, «вестовые[239] выписывали вензеля и делали необыкновенные акробатические движения, чтобы донести блюда по назначению и не разметать яства по полу. Приходилось выбирать моменты и обедающим, умело ими пользоваться, чтобы благополучно донести вилку до рта, не разлить вина или не обжечься горячим чаем, который подавался в стаканах, завернутых в салфетку».

Использовался и другой вариант. На сохранившихся до сей поры старых парусниках (например, на сильно выгоревшем в 2007 г. британском «чайном» клипере «Катти Сарк») можно было видеть крайне любопытный подвесной стол, как раз и использовавшийся в шторм.

К подволоку крепился специальный крюк, к которому на длинной медной штанге приделывалась круглая толстая деревянная столешница диаметром около метра. В ней были проделаны различной глубины «лунки» разного радиуса, в которые было положено вставлять стаканы и плошки с едой.

Таким образом, при сильной качке стол мог принять положение, параллельное палубе клипера.

Впрочем, ни «скрипка», ни другие приспособления от боя посуды не всегда спасали. Как рассказывает один из мемуаристов, в дальних походах зачастую чай приходилось из–за отсутствия стаканов пить из «пустых горчичниц».

За офицерский стол отвечал особый человек — «содержатель кают–компании». Его бюджет формировался из «столовых денег», которые полагались офицерам[240]. Он закупал продукты, которые позже передавались офицерскому коку, и следил за разнообразием меню.

По уставу содержателя кают–компании офицеры должны были переизбирать каждые три месяца, однако на практике бывали и «вечные содержатели», которые исполняли свои обязанности на протяжении всего срока службы на том или ином корабле. Теоретически содержателя можно было заменить и «вольным» буфетчиком, однако шли они во флот крайне неохотно, поскольку «кочевая» морская жизнь нравилась не всем. Кроме того, буфетчику нужно было платить жалованье, что увеличивало расходы офицеров.

Если несколько кораблей находились в ремонте либо одновременно оказывались в порту на какое–то относительно длительное время, то очень часто обязанности «кормильца» возлагались на одного из содержателей. Вот что пишет в своем дневнике знакомый нам Георгий Карлович Старк, уже произведенный в старшие лейтенанты и недавно принявший командование эскадренным миноносцем «Сильный» (май 1912 г., корабль находится в ремонте в Кронштадте):

«Столуемся все вместе на барже, около которой мы стоим. Кормит нас механик „Деятельного“, отличный хозяин. Во внутреннем плавании я меньше 35 рублей в месяц не платил, а тут платим не более 25 рублей и едим безукоризненно, но он строго требует, чтобы в случае отсутствия ему давали бы знать. Нас столуется 18 человек, а вечером часто бывает, что остается трое, на этом он строит свой расчет».

Услугами содержателя кают–компании мог пользоваться и командир корабля. Правда, в этом случае он вносил полуторную плату — как мы помним, он питался у себя в каюте, т.е. отдельно.

Но очень часто бывало наоборот — содержатель кают–компании оказывался совершенно неспособен обеспечить своих сослуживцев «вкусной и здоровой пищей», в результате чего смещался со своего поста. И это неудивительно — ни в Морском корпусе, ни в Морском инженерном училище «содержателей» никто специально не готовил. А хозяйственные люди всегда были большой редкостью и большой ценностью. Рассказывает судовой врач бронепалубного крейсера 2–го ранга «Изумруд» Владимир Кравченко:

«У нас произошла смена министерства. Консервы, танжерские[241] фрукты по недосмотру загнили в провизионном погребе и отравили воздух в каютах. Мы и так ели невозможно, а теперь в заключение уже и перерасход появился. Пришлось выбирать нового заведующего кают–компанейским столом, более опытного».

Некоторые содержатели один–два раза за кампанию устраивали для соплавателей пирушки, в ходе которых их таланты раскрывались особенно многогранно. Ознакомимся, к примеру, с меню такого застолья, имевшего место быть на винтовом транспорте «Артельщик» летом 1904 г. Стол просто ломился от яств.

Холодные закуски были представлены селедкой, балыком, икрой, миногами, солеными огурцами; горячие — биточками в сметане, сосисками в томате, гречневой кашей с луком и яйцами. Затем подали кулебяку с визигой[242] и свежей рыбой, бульон и жареную дикую козу. В качестве десерта присутствовали трубочки со сливками из либавской[243] кондитерской Боница. Не были забыты и крепкие напитки — господа офицеры вкушали простую водку, рябиновку и зубровку, мадеру и херec. К кофе появился коньяк и виски.

Обитателями кают–компаний часто бывали и животные. Иногда это приводило к курьезам. Рассказывает Гаральд Карлович Граф:

«Членом кают–компании[244] числился также и серый попугай с красной головкой, который знал немало слов и даже произносил короткие фразы. Особенно отчетливо он говорил много раз повторяемые фразы вроде: „вестовой, чаю“, „позвать вахтенного“, „вестовые, подавать“ и т. п. Благодаря этому даже получались смешные недоразумения: то вестовой без надобности приносил чай, то преждевременно начинали подавать еду. Старший офицер, когда раздражался на своего вестового, то ругал его дураком, а звали его Степаном. Попка отчего–то это особенно подхватил и часто, сидя на своей жердочке, непрерывно повторял: „Степан — дурак, Степан — дурак“. Это привело в будущем к очень неприятному инциденту. Когда морской министр вице–адмирал Степан Аркадьевич Воеводский делал смотр крейсеру и, проходя через помещение кают–компании, остановился перед жердочкой попугая, то тот стал настойчиво повторять: „Степан — дурак, Степан — дурак“. Все от неожиданности не знали, что делать, а попугай все повторяет свое: „Степан — дурак“. К счастью, министр сделал вид, что он не разбирает, что тот говорит, и поторопился отойти от попугая. Но неизвестно, как он к этому отнесся. Не подумал ли он, что это злая шутка, тем более командир и старший офицер очень расхваливали попугая».

Глава 13. Питание и здравоохранение

О том, что на корабле кухня именуется камбузом, знают все. Но что же означает слово камбуз?

Изначально «камбузом» называли кирпичную либо чугунную печь в носовой части судна. В петровские времена слово практически не употреблялось — камбуз именовался «поварней». Само же слово «камбуз» происходит от голландского выражения kombuis и означает «судовая кухня».

Любопытно, что словарь Владимира Даля производит от камбуза такое каспийское выражение как «конфуз». Означает оно «носовую часть кусовой лодки, где хранятся съестные припасы и где место кашевара, кока»[245].

Кстати, в Петровские времена слово «конфуз» никакого отношения к кухне не имело. «Оконфузить» означало заставить кого–то признать свою ошибку или даже преступление. Напомним, что именно слово «конфузия» употреблял в книге Юрия Германа «Россия молодая» таможенник Афанасий Крыков в случае обнаружения контрабанды.

У нижних чинов и у офицеров камбузы были разными. Размещались они на верхней палубе и для снижения пожарной опасности обкладывались специальными негорючими материалами (в разные годы — от кирпичей до бетонных плиток).

Отметим также, что на парусниках существовал обычай гасить огонь в камбузе в половине девятого вечера в целях пожарной безопасности. Это правило сохранялось даже на многих железных кораблях до конца XIX в.

Вокруг камбуза всегда существовала группа матросов, помогавшая коку «на общественных началах». Взамен они получали возможность погреться у жарких котлов, а также «побаловаться чайком» (при наличии собственной заварки).

С третьей четверти XIX в. корабельная «поварня» приобрела вид большой медной печи, в которую было вмонтировано несколько котлов — один обязательно для кипятка.

На больших кораблях было несколько камбузов.

Так, на линейном корабле «Андрей Первозванный» было два командных камбуза (на 800 и 250 порций), а также три отдельные плиты, на которых готовилась пища для адмирала и командира корабля, для офицеров и кондукторов (31 человек и 24 человека соответственно). Кроме того, на корабле имелось две хлебопекарни и квашня с тестомешалкой. Добавим, что посуда мылась опресненной водой в специальной посудомоечной машине.

Камбуз должен был располагать большим количеством различной утвари. Так, Морской устав императора Петра Великого в числе «каютных припасов» упоминает два вида котлов, два вида «кастролов» (кастрюль), четыре вида сковородок, а также два вида «уполовников», блюда, ендовы и «большой стол».

Далее следует «поваренная и протчая посуда». К ней относились еще два вида различных котлов, медные «уполовники», «решета, чем пену снимать», «помпы медные, чем воду из бочек брать» и щипцы. За ними следовали два вида вилок, ложки, кружки и чарки, цепи для котла, вертела, ведра и т. д. В списке «поваренной и прочей посуды» есть также режущие ухо либо странные названия — «сера горючая», «фаркенс» и «полуфаркенс».

Замыкали список «купорские[246]» припасы — большие струги, тессель[247], купорские топоры, кривые скобелей[248], «клещей кривые, чем прижимать обручи», а также сами обручи — деревянные и железные.

Теперь перейдем к ежедневному столу офицеров. Сразу же вынужден разочаровать читателя — как такового высочайше утвержденного меню из разносолов для командного состава не было.

Офицеры получали так называемые «столовые деньги», на которые должны были либо закупать провизию самостоятельно (такое бывало, в основном, на берегу), либо пускать их в «общий котел» и столоваться в кают–компании. Впервые речь о некоем подобии столовых денег идет в Морском уставе. Согласно этому документу, офицерам полагалось «давать по цене деньгами» из расчета порций в день (имелась в виду стоимость матросских порций). Капитан–командор получал за шесть порций, капитан[249] — за пять, капитан–лейтенант, лейтенант, корабельный секретарь, унтер–лейтенант, комиссар, лекарь, мичман, священник, шкипера 1–го и 2–го ранга, а также констапель[250] 1–го ранга — по две порции.

При приготовлении пищи судовых коков Петровского времени ориентировали на то, что из одного котла будут питаться два обер–офицера либо четыре мичмана или же шесть гардемаринов. В равные условия с обер–офицерами ставились также лекарь и священник, «ежели не монах». Если же корабельный священник был–таки иноком, то ему полагался отдельный котел.

В 1860–х гг. было определено, что обер–офицеры, штаб–офицеры, а также адмиралы и генералы получают ежемесячно в плавании по 56 рублей серебром порционных денег. На основании положения от 25 апреля 1856 г. выдавались и столовые деньги.

На начало XX в. суммы столовых были следующие. В 1904 г. управляющий Морским министерством Федор Карлович Авелан получил на год 12 тыс. рублей столовых, а старший флагман Балтийского флота вице–адмирал Павел Петрович Андреев — 4200 рублей. Для директора маяков и лоции Каспийского моря, командира Бакинского порта контр–адмирала Владимира Яковлевича Баля столовые деньги были определены в размере 2700 рублей.

Лейтенант Константин Семенович Головизнин в 1906 г. имел 720 рублей столовых, а его брат старший лейтенант Владимир Семенович Головизнин на 1911 г. получил лишь 600 рублей.

Безусловно, офицерский стол был куда богаче матросского — прежде всего потому что офицер, как мы помним, имел возможность выбирать своего «кормильца» — содержателя кают–компании.

Но даже если содержатель выполнял свою роль с максимальным рвением, офицеры часто бывали недовольными — особенно во время длинных переходов. Вот что пишет о столе кают–компании крейсера «Алмаз» вахтенный офицер корабля князь Алексей Павлович Чегодаев–Саконский, сам бывший содержателем:

«Однообразный стол до такой степени опротивел, что все жалуются на отсутствие аппетита. На закуски даже не смотрят. Маринованные грибки с луком, не знаю для чего в изобилии туда положенным, маслянистые, костлявые, в толстой чешуе, как бы бронированные сардинки, голландский сыр с выступающими на срезе капельками, традиционная, очерствевшая селедка, также посыпанная луком, изрубленное на кусочки, вероятно, разогретое мясо, изображающее „горячую закуску“, все это уносится, чтобы снова в том же порядке появиться на следующий день. К завтраку подали гренки с горошком, тушеное мясо, безвкусное и разваренное, на сладкое — бисквиты с вареньем. Может быть, в другое время это показалось бы недурным, но нужно заметить, что это однообразие завелось у нас со времен Кронштадта».

Отметим, что вне российских пределов крейсер на тот момент находился всего 22 дня…

В более спокойных условиях, в порту на якоре содержатель кают–компании имел куда больше возможностей выбора блюд для трапезы. Снова слово князю Чегодаеву–Саконскому:

«После обеда я ушел к себе в каюту, где меня ожидал Ромашин. В белом поварском костюме и колпаке, полный чувства собственного достоинства, с важным видом подал он мне счет и грифельную доску с написанным на ней меню следующего дня.

— Ну, что там, опять фаршированные баклажаны?

— Можно и кукурузу.

— Да никто не ест ее у нас.

— В таком случае вместо баклажан томаты дадим, а дальше пулэ–грилье[251] и на третье — пудинг–кабинет[252]. Вот если бы ваше. Жанбону[253] достать, так пулэ можно к обеду подать.

Ромашин любил употреблять иностранные слова».

В годы Первой мировой войны офицерский стол стал гораздо скромнее — из–за нехватки в стране мяса в кают–компаниях стали вводить так называемые «мясопостные дни». Из воюющих флотов проще было положение офицеров Балтийского флота, а также вновь созданной Флотилии Северного Ледовитого океана.

Балтийцы имели возможность закупать продукты в нетронутой войной Финляндии (напомним, она входила в состав Российской империи), куда значительное количество полузабытых с началом войны продуктов поступало из нейтральных скандинавских стран — Швеции, Норвегии и Дании. Любопытный факт — в годы Первой мировой войны, по официальной статистике, каждый датчанин еженедельно съедал по 70 кг мяса, а на долю каждого шведа, от мала до велика, приходилось по 80 т шоколада. Правда, не в неделю, а в месяц. Безусловно, львиная доля продовольствия позже переправлялась в Германию, но и на долю Финляндии тоже кое–что перепадало.

Что же касается русских кораблей, базировавшихся на Кольский залив, то их моряки часто видели даже экзотические ананасы — на Русский Север шли конвои из западных союзных стран.

Но наиболее спокойной была обстановка на Дальнем Востоке — ведь в этих местах Мировая война началась, как ни странно это звучит, с высадки бывших союзников в начале 1918 г.

Уходя в дальнее плавание, моряки делали запасы различных видов продовольствия. На палубах делались загородки и клетки для «живых консервов» — скота и птицы, для которых завозили сено и корм. Впрочем, главное в этой ситуации было не попасть в шторм — палубная живность во время бури обычно быстро дохла от нервного потрясения. Бывало и хуже — вырвавшийся бык мог наделать немало бед. В связи с этим при каждой угрозе шторма корабельные плотники и боцманская команда тщательнейшим образом поверяла крепость клеток и прочность канатов.

Случалось, что к животным на борту привыкали настолько, что и офицеры, и команда отказывались пускать их под ножи коков. Так, на клипере «Наездник» «оставались еще теленок, два черных поросенка и две газели, но эти милые звери, живя все время с командою, так сдружились с нами и выдрессировались, что жалко было их убивать, и офицеры решили оставить их жить для развлечения команды». Из других припасов, помимо солонины и консервов, на борту числился рис, горох, сухари, шампанское да кранное вино, а также «несколько кур и гусей, но они так отощали, что жаркое из них было жестко и безвкусно».

К «настоящим» консервам на кораблях отношение было двойственное. Чаще всего офицеры и матросы относились к ним с опаской, причем «их благородия» обычно величали данный вид провизии не иначе как «мощами покойного бригадира, геройски павшего от почечуйной болезни». Почечуем, напомним, в те времена часто называли геморрой.

Другим популярным названием было «корнет–биф» (т. е. «говядина из корнета»). Оригинальное название данного блюда звучало как «корн–биф»[254].

Возможно, причина была в том, что красивое название консервированного блюда далеко не всегда соответствовало тому, что обнаруживалось внутри. Вот и летели за борт «фрикасе» и прочие кулинарные изыски. Как утверждали офицеры, они представляли собой «буквально резину, приправленную всевозможными острыми соусами».

В случае же невозможности хранения больших запасов продовольствия и консервы шли неплохо. Вот как обстояло дело в кругосветном плавании на броненосце береговой обороны «Адмирал Ушаков» (рассказывает старший артиллерийский офицер корабля Николай Николаевич Дмитриев):

«У нас нельзя было, как на хорошо обставленных судах второй эскадры[255], брать большие запасы свежей провизии, а приходилось кормиться почти исключительно консервами. Но надо отдать полную справедливость современным консервам, что они не оставляют желать ничего лучшего. Когда, например, посреди океана приходилось нам есть рябчиков в сметане да еще с брусничным вареньем. Что же касается нашей команды, то она так пристрастилась к консервированным щам с кашей, что, когда во время погрузок угля удавалось достать с транспорта быка и сварить щи со свежим мясом, матросы ели их с меньшим удовольствием, чем консервы. Вообще за два месяца плавания на стол, кроме неизбежного однообразия, пожаловаться было нельзя».

Щи с кашей — название русских консервов, которые многие содержатели кают–компаний старались запасти перед длительным переходом за границу. Каждый, даже самый что ни на есть неопытный содержатель твердо знал — этот продукт в запаянных банках никогда не подведет.

Рассказывают, что лет 30 назад участники некоей полярной экспедиции случайно нашли склад, где в числе других запасов были и данные консервы. Несмотря на строжайший запрет экспедиционного начальства притрагиваться к банкам — мало ли что могло случиться с их содержимым за последние несколько десятков лет — нашелся смельчак, который вскрыл емкость и попробовал. Результат превзошел все ожидания — «Щи с кашей» снова подтвердили высочайшее качество выделки.

Помимо продовольствия в плавании следовало всегда помнить о бережном расходовании пресной воды. Так, до появления опреснителей в дальних переходах происходило постепенное сокращение питьевой порции — вплоть до одной кружки в день. За сверхнормативное расходование сурово наказывали.

Впрочем, на рубеже XIX и XX вв. уже практически все боевые 1–го и 2–го ранга корабли располагали опреснителями — например, на бронепалубном крейсере 1–го ранга «Аврора» было установлено два опреснителя системы Роберта Круга[256], способные дать кораблю до 60 т пресной воды в сутки. Естественно, дать гарантию их бесперебойной работы не мог никто. Поэтому чай с солоноватой водой не был чем–то из ряда вон выходящим.

Но даже полностью исправный опреснитель давал не слишком хорошую воду. Очень часто она была слегка ржавого цвета и имела ярко выраженный «машинный» привкус (некоторые даже находили, что вода отдает нафталином). Впрочем, на это обычно не обращали внимания.

Особую проблему в дальнем плавании представляло снабжение корабля и его команды свежей пресной водой. Особенно если пополнить цистерны надо было вдали от крупных портов.

Чаще всего ее брали в не очень заиленных реках, для чего тщательно вычищали корабельные шлюпки, которые потом заполняли живительной влагой по самые борта изнутри. После этого команда раздевалась, привязывала обмундирование к надводным частям плавсредства и вела шлюпки к кораблю. Команда шлюпки — во главе с офицером — при этом голая сидела на веслах и на руле. Изредка бралась и вторая шлюпка, которая буксировала «танкер».

Иногда удавалось добыть воду в береговых колодцах, которые в этом случае вычерпывались буквально до дна (или, как говорили в те времена, «до лягушек»). Чтобы получить возможность добыть свежую колодезную воду, обычно шли на «военно–морскую хитрость». Из числа офицеров выбирался наиболее неиспорченный и благовоспитанный мичман, который ехал делать предложение девице из семьи, располагавшей криницей.

Затем, как бы невзначай, заводился разговор о воде. Отказать будущему родственнику было невозможно, и корабль наливался водой до самых горловин цистерн. А наутро становилось известно, что судно должно срочно выйти в море…

К концу XIX в. ситуация изменилась — появились специальные суда–водолеи. Это были небольшие танкера, которые перевозили не нефть и нефтепродукты, а питьевую воду. Первые такие суда для Балтийского флота были построены в начале 1880–х гг.

Прием пресной воды превращался в целое событие. На бронепалубный крейсер 2–го ранга «Изумруд» принимают живительную влагу со вспомогательного крейсера «Днепр». Рассказывает судовой врач «Авроры» Владимир Семенович Кравченко:

«У нас опять горе: нет пресной воды. Уже два котла за недостатком ее выведены. Мы на середине Красного моря. Вторые сутки сигналим, умоляем „Олега“ сжалиться и дать нам воды. Куда она исчезает — неизвестно. Запаса должно хватать на шесть дней, а мы вот уже на третьи сутки караул кричим. Старший механик[257] ходит мрачнее тучи. Наконец над нами сжалились и устроили остановку в море; стоим, конечно, не на якоре — глубина здесь ни много ни мало — 400 сажень[258].

Мы подошли к „Днепру“, спустили „шестерку“[259], приняли с „Днепра“ шланг, несколько раз обрывали его, наконец, завели и теперь сосём, жадно сосём пресную воду сквозь узенькое горлышко шланга. Нам надо 180 т, а принимаем мы в час всего пятнадцать. А с „Олега“ то и дело семафорят: „Скоро ли, да скоро ли?“.

...Взошла полная луна и застала нас за этим занятием — качанием воды. Сквозь шланги местами сочится струйками вода; команда жадно подбирает ее, подставляет кто кружечку, кто пригоршню.

Один подставил ведерко под сирену: оттуда (благодаря неисправности) нет–нет и вырвется с паром струя кипятку — догадливый матрос уже полведра себе набрал.

А я хожу по лазарету, завязываю краны и бранюсь: „Санитары, не сметь трогать пресной воды, руки мыть соленой водой!“ — вот до чего дело дошло.».

Как видим, далеко не случайно даже офицеры на берегу с наибольшим удовольствием пили обычную пресную воду, которая «после опресненной судовой бурды казалась прямо нектаром».

Для хранения продовольствия предназначались особые помещения — так называемые ахтерлюки.

Один из них всегда предназначался для «мокрой» провизии, т. е. мяса, рыбы, солонины, вина и водки, масла, уксуса и ряда других продуктов. Второй ахтерлюк вмещал соль, мыло, табак, а также зачастую и квашеную капусту, которая к «мокрой» провизии почему–то не относилась. Еще в одном помещении хранили «сухую» провизию — лук, крупу, чай, сахар, а также овощи.

На кораблях 1–го ранга (броненосцах и больших крейсерах) часто имелся и ахтерлюк, предназначенный исключительно для офицерской провизии. В него помещали и частные запасы каждого отдельного офицера. Так, например, кадет Владимир Ашанин, персонаж повести Константина Михайловича Станюковича «Вокруг света на „Коршуне“», привез на свой корвет большой ящик с домашним вареньем. Естественно, ящик расположили не в каюте (там попросту не было места), а в офицерском ахтерлюке.

Особое отношение, естественно, было к питьевой воде. Она располагались в специальных цистернах, размещавшихся в особом, «водяном» трюме. Каждая цистерна изнутри тщательно покрывалась известью, а снаружи — белой масляной краской. Емкость цистерн зависела от численности экипажа — например, на «Адмирале Ушакове» шесть резервуаров вмещали 900 ведер[260] воды. На более современном и почти в три раза более крупном «Андрее Первозванном» судовой запас питьевой воды составлял уже 44 т.

Добавим, что водяные цистерны были постоянно закрыты и распечатывались только для приема свежих запасов живительной влаги.

Закупка продовольствия в дальнем плавании была зачастую весьма сложной задачей, особенно при походе крупным отрядом судов. В качестве примера можно привести стоянку Второй эскадры флота Тихого океана вице–адмирала Зиновия Петровича Рожественского на Мадагаскаре.

Как пишет князь Чегодаев–Саконский, «„кают–компаньоны“[261] спешили опередить один другого». Овощи и зелень раскупались моментально, а молочника приходилось караулить еще на дальних подступах к рынку. «Вся суть удачи состояла в том, чтобы обмануть других, не показать вида, что ожидаешь молочника».

С мясом и птицей было проще, хотя их приходилось изредка заказывать заранее. Не гарантировало наличие свежей провизии и пребывание при эскадре судна–рефрижератора «Эсперанс». Принятое с него мясо «отдавало салом и браковалось». Затем рефрижераторные машины парохода «скисли» окончательно, после чего весь немалый запас продовольствия безнадежно испортился. Припасы выкинули в море, а капитан «Эсперанса» получил такой нагоняй от Рожественского, что от страха сел в шлюпку в полубессознательном состоянии.

Кстати, вопросу о закупках доброкачественного продовольствия уделяется место и в Морском уставе Петра Великого:

«Офицеры, командующие кораблями военными... повинны удаляться как возможно от покупки в местах, в которых чают быть моровой болезни. А когда необходимая нужда случится, для взятья воды, или дров и прочих вещей неотлагаемых, тогда надлежит послать офицера, дабы матросов не допустил из тех поветренных мест что покупать или брать».

Теперь перенесемся с судов вице–адмирала Рожественского на несколько месяцев назад — в Порт–Артур июня 1904 г. Крепость уже некоторое время блокирована японцами, и уже начинает ощущаться недостаток продовольствия.

Слово вахтенному начальнику крейсера «Новик» Андрею Петровичу Штеру:

«...В Артуре уже начинал чувствоваться недостаток в провизии, но зато водки было сколько угодно; на пристанях Восточно–Китайского Общества были сложены колоссальные штабели ящиков с этим зельем, которое потому только не было выпито, что генерал Стессель[262] приказал налагать жестокие наказания за пьянство, а офицеров, замеченных в этом, обещал предавать суду; также к его распорядительности надо отнести то, что в Артуре за всю осаду цены на продукты в магазинах оставались нормальными, так как малейшее увеличение их грозило конфискацией; на китайцев это распоряжение, к сожалению, не могло распространяться; цены на привозимые ими продукты — зелень, живность и скот достигли сказочных размеров: за пуд картофеля платили уже в июне 9 рублей, а цена курицы достигала 5–6 рублей; нечего и говорить, что к концу осады цены эти еще увеличились втрое.

Благодаря предусмотрительности командира „Новика“ ни команда, ни офицеры ни разу не нуждались в провизии. Получив в свое распоряжение дачу одного из офицеров, за городом, капитан 2го ранга Шульц[263] приобрел заранее стадо коров, которые паслись под наблюдением матроса–пастуха, причем некоторые из них отелились, и в то время, когда на судах флота ели одну солонину, мы могли посылать в подарок друзьям то окорок телятины, то свежего мяса. Штук полтораста кур постоянно неслись, снабжая нас свежими яйцами и даже высиживали цыплят. Свиньи, бараны, гуси, утки — всего было запасено в изобилии.

На „Новике“ нашлись два огородника, которые посеяли в начале осады всякую зелень, и в июле мы имели свой картофель, лук, столь необходимый в осаде, и другие овощи. В конце июля, когда на береговых позициях начали резать ослов, команда „Новика“ ежедневно получала свежее мясо. Не раз вспомнишь добром такого заботливого командира, благодаря которому одна из главных тяжестей осады — дурная пища и даже голод была устранена».

На кораблях в дальних походах, естественно, насадить огород было невозможно. Вот и мечтали в офицерских каютах и матросских кубриках о таких «деликатесах», как картофель, лук, чеснок и пряная зелень.

Вот отрывок из рапорта командира броненосного фрегата (крейсера) «Адмирал Нахимов» капитана 1–го ранга Карла Карловича Деливрона от 11 ноября 1888 г.:

«Во время стоянки в Фунгале[264] мы приобрели покупкой 370 ведер красного вина для команды по 1 руб. 28 коп. за ведро и свежую провизию, платя по 5 руб. 12,29 коп. за пуд[265] мяса, по 2,87 коп. за пуд зелени и по 3 руб. 27,8 коп. за пуд белого хлеба; за пресную воду брали по 3 руб. 50 коп. за тонну».

Для справки приведем цены на некоторые товары из данного списка на рыках Москвы на середину января 1888 г.

Фунт[266] средней баранины стоил 14 копеек, говядины — восемь копеек, а свинины — девять копеек. Пуд весового пшеничного хлеба отдавали за два рубля 80 копеек, пуд ржаного — за 75 копеек.

Теперь перейдем к другой части, от которой напрямую зависело состояние, как офицеров, так и матросов — к корабельной медицине. Тем более что положение старшего судового врача можно сравнить с главой современного Минздрава — естественно, в корабельных масштабах.

Особое отношение к здравоохранению на борту корабля заложил еще сам Петр Великий. Как известно, при необходимости царь часто занимался самолечением, для чего возил с собой своеобразную аптечку — сундучок, разделенный на множество отсеков. В них, как вспоминают очевидцы, были различные порошки и микстуры, пузырьки, пробирки, ступки с пестиками и т. д.

Морской устав Петра требовал от врачей немало. В частности, медик, помимо своих прямых обязанностей, должен был следить за тем, «дабы больным пища была по определению давана добрая». В противном случае он был обязан докладывать командиру корабля.

Проступки лекарей и врачей должны были караться жестоко:

«Запрещается лекарю ни чего не брать с матрозов и с солдат больных или раненых, под штрафом возвращения того, что возмет и лишения своего жалования.

...Ежели лекарь своим небрежением и явным презорством[267] к больным поступит, отчего им бедство случится, то оной яко злотворец наказан будет, яко бы своими руками его убил, или какой уд[268] отсек. Буде же леностию учинит, то знатным вычетом наказан будет, по важности и вине смотря в суде».

Уже в Петровские времена список необходимых на судне инструментов и препаратов занимал в Морском уставе две с половиной страницы. Полный текст этого крайне интересного документа с пояснениями можно найти в приложениях.

В дальнейшем состояние медицинской части флота во многом зависело от морского начальства. Так, адмирал Федор Федорович Ушаков требовал от командиров подчиненных ему кораблей собирать в портах сведения о заболеваниях населения, предоставлять отпуска после выписки моряков из госпиталей, а также создавать в местах массовых заболеваний специальные лазареты и изоляторы.

Главное медицинское управление в Российском Императорском флоте появилось в 1812 г. Во главе его стояли генерал–штаб–доктор флота и его помощник.

Естественно, сила медицинской части корабля напрямую зависела от его размеров. Например, на небольшом бронепалубном крейсере 2–го ранга «Изумруд» имелся лазарет на семь коек, аптека и специальная ванная. Рядом размещалась каюта судового врача. Как сразу же отметил вновь назначенный судовой медиктитулярный советник[269] Владимир Семенович Кравченко, прямо за переборкой лазарета находилось машинное отделение. В тропиках это могло означать убийственную жару в помещении.

По тем временам (конец 1904 г.) судовой лазарет был неплохо оборудован. В частности, в нем имелся пароэлектрический стерилизатор и дистиллятор конструкции Рихарда Гловецкого[270].

Главный перевязочный пункт на крейсере планировался в помещении кают–компании. Место там было достаточно, однако подача раненых могла встретить определенные трудности.

На более крупном бронепалубном крейсере 1–го ранга «Аврора» имелся не только лазарет, но и операционная. Правда, лазаретом пользоваться было невозможно из–за «невозможной жары и духоты», в связи с чем больные были переведены в помещения батарейной палубы, где стояли 75–миллиметровые орудия.

Перед боем готовился перевязочный материал, запасы которого распределялись по различным отсекам корабля. Создавались и запасные перевязочные пункты на случай разрушения основного. Проверялась готовность санитарного отряда, для которого судовыми средствами готовились носилки.

В санитарный отряд входили корабельные врачи (их было один или два человека, в зависимости от ранга судна), фельдшеры и санитары. К числу последних в боевой обстановке причисляли и корабельных чиновников, а также различных вестовых. К медицинской бригаде прикомандировывался и священник.

Наиболее известным «профессиональным» заболеванием моряков, является, безусловно, «морская болезнь». Медики так называют болезненное состояние, возникающее в результате действия укачивания на вестибулярный аппарат внутреннего уха. Основными проявлениями заболевания являются плохое самочувствие, головокружение, тошнота, рвота. Влияние на вестибулярный аппарат оказывают и длительные стоянки в порту — организм привыкает к твердой почве, после чего ему приходится перестраиваться к качке заново.

Доля людей, не подверженных морской болезни, относительно невелика и составляет шесть–восемь процентов, при этом лечебные средства в большинстве случаев малоэффективны. При появлении признаков заболевания, а также для профилактики врачи рекомендуют свежий воздух, лежачее положение, пребывание по возможности в средней, более устойчивой, части судна.

Следует сказать, что многие моряки считают позорным признаваться в том, что их укачивает, объясняя нездоровье недосыпом, головной болью либо ранее принятой большой дозой алкоголя.

Боролись с приступами «морской болезни» по–разному. Вот как лечил ее писатель Иван Александрович Гончаров, состоявший в качестве секретаря адмирала Путятина на фрегате «Паллада» в путешествии к берегам Японии:

«Вскоре обнаружилась морская болезнь у молодых и подверженных ей или не бывших давно в походе моряков. Я ждал, когда начну и я отдавать эту скучную дань морю, а ждал непременно. Между тем наблюдал за другими: вот молодой человек, гардемарин, бледнеет, опускается на стул; глаза у него тускнеют, голова клонится на сторону. Вот сменили часового, и он, отдав ружье, бежит опрометью на бак. Офицер хотел что–то закричать матросам, но вдруг отвернулся лицом к морю и оперся на борт. „Что это, вас, кажется, травит?“ — говорит ему другой. Едва успеваешь отскакивать то от того, то от другого. „Выпейте водки“, — говорят мне одни. „Нет, лучше лимонного соку“, — советуют другие; третьи предлагают луку или редьки. Я не знал, на что решиться, чтобы предупредить болезнь, и закурил сигару. Болезнь все не приходила, и я тревожно похаживал между больными, ожидая — вот–вот начнется. „Вы курите в качку сигару и ожидаете после этого, что вас укачает: напрасно!“ — сказал мне один из спутников. И в самом деле напрасно: во всё время плавания я ни разу не почувствовал ни малейшей дурноты и возбуждал зависть даже в моряках».

При приступах морской болезни всегда находились доброхоты, иронизировавшие над страдальцами, «ехавшими в Ригу» или «травившими канат». Крайне распространенным был вопрос, «дошел ли ты до грунта?». Это был намек на водолазов, которым такой вопрос задавали в момент соприкосновения с дном, когда страховочный фал можно было более уже не травить.

Во времена парусного флота с морской болезнью нижних чинов боролись радикальными способами. Боцмана вооружались линьками[271] и выгоняли страдальцев на верхнюю палубу — скоблить ее. Если же боцман был совсем «зверем», то предлагалось даже подняться на марс мачты. Болезнь, говорят, довольно быстро проходила, и вниз человек спускался уже «совершенно исцеленным».

Случалось, что некоторых офицеров списывали на берег из–за того, что они не могли из–за морской болезни выполнять свои обязанности. Такая участь, например, постигла старшего артиллерийского офицера броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» Александра Александровича Гаврилова. Страдавшего крайне тяжелой формой морской болезни артиллериста позже перевели в береговой состав флота.

Морской болезни были подвержены и члены императорской фамилии. Только вот лечили их, естественно, по–другому. Вспоминает офицер императорской яхты «Штандарт» капитан 2–го ранга Николай Васильевич Саблин (яхта идет славящимся своими жестокими штормами Северным морем):

«Государя[272] вообще не укачивало, а для детей устроили у гротмачты, где меньше качало, из подушек и пледов целые укрепления и какие–то прямо логовища, в которых все княжны и лежали целый день, причем только бедную Татьяну Николаевну жестоко укачало. Она, одна из всех, иногда болела даже на якоре, при малейших хождениях судна на канате, при свежих ветрах. Милые нянюшки уговаривали княжон поболеть, подставляли им судки, но, в общем, никто из них особенно не страдал.

Зато Алексей Николаевич временами очень скверно себя чувствовал, и было жалко смотреть, как боцман Деревенько подносил к его рту серебряный судочек, пока наследник „кормил рыб“, как говорят у нас во флоте.

Доктор Боткин[273] выписал со всего мира всевозможные средства от качки и пробовал применять их к Татьяне Николаевне. Из Америки на яхту прислали целый сундук особых препаратов, но все было недействительно. Однажды даже попробовали подвесить особое кресло на пружинах, но бедную Татьяну Николаевну укачивало еще сильнее».

Другим профессиональным заболеванием были проблемы со зрением. Причем речь шла не только о напряжении глаз артиллерийских наводчиков и сигнальщиков. Многие нижние чины, которые по долгу службы должны были большую часть времени проводить в замкнутом пространстве, часто «сажали» глаза из–за постоянно включенного искусственного освещения.

У машинной команды в дальних тяжелых переходах преобладали ожоги и фурункулы от грязи. Случались также переломы (голени и ребер). В низких широтах бичом была зудящая тропическая сыпь.

Не обходилось и без симулянтов. Так, на бронепалубном крейсере 2–го ранга «Изумруд» один из боцманов «заскучал» и притворился сумасшедшим — объявил себя губернатором и «забегал по палубе, рыча, как дикий зверь». «Сумасшествие» длилось, впрочем, недолго. Видя, что никто его не собирается списывать на берег и отправлять на Родину, унтер достаточно быстро «излечился».

Кстати, в Морском уставе Петра Великого мы обнаруживаем и указание о борьбе со случаями симулирования недугов и членовредительства:

«Кто себя больным нарочно учинит, или составы свои переломает и к службе непотребными учинит, в том мнении, чтоб отставлену быть от службы, онаго надлежит бив кнутом и ноздри вырвав на галеру сослать».

Одной из постоянных забот «корабельного Минздрава» был надзор за качеством питьевой воды. Приходилось тщательно следить за тем, чтобы она не приобретала затхлого запаха и была полностью пригодной к употреблению — особенно это было актуально до появления опреснителей. Поэтому в дальних переходах, как офицерам, так и нижним чинам (особенно в жарком климате) рекомендовалось добавлять в питьевую воду красное вино.

Случалось, что медицинская часть становилась поводом для развлечений команды — так, большое количество зрителей всегда собиралось на различные хирургические операции, производившиеся на борту.

СПИДа в те далекие времена, к счастью, еще не знали, а вот профилактика и борьба с венерическими заболеваниями велась активно. Ведь моряки, пробыв долгое время в дальнем плавании, привыкли «расслабляться» на берегу.

После боя перевязочные пункты превращались в мини–госпитали. Вот рассказ уже знакомого нам судового врача бронепалубного крейсера 1–го ранга «Аврора» Владимира Семеновича Кравченко. Несколько часов назад закончился Цусимский бой, в ходе которого экипаж крейсера потерял десять человек убитыми (включая командира). 89 человек было ранено, из них шесть — смертельно. Тяжелораненых было 18 человек. Среди офицеров было трое тяжелораненых и пять — легкораненых.

«…Работы предстояло много. Прежде всего, надо было разместить раненых поудобнее, выбрать места более прохладные и светлые, переменить тюфяки, залитые кровью, вымыть раненых, переодеть в чистое белье, организовать постоянный уход и наблюдение за ними. Для этого было отряжено 15 человек санитарного отряда; им было поручено измерять температуру два раза в день, поить, кормить раненых. Помогали и свободные от службы товарищи. Наскоро были сооружены временные деревянные нары в батарейной палубе. Для раненых имелись постоянно под рукой горячий чай, кофе, холодное питье. Лазаретные и кают–компанейские запасы клюквенного и лимонного экстрактов, коньяку, рому, красного вина, консервированного молока щедро расходовались. Более тяжелым пришлось назначить легкую диету: бульон, молоко, кисель, яйца. Всюду шла деятельная очистка от кровяных пятен. Окровавленные вещи выбрасывались прямо за борт, все–таки уже в конце суток трупный запах стал давать себя почувствовать. Раненые вели себя поразительно терпеливо. Повязки держались хорошо, некоторые промокли. Составив список раненых и назначив, кого брать первыми, я приступил к перевязкам. Началась наша настоящая медицинская работа.

Общий характер ранений состоял в рваных ранах самой неправильной формы, различной величины, с краями, большей частью ушибленными и обожженными. Гораздо сильнее раны были обожжены внутри. Обрывки тканей одежды приходилось вытаскивать черными, обгоревшими, мышцы крошились на отдельные волокна. Впрочем, ожоги ран имели и свою хорошую сторону — загрязненные раны обеззараживались до некоторой степени, кровотечение из мелких сосудов останавливалось благодаря прижиганию. Ранения были нанесены осколками снарядов или борта и увлекаемыми по дороге различными металлическими частями судна: кусками чугуна, стали, меди. Немногие были ранены осколками деревянной палубы или иллюминаторного стекла. Разрушения в теле были варварские; осколки ведь не походили на гладкие пули, делали большие карманы, громадные, сильно развороченные выходные отверстия. Было много открытых осколочных переломов черепа и других костей. После очистки раны, удаления обрывков одежды, горелых частей, перевязки кровоточивших сосудов отыскивались костные и металлические осколки. Материал употреблялся стерилизованный.

Несколько человек, смертельно раненных, производили тяжелое впечатление…».

Несколько позже на «Авроре» был проведен максимально возможный комплекс дезинфекционных работ — кровь, затекшая под палубный линолеум, начала разлагаться, и корабль стал окутывать трупный запах. Линолеум был ободран по всему крейсеру и выброшен за борт, а палубы, стены и командные рундуки обработали горячей водой с сулемой[274], мылом и содой.

Напомним, что «Аврора» была первым кораблем, на котором в боевых условиях был опробован рентгеновский аппарат. Во время боя он хранился в машинном отделении, а затем был собран старшим минным офицером крейсера лейтенантом Георгием Карловичем Старком.

«Перед уходом из Николаевского морского госпиталя в Кронштадте были взяты две круксовые[275] трубки, экран, штатив. Эти немногие принадлежности рентгеновского аппарата оказали нам услугу, поистине неоценимую. Я улыбался, вспоминая голоса скептиков, уверявших, что применение рентгена на военном судне невозможно. Хрупкие трубки, дескать, разобьются при первом же сотрясении от выстрелов, и что вообще для лазарета это излишняя „роскошь“. Раненые исследовались в различных позициях, стоя, сидя или лежа на операционном столе, без снимания повязок и одежды. Большую услугу оказали мне йодоформенные тампоны, заведенные в раны: они не просвечивали, были видны темным пятном и давали возможность превосходно ориентироваться по поводу соотношения раны, осколков, направления канала. Результаты были блестящи. Открыта была масса осколков, переломы — там, где их вовсе не ожидали. Мне это страшно облегчило работу, а раненых избавило от лишних страданий — мучительного отыскивания осколков зондом.

Не имея ни фотографических пластинок, ни досуга, чтобы заниматься фотографированием и проявлением снимков, я, отыскав металлический или костный осколок, перелом, наскоро набрасывал схему от руки, прекращая на это время действие аппарата, потом снова пускал его в ход и проверял верность рисунка», — писал в дневнике Владимир Кравченко.

Примечательно, что когда раненых с «Авроры» переместили в американский морской госпиталь в Маниле, то выяснилось, что местный рентгеновский аппарат сломан. Пришлось вызывать с крейсера лейтенанта Старка, который на время привел прибор в рабочее состояние.

На кораблях Российского Императорского флота не только болели, но и умирали — как в бою, так и от болезней либо несчастных случаев. Например, задыхались от углекислоты в угольных ямах, погибали от солнечных и тепловых ударов. А на вспомогательном крейсере «Урал» в начале 1905 г. лопнувший топенант[276] грузовой стрелы одного офицера убил, а другого — тяжело ранил.

Если корабль находился в одиночном плавании, то в случае смерти члена его экипажа приспускали флаг, который оставался в таком положении до того момента, пока тело умершего не покинет борт. Если была возможность довести покойника до берегового кладбища, то для этого предпринимались все усилия.

Могилы русских моряков разбросаны по всему миру. Например, многие из них захоронены в греческом порту Пирей, а также в Нагасаки, где долгое время существовала временная военно–морская база Русского флота.

В открытом море все выглядело по–другому. На верхнюю палубу выносили широкую доску, на которую клали труп, зашитый в парусиновый мешок. Сверток устанавливали на доске, после чего со стороны ног привязывали ядро, болванку от снаряда, либо топочный колосник. Затем доску с телом усопшего ставили ногами вперед на планширь[277] фальшборта (при этом два матроса держали над покойником Андреевский флаг) и после молебна сбрасывали за борт. Короткий всплеск, судовой караул дает три залпа из ружей, все крестятся, а на судне тем временем до положенного места поднимается кормовой флаг. Печальная процедура окончена.

Если же покойник до смерти болел какой–либо заразной болезнью, то вместе с его телом в море бросали также носильные вещи и постельные принадлежности. В том случае, когда место больного ограждалось парусиновым обвесом для предохранения остальных от заражения, то он тоже подлежал уничтожению. Кроме того, пространство за обвесом тщательно окуривалось.

Отметим, что на процедуре похорон должны были присутствовать все члены экипажа, независимо от воинского звания усопшего. Что же касается траурного салюта, то в давние времена он являлся не данью памяти умершему, а предназначался для отпугивания дьявола, жаждущего проникнуть в открытое сердце человека.

Место захоронения было принято отмечать в вахтенном журнале. Позже его сообщали родственникам умершего или погибшего.

Если корабль находился в составе эскадры и умерших на соединении было много, для покойников выделялся миноносец. На нем свертки с мертвецами укладывали рядком, убирая их цветами и зеленью (если таковые имелись). Затем кораблик выходил в море, сбрасывал умерших в волны и производил траурный салют — выстрел из пушки. В этом случае флаг корабля возвращался на место в тот момент, когда миноносец отходил от него более чем на два кабельтова[278].

В военное время обходились без особых церемоний. Например, в море был захоронен командир бронепалубного крейсера 1–го ранга «Аврора» Евгений Романович Егорьев. Он погиб в Цусимском сражении 14 мая 1905 г., и первоначально тело хотели довезти до Манилы (Филиппины) и там предать его земле. Но путь к порту занял слишком много времени (скорость хода у кораблей резко упала из–за боевых повреждений), в результате чего тело Егорьева также было предано океану.

Добавим, что история знает случай, когда флагман возил с собой собственный гроб — речь идет об адмирале Горацио Нельсоне. Похоронная принадлежность была изготовлена из обломка мачты трофейного французского корабля, а использовали ее по прямому назначению после гибели Нельсона в Трафальгарском сражении.

Глава 14. Флот и берег

На начало XX в. Морское министерство Российской империи обладало большим количеством недвижимого имущества. В одном только Санкт–Петербурге ему принадлежало большое количество зданий и земельных участков. В их число входило собственно Адмиралтейство и здание Строительного департамента (угол Театральной площади и Крюкова канала). На Екатерининском канале располагался (до продажи здания в начале XX в.) Департамент корабельных лесов.

Кроме того, в столице был дом Главного военно–морского суда, Крюковские морские казармы, Морские казармы на Васильевском острове (Косая линия), казармы Гвардейского экипажа на Екатерингофском проспекте, Морские казармы на Петергофском проспекте, Морские казармы на Фонтанке, Морские казармы на Торговой улице. К Морскому ведомству относился также Морской инвалидный дом[279] императора Павла Первого на Крестовском острове и «промышленная зона» бывшего Охтенского адмиралтейства.

Но главным местом для любого моряка на берегу были Морские собрания.

В Российском Императорском флоте Морские собрания представляли собой нечто среднее между офицерским клубом, рестораном, научным лекторием и библиотекой. Существовали они в крупнейших базах империи — Кронштадте, Санкт–Петербурге, порту Императора Александра Третьего (Либаве[280]), Гельсингфорсе[281] и Ревеле, а также в Николаеве, Севастополе, Владивостоке и Баку. Кроме того, Морское собрание действовало при Адмиралтейском Ижорском заводе Морского ведомства.

В собраниях царили строгие правила, нарушать которые не дозволялось никому. Например, курение было разрешено только после отбытия последней дамы. Под строжайшим запретом была карточная игра, что соответствовало и корабельным порядкам. И еще о дамах — появление офицера с дамой, не имевшей к флоту никакого отношения, было попросту невозможным. Другое дело — вдовы и дочери–сироты моряков. На них последнее правило не распространялось.

В июле 1912 г. всем Морским собраниям были присвоены знамена. Белое прямоугольное горизонтальное полотнище делилось синим крестом на четыре части. В верхнем левом углу располагался Андреевский флаг, а в нижнем левом углу — золотой адмиралтейский якорь и первые буквы каждого конкретного собрания (например — Л.М.С. — Либавское Морское собрание).

Обратимся к выписке из устава Санкт–Петербургского Морского собрания:

«... В Собрании, кроме обыкновенных правил приличия, присущих каждому благоустроенному обществу, должно быть непременным условием строгое соблюдение правил вежливости, и все члены и приглашенные гости Собрания должны стремиться к поддержанию достоинства этого учреждения, строго выполняя устав. Для развлечения разрешаются игры: шахматная, бильярдная и другие, дозволенные законом. Из карточных допускаются только утвержденные Советом старейшин. Двери в игральные комнаты не должны быть запираемы. В Собрании устраиваются сообразно денежным средствам ассамблеи, семейные, танцевальные и музыкальные вечера. Гости, замеченные в несоблюдении правил Собрания и несовместимом в достоинстве Собрания поведении, лишаются права входа в Собрание властью Совета старшин».

Отметим, что столичное Морское собрание было создано лишь в XX в., и то ненадолго — приказ по Морскому ведомству о его создании был подписан Морским министром вице–адмиралом Степаном Аркадьевичем Воеводским лишь 3 февраля 1910 г. Текст документа гласил:

«Предписываю кают–компанию офицеров флотских экипажей, расположенных в Санкт–Петербурге, именовать впредь Морским собранием при 2–м Балтийском флотском экипаже и принять к руководству прилагаемый при сем устав собрания».

Собрание располагалось на втором этаже морских Крюковых казарм у сохранившегося поныне Поцелуева моста. В собрании были почетные обязательные и необязательные члены. К первой категории относились руководители флота и морского ведомства, а ко второй — все остальные офицеры, служившие в столице.

За порядком в собрании следили 12 старшин (в том случае, если им требовалась замена, то ее кооптировали из заранее избранных 12 кандидатов). Источником существования организации были членские взносы, а также плата за участие в играх и культурно–развлекательных мероприятиях. Кроме того, каждому собранию ежегодно выделялись суммы из средств Морского ведомства.

Санкт–Петербургское морское собрание просуществовало до 29 августа 1913 г., когда оно было преобразовано в Кают–компанию при Втором Балтийском флотском экипаже. Размещалась она там же, где и ее предшественница.

В столице существовало также Офицерское собрание армии и флота (в настоящее время — Дом офицеров). Правда, популярностью среди строевых офицеров–моряков оно не пользовалось.

Морское собрание в Кронштадте являлось старейшим в Российской империи и было учреждено указом императрицы Екатерины Второй 11 марта 1786 г. по инициативе главного командира Кронштадтского порта Самуила Карловича Грейга. Впрочем, это еще было не собрание, а «Кронштадтский морской клуб», созданный для «приятных, полезных и благородных развлечений».

В 1795 г. оно было распущено в связи с уходом Кронштадтской эскадры к берегам Франции, а вновь восстановлено — в 1802 г. по инициативе лейтенанта Бунина.

При Великом князе Генерал–адмирале Константине Николаевиче Собрание было существенно перестроено, на что ушло 120 тыс. рублей. В нем появился танцевальный и театральный залы; предусмотрено было и место для Морской библиотеке.

К началу XX в. гости собрания поражались роскошной лестнице, на площадках которой стояли старинные орудия. В нижнем этаже была Морская библиотека, а на втором — театральный зал со сценой, гостиная, бильярдные и буфетные. В центре аванзала стояла бронзовая скульптура Жанны д'Арк — подарок французских моряков, посетивших Кронштадт с визитом. По стенам висели картины Айвазовского и других живописцев–маринистов.

Вот, например, как описывалось в газете «Кронштадтский вестник» проходившее в Морском собрании чествование американских моряков, прибывших в Кронштадт в 1866 г.:

«… Зал Морского собрания был роскошно убран флагами, цветами и деревьями. Особенно замечательно и с большим вкусом был декорирован щит во всю сцену зала, на котором красовались портреты Вашингтона[282], Линкольна[283] и Джонсона[284] на фоне из красного сукна, обвитые кругом большими венками из живых цветов и убранные со всех сторон высокими деревьями. Портрет Государя Императора на противоположной стене был также убран зеленью и осенен штандартами Их Величеств. Не менее роскошно была убрана и парадная лестница — лампами, большими канделябрами и цветами. На стене, против хода на лестницу, был поставлен на декоративном пьедестале бюст Петра Первого, а против него среди тропических растений бюст Государя Императора Александра Николаевича. В зале играли два хора музыки: оркестр Лядова[285], выписанный из Петербурга и портовый хор. Обед был приготовлен известным петербургским ресторатором Дюссо».

Морское собрание было также известно знаменитым «Собранским» квасом с изюмом, который готовился по секретному рецепту. По традиции, этим квасом можно было чокаться вместо вина или коньяка.

Старожилы утверждали, что одним из лучших периодов существования Кронштадтского морского собрания приходился на период губернаторства в городе вице–адмирала Степана Осиповича Макарова в 1899—1904 гг. По неписаной традиции собрание патронировала супруга флотоводца, Капитолина Николаевна, любившая активно участвовать в общественной жизни (за что муж, славившийся своей прижимистостью, ее не раз безуспешно попрекал). В здании собрания часто проводились балы и маскарады, концерты, елки для детей.

Здание Морского собрания в Севастополе было построено в 1843—1844 гг. по проекту архитектора Александра Брюллова, брата знаменитого художника. Во время Севастопольской обороны 1854—1855 гг. в нем размещался перевязочный пункт, на котором среди других врачей работал и знаменитый русский хирург Николай Пирогов. От попадания неприятельских снарядов здание сгорело и долгое время стояло в сильно запущенном состоянии. К тому же, до начала 1870–х гг. Черноморского флота, по сути, не существовало, а главная база оставшейся небольшой флотилии располагалась в Николаеве. При восстановлении здание было радикально перестроено. Окончательно оно было разрушено в годы обороны города против немецко–фашистских войск в 1941—1942 гг.

Владивостокское Морское собрание было основано в 1876 г. после перебазирования Сибирской флотилии из Николаевска–на–Амуре в новый порт на Дальнем Востоке, а Бакинское — в 1912 г.

А вот отзыв юного мичмана Гаральда Карловича Графа, выпущенного во флот в 1904 г., о Ревельском Морском собрании (создано в 1851 г.):

«В тот же день решили проехать в Морское собрание пообедать. В этом собрании нам предстояло столоваться, благодаря дешевизне и отсутствию в городе хороших ресторанов. Познакомились с дежурным, штурманским полковником П., который тоже нас встретил очень сердечно, показал помещение, объяснил все правила и даже отобедал с нами. Ревельское Морское собрание, как и почти все собрания, было хорошо обставлено и занимало целый дом, с большой залой для танцев и концертов, несколькими гостиными, читальной, бильярдной и рестораном. Все содержалось чисто и аккуратно, обставлено красивой мебелью; было и несколько отличных картин. Имелась также очень хорошая библиотека».

Библиотекам морских собраний могли позавидовать и крупные города. Например, значительная часть фондов современной Приморской государственной библиотеки им. Горького раньше принадлежала книгохранилищу Владивостокского Морского собрания.

В 1832 г. по предложению капитан–лейтенанта Иллариона Николаевича Скрыдлова была основана Морская библиотека в Кронштадте, для чего офицер предлагал объявить особую подписку. Высочайшее разрешение императора Николая Первого на сей счет последовало десятого августа. Отметим, что в 1859 г. в читальном зале был повешен портрет Скрыдлова со следующей надписью:

«Основатель библиотеки капитан–лейтенант Илларион Николаевич Скрыдлов».

Библиотека существовала на отчисления офицеров Балтийского флота, жертвовавших ежегодно с 1860 г. по одному проценту от своего жалования. С 1911 г. велось строительство нового книгохранилища (сохранилось до наших дней), однако переехала в него библиотека лишь в 1926 г. К первому января 1911 г. ее фонды насчитывали 108 309 томов, и это было девятое по объему собрание в Российской империи. Любопытная деталь — когда Публичная библиотека в Санкт–Петербурге закрывалась на ремонт, ее читатели часто перемещались в Кронштадт, поскольку только здесь они могли найти некоторые редкие издания.

Интересно посмотреть, какие книги пользовались наибольшей популярностью, например в 1909 г. (отчеты о деятельности библиотеки ежегодно печатались в журнале «Морской сборник»).

Всего 1013 читателям было выдано 32 984 тома. Из них на долю книг по «словесности» пришлось 25 136 томов, на периодические издания — 3631 том, педагогику — 941 том, историю — 513 томов, естественные науки — 435 томов, искусство — 378 томов, философию — 275 томов, «географические путешествия» — 268 томов, медицину — 247 томов, морскую науку — 237 томов, военную науку — 57 томов.

А вот, что писали о библиотеке Севастопольского Морского собрания авторы путеводителя, вышедшего в 1914 г.:

«Библиотека Морского собрания (Екатерининская ул., № 2) представляет из себя одну из достопримечательностей Севастополя. Библиотека скоро будет праздновать столетие своего существования. Она содержит около 90 000 томов книг; по величине это — третья библиотека в России. К сожалению, просветительное значение этой библиотеки в последнее время весьма понижено. Плата за пользование книгами — 12 р. в год; подписчиками могут быть лица только привилегированных сословий, представившие рекомендации двух обязательных членов библиотеки. Выдача книг производится ежедневно, за исключением воскресных и праздничных дней, два раза в день — до и после обеда; по субботам и в канун больших праздников — только до обеда. Читальные залы библиотеки открыты ежедневно от 8 ч. утра до 10 ч. в.»

Отметим, что основанной в 1822 г. библиотеке Севастопольского Морского собрания (ее также часто называли просто «Морской библиотекой») не везло хронически. Первое ее здание сгорело почти сразу же после постройки в ночь на 17 декабря 1844 г.), а второе было настолько изуродовано во время англо–французских бомбардировок в 1854—1855 гг., что было разобрано на камень для строительства городского Владимирского собора. Кстати, построено он было на средства самой библиотеки и пожертвования морских офицеров, что дало три четверти необходимых средств. Третье здание погибло в ходе Великой Отечественной войны.

К 1854 г. в книгохранилище было 16 тыс. томов, однако в период осады Севастополя в 1854—1855 гг. удалось вывезти в Николаев лишь немногое. Основная часть собрания была разграблена. Вернулась библиотека в Севастополь только в 1890 г.

На первое января 1911 г. фонды севастопольской Морской библиотеки включали 52,4 тыс. «сочинений» в 88,8 тыс. томах. Годовой бюджет составлял десять тысяч рублей, а отчеты о деятельности книжного собрания с 1892 г. также ежегодно печатались в «Морском сборнике».

Выборы старшин Собрания обычно превращались в значимое событие для всего флота. Вот что рассказывает Георгий Карлович Старк:

«В Кронштадтском Морском собрании в начале года бывали выборы новых старшин собрания. Революционные настроения сказались и здесь. Молодое офицерство объединилось и в январе 1907 г. дружно провело свой список. Выбранными оказались контр–адмирал Вирен[286] и одиннадцать лейтенантов, в их числе Костя Гертнер[287] и я. Так как все было сделано точно на основании устава, то список пришлось утвердить. Летом 1907 г. устав морских собраний был пересмотрен и утверждены пропорциональные выборы; на 12 старшин могло быть только два лейтенанта; в январе 1908 г. состоялись выборы старшин по новому уставу, двое старших лейтенантов — Костя Гертнер и я. Главную реформу, которую мы провели, — это нажим на ресторатора, он очень охотно давал „на запиши“[288]; долг офицера растет, а ресторатор, таким образом, держит его в руках. Мы потребовали от ресторатора список всех должников, и через начальство просили об удержании долгов. Конечно, я уверен, что это было только временно, а потом опять пошло по–старому, только публика стала осторожнее».

Жениться офицеру Русского флота было более чем непросто. Например, гардемарин завести семью мог не раньше производства в первый офицерский чин — еще Петр Великий запрещал гардемаринам жениться без разрешения Адмиралтейств–коллегии и до достижения ими 25–летнего возраста.

Впрочем, в XIX в. женатый офицер моложе 30 лет был редкостью.

Причин для ограничения числа женатых молодых офицеров было несколько. Начальство всячески пыталось сократить число возможных «недостаточных» офицерских семей, дабы сократить возможные издержки казны. Кроме того, в те времена считалось, что холостяк будет более склонен к самопожертвованию. И последнее — супруга должна была соответствовать высокому положению офицера Его Величества.

Некоторое время семейная жизнь моряков строилась на основе приказа Военного министра, объявленного шестого января 1867 г.

Жениться до 23 лет было запрещено законодательно. Если же потенциальному жениху было не более 28 лет, то он должен был получить соизволение начальства и представить имущественное обеспечение — так называемый «реверс». Реверс вносился из средств жениха, либо совместно со средствами невесты. Он мог представлять собой наличные деньги, недвижимое имущество, а также разного рода процентные бумаги (они должны были признаваться казной и приносить ежегодного процентного дохода не менее 250 рублей в год). Необходимые документы хранились в Морском собрании до достижения искомых 28 лет.

Восьмого апреля того же года Морское министерство ввело в действие свои правила. В соответствии с ними минимальный брачный возраст увеличивался до 25 лет, однако реверс отменялся. Правда, требовалось письменное согласие на брак родителей невесты, которое направлялось морскому начальству жениха. С 1874 г. реверс вновь ввели, одновременно снизив брачный возраст до 23 лет.

Как и в армии, сумма реверса при женитьбе на дочери офицера составляла 2500 рублей, а на другой девушке — 5000 рублей. Деньги отправлялись в казначейство, а проценты с них отдавались офицеру, внесшему реверс.

Случали и редкие исключения. Например, в последней четверти XIX в. могли выдать разрешение на брак даже гардемарину. Но только в одном случае — при согласии перевестись в Сибирский флотский экипаж, комплектовавший суда, постоянно дислоцированные на Дальнем Востоке. Но, как писал современник, «попавшие в это захолустье молодые жены скоро разочаровываются, скучают, и семейное счастье часто разрушается в этом замкнутом кругу».

Посмотрим, в каком возрасте вступали в брак некоторые офицеры Российского Императорского флота.

Известный российский мореплаватель барон адмирал Фердинанд Федорович Врангель женился в 33 года, а капитан 1–го ранга Александр Иванович Берлинский — в 32 года. Будущий Морской министр — адмирал Иван Константинович Григорович вступил в брак в лейтенантском чине и в возрасте 31 года. Капитан 2–го ранга Борис Иосифович Доливо–Добровольский — в 36 лет, капитан–лейтенант Павел Петрович Ренненкампф — в 39 лет, будущий российский композитор лейтенант Николай Андреевич Римский–Корсаков — в 28 лет, старший лейтенант Георгий Карлович Старк — в 30 лет.

Среди других офицеров выделяется мичман, сумевший жениться в 21 год — речь идет о будущем «красном лейтенанте» Петре Петровиче Шмидте. Сведениями о том, вносил ли Шмидт реверс, мы не располагаем. Зато известно, что через год он был уволен в отставку в чине лейтенанта — всего в 22 года.

Жена строевого морского офицера должна была быть желательно дворянкой, хотя со второй половины XIX в. среди избранниц военных моряков стали часто попадаться купчихи. Вначале это вызывало у коллег офицеров иронию и насмешки. Вспомним, например, планируемую женитьбу ревизора корвета «Коршун» из повести Константина Михайловича Станюковича, Степана Васильевича Первушина:

«Первушин… старался изо всех сил: его ждала в Петербурге невеста. Об этом он, впрочем, ни разу никому не обмолвился, вероятно, потому, что годы и наружность его невесты могли возбудить сомнения относительно искренности и силы его привязанности. Она была старше жениха лет на десять и дурна, как „сапог“, как неделикатно выразился Лопатин об этой неуклюжей даме, приезжавшей на „Коршун“ в день ухода его из Кронштадта, и которую Первушин выдавал за свою кузину, но зато у этой невесты, вдовы–купчихи, был огромный дом на Невском, как узнали все после, когда Первушин на ней женился».

В начале XX в. на купчихе был женат отставной контр–адмирал и георгиевский кавалер Андрей Порфирьевич Андреев (на купчихе третьей гильдии), адмирал Василий Максимович Задаренный (на купчихе второй гильдии), капитан 1–го ранга Константин Петрович Иванов–Тринадцатый, отставной генерал–майор по Адмиралтейству Сергей Николаевич Китаев (на купчихе первой гильдии), инженер–механик капитан 1–го ранга Давид Евграфович Лукин, полковник Корпуса флотских штурманов Петр Николаевич Славинский (купчиха второй гильдии).

Были также и флотские офицеры, женатые на крестьянках.

Исключений в вопросах женитьбы не делалось даже для августейших моряков.

В 1905 г. состоялась тайная женитьба капитана 2–го ранга Великого князя Кирилла Владимировича. Тайная потому, что ожидать разрешения императора на брак не приходилось. Избранницей Великого князя стала Виктория Мелита[289], разведенная еще в 1901 г. Великая герцогиня Гессенская и урожденная принцесса Великобританская и Ирландская. Императрице Александре Федоровне, супруге Николая Второго, она приходилась невесткой, а самому Кириллу Владимировичу — двоюродной сестрой.

Спустя некоторое время Великий князь был выслан из страны; не помогло даже заступничество отца, Великого князя Владимира Александровича. В октябре Кирилл Владимирович был исключен со службы и лишен звания флигель–адъютанта императора (официально великий князь находился «вне службы»).

Брак был признан только в 1907 г., но определен на службу с возвращением звания флигель–адъютанта Великий князь Кирилл Владимирович был лишь в ноябре 1908 г.

Скажем прямо — большими семьями в Российском Императорском флоте кого–либо удивить было сложно. Даже принимая во внимание явную неполноту имеющихся в нашем распоряжении данных, цифры впечатляют. В период с середины 1850–х гг. по 1917 г. в списках Российского Императорского флота числилось свыше 155 офицеров, имевших пять и более детей. В частности, по пять детей имели более 65 человек, шесть детей — более 50 человек, а семь детей — 18 человек.

На первое место можно смело поставить отставного капитан–лейтенанта Рудольфа Андреевича Деливрона, имевшего от двух браков 13 детей! Кстати, многие из них стали морскими офицерами.

«Рекордсменами» смело можно назвать адмирала Василия Степановича Завойко — 11 детей, а также отставного генерал–майора флота Матвея Ивановича Григораша и вице–адмирала барона Романа Андреевича Мирбаха — по 10 детей «мужского и женского пола».

Шесть офицеров имели по девять детей. Среди них — капитан 2–го ранга Леонид Дормидонтович Афонасьев (Афанасьев), подполковник по Адмиралтейству Владислав Михайлович Горский, генерал–лейтенант Корпуса корабельных инженеров Владимир Христианович Оффенберг, генерал по Адмиралтейству Яков Иванович Павлинов, капитан 2–го ранга[290] Александр Александрович фон Транзе и подполковник по Адмиралтейству Адольф Петрович Фолькерт.

Тринадцать морских офицеров имели по восемь детей. Это были адмиралы в отставке Алексей Михайлович Абаза и Михаил Герасимович Веселаго, инженер–механик генерал–майор Иван Семенович Горюнов, подполковник по Адмиралтейству Фердинанд Адамович Гусаковский, подполковник по Адмиралтейству Михаил Иванович Елизаров, контр–адмирал в отставке Александр Ильич Кази, полный генерал по Адмиралтейству Александр Александрович Колокольцов, полковник по Адмиралтейству Андрей Иванович Колосов, штабс–капитан по Адмиралтейству Иустин Емельянович Мельников, адмирал Михаил Николаевич Станюкович, полковник по Адмиралтейству Николай Аркадьевич Хрущов, капитан 1–го ранга Антон Павлович Чабовский и адмирал Николай Матвеевич Чихачев.

Естественно, что, уходя в море, моряки старались позаботиться о своей семье на случай гибели. Вот, например, строки из письма капитана 1–го ранга Степана Осиповича Макарова, уходящего в кругосветное плавание на корвете «Витязь». Послание обращено к брату Якову:

«Если со мной что случится, то окажи содействие жене в страховой премии и в назначении ей пенсии, на которую я имею право рассчитывать, как по моим боевым заслугам, так и потому, что флот пользуется безвозмездно многими моими изобретениями».

Жена Макарова, Капитолина Николаевна, могла получить не только страховую премию. Она могла рассчитывать и на пособие от морского начальства. Например, в 1858 г. супруге находившего в кругосветном плавании на корвете «Воевода» будущего вице–адмирала Федора Яковлевича Брюмера было начислено 400 рублей.

А дочери умершего капитана 1–го ранга Павла Августовича Римана в 1881 г. (спустя три года после смерти отца) было назначено ежегодное пособие в размере 100 рублей «по бедности и болезни».

Отметим, что в Морском ведомстве существовала практика выдачи так называемых «пособий на воспитание детей». Это были суммы, которые выплачивались не только многодетным отцам, но также тем, кому было достаточно сложно содержать семью на небольшое офицерское жалованье.

Размер пособия зависел от количества детей в семье, а также от их возраста. При определении срока выдачи денег учитывался и целый ряд условий — например, он мог прекратиться с поступлением сына офицера в кадетский корпус либо с замужеством дочери. Примечательно, что на получение «пособия на воспитание детей» мог рассчитывать даже отставной офицер при наличии у него определенных заслуг перед империей.

Так, Анемподист Хистофорович Винк в 1860 г. вышел в отставку в чине контр–адмирала, а спустя три года по высочайшей конфирмации был признан виновным в бездействии при хищении лейтенантом Ивановым «матросских и других экипажных денег» в сумме 2084 рублей 86 копеек, «необъявлении о пропаже денег», а также в «беспорядочном хранении денежных книг расходов за 1859—1860». В результате Винк был приговорен к возмещению убытков. Отметим, что первое событие имело место еще в 1857 г. Спустя несколько месяцев по новой высочайшей конфирмации бывшего командующего 48–м Черноморским флотским экипажем «за неправильные действия по службе» было повелено «считать отрешенным от должности по суду с сохранением права на получение пенсии».

Тем не менее, это не помешало Винку получить в 1864 г. пособие на воспитание детей в размере 800 рублей. В чем же причина такой щедрости Морского ведомства, которое действовало явно не без учета воли Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича?

Все объясняется очень просто. Анемподист Хистофорович Винк был боевым офицером, участвовавшим в обороне Севастополя в 1853—1854 гг. и получившим за ратные подвиги боевые ордена Святого Владимира четвертой степени с бантом и Святой Анны второй степени с императорской короной и мечами.

Высшие чины флота имели право на казенное жилье. Например, на начало 1904 г. начальник Главного морского штаба адмирал Зиновий Петрович Рожественский по должности пользовался квартирой с отоплением и освещением за счет казны. Такая же льгота была и у многих других руководителей флота.

Например, в Кронштадте до наших дней сохранился с Петровских времен дом военного губернатора, где сам руководитель города–крепости занимал отдельную квартиру. Плата за квартиру вносилась символическая — на начало XX в. она составляла три рубля в год.

Остальные помещения предназначались для штабов. Примечательно, что в третьем этаже здания находилась так называемая «царская квартира» — в ней останавливались члены императорской фамилии, когда прибывали в Кронштадт. Первоначально квартира служила пристанищем для Генерал–адмирала Константина Николаевича, которому по долгу службы часто случалось бывать в Кронштадте.

Но жить в казенных дворцах среди главных командиров было не принято — в них чаще всего размещались штабы и морские учреждения. Кроме того, они использовались в качестве официальных резиденций. Тем более что высшим чинам Морского ведомства полагались так называемые «квартирные», куда часто изначально были заложены также отчисления на отопление и освещение.

Давайте посмотрим, сколько выдавалось различным должностным лицам флота на начало 1904 г.

Входивший в несколько ведомственных комиссий будущий морской министр Иван Михайлович Диков имел право на 1960 рублей, член Адмиралтейств–совета адмирал Николай Иванович Казнаков — на 2160 рублей.

Старший флагман Балтийского флота вице–адмирал Павел Петрович Андреев получал 1200 рублей; член Адмиралтейств–совета вице–адмирал Владимир Павлович Верховский — 540 рублей, другой член Адмиралтейств–совета вице–адмирала Карл Карлович Деливрон — 1740 рублей, начальник Главного гидрографического управления Морского министерства вице–адмирал Яков Аполлонович Гильтебрандт — 2000 рублей, председатель Морского технического комитета Федор Васильевич Дубасов — 2000 рублей.

Самый младший в чине в нашем обзоре — контр–адмирал Антон Антонович Барташевич, младший флагман Сводного отряда флотских экипажей в Санкт–Петербурге, располагал 600 рублями.

Младшим офицерам «квартирные» суммы не полагались. Приходилось снимать квартиры или комнаты, либо, в случае желания сэкономить, снимать жилье в складчину. Вспоминает Владимир Белли:

«В нашем общежитии мы, три мичмана, жили хорошо, дружно. Никто из нас не пил и даже не курил. Жили скромно. В квартире была прислуга Женя, тоже еврейка, как и хозяева. Нам часто было лень идти в Морское собрание обедать, она или приносила нам обед на дом, или покупала мясной фарш и картошку, и мы сами готовили себе обед. Комнаты в квартире располагались таким образом, что в уборную надо было проходить через хозяйскую столовую. По субботам там происходило еврейское ритуальное празднество, горела свеча, накрыт был стол, за которым сидело все семейство. В случае необходимости пройти через столовую я старался сделать это возможно быстрее и не рассматривал, что там делается».

Снимать квартиру в одиночку мичману Белли было бы вряд ли по карману. Еще по данным на 1890 г., аренда однокомнатной квартиры в Санкт–Петербурге обходилась в 112 рублей, причем сильно зависела от расположения жилья. Наиболее дорогими районами была Адмиралтейская, Казанская и Литейная часть (две последних — в два раза дешевле первой). Дешевле всего было проживать (в порядке возрастания цены) в Нарвской, Александро–Невской, Петербургской и Выборгской части. Кстати, в Берлине однокомнатная квартира стоила в наем почти в полтора раза дешевле.

Что же представляла собой такая однокомнатная квартирка?

В большинстве своем, она не имела прихожей, и попадали в нее через кухню (впрочем, свыше половины маленьких квартир не имели и кухни). Часто отсутствовали стационарные печи, поэтому квартира отапливалась плитой для приготовления пищи. Больше половины однокомнатных квартир не имели водопровода.

Способ проживания Белли назывался «съемом угла». Можно предположить, что в стоимость жилья входили дрова для отопления, вода и уборка с натиркой полов. Жилец также имел право рассчитывать на хозяйский самовар с кипятком (утром и вечером). Мог он стать и нахлебником, т. е. питаться за хозяйским столом.

Отношение к детям погибших и умерших на службе морских офицеров было традиционно крайне благожелательным.

Еще Морской устав Петра Великого требовал давать вдовам и детям убитых в сражении ту долю добычи, что причиталась покойным. Если же кормилец умирал от увечий, полученных в результате боя, либо от старости, то жене полагалась одна восьмая доля от его содержания, а детям — одна двенадцатая.

Жене в возрасте от 40 лет и старше пенсия полагалась до смерти. Если ж супруга умершего была моложе 40 лет, то было возможно два варианта — либо ей выплачивали единовременно годовое жалование супруга, либо уравнивали в правах с предыдущей категорией (впрочем, только в том случае, если она была столь увечна, что не могла выйти замуж). Дети мужского пола пользовались пенсией до десяти лет, а женского — до 15 лет.

Со временем отношение к детям умерших моряков в целом не изменилось.

Например, после смерти 15 декабря 1854 г. от холеры главного командира Архангелогородского порта вице–адмирала Романа Платоновича Бойля без кормильца осталась жена и малолетние дети. Указом императора Николая Первого вдова адмирала получила единовременный пенсион в размере трех тысяч рублей, а сыновья Платон Романович, Егор Романович и Алексей Романович были зачислены в Морской корпус. Все трое вышли в офицеры.

Будущие строевые офицеры могли быть и воспитанниками Морской роты Александровского кадетского корпуса. Это учебное заведение было учреждено в 1830 г. для «воспитания малолетних сирот, детей заслуженных воинов дворянского происхождения» в возрасте от семи лет. После достижения возраста, достаточного для поступления в кадетские корпуса Санкт–Петербурга, их переводили в них.

Численность Морской роты составляла 100 кадет. В основном это были сироты, числившиеся в списке «кандидатов» Морского корпуса, куда их переводили по достижении десятилетнего возраста. За 30 лет существования роты из ее состава в Морской корпус поступило более 800 человек.

Дети живых и покойных морских офицеров воспитывались в условиях глубокого почтения к павшим за престол и Отечество. Так, в домовой церкви Морского корпуса были установлены черные мраморные доски, на которых были золотыми буквами высечены имена офицеров, «в мирное время погибших при исполнении своего долга». Одна из них была посвящена тем, кто был убит в ходе матросского мятежа на эскадренном броненосце «Князь Потемкин Таврический» в 1905 г.

При каждом офицере на берегу мог быть, как минимум, один денщик, который по корабельной привычке именовался вестовым (количество вестовых зависело от ранга офицера). На середину XIX в. его обязанность заключалась в различных домашних работах, включая нянченье детей и беготню на посылках. О том, что собой представляла жизнь денщика того времени, можно прочесть в рассказе Константина Михайловича Станюковича «Чижик».

С началом XX в. ситуация стала постепенно меняться.

Теперь самое время поговорить об «обратной связи».

В прошлом, когда отсутствовала телефонная, а тем более мобильная связь, а телеграф был зверем редким и существующим далеко не в каждом порту, общение офицеров и матросов с родственниками было возможно в трех основных вариантах. Ниже мы постараемся рассказать о них поподробнее.

Наиболее распространенным методом «обратной связи» была обычная почта, причем передача весточек с родины и обратно была возможна двумя различными способами.

Морские узаконения требовали, чтобы вся морская корреспонденция (как официальная, так и личная) шла через Главный морской штаб. Родственники писали на адрес «Адмиралтейского шпица» с указанием, на какой корабль и кому именно данное письмо предназначается.

Напомним, что точно такая же система существовала и для работников советских учреждений за рубежом — главным адресатом выступал МИД СССР, из которого позже корреспонденция пересылалась по посольствам в разных странах.

Из Главного морского штаба почта передавалась либо на корабли, идущие на тот или иной театр, либо по каналам Министерства иностранных дел Российской империи передавалась консулам в тех портах, через которые должны были пройти корабли Русского флота. Писем и газет с Родины моряки не видели подолгу, поэтому их прибытие на судно вызывало неподдельную радость. Вот как описывает прибытие транспорта «Иртыш» с корреспонденцией для кораблей Второй эскадры Тихого океана мичман князь Язон Константинович Туманов:

«Я ясно вспоминаю этот знаменательный день. Когда в кают–компании появились огромные перевязанные бечевкой пакеты с корреспонденцией, с надписью „На броненосец „Орел““, на почтенное собрание господ офицеров нашло какое–то безумие: все, схватившись за пакеты, стали испускать дикий, нечеловеческий рев, какое–то бессмысленное — „а–а–а-а“, — заставившее ринуться в кают–компанию офицеров даже из самых отдаленных кают, ибо рев этот был слышен во всех уголках корабля. Вбегавший с встревоженным лицом офицер, узнав, в чем дело, присоединял свой радостный вопль к общему реву, который все разрастался по мере появления новых членов кают–компании, пока не появился, разом прекративший безумие.

Придвинув к себе пакеты (на военном корабле почту разбирает всегда старший офицер), он не спеша, методически начал вскрывать их один за другим, медленно, точно дразня и испытывая терпение, читая адреса. Но он зачастую не успевал произнести фамилию, как столпившиеся вокруг него офицеры, следившие, не отрываясь, за появляющимися в его руках конвертами, вырывали их у него из рук, узнавая с первого взгляда написанное знакомым и дорогим почерком. В дверях кают–компании, не смея войти внутрь, уже сгрудилась команда, с неменьшим нетерпением ожидая получить весточку с далекой Родины. На газеты и журналы в первое время никто не обращал внимания, и они отшвыривались прочь, образуя в дальнем конце стола целую кучу.

Но вот все пакеты разобраны, и кают–компания сразу же опустела. Каждый направлялся в свою каюту, сжимая в руках кучу писем. Каждому хотелось углубиться без помехи в оставленный далекий мир дорогих сердцу близких, откуда эти полученные клочки бумаги принесли вдруг целую волну любви, заботы, ласки и привета».

Но у Главного морского штаба бывало очень много судов, находившихся в заграничном плавании. Немало были офицеров, носивших одинаковые фамилии. Поэтому очень часто адресаты путались, либо происходили крайне неприятные для офицеров задержки. Поэтому частенько использовались альтернативные способы получения весточек с Родины. Рассказывает судовой врач бронепалубного крейсера 2–го ранга «Изумруд» Владимир Семенович Кравченко:

«Несколько офицеров с „Олега“[291] получили корреспонденцию частным образом. Говорят, командир „Олега“ Добротворский[292] послал в Главный морской штаб телеграмму такого содержания: „Офицер, поступившие незаконно, получили письма, остальные же нет. Прошу штаб о справедливости“».

Что же такого незаконного сделали офицеры бронепалубного крейсера 1–го ранга «Олег»? Судя по всему, они просто воспользовались «обычной» почтой. Иначе говоря, сообщили своим родственникам, через какие порты пойдет крейсер. Вот и понеслись на Восток письма, которые адресаты могли получить в портах Средиземноморья, Красного моря и далее по маршруту эскадры, на почтамтах, в окошках «до востребования».

Почему же офицерам, мягко говоря, не рекомендовалось использовать неофициальные каналы передачи писем? Дело в том, что пересылка по цепочке «Главный морской штаб — консул — корабль» в значительной степени гарантировала секретность перемещений боевых судов, чего при использовании услуг почтовых ведомств добиться было практически невозможно. Возможно, в мирное время это могло бы сойти с рук и не вызвало бы гнева начальства, но шла Русско–японская война, и в любой момент можно было ожидать нападения какого–нибудь летучего отряда японцев.

В обстановке, далекой от боевой, передача писем через Министерство иностранных дел также была не слишком удобной.

Начнем с того, что дипломатическая почта направлялась консулам довольно редко, в то время как почтовые ведомства не только России, но и других стран действовали куда более оперативно. Поэтому если судно стояло в каком–то порту достаточно длительный срок — например, на станции либо в ремонте — офицеры могли успеть получить несколько писем с Родины — при условии, конечно, если родственники, друзья и знакомые писали весточки регулярно.

Морское начальство не учитывало и другой проблемы, которая могла быть связана с консулами. Причем именно в военное время.

Портов в мире было много, а вот подготовленных чиновников, которые могли бы занять должности консулов, — гораздо меньше. Причем страдало от этого вовсе не только русское внешнеполитическое ведомство. Такая же беда была и у министерств иностранных дел многих других европейских стран. В связи с этим многие державы были вынуждены прибегать к институту почетных консулов.

Что же такое почетный консул?

В те годы громкий титул «почетный консул» давали богатым предпринимателям, которые оказали либо могли оказать большую услугу той или иной державе. Их главным отличием от «настоящих» консулов было то, что они не являлись официальными сотрудниками внешнеполитических ведомств и далеко не всегда признавались лицами, имеющими дипломатическую неприкосновенность. В полном объеме она была признана за почетными консулами лишь в 1963 г. Венской конвенцией о консульских сношениях.

Почетный консул, в отличие от консула штатного, вполне мог работать не на одну страну, а сразу на несколько. Это приводило к многочисленным курьезам. Например, во время Русско–японской войны выяснилось, что изрядная часть почетных консулов (чаще всего ими оказывались немцы) представляет не только Российскую империю, но и одновременно империю Японскую! В каком положении оказались с объявлением войны министерства иностранных дел двух враждебных держав, а также — сами консулы, трудно даже себе представить. Еще «веселее» было морякам проходивших мимо этих портов русских кораблей.

Не стоит забывать и о том, что иностранцы, числившиеся русскими почетными консулами, очень часто с большим трудом объяснялись на русском языке. Немало было и таких, кто его не знал вообще. Поэтому очень часто в штате консульства имелся более или менее опытный переводчик, который в случае чего переводил россиянам слова российского же «дипломата».

Консул вообще был лицом на кораблях не слишком популярным и уважаемым. Помимо задержек писем (у дипломата могли оказаться дела и важнее, нежели доставка корреспонденции на внезапно пришедший с моря клипер либо эскадренный броненосец) на него сердились и за просчеты, пусть даже не имеющие к нему отношения. Не оказалось на портовых складах угля — виноват консул. Не разрешают спустить команду и офицеров на берег из–за карантина — почему не обеспечил местные власти всеми необходимыми документами?

Бывали, впрочем, и консулы, пользовавшиеся безоговорочным уважением. Например, представитель российского Министерства иностранных дел в китайском порту Чифу.

Петр Генрихович Тидеман (1872—1941) был выпускником Восточного факультета Санкт–Петербургского университета. В годы Русско–японской войны через него шли секретные сообщения из России в осажденную крепость Порт–Артур и обратно.

Другим способом узнать о перемещениях своего родственника–офицера для оставшихся на берегу была подписка на официальный орган Морского ведомства — журнал «Морской сборник». Издание, основанное в 1848 г. и выходящее по сей день, является, возможно, одним из старейших подобного рода изданий в мире.

Журнал имел два «отдела» — официальный и неофициальный. В первом публиковались сведения о перемещениях офицеров по службе, приказы по Морскому ведомству, а также сообщения о движении судов и рапорты их командиров. Поэтому у любого подписчика была прекрасная возможность знать все, что происходило с находившимся в плавании кораблем. Зачастую в рапортах проходили и данные о службе офицеров.

Что же касается самих моряков, то новости с Родины они очень часто получали из газет, причем весьма нередко — из иностранных. Ведь русская пресса приходила в отдаленные зарубежные порты с огромным опозданием.

Случались и вообще анекдотичные истории. Например, о смерти императоров Александра Второго и Александра Третьего на значительном количестве кораблей, находившихся в заграничном плавании, узнали из иностранных газет и журналов. Но это было в мирное время. Гораздо больший курьез был отмечен после взятия турецкой крепости Карс в 1856 г.

Как известно, крепость сдалась русским войскам 14 ноября 1855 г., но в Санкт–Петербург это известие поступило далеко не сразу — причем из лагеря неприятеля. Сначала один из отпущенных иностранцев — венгерский майор Кмети — сообщил новость коменданту крепости Эрзерум, откуда сообщение было немедленно переправлено в столицу. Из Стамбула новость пришла в Париж, а оттуда — в нейтральный Брюссель. И только из Брюсселя телеграмма о победе русского оружия была передана в Санкт–Петербург, императору Александру Второму. Что же касается гонца от командующего на Кавказе генерала Николая Николаевича Муравьева, то он к тому моменту до столицы еще не успел добраться…

Глава 15. Обмундирование и амуниция

С момента основания Петром Великим Российского Императорского флота обмундирование матросов и офицеров неоднократно менялось. Попробуем в общих чертах проследить его генезис.

Начнем с того, в первые годы после создания военно–морских сил установленной формы одежды попросту не существовало. Покрой, стиль шитья и даже пуговицы выбирались непосредственно самим моряком, поэтому офицеры, состоявшие в одном и том же чине, могли выглядеть по–разному. Более того, часто обмундирование экипажа каждого конкретного корабля зависело от прихоти его командира, а также от состояния его кошелька. Примечательно, что такое положение сохранялось на протяжении всего царствования Петра.

В 1732 г. было решено ввести форменную одежду офицерам. Такую идею выдвинул вице–президент Адмиралтейской коллегии адмирал Петр (Питер) Иванович Сивере. Решение коллегии гласило:

«Коллегиею имели рассуждение: понеже от флота обер–офицеры равного мундира у себя не имеют, тако при всех церемониальных случаях находятся пред другими чинами без отмены, того ради за потребно рассуждая, по примеру воинских сухопутных служителей, приказали: помянутым обер–офицерам, как корабельного, так и галерного флотов, из своего кошта сделать и впредь иметь мундир из василькового сукна с красною подкладкою, следующим маниром: кафтаны без воротников, у рукавов обшлага разбивные и обложить кафтаны и камзолы по бортам и у карманов по клапанам, також и у рукавов по обшлагам золотым позументом ровным, а пуговицы массивные, золотые, до пояса; петли обшивать по позументу золотом, а что далее позумента по разрезу перейдет, то гарусом; а артиллерейным[293] красный с синими обшлагами с таким же позументом и пуговицами».

Как видим, офицеры были обязаны озаботиться обмундированием, так же как и матросы, из собственных средств.

Шитые золотом камзолы и кафтаны были отменены при императоре Павле Первом. Как известно, этот самодержец Всероссийский не любил роскошь и поэтому ввел во флоте темно–зеленые мундиры с белым воротником, белые камзолы и белые штаны.

В 1877 г. были изданы «Правила о формах одежды» для офицеров — форма командного состава стала разделяться на городскую и походную. При этом городская форма разделялась на парадную, праздничную, воскресную и обыкновенную. Походная форма надевалась только на берегу для участия либо присутствия на парадах, смотрах, учениях и разводах. Кстати, в «Правилах» описано 13 различных вариантов служебной формы одежды.

С 1881 г. прежний список форм был заменен новым — вместо ранее существовавших городской, праздничной и воскресной были введены парадная форма, обыкновенная и береговая походная. О переменах в обмундировании можно было забыть до 1904 г., когда были приняты к руководству очередные «Правила о формах одежды для офицерских и гражданских чинов Морского ведомства».

Форма одежды стала делиться на парадную, строевую парадную, береговую походную, обыкновенную (вицмундир), десантную и служебную. Усы были обязательны, не возбранялись также борода и бакенбарды. Выходы в город были невозможны без холодного оружия. К ужасу морских офицеров, речь шла о приблизительно сотне вариантов ношения одежды по различным случаям — начиная от балов и обедов и кончая смотрами и парадами. Существовала даже особая «траурная» форма.

Наличие «траурной» формы вовсе не означало того, что офицеры ходили в ней во всех положенных случаях. Вот что вспоминал в этой связи генерал от инфантерии Александр Федорович Редигер, занимавший в 1905—1909 гг. пост военного министра Российской империи:

«Бирилев, вообще–то, оригинально относился к службе. В 1905 г. был какой–то траур при дворе, и военные не должны были бывать в театре. Бирилев был ярый балетоман, и в это время случился какой–то бенефисный спектакль балета; будучи морским министром, он поехал в театр в штатском платье, ношение которого тогда было строго воспрещено».

Бирилев, упоминаемый в этой цитате, есть не кто иной, как морской министр Российской империи в 1905—1907 гг. адмирал Алексей Алексеевич Бирилев.

Впрочем, «Правила» 1904 г. продержались лишь только около семи лет — в августе 1911 г. морской министр Иван Григорович (1853—1930) ввел новые правила ношения формы одежды. Теперь ее разделили на номера и подразделили на зимнюю (нечетные номера) и летнюю (четные номера). Итак, с 1911 г. офицер должен был по необходимости облачаться в парадную форму (№ 1 и № 2), строевую парадную (№ 3 и № 4), обыкновенную (№ 5 и № 6), строевую обыкновенную (№ 7 и № 8), служебную (№ 9 и № 10), строевую служебную (№ 11 и № 12), а также повседневную (№ 13). Форму № 13 носили круглогодично вне строя.

С началом Первой мировой войны форма одежды офицеров снова несколько изменилась, однако эти изменения не касались командного состава, служившего в столице и ее окрестностях.

Случалось, что новые образцы обмундирования возникали спонтанно.

Так, во время блокады эскадрой адмирала Федора Федоровича Ушакова в 1798—1799 гг. французской крепости Корфу на Ионических островах русские моряки страдали от большого количества простудных заболеваний. Для борьбы с ними командующий Черноморской эскадрой адмирал Федор Ушаков закупил партию так называемых «албанских капотов». Это были короткие бурки из толстого сукна, которые можно было использовать и как одеяло.

Снабженные капюшонами, «капоты» настолько понравились матросам и офицерам, что их продолжали использовать на ночных вахтах даже после возвращения кораблей в Севастополь.

А командующий Средиземноморской эскадрой контр–адмирал Федор Давыдович Нордман в 1860 г. приказал приобрести в Неаполе партию «пестрых бумажных[294] фуфаек» для ношения на голом теле. По мнению Нордмана, таковые фуфайки были «большим предохранением от простуд».

Для малейшего изменения формы одежды могло потребоваться «соизволение» начальства и веские причины.

12 мая 1855 г. капитан–лейтенант Иван Матвеевич Кушакевич, командовавший пароходом «Могучий» Черноморского флота, при входе союзного англо–французского флота в Азовское море был вынужден отдать приказ о сожжении своего корабля. От пожара произошел взрыв порохового погреба парохода, в результате чего Кушакевич был контужен в ногу, руку и голову и сломал левую бедренную кость. В том же году он получил право «за ранами... носить фуражку вместо шляпы, кортик вместо сабли и иметь ручной костыль».

Вице–адмиралу Павлу Яковлевичу Шкоту в июле 1880 г. «в связи с болезненным состоянием» было высочайше разрешено «ходить во всех случаях с помощью трости».

Капитану 1–го ранга Василию Валериановичу Ильину в середине 1874 г. «вследствие полученной при обороне Севастополя контузии в голову» было разрешено «вместо треуголки носить фуражку и по слабости зрения очки».

Лейтенанту Петру Анфиловичу Дергаченко в июне 1883 г. было разрешено «носить во всех случаях вместо шляпы[295] фуражку». Причина — сотрясение мозга в результате взрыва мины на поповке «Новгород» годом ранее.

В остальных же случаях морским офицерам строжайше запрещалось ношение гражданской одежды, пусть даже в отпуске либо дома. Такие правила действовали вплоть до Первой мировой войны.

С 1858 г. в русском флоте (как и в армии) стала действовать новая кокарда из черного, оранжевого и белого кругов. С 1862 г. оранжевый круг превратился в золотистый, а в 1907 г. кокарда снова изменилась. Наружная полоска стала серебряной, затем шли последовательно золотая полоска, черная, снова золотая и черное «яблочко».

Униформа для кадет Морского кадетского корпуса менялась достаточно часто. Существует, например, фотография, сделанная в 1901 г. про случаю празднования 200–летнего юбилея Корпуса. На ней изображено 15 воспитанников в мундирах различных эпох.

Например, в 1817 г. список предметов обмундирования гардемарин, отправлявшихся в заграничное плавание на бриге «Феникс», выглядело следующим образом: две куртки, два галстука, суконныe брюки, три пары летних брюк и кивер. Кроме того, гардемарину полагался тесак, фуражка, шинель, тюфяк с подушкой и одеялом. К «белью» относили шесть рубах, три пары подштанников, четыре простыни и три «наволоки» (наволочки). Завершали реестр четыре пары чулок и три пары сапог.

Форма для воспитанников Морского корпуса окончательно была установлена в 1907 г. инструкцией его директора, контр–адмирала Степана Аркадьевича Воеводского, будущего адмирала и Морского министра в 1909—1911 гг. В зависимости от случая, кадеты носили отпускную, домашнюю (для стен корпуса вне строя и работ), рабочую либо строевую форму. Отпускная включала мундир, черные брюки, фуражку, малые сапоги и шинель с башлыком либо без оного. В случае особенно трескучих морозов надевались наушники.

Домашняя форма предполагала синюю фланелевую рубаху, черные брюки и малые сапоги, а рабочая — белую, рабочую рубаху, белые штаны и все те же малые сапоги.

Строевая форма Корпуса от рабочей отличалась мало. При ней носилась патронная сума и винтовка (фельдфебелям из гардемарин полагался револьвер).

Кадеты носили обычную бескозырку с надписью на ленте «Морской корпус», а фельдфебели — фуражку с кожаным козырьком.

Если гардемарина производили в унтер–офицеры, то он получал на погон желтые с красными кантами нашивки; в том случае, если он уже был в чине вице–унтер–офицера, то снизу погона добавлялась еще одна нашивка, золотая. Кожаный темляк на палаше заменялся серебряным офицерским.

Отметим, что гардемарины к отпускной форме добавляли портупею, палаш (фельдфебели — офицерскую саблю и белые перчатки) и темляк. Холодное оружие давало право гардемаринам задирать младших офицеров–армейцев, слабо разбиравшихся в системе морских званий. Вот пример из повести Сергея Адамовича Колбасьева (также выпускника Корпуса) «Арсен Люпен»:

«— Моряк! — вдруг окликнул его картавый голос, и он остановился. Прямо перед ним стоял с иголочки одетый, несомненно, новоиспеченный, прапорщик какого–то четыреста двадцать седьмого пехотного полка.

— Честь полагается отдавать.

У прапорщика были голубые глаза навыкате и вообще не слишком умный вид. Можно было попытаться его разыграть:

— Прошу прощения, я не моряк, а старший гардемарин.

Прапорщик явно не понял, что к чему, но все же решил поднять брови:

— А что из этого, собственно говоря, следует?

— Собственно говоря, — строгим голосом повторил Бахметьев, — из этого следует, что я старше вас и что вам первому надлежало меня приветствовать.

— Позвольте... — начал было прапорщик, но рукой в белой перчатке Бахметьев его остановил:

— Вам не мешало бы знать, что флотский чин мичмана соответствует чину поручика и что старший гардемарин, чин, предшествующий мичманскому, есть не что иное, как подпоручик.

Для большей убедительности положил руку на палаш[296] с офицерским темляком и кивнул головой:

— Будьте здоровы.

Сошло. Определенно сошло. Прапорщик так и остался стоять с разинутым ртом. Лихо было сделано! Но внезапно Бахметьев замедлил шаг. Это опять была та самая гардемаринская лихость, черт бы ее побрал».

Начальство, естественно, старалось бороться с кадетской вольницей в обмундировании. Так, инструкция от 1907 г. включала в себя статью, запрещавшую носить золотые пуговицы и офицерские галуны, шелковые галстуки, кашне, кольца и перстни, браслеты, галоши, лакированные ботинки, а также трости и зонты. Добавим, что гардемаринам строжайше запрещалось посещать рестораны, кафе и казино, хотя молодые люди всячески старались обходить этот запрет.

Впрочем, не за одними гардемаринами следило недреманное око начальства. Например, в мае 1867 г. «наставник–наблюдатель» Морского корпуса, начальнику которого была подчинена и Николаевская морская академия, капитан 1–го ранга Николай Никанорович Тыртов письменно напомнил слушателям академии о том, что они «приглашаются приходить на лекции, строго соблюдая установленную форму относительно длины и прически волос».

А вот как реагирует начальник Учебного отряда подводного плавания, герой Русско–японской войны Эдуард Николаевич Щенснович на недочеты в обмундировании молодых мичманов. На дворе 1906 г:

«В те времена морские офицеры должны были носить сабли на крючке портупей, что было не всегда удобно, особенно при надетом сверху пальто, а потому молодежь обычно стремилась волочить их по земле.

Сняв пальто, мичманы забыли прицепить сабли на место и, взяв их в руки, так и вошли в адмиральский номер.

Не успели они закрыть дверь и начать рапорт, как возмущенный такой дерзостью и полнейшим отступлением от правил формы одежды адмирал яростно закричал:

— Как вы смеете являться ко мне в таком виде?! Кто вы такие? Мичмана или гусары?».

Визит к Щенсновичу окончился гауптвахтой. А все потому, что молодые офицеры забыли о том, что экс–командир эскадренного броненосца «Ретвизан», «строгий к себе и другим... не допускал никаких отступлений от требований устава и правил ношения формы одежды — все замечал, все видел».

Глава 16. Чудаки в морских погонах

О чудачествах некоторых офицеров Российского Императорского флота в обществе ходили легенды. В этой главе мы попробуем рассказать о наиболее знаменитых чудаках, носивших русский морской мундир.

Потомок «полудержавного властелина» Алексашки Меншикова, светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков был известен как острослов и автор массы каламбуров. Кроме того, это был, возможно, один из немногих полных адмиралов XIX в., не имевший ни малейших следов военно–морского образования (впрочем, ни кораблями, ни эскадрами он так и не командовал). Это, однако, не помешало светлейшему князю занимать пост начальника Главного морского штаба империи.

Мнение современников об Александре Сергеевиче не было единообразным.

Так, император Александр Первый считал, то у Меншикова «душа чернее сапога», а ум есть «лишь для того, чтобы кусаться». Русский поэт и партизан Отечественной войны 1812 г. Денис Васильевич Давыдов возражал, что светлейший князь «умел приспособить свой ум ко всему». По мнению же управляющего Морским министерством Ивана Алексеевича Шестакова, Александр Сергеевич был человек, «необычайно ловко мывший грязное белье дома» и «не грешивший снисходительностью к людям».

Многие моряки вошли в историю благодаря любви к различным животным.

Контр–адмирал и командир Ревельского порта Павел Николаевич Вульф души не чаял в своей собачке:

«Адмирал не разлучался со своим мопсом, и, когда ездил на дрожках в свое управление, неизменно сажал его рядом с собой. Они даже как будто походили друг на друга, как это иногда бывает с любимыми псами. И так этот мопс привык каждое утро ездить на службу, что когда однажды адмирала вызвали в Петербург, он в обычный час самостоятельно отправился в управление, пролез в подъезд и направился в кабинет. Дежурный, увидя его, подумал, что адмирал идет сзади, и широко раскрыл двери. Мопс спокойно и важно вошел в кабинет и, как часто бывало, вскочил на кресло у письменного стола и на нем расселся. Однако когда увидели, что больше никто не идет, и выяснилось, что командир порта уехал, бедного пса вежливо выставили. Этот случай быстро распространился по порту и, несомненно, послужил к прославлению адмиральского любимца».

Лейтенант Владимир Вильгельмович Витгефт был известен тем, что в годы службы на минном крейсере «Доброволец» жил в одной каюте с. совой. Вот что рассказывал об этом его сослуживец Гаральд Карлович Граф:

«Как–то раз он вернулся под утро на миноносец, держа на руке большую сову, которую водворил у себя в каюте. Это всем нам не очень понравилось, так как каюты выходили в кают–компанию, а сова издавала очень неприятный запах, который проникал во все помещения. Поэтому Витгефту было поставлено условие, что он всегда будет держать запертой дверь своей каюты. Неизвестно, чем сова покорила сердце Витгефта, так как она была очень злая и всегда норовила клюнуть своим острым клювом. Все же она прожила у Витгефта добрых две недели, и мы по утрам осведомлялись у него, не было ли перепалки с его „сожительницей“. В конце концов перепалка и произошла: сове, видимо, надоело сидеть в каюте, и она внезапно напала на своего хозяина и его пребольно клюнула. Тот так перепугался, что решил от нее избавиться, и она была „списана“, т. е. ее вынесли с миноносца и посадили на ближайшее дерево. Надо думать, что к полному удовлетворению совы».

Были и «специалисты» по другим домашним животным.

Контр–адмирал Михаил Федорович Лощинский находил душевное равновесие в разведении свиней.

Причем занимался этим делом, как говорится, без отрыва от основного производства. Рассказывает капитан 1–го ранга Владимир Иванович Лепко:

«Всю свою службу Лощинский провел на Черном море... Он в то же время был и хуторянином и. на свою службу во Флоте всегда смотрел как на удобное средство к улучшению своего хутора. почему во всех стадиях своей служебной карьеры он ухитрялся очень искусно пользоваться служебным положением и властью для утилизации матросов своего экипажа в качестве даровых рабочих, для насаждения арбузов и винограда на бахчах своего хутора, куда они транспортировались обычно по железной дороге за счет казны.

Матросы употреблялись им также для приспособления коридоров и трюмов большого корабля[297], которым он командовал, под сушку говяжьих костей, собираемых им лично и его агентами со всей эскадры. Кости эти, высушив в недрах своего корабля, он ухитрялся также каким–то казенным способом пережигать и в качестве удобрения посылать на свои поля.

Любовь к огородничеству и разведению свиней была развита в почтенном адмирале до того, что всюду, где бы он ни был, он был как бы центром массы на свободе гуляющих свиней».

Добавим, что Лощинский был известен как автор приказа о спуске на своем флагманском корабле адмиральского флага «для непривлечения внимания неприятеля» — именно такая формулировка была записана в его флагманском журнале! Вспоминает адмирал Николай Оттович фон Эссен:

«Лощинский был назначен[298] из Черного моря, специально как знаток минной обороны. Он оказался стариком, неспособным ни к какой активной деятельности и всегда проявлявшим явное отвращение ко всякой опасности, даже при самых ничтожных военных операциях. Это, впрочем, не помешало ему быть награжденным Золотым оружием (шутники говорили, что надпись должна быть не „За храбрость“, а „На храбрость“) за канонаду, открытую им по неприятельским пароходам, заградившим, однако, часть выходного фарватера».

А вот генерал–майор по Адмиралтейству Владимир Александрович Попов был поклонником домашней птицы, вернее — кур. И привычкам своим не изменил даже с назначением командиром крейсера 1–го ранга «Владимир Мономах», которому суждено было в составе других кораблей эскадры вице–адмирала Зиновия Петровича Рожественского погибнуть в горниле Цусимской катастрофы. Вот что говорили о нем соплаватели:

«Из него вышел бы хороший фермер. Недаром на всех остановках, где только можно было, он скупал кур. Он относился к ним с особой любовью и не давал их резать даже для кают–компании, хотя и знал, что офицерам иногда приходится питаться плохо. К приходу в Цусимский пролив на судне накопилось множество кур. Клетки с птицами ярусами стояли на полуюте, висели над полубаком на штангах, прикреплялись по сторонам на леерах между шлюпбалками. Военный корабль превратился в курятник».

Лейтенант Андрей Алексеевич Экенберг (сослуживцы считали его человеком несколько не от мира сего) однажды, по словам все того же Гаральда Карловича Графа, чуть не был обвинен в растлении малолетних женского пола:

«… Лейтенант Экенберг — небрежно одетый, рассеянный и добродушный человек. По улицам он ходил, мурлыча что–то под нос и имея под мышкой большую коробку из–под гильз, в которой было все необходимое для набивания папирос. Когда ему хотелось закурить, он останавливался перед ближайшим подоконником, ставил на него коробку и невозмутимо начинал набивать папиросу. Когда папироса была готова и закурена, все укладывалось обратно в коробку, и путь продолжался. Не помню, где он тогда служил, но его путь лежал мимо здания женской гимназии, и его шествование часто совпадало с моментом выхода гимназисток на улицу. Присутствие барышень мало стесняло Экенберга, и он не менял своей привычки — останавливался и производил набивание папиросы. Это, конечно, сильно забавляло гимназисток, да и вся его фигура была очень комичной, так что они над ним подсмеивались. Скоро и зоркие глаза классных дам заметили несуразную фигуру Экенберга. Они были уверены, что он совершает свое хождение мимо гимназии с целью смущать гимназисток. Во всяком случае, с их точки зрения это было неприличным. Пожаловались начальнице. Та заволновалась, что какой–то морской офицер „пристает“ к гимназисткам, и пошла жаловаться адмиралу Вирену[299].

Экенберг был вызван к адмиралу. Когда он предстал перед ним и узнал, что его обвиняют в приставании к гимназисткам, то тут же улыбнулся, чем страшно рассердил главного командира. Но все же ему удалось убедить его, что такое обвинение ни с чем не сообразно. Адмирал, оглядывая Экенберга, легко поверил в это, так как уж слишком к его облику не подходила роль дамского ловеласа. Он был отпущен с миром, но ему рекомендовали избрать другой путь для возвращения домой».

А вот прапорщик по морской части Карл–Гарри-Герберт Эрнестович Гильбих отличился тем, что. пошел в атаку на адмирала! Дело было на строевых учениях во время сборов офицеров запаса. Как вспоминает сослуживец Гильбиха:

«На учение неожиданно прибыл командир порта, и желая проверить, насколько прапорщики запаса подготовлены к строю, вызвал первого попавшегося и приказал провести перед собою взвод. Гильбих так ошалел от неожиданности, что у него из головы мигом вылетело все то немногое, что он усвоил из команд. Но адмирал ждал, и что–то надо было предпринять, чтобы взвод двинулся вперед. Тогда бедный Гильбих, от отчаяния выхватив саблю из ножен, взмахнул ею и крикнул: „За мной, ребята!“ За что и был посажен на гауптвахту».

Адмирал Оскар Викторович Старк, согласно сведениям автора романа «Цусима» Алексея Силыча Новикова–Прибоя, носил среди матросов титул «адмирала–старьевщика»:

«Его заедала хозяйственная мелочность. Иногда он шел по делу, иногда просто прогуливался по территории порта и, как одержимый, разыскивал всякую дрянь. Тогда матросам лучше не встречаться с ним. Он останавливал их и приказывал следовать за ним. По пути они собирали замеченные им валявшиеся ржавые болты, гайки, куски железа. Адмирал ворчал на портовое начальство за его нерадивость. Но к концу обхода он с гордостью шагал во главе потешной свиты и был доволен, что исполнил долг перед родиной. Не зря, значит, казна выплачивает ему огромное жалованье. А матросы несли за ним ненужное барахло и перемигивались между собою».

Адмирал Иван Иванович Шанц, как говорили, завоевал свое положение нахальством. Вот что вспоминал моряк–художник Алексей Петрович Боголюбов:

«Капитан Шанц был моряк практический, прекрасный, служив в Англии и на торговом флоте Финляндии, откуда был родом, и назывался фон Шанц. Будучи сыном кузнеца, авторитет он себе завоевал нахальством со всеми, так что его все боялись. Вор он был первоклассный, ибо, как слышно и видно было по его жизни, сильно нагрел себе лапы в Америке при постройке „Камчатки“[300], да и в походе, как говорили товарищи, везде крал — то с угля, то с продовольствия команды. Стоит „Камчатка“ в Палермо, в гавани. Двор живет на вилле у графини Бутерра. Конечно, офицеров изредка, а командиров очень часто приглашали на вечера и обеды. Все оделись в штатское платье, а Шанц все являлся в вицмундире или форменном сюртуке. Царица это заметила, и обер–камергер граф Шувалов сообщил ее замечание капитану, на что он с полным хладнокровием отвечал: „А сшейте мне фрак, так я буду его надевать“. Что делать? Тогда гофмаршал прислал к нему портного, и Яню (как его звала супруга) одели за дворцовый счет».

А это отзыв директора канцелярии Морского министерства тайного советника Манна:

«Великий князь Генерал–адмирал[301] был в Кронштадте, у его величества завтракали на пароходе, и Иван Иванович с горечью видит, что большой кусок вестфальской ветчины остался к концу завтрака почти не тронутым. „А что, Самуил Алексеевич, — спрашивает Шанц Грейга, который в то время был адъютантом у Великого князя и распоряжался завтраком, — как вы думаете, может русский адмирал иметь такую ветчину у себя на столе дома? А то весь этот отличный кусок съедят вот эти хамы“, — сказал Шанц, указывая на придворных лакеев. „Вероятно“, — отвечал Грейг. „Могу ли я взять этот кусок к себе домой?“ — спросил Шанц и, когда получил разрешение, был очень доволен, что отбил таким образом добычу у „хамов“».

Стоит, правда, напомнить еще несколько небезынтересных фактов из жизни Шанца. Русский язык он начал изучать только в 20 лет, однако выучил его настолько совершенно, что оставил интересные мемуары, написанные отличным литературным языком. Помимо русского, он владел также французским, английским, немецким и шведским языками. В последние годы жизни адмирал стал изучать итальянский язык.

Но наиболее интересной фигурой Российского Императорского флота второй половины XIX в. современники почти единодушно признавали многолетнего управляющего Морским министерством Николая Карловича Краббе.

Начнем с того, что он искренне считал себя русским человеком, несмотря на фамилию и происхождение.

«Как–то Краббе прослышал, что за глаза его называют „немчурой“, и страшно обиделся.

— Помилуйте! — воскликнул он. — Ну, какой же я немец? Отец мой был чистокровный финн, мать — молдаванка, сам я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещен в православие. Стало быть, я — природный русак!».

Краббе отличался необыкновенной доступностью, в кабинет к нему входили без доклада. Был он «православным и русаком до мозга костей, со всеми достоинствами и недостатками, свойственными нашей нации». Правда, все отмечали, что Николай Карлович был «несколько эксцентричен в выражениях». И, добавим, не только в выражениях. Например, адмирал обладал огромной коллекцией артефактов эротического характера — картинок, статуэток и т. д.

Дела он вел, прямо скажем, несколько нестандартно, пользуясь, однако, полнейшим доверием Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича. Рассказывает тайный советник Манн:

«В халате, без галстука, с расстегнутым воротом рубахи, в туфлях, с собаками у ног, восседал он в мягком кресле за письменным столом, принимая и доклады, и посетителей. Доклады беспрестанно прерывались, самые разнообразные личности встречались в кабинете: министры, члены Государственного совета с мелким чиновником, адмирал с мичманом, поп с актером, подрядчик, заводчик со своим конкурентом. Краббе со стаканом „кронштадтского“ чая (с лимоном) слонялся по кабинету, осыпая всех прибаутками, анекдотами, большей частью „скоромного“ содержания, и в тоже время подписывал бумаги.

„Нам ведь скрывать нечего, — говорил общительный министр на сомнения, высказываемые его подчиненными в правильности такого странного ведения государственных дел. — Запрещенного не делаем и никого не надуваем. Милости просим, смотрите и слушайте“».

Напоследок приведем фрагмент из воспоминаний Эспера (Еспера) Александровича Серебрякова, народника и бывшего лейтенанта Российского Императорского флота, о Николае Карловиче Краббе. Хотя рассказанная им история может показаться невероятной, она абсолютно реальна:

«Краббе был морским министром и любимцем императора Александра II. Он был веселый собутыльник и рассказчик игривых анекдотов, которыми он развлекал и заставлял смеяться, даже в самые тяжелые минуты, весь двор; он пользовался большой силой: никого не боялся и прочно сидел на своем посту, на котором и пробыл до самой смерти.

Краббе был страшенный самодур, но очень добрый по–своему человек, всегда заботившийся о своих подчиненных и защищавший их. Для характеристики его чудачества я расскажу здесь факт, за достоверность которого ручаюсь.

В Кронштадте существует морская библиотека, одна из самых богатых в России. И вот кому–то из услужливого начальства пришла богатая идея украсить библиотеку бронзовыми бюстами всех великих князей, начиная с Рюрика. Для осуществления этой патриотической цели была устроена среди морских офицеров официальная подписка со шнуровой книгой, печатями и прочим. И вот, к ужасу всего начальства, один лейтенант написал в этой священной книге нижеследующее заявление: „Библиотека нуждается в хороших книгах, в бронзовых же головах у нас в России недостатка не чувствуется, а потому подписку нахожу излишней“ — и подписался: лейтенант такой–то. Можете себе представить переполох всего начальства, в особенности в то время. Немедленно было донесено морскому министру, и тот приказал виновному лейтенанту предстать пред его светлые очи.

Несчастный лейтенант со стесненным сердцем, не раз сожалея о своем поспешном остроумии, отправился в Петербург, и его воображению, конечно, рисовалась неутешительная перспектива путешествия по Владимирке.

Но вот он прибыл в Петербург, подъехал к Адмиралтейству и не совсем уверенно вступил в приемную вельможного министра. О нем доложили и попросили подождать.

Он ждет в приемной четверть часа, полчаса, час...

Наконец открываются двери, входит сам морской министр Краббе в... одних туфлях! Буквально в одних туфлях, совершенно голый!

Лейтенант уподобляется статуе командора.

А Краббе, нисколько не смущаясь, начинает прогуливаться по комнате, размахивая руками, похлопывая себя по телу и приговаривая: „Вот и я либерал! Вот и я либерал!“; погуляв, таким образом, минут пять, Краббе остановился и, обращаясь к офицеру, громовым голосом закричал:

— У меня в Кронштадте хоть по головам ходи, а либералов я не потерплю! — И, помолчав, прибавил: — Ступайте!

Тем вся история и кончилась, и лейтенант отправился восвояси, очень довольный тем, что отделался только наглядным уроком русского либерализма, как он понимался тогда в высших сферах».

Приложения

Офицерские чины в Российском Императорском флоте (середина XIX — начало XX в.)

Табель лекарских припасов (из Морского устава Петра Великого)

Водок

Поплектиковой

Глазной синей

Крепкой

Болус армена[302]

Камфоры

Сафрану[303]

Шпанких мух[304]

Гумм

Мирре

Еуфорбиум

Спермацету[305]

Купоросу

Белого

Синего

Балзамиус

Зулфурис амизатус

Теребинтинатус[306]

Копайве[307]

Перувианус[308]

Кремор тартари[309]

Конзерва розарум

Конфекцио алкермес

Еликсир

Проприетатис

Витриоли минзихти

Антипестеленциале

Ессенции

Полынной

Крепительной желудковой

Карминативы[310]

Мартис астрингенс

От лихорадки

Касторис[311]

Анодина Соли полынной

Нашетырю[312]

Зал волатиле[313]

Олеозум зилвии

Корну церви[314]…

Тинктуры[315]

Бецоартика

Лигнорум[316]

Антимонии[317]

Алоес и мирре[318]

Балзамика

Одонталгика

Филон романум

Роб замбуци

Мель розарум

Спиритус

Корну церви волатилис[319]

Нитри дулцис[320]

Витриоли[321]

Вини камфоратус[322]

Матрекалис[323]

Кохлеарие

Сирупов

Берберорум[324]

Малинного

Лапис

Медикаментовус

Инферналис ексаргенто

Лауданум опиатум

Резина ялаппе

Меркуриус

Дулцификатус[325]

Преципитатус рубер

Микстуры зимплекс[326]

Нитрум пурификатум

Сахарум затурии

Маса пилуларум кохиарум

Соку солодкого корню

Бутирум антимонии

Екстрактум панхимагогум

Прошку[327]

Курителного

Гипекоаканне

Трохисци албиразис

Тартарус

Еметикус

Витриолатус

Прошку

Из корки хине де хине

Рабарбары[328]

Едулкоранс

Проносного[329]

От лихорадки

Утишительного крови[330]

Грудного

Контра казум

От поносу

Плеуритикус

Крепительного желудкового

Бероатикус зенерти

Литаргии

Разура корну церви

Корень

Скорцонере

Еенцитане

Специес

Ради полоскания рта

Катаплазмы

Против гангрены

Ради клистеров

Вулнерариа

Про фоту смоллиенте

Цефалице или головного

Слабителного

Грудного

Лигнорум

Масла

Хамомилле[331]

Гепериконис

Амигдалного сладкого[332]

Теребитины[333]

Бобкового[334]

Ентарного красного

Юнипери[335]

Льняного

Феникули[336]

Гвоздичного

Из мушкатных орехов Карви[337]

Филозофорум Пепере[338]

Деревянного[339]

Мази

Египциаци[340]

Диапофолигос

Белилной с камфарою

Алтеи[341]

От обожжения

Нервинум

Сушителной красной

Фускум

Против коросты

Популеонис

Дигестивум

Базиликум[342]

Терпентину виницейского[343]

Пластырей

Де ранне кум меркурио

Из легушечного клеку[344]

Де бетоника[345]

Стиптикум парацелис

Диахилон кум гуммис

Оксикроцерум

Мелилотного[346]

Стиптикум симплекс

Оподелдох[347]

Диафоретикум

К ломаным костям

Де минно кум сапене

Дефензивум

Рубрум

Вириде

К желудку

Везикаториум

Головного

Инструментов

Трепан[348] со всеми принадлежащими

инструментами

Пила с двумя прикладками

Кривой ножик

Супратори ножик

Щипцов, которыми зубы вынимают, разных рук

Пиликан

Куфотьи

Лопатка, которую в рот смотрят

Инструмент, которым рот растворяют

Щипцов которыми персты отнимают

Больших

Малых

Долотичков разных рук, и молотков

Ножниц

Кривых

Прямых

Для обрезывания ногтей

Для вынимания флагментов[349]

Для резания пластырей

Инсизион ножик кривой

Инсизион ножик же прямой

Фистолных[350] ножичков с шишечками разных рук

Такой же ножик с вострым концом

Таких же ножей с шишечками

Катентеров[351] разных рук

Трокар[352]

Коронтанг[353] разных рук

Прожигательных инструментов разных рук

Игол малых прямых и кривых лекарских

Таких же болших

Игол цетонных

Шприцов

Которыми раны сприцывать

В роте сприцывать

Клистерных разных рук

Воронок болших, и менших разных рук

Болших и малых лопаток чем пластыри мазать

Канфоров[354] разных рук

Профетов разных рук

Косточек[355] чем клистер пущают

Профетов разных рук с желобочками

Готовалня со всеми инструментами

Готовалня с ланцетами

Бритов[356]

Камень на чем бритвы править

Блюдо для бритья

Котел в чем декокт[357] варить

Сковородок медных разных рук

Воронок болших и менших рук

Канфоров

Косточек клистерных

Медных ступок с пестиками

Каменных ступок

Стаканов оловянных

Стопок малых

Склянок малых

Корки[358]

Оловянных нужников с деревянными ящики

Холста

Ветошек

Ниток

Игол русских

Снурков[359]

Бумаги

Белой

Серой

Вощеной

Мешинок[360]

Нитяных лент белых

Широких

Узких

Губ грецких[361]

Пузырей

Булавок

Шолку красного

Сит самых частых

Фунтов медических, и с весками

Вески пяти фунтовые, и с фунтами

Свеч восковых.

Библиография

Андриенко В. Г. Круглые суда адмирала Попова. СПб., 1994.

Арбузов В. В. Броненосец «Петр Великий». СПб., 1993.

Арбузов В. В. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». СПб., 2000.

Арбузов В. В. Броненосцы типа «Екатерина II». СПб., 1991.

Афонин Н. Н., Богданов М. А. Миноносцы «Ревель» и «Свеаборг». СПб., 1999.

Афонин Н. Н., Кузнецов Л. А. Линейный корабль «Андрей Первозванный». СПб. 1996.

Белли В. А. В Российском Императорском флоте. Воспоминания. СПб., 2005.

Бережной С. С. Крейсера и миноносцы. М., 2002.

Бережной С. С. Линейные и броненосные корабли. Канонерские лодки. Справочник. М., 1997.

Березовский Н. Ю., Доренко В. Д, Тюрин Б. П. Российский Императорский флот. 1896—1917. Военно–исторический справочник. М., 1993.

Боголюбов А. П. Записки моряка–художника/«Волга», 1996, № 2–3.

Бочаров А. А. Броненосные фрегаты «Минин» и «Пожарский». СПб., 1999.

Витте А. Очерк управления флотом в России и иностранных государствах. СПб., 1907.

Веременко В. А. Семья в обход закона. Брачная практика российских офицеров во второй половине XIX — начале XX в./«Военно–исторический журнал», 2006, № 3.

Военная энциклопедия. СПб., 1911—1914.

Военное дело. Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. М., 2006. Военно–морской словарь. М., 1990.

Всеволодов И. В. Беседы о фалеристике. Из истории наградных систем. М., 1990.

Выскочков Л. В. Николай I. М., 2003.

Гаврилов Б. И. В борьбе за свободу. Восстание на броненосце «Потемкин». М., 1987.

Гаршин М. Ю. Королева эллинов Ольга Константиновна и Русский флот/«Кортик», 2009, № 8.

Гончаров И. А. Фрегат «Паллада»/Собрание сочинений в 8 томах. Том 2, том 3. М., 1952.

Горденев М. Ю. Морские обычаи, традиции и торжественные церемонии Русского Императорского флота. М., 2007.

Граф Г. К. Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906—1914. СПб., 2006.

Граф Г. К. Моряки. СПб., 1997.

Граф Г. К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб., 1997.

Гребенщикова Г. А. Британские подводные лодки типа «Е» на Балтике. 1914—1918 годы/«Гангут», 2001, № 28.

Грибовский В. Ю., Познахирев В. П. Вице–адмирал 3. П. Рожественский. СПб., 1999.

Грибовский В. Ю., Черников И. И. Броненосец «Адмирал Ушаков». СПб., 1996.

Дмитриев Н. Н. Броненосец «Адмирал Ушаков» (Его путь и гибель). СПб., 1997.

Доренко В. Д. Русский морской мундир. 1696—1917. СПб., 1994.

Доренко В. Д., Бойнович А. Д, Купрюхин В. А. Знаки и жетоны Российского Императорского флота, 1896—1917. СПб., 2003.

Дыгало В. А. Откуда и что на флоте пошло. М., 2000.

Емелин А. Ю. Морской кадетский корпус в воспоминаниях современников. СПб., 2003.

Жерихина Е. И., Шепелев Л. Е. Столичный Петербург. Город и власть. М., 2009

Залесский Н. А. «Краб» — первый в мире подводный минный заградитель. Л., 1988.

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890—1910 гг. Записки очевидцев. Л., 1991. Застольные песни. М., 2005.

Золотарев В. А., Козлов И. А. Российский военный флот на Черном море и в Восточном Средиземноморье. М., 1988.

Зуев Г. И. Историческая хроника Морского корпуса. 1701—1925 гг. М., 2005.

Иванов А. В. Севастополь. Ретро альбом. Севастополь., 2006.

История отечественного судостроения. Том 2: Паровое и металлическое судостроение во второй половине XIX в. СПб., 1996.

Кирилл Владимирович, Великий князь. Моя жизнь на службе России. М., 1996.

Книга Устав Морской. О всем, что касается доброму управлению в бытности флота на море. СПб., 1720.

Ковалев Э. А. Рыцари глубин: Хроника зари российского подплава. М., 2005.

Колбасьев С. А. Арсен Люпен. СПб., 2006.

Колбасьев С. А. Поворот все вдруг. Л., 1978.

Кондратенко Р. В. Заметки о предыстории Морского генерального штаба/«Гангут», 2007, № 44.

Кондратенко Р. В. Морская политика России 80–х гг. XIX в. СПб., 2006.

Копелев Д. Н. Капитал эстляндского рыцарства и продвижение остзейцев в Морской корпус в 1–й половине XIX в./«Елагинские чтения», 2003, № 1.

Копелев Д. Н. На службе Империи. Немцы и Российский флот в первой половине XIX в. СПб., 2010.

Коршунов Ю. Л. Августейшие моряки. СПб., 1999.

Коршунов Ю. Л. Генерал–адмиралы Российского Императорского флота. М., 2003.

Кравченко В. С. Через три океана. Воспоминания о морском походе в Русско–японскую войну 19041905 гг. СПб., 2002.

Крестовский В. В. В дальних водах и странах. В двух книгах. М., 1997.

Крестьянинов В. Я. Российский Императорский флот в фотографиях конца XIX — начала XX в. СПб., 2006.

Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Броненосные крейсера типа «Баян» / «Морская коллекция», 1997, № 3.

Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Крейсер «Аскольд». СПб., 1993.

Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Эскадренные броненосцы типа «Пересвет»/«Морская коллекция», 1998, № 1.

Крылов А. Н. Мои воспоминания. Л., 1979.

Кузьмин Ю. А. Российская императорская фамилия на военной службе/«Военно–исторический журнал», 2007, № 2.

Куксин И. Е. Семья адмирала Макарова/«Кортик», 2008, № 7.

Летопись города Архангельска. 1584—1989. Архангельск., 1990.

Винтовые клипера типа «Крейсер»/«Морская коллекция», 2006, № 3.

Линдестрем В. Чертежи миноносцев Русского флота. СПб., 1893.

Любимов С. В. Титулованные роды Российской империи. М., 2004.

Лящук М.П. Офицеры Черноморского флота, погибшие при защите Севастополя в 1854—1855 гг. Симферополь., 2005.

Мазур т. п. Римские–Корсаковы — директора Морского корпуса/Елагинские чтения. Выпуск 1. СПб., 2003.

Мартиролог русской военно–морской эмиграции. Москва — Феодосия., 2001.

Массов А. Я. Русские моряки в Квинсленде (Австралия) в декабре 1888 г./«Кортик», 2008, № 7.

Мельников Р. М., Крейсер «Очаков». Л. 1986.

Мельников Р. М., Крейсер 1–го ранга «Дмитрий Донской». СПб., 1995.

Мельников Р. М., Линейный корабль «Император Павел Первый». 1906—1925. СПб., 2005.

Мельников Р. М., Первые русские миноносцы. СПб., 1997.

Мельников Р. М., Полуброненосный фрегат «Память Азова». 1888—1925. СПб., 2003.

Мельников Р. М., «Рюрик» был первым. Л. 1989.

Мельников Р. М., Эскадренные миноносцы класса «Доброволец». СПб., 1999.

Меркушов В. А., Записки подводника. 1905—1915. М., 2004.

Митрофанов В. П., Митрофанов П. С. Школы под парусами. Учебный парусный флот XVIII–XX вв. Л., 1989.

Монастырев Н. А. Еибель царского флота. СПб., 1995.

Наймушин И. Н. Морское инженерное училище императора Николая I: проблемы комплектования и продолжительность службы выпускников во флоте в конце XIX — начале XX в. / «Елагинские чтения», 2003, выпуск 1–й.

Нахимов П. С. Документы и материалы. В 2–х томах. СПб., 2003.

Незвецкий Р. Ф. Лейб–гвардия императорской России (1700—1918 гг.). М., 2009. Судьба императорской яхты «Штандарт». М., 1996.

Новиков–Прибой А. С. Капитан 1–го ранга. Пенза., 1951.

Павленко Н. И. Петр I. М., 2000.

Первушина Е. В. Императорские и великокняжеские дворцы Петербурга. Архитектура, интерьеры, владельцы. СПб., 2010.

Поленов Л. Л. Крейсер «Аврора». Л. 1987.

Порт–Артур. Воспоминания участников. Нью–Йорк. 1955.

Рассол И. Р. Подводная лодка «Дельфин». СПб., 2000.

Российские адмиралы. Биографический словарь. М., 2004.

Россия, 1913 г. Статистико–документальный справочник. СПб., 1995.

Русско–японская война. М., 2003.

Саблин Н. В. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008.

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. М., 1928.

Семанов С. Н. Макаров. М., 1972.

Серебряков Э. А. Революционеры во флоте. Из воспоминаний «Вестник „Народной воли“», 1886, № 5; «Былое», 1907, № 2, 4.

Синдаловский Н. А. Петербург в армейском мундире. Военная столица России в городском фольклоре. М., 2010.

Скворцов А. В. Крейсер I ранга «Светлана»/«Гангут», 2001, № 29.

Смирнов В. Г. Неизвестный Врангель. СПб., 2006.

Снегирев М. И. Русские в своих пословицах. М., 1831—1834.

Сочагин А. Г., Кронштадт в открытках конца XIX — начала XX в. СПб., 2004.

Спиридонова Л. И. Финны — выпускники Морского кадетского корпуса/«Елагинские чтения», 2003, № 1.

Список лейтенантам и мичманам. СПб., 1904.

Список лицам, состоящим в Морском ведомстве и Флота адмиралам и штаб–офицерам. Чинам, зачисленным по Флоту. СПб., 1904.

Список личного состава судов флота, строевых и административных учреждений Морского ведомства. СПб., 1914.

Станюкович К. М., Вокруг света на «Коршуне» / Собрание сочинений в 10 томах. Том 6. М., 1977.

Станюкович К. М., Избранное. М., 1957.

Старк Г. К. Моя жизнь. СПб., 1998.

Сычев Н. В. Книга династий. М., 2006.

Трифонов Ю. Н., Лемачко Б. В. Русское общество пароходства и торговли. 1856—1932 годы (краткий исторический справочник). СПб., 2009.

Туманов Я. К. Мичмана на войне. СПб., 2002.

Федорова Г. Н. «Воспоминания» контр–адмирала В. А. Белли как источник по истории Морского корпуса начала XX в. / «Елагинские чтения», 2003, № 1.

Фотуньянц В. Н. Морское училище в биографии А. И. Непенина (1885—1892) / «Елагинские чтения», 2003, № 1.

Цывинский Е. Ф. Пятьдесят лет в Российском Императорском флоте. СПб., 2008.

Чегодаев–Саконский А. П. На «Алмазе». (От Либавы через Цусиму во Владивосток). СПб., 2004.

Черников И. И. Энциклопедия речного флота. СПб., 2004.

Чернышев А. А. Российский парусный флот. В 2–х томах. М., 2002.

Шевырев А. П. Русский флот после Крымской войны: либеральная бюрократия и морские реформы. М., 1990.

Шевяков Т. Н. Знамена и штандарты Российской императорской армии конца XIX — начала XX в. М., 2002.

Шеленков А. А. Путь моряка: жизнь и служба Павла Яковлевича Шкота / «Кортик», 2009, № 8, 9.

Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания (1838—1881 гг.). СПб., 2006.

Шерр С. А. Корабли морских глубин. М., 1964.

Штер А. П. На крейсере «Новик». СПб., 2001.

Юхнева Ю. Д. Петербургские доходные дома. Очерки из истории быта. М., 2008.

Вкладка

Броненосный батарейный фрегат «Князь Пожарский»

Крейсер «Адмирал Корнилов»

Корвет «Аскольд»

Офицерский санузел бронепалубного крейсера «Варяг»

Парусно-винтовой клипер «Вестник»

Броненосный башенный фрегат «Адмирал Чигагов»

Командир бронепалубного крейсера «Олег» Великий князь Кирилл Владимирович у кормовой башни корабля

Офицеры броненосного крейсера «Громобой»

Бронепалубный крейсер «Богатырь»

Русские офицеры отдыхают на палубе своего корабля

Обед офицеров броненосного крейсера «Рюрик»

Императорский смотр бронепалубному крейсеру «Светлана»

Офицерское помещение винтового фрегата «Ослябя»

Пароход «Сестрица»

Офицеры канонерской лодки «Хивинец»

Офицеры броненосного крейсера «Адмирал Нахимов»

Кабинет Императрицы Александры Федоровны на императорской яхте «Штандарт»

Кабинета Императора Николая Второго на императорской яхте «Штандарт»

Канонерская лодка «Бобр»

Крейсер «Владимир Мономах»

Подводные лодки «Гепард» и «Барс» перед спуском на воду

Броненосный корабль «Двенадцать Апостолов»

Полуброненосный фрегат «Дмитрий Донской»

Бронепалубный крейсер «Диана»

Императорская яхта «Ливадия»

На мостике линейного корабля «Иоанн Златоуст»

Фрегат «Минин»

Император Николай Второй на эскадренном миноносце «Новик»

Офицеры бронепалубного крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» в Москве после боя при Чемульпо

Офицерская каюта броненосного крейсера «Россия»

Эскадренный броненосец «Синоп»

1

Область на границе Германии и Дании.

2

Речь идет о Балтийском море. Первые три моря — Белое, Азовское и Каспийское. Орел на императорском штандарте держал в лапах изображения этих морей.

3

18 марта — день Парижской коммуны.

4

Андрэ Марти — руководитель волнений французских моряков на линкорах «Жан Бар» и «Франс» в 1919 г. в Одессе.

5

Сагами — озеро близ Токио.

6

«Светлану» строили в Бордо (Франция).

7

Этот клипер находится на вечной стоянке в лондонском районе Гринвич.

8

От английского слова destroyer — истребитель (так называли большие миноносцы, предназначенные для «охоты» за малыми миноносцами).

9

Союзная русско–турецкая эскадра адмирала Федора Ушакова овладела укреплениями острова Корфу (Ионическое море) в феврале 1799 г., заставив капитулировать французский гарнизон.

10

У острова Фидониси (ныне — Змеиный, Черное море) русская эскадра под командованием Марко Войновича разбила в июле 1788 г. турецкую эскадру, обладавшую 2,5–кратным превосходством.

11

В июле 1790 г. эскадра адмирала Федора Ушакова разбила в Керченском проливе турецкую эскадру.

12

В ряде источников — «Газар». Название переводится с французского как «смелый, отважный».

13

Около 11,5 км в час.

14

Единственный известный автору случай наречения корабля в честь человека, покончившего с собой.

15

Петр Кошка (умер в 1882 г.), матрос Черноморского флота, герой обороны Севастополя в 1854—1855 гг..

16

В некоторых источниках название этого корабля звучит как «Палкан».

17

«Оливуца» знаменита тем, что это был первый построенный в Черном море корабль, совершивший кругосветное плавание.

18

Крюйт–камера — специально оборудованное помещение парусного военного корабля, где хранился порох. Допуск в нее разрешался только лицам в мягкой обуви либо босым.

19

«Данный Богом».

20

Например, крейсер «Адмирал Корнилов» (Франция, 1887 г.), а также эсминцы «Беспокойный» и «Гневный» (1913 г., Николаев).

21

Находились на Мичманском (ныне — Матросском) бульваре Севастополя.

22

Около 50 см.

23

На тот момент — воспитаннику Морского инженерного училища Морского ведомства.

24

Вицмундир — форменный фрак (чаще всего — для классных чинов).

25

20 августа 1896 г..

26

Сырье для производства свечей.

27

1,44 кг.

28

0,0929 м2.

29

Попов Андрей Александрович.

30

Окунев Михаил Михайлович.

31

Монитор — тип корабля, названный по броненосцу, построенному в 1862 г. во время Гражданской войны в США. Корабли данного типа имели низкий, сильно бронированный борт и небольшую осадку.

32

Возможно, имеется в виду Восьмой международный статистический конгресс, проходивший в Санкт–Петербурге под председательством знаменитого путешественника Петра Семенова (с 1906 г. — Семенов–Тян-Шанский).

33

Марсофлот — знаток традиций парусного флота. Во времена пара это понятие носило уже иронический оттенок и означало моряка–ретрограда. Выражение происходит от слова «марсовый» — опытный матрос, работающий с парусами на марсе мачты.

34

Учебное судно Морского корпуса.

35

Т. е. принадлежавшая гражданскому лицу или организации.

36

Крейсер 1–го ранга, использовавшийся как учебное судно.

37

Платон Иванович Клеопин.

38

Иван Михайлович Оболенский.

39

2–й эскадры Флота Тихого океана.

40

Подобие современных Домов офицеров.

41

Аншеф командующий — главнокомандующий.

42

т. е. любитель бить матросов по зубам.

43

Тезоименитство — день именин высочайшей особы.

44

Ныне — город Курессааре (Эстония).

45

Морского артиллериста.

46

Матросы, встречающие гостя на трапе и подающие ему фалрепы — концы, ограждающие трап. При царских смотрах фалрепными ставились офицеры. Фалрепы часто обшивались бархатом либо дорогим сукном.

47

Закрытые металлические ящики и лари, предназначенные для хранения личных вещей экипажа.

48

Морских артиллеристов.

49

Пример подобного списания можно найти в рассказе Константина Михайловича Станюковича «Куцый».

50

Из одного из инспекторских отчетов Степана Осиповича Макарова.

51

Виндзейль — парусиновый рукав с деревянными или металлическими обручами. Воздухозаборник виндзейля устанавливался против ветра, а другой конец пропускался в палубу либо кубрик.

52

Воинское звание, промежуточное между офицером и унтер–офицером. Обычно присваивалось наиболее опытным специалистам из нижних чинов.

53

Осмотр и, при необходимости, ремонт подводной части.

54

Кроуну.

55

Речь идет о смерти итальянского короля Умберто Первого (правил с 1878 г.) и герцога Альфреда Кобургского, второго сына королевы Виктории.

56

т. е. после каждого выстрела делалась минутная пауза.

57

Мария Федоровна была шефом корабля.

58

Клипер «Разбойник».

59

Контр–адмирал Авраамий Богданович Асланбегов.

60

Матрос, назначенный для поручений офицеру, либо состоящий при кают–компании.

61

В настоящее время Ичхон, Южная Корея.

62

«Кошка» — ременная плеть с несколькими концами. Бывали даже «кошки о двенадцати хвостах».

63

Отставки.

64

Имеется в виду — российский подданный.

65

Крепленое испанское вино.

66

Для производства в офицеры гардемарину в те годы необходимо было провести два–три года в практическом (обычно — кругосветном) плавании и сдать экзамен на чин.

67

Бак на парусных кораблях — пространство верхней палубы между форштевнем (носовой оконечностью) и фок–мачтой (первая мачта судна).

68

Огней на носу «Коршун» нес не менее трех — белый на фок–мачте, красный на левом борту и зеленый на правом борту.

69

Во времена действия повести — жилая палуба парусного корабля, где на ночь подвешивались матросские койки. В более поздние периоды — жилое помещение для матросов и унтер–офицеров.

70

Аврал — общекорабельная работа, требующая участия всего экипажа.

71

В 1915 г.

72

Полуштоф — 0,615 литра. Штоф — 1,239 литра.

73

Боголюбов сам состоял в этом экипаже.

74

Командир порта Императора Александра Третьего Александр Александрович Ирецкий.

75

Константин Петрович Никонов.

76

Михаил Герасимович Веселаго.

77

Его отец начал службу рядовым, но позже выслужился в офицеры, что дало сыну возможность также стать офицером.

78

Речь идет о периоде Русско–японской войны.

79

При выходе в отставку офицера обычно производили в следующий чин. Если же он возвращался на службу, то получал чин, который носил до отставки.

80

Эскадренный броненосец, а позже — линкор Черноморского флота.

81

Населенный пункт на германско–российской границе. Ныне литовский город Вирбалис.

82

Уездный город Сувалкской губернии. Ныне литовский город Мариямполе.

83

Шесть дюймов — 152 мм. Советские эсминцы имели на вооружении четырехдюймовые (102 мм) орудия.

84

Ныне — Хельсинки.

85

Порядковый номер после фамилии офицера означал его старшинство в производстве в первый офицерский чин среди других однофамильцев, а также братьев или иных родственников. Кстати, успехи в успеваемости позволяли подчас младшим братьям стоять выше по производству, чем старшим.

86

Бывшее посыльное судно «Ярославна» Флотилии Северного Ледовитого океана.

87

Адриан Иванович Непенин.

88

Дубасов состоял московским генерал–губернатором с ноября 1905 г. по июль 1906 г. и был уволен от должности по болезни.

89

Адмирал на тот момент еще не знал, что террорист — эсер Борис Вноровский — был смертельно ранен при взрыве «адской машины».

90

После Берлинского конгресса 1878 г. Болгария считалась автономным княжеством в составе Османской империи.

91

Павел Дмитриевич Мальков (1887—1965), в октябре 1917 — марте 1918 г. был комендантом Смольного, а в 1918—1920 гг. — комендантом Московского Кремля.

92

Владимир Иванович Лебедев, эсер, в июле — августе 1917 г. — управляющий Морским министерством.

93

Флота Тихого океана.

94

Первой эскадре Флота Тихого океана.

95

Михаил Осипович Меньшиков.

96

Погиб при взрыве барказа со 100 пудами пороха у Графской пристани.

97

Речь идет о красной Азовской флотилии.

98

т. е. республиканцами, войска которых носили форму синего цвета.

99

Речь идет о Соединенных классах усовершенствования командного состава РККФ (СКУКС).

100

Контр–адмирал Олаф Романович Штакельберг.

101

Госпитальное судно.

102

Комиссар заведовал на корабле припасами.

103

«Корабельными служителями» называли матросов.

104

Николаев считался местом пребывания командования флотом.

105

В 1862—1878 гг. занимал пост министра финансов, а в 1881—1886 гг. — председателя Комитета министров.

106

Один аршин равняется приблизительно 71 см.

107

Перелешин Михаил Платонович.

108

Оба корабля строили в казенном Новом Адмиралтействе в Санкт–Петербурге.

109

т. е. по личному указанию императора.

110

Обращение к лицу, имеющему право на графский либо даже княжеский титул.

111

Утверждено.

112

Ныне поселок в Сахалинской области.

113

По этим названием выведен парусно–винтовой клипер «Гайдамак».

114

Командиром «Гайдамака» был капитан–лейтенант Алексей Алексеевич Пещуров.

115

Начальник Эскадры Тихого океана контр–адмирал Андрей Александрович Попов.

116

Под этим именем Попов выведен в повести «Вокруг света на „Коршуне“».

117

Один из гардемаринов Эскадры Тихого океана.

118

Флагманский корвет. По этим названием выведен парусновинтовой корвет «Богатырь».

119

Разжалование состоялось несмотря на невиновность командира — навигационная ошибка, приведшая к катастрофе, была вызвана неточностью карт.

120

В ходе следствия выяснилось, что Черкасов в боевом походе запрещал объявлять тревогу при обнаружении неизвестных судов, открытым текстом передавал координаты корабля, а также запрещал на стоянке выставлять вахту у орудий (дабы «не нервировать команду»).

121

Ласт — в старой России вес груза приблизительно в две тонны. Числом ластов измерялась вместительность купеческих судов (военных — в тоннах).

122

Такелажмейстер — служащий, отвечающий за погрузочно–разгрузочные работы в порту.

123

Современная Лиепая (Литва).

124

Крейсер 1–го ранга, бывший броненосный фрегат «Князь Пожарский».

125

Два просвета на погонах имели штаб–офицеры.

126

Четверка — четырехвесельная шлюпка.

127

Данная команда означает начало работ по подъему якорей.

128

Линейного корабля «Император Александр Второй».

129

Существовал также и вариант производства в мичмана из юнкеров флота.

130

Младшего артиллерийского офицера.

131

Орудийными палубами.

132

т. е. наставника.

133

К 5–му классу относились контр–адмиралы, генерал–майоры и действительные статские советники.

134

Рубеж XIX и XX вв.

135

Старший помощник судостроителя Александр Павлович Шершов.

136

Высший совещательный орган при руководителе Морского ведомства.

137

Модель была сделана в четверть натуральной величины и была убрана по приказу руководства Военно–морского училища только в 1930–х гг.

138

В память тех гусей, что были присланы к Корпусному празднику императрицей Анной Иоанновной еще в 30–х гг. XVIII в..

139

Собирать деньги на организацию бала было официально запрещено, но обычно этот запрет обходился — начальство закрывало глаза.

140

Абсолютный рекорд был поставлен в последний день празднования 200–летнего юбилея Навигацкой школы — более семи тысяч человек.

141

Хорошо известна моему поколению московских детей как «городской батон» за семь копеек.

142

Жеребьевка происходила через несколько дней после начала Русско–японской войны 1904—1905 гг..

143

Кондуктор из учащихся — аналог гардемарина.

144

Соответственно, «военное» и потомственное дворянство.

145

Имеется в виду — кораблестроительной

146

Стать минным офицером первого разряда можно было и по совокупности заслуг — например, за вклад в развитие минного оружия.

147

Известный поэт, писавший под псевдонимом «К. Р.».

148

Старший артиллерийский офицер линейного корабля «Гангут» Петр Федорович Анжу получил за Наварин орден Святого Георгия четвертой степени.

149

Фендрик — прапорщик. В данном случае — обладатель младшего офицерского чина.

150

При Петре Великом чин мичмана был переходным от унтер–офицеров к офицерам.

151

Женский орден.

152

До 1807 г. — «изъявление Монаршего удовольствия».

153

Девиация — отклонение оси чувствительного элемента компаса от плоскости меридиана под воздействием внешних сил (в данном случае — намагниченного железа).

154

Контр–адмирал Оскар Адольфович Энквист.

155

Флагманский штурманский офицер Сергей Рудольфович Деливрон.

156

Лейтенант Дмитрий Владимирович Ден.

157

Мичман Василий Васильевич Яковлев, водолазный офицер «Авроры».

158

Лейтенант Алексей Николаевич Лосев, старший артиллерийский офицер «Авроры».

159

Лейтенант князь Александр Владимирович Путятин, младший артиллерийский офицер «Авроры».

160

Ревизор «Авроры», мичман Михаил Львович Бертенсон.

161

Имеется в виду начало XX в.

162

Ее отец — Владимир Вестман (1812—1875) состоял в чине действительного статского советника и был товарищем министра иностранных дел.

163

Стрельнинский дворец близ Санкт–Петербурга был одной из резиденций императорской фамилии и, в частности, Константина Николаевича.

164

Бирилев Алексей Алексеевич.

165

Греческий король, супруг Великой княгини Ольги Константиновны.

166

Корабельный колокол.

167

В четыре часа заканчивалась первая вахта.

168

Голик — веник из очищенных от листьев веток.

169

Жилое помещение для нижних чинов на корабле. Первоначально это слово обозначало нижнюю палубу парусного корабля, где не было орудий и жили матросы.

170

Шканцы — почетное место на корабле, располагающееся между грот–мачтой (вторая мачта на корабле) и бизань–мачтой (третья мачта на корабле). На шканцах запрещалось садиться курить всем, кроме командира корабля и флагмана.

171

Береговое подразделение флота, из состава которого комплектовалось несколько боевых кораблей.

172

Ендова — приземистый сосуд с широким горлом.

173

Матрос, ведающий запасами пищи и алкоголя.

174

Баталер — матрос либо унтер–офицер, отвечающий за хранение и выдачу провизии.

175

Госпиталь.

176

Рея.

177

Кошка — плеть с большим количеством «хвостов».

178

Мателот — соседний в строю корабль.

179

Прозвище старшего офицера корабля, капитана 2–го ранга Константина Леопольдовича Шведе.

180

Шпиль — устройство для подъема и спуска якоря.

181

Содержатель — чиновник, отвечающий за сохранность какого–либо вида военного имущества на корабле.

182

Заведующий палубным имуществом.

183

Миноносцы могли относиться и к 3–му рангу судов.

184

Добровольный флот — судоходная компания, основанная в 1878 г. на добровольные пожертвования для развития отечественного торгового мореплавания и создания резерва военного флота. Суда Добровольного флота в военное время становились вспомогательными крейсерами.

185

Претекст — предлог к чему–либо.

186

Штормов.

187

Гавань.

188

Переходный чин от унтер–офицера к офицеру в морской артиллерии. В 1830 г. был заменен чином прапорщика Корпуса морской артиллерии.

189

Эскадренный броненосец.

190

Старший офицер эсминца.

191

Рафаил Владимирович Зотов.

192

Комиссар — заведующий хозяйством на корабле.

193

Артельщик — выборный заведующий хозяйством группы нижних чинов (артели).

194

Снаряд в виде двух сцепленных ядер, предназначенный для разрушения рангоута, такелажа и парусов.

195

Лядунка — сумка либо коробка для зарядов.

196

В данном случае речь идет не о кондукторах–сверхсрочниках, а о старших курсантах штурманских училищ Морского ведомства.

197

Фордек — в данном случае верхняя палуба.

198

Чины по Адмиралтейству обычно присваивались офицерам, находившимся на береговых должностях, либо служившим на портовых и вспомогательных плавучих средствах.

199

Вышел в отставку в 1913 г. в чине штабс–капитана по Адмиралтейству.

200

Гражданский чин, соответствовавший мичману либо поручику армии.

201

Вышел в отставку в 1916 г. в чине капитана по Адмиралтейству.

202

Гражданский чин, соответствовавший подпоручику армии.

203

Коллежский асессор — гражданский чин, соответствовавший армейскому капитану.

204

К штаб–офицерам относились полковник, капитан 1–го ранга, подполковник и капитан 2–го ранга. Следовательно, коллежский асессор мнил себя таковым совершенно напрасно.

205

Т. е. пошитой по фасону, принятому во времена царствования императора Николая Первого (правил в 1825—1855 гг.).

206

Чин шаутбейнахта соответствует современному чину контр–адмирала.

207

Капитан–командор — флотский чин, промежуточный между чинами капитана 1–го ранга и контр–адмирала. Существовал в 1707—1732, 1751—1764 и 1798—1827 гг..

208

Т. е. царском, казенном.

209

Старший офицер корабля.

210

Правил в 1910—1925 гг.

211

Т. е. обслуживающий офицеров.

212

Губернатора Коломбо (британская колония Цейлон).

213

Возвышенная часть кормовой части корабля, примыкающая к ахтерштевню — кормовой оконечности судна.

214

Тик — дерево Южной Азии, дающее твердую и прочную древесину.

215

Т. е. диван с набивкой из конского волоса.

216

Обивка была кожаной или дерматиновой, а набивка — из конского волоса.

217

Закрытый фонарь для свечи. Первоначально слово «кенкетка» обозначало вид лампы, где резервуар для масла находился выше горелки.

218

Один фут — 0,305 м.

219

На эскадренном броненосце «Орел».

220

Имеется в виду вентилятор.

221

Станционер — корабль, представляющий в том или ином порту интересы какой–либо державы («находящийся на станции»).

222

Нечто среднее между денщиком и порученцем.

223

Спардек — верхняя палуба.

224

От восьмого августа 1833 г.

225

Искусственная кожа.

226

Двустворчатое окно (обычно — вертикальное).

227

Плотная хлопчатобумажная ткань с набивными узорами.

228

Палисандр — очень плотная тропическая древесина фиолетового, красно–коричневого или темно–розового цвета.

229

Правила в 1837—1901 гг.

230

Возможно, что за этим названием скрывается эсминец «Всадник».

231

Бой в Желтом море между русской и японской эскадрами.

232

Имеется в виду штурм Порт–Артура.

233

Под этим именем в повести «Вокруг света на „Коршуне“» выведен будущий адмирал Андрей Александрович Попов.

234

Высокий порог на корабле.

235

Мичман Алексей Стратонович Болтин.

236

Лейтенант Петр Александрович Тихменев.

237

Носовая часть корабля от носовой оконечности до фок–мачты (первая мачта корабля).

238

Т. е. предназначенных для борьбы с миноносцами противника.

239

Вестовой — матрос, назначенный для поручений при кают–компании либо при офицере.

240

Подробнее о столовых деньгах можно прочесть в Главе шестой.

241

Танжер — город–порт в современном Северном Марокко.

242

Струна спинного хребта осетровых рыб.

243

Либава — ныне Лиепая (Латвия).

244

Крейсер «Аврора».

245

Небольшое рыбачье судно с одной высокой и одной небольшой мачтой. Поднимало 32–48 т груза.

246

Купор — бондарь.

247

Тесло.

248

Кривой двуручный нож для строгания либо снятия коры с дерева.

249

В данном случае имеется существовавший в петровском флоте чин «капитан корабля».

250

Младший офицерский чин в морской артиллерии. С 1830 г. заменен чином прапорщика Корпуса морской артиллерии.

251

Жареная курица (франц.).

252

Горячий пудинг под ванильным соусом.

253

Ветчины.

254

От английского corned–beef — «солонина».

255

Имеется в виду Вторая эскадра Флота Тихого океана, при которой следовали транспорта с провизией.

256

Завод «Роберт Круг» располагался в Санкт–Петербурге.

257

Старший судовой механик крейсера Александр Данилович Семенюк умер в Санкт–Петербурге от чахотки (туберкулеза).

258

Русская сажень — 2,134 м.

259

Шестерка — шестивесельная лодка.

260

Около 7800 л (ведро равнялось 12,99 л).

261

Т. е. содержатели кают–компаний.

262

Генерал–лейтенант Анатолий Стессель (1848—1915) был начальником Квантунского укрепленного района.

263

Михаил (Максимилиан) Федорович Шульц.

264

Город Фуншал (остров Мадейра).

265

Русский пуд — 16,38 кг.

266

Около 400 г.

267

Презрение, высокомерие.

268

Часть тела — рука, нога и т. д.

269

Врачи Российского Императорского флота носили гражданские чины. Чин титулярного советника соответствовал штабс–капитану.

270

Рихард Гловецкий (1853–?) служил флагманским врачом Балтийского флота.

271

Кусок троса диаметром около сантиметра, применявшийся для наказания матросов.

272

Императора Николая Второго.

273

Евгений Сергеевич Боткин, лейб–медик императора Николая Второго.

274

Сулема — обеззараживающее средство на основе ртути.

275

Трубка, содержащая разреженный газ.

276

Снасть, поддерживающая что–либо.

277

Планширь — деревянный брус или стальная полоса, которую укладывают поверх фальшборта судна.

278

Морской кабельтов — 185,2 м.

279

Снесен перед Олимпиадой 1980 г., чтобы освободить место для нового спортивного комплекса.

280

Ныне литовский город Лиепая.

281

Ныне столица Финляндии Хельсинки.

282

Джордж Вашингтон (1832—1899), первый президент США в 1789—1797 гг..

283

Авраам Линкольн (1809—1865), президент США в 1861—1865 гг.

284

Эндрю Джонсон (1808—1875), президент США в 1865—1868 гг.

285

Константин Николаевич Лядов (1820—1871), капельмейстер Санкт–Петербургской Русской оперы, отец композитора Анатолия Константиновича Лядова (1855—1914).

286

Роберт Николаевич Вирен.

287

Константин Павлович Гертнер.

288

Т. е. в долг.

289

После крещения — Виктория Федоровна.

290

На 1904 г.

291

Бронепалубный крейсер 1–го ранга «Олег».

292

Леонид Федорович Добротворский.

293

Артиллеристам.

294

Т. е. хлопчатобумажных.

295

Т. е. треуголки.

296

Скорее всего, описка автора — гардемарин Владимир Бахметьев находится в чине фельдфебеля, поэтому ему полагается сабля.

297

Эскадренный броненосец «Двенадцать апостолов».

298

В Порт–Артур.

299

Вице–адмирал Роберт Николаевич Вирен в это время занимал пост главного командира Кронштадтского порта и Кронштадтского военного губернатора.

300

Пароходофрегат «Камчатка».

301

Константин Николаевич.

302

Армянская глина (противоопухолевый препарат).

303

Шафрана.

304

Раздражающее наружное средство. Употреблялось при ревматизме и невралгии.

305

Спермацет — вещество, содержащееся в голове кашалота. Основа при приготовлении мазей.

306

Скипидарный.

307

Копайский бальзам (применяется при заболеваниях мочевыводящих путей и при чесотке).

308

Перуанский бальзам (применяется при заболеваниях кожи).

309

Белый винный камень (слабительное средство).

310

Средства против метеоризма.

311

Касторовый.

312

Нашатырного спирта.

313

Нюхательные соли.

314

Рожи спорыньи (неврозы и спазмы).

315

Настойки.

316

На хвойных маслах.

317

Настойка сурьмы (антисептическое средство).

318

Алоэ и мирры.

319

Настойка на рожках спорыньи.

320

Спиртовой раствор азотного эфира.

321

Купоросный спирт (старинное название концентрированной серной кислоты).

322

Камфарный спирт.

323

Спиртовая настойка маточного пчелиного молочка.

324

Барбарисовый.

325

Противовоспалительное средство.

326

Простые микстуры.

327

Порошков.

328

Ревеня.

329

Слабительного.

330

Кровоостанавливающий.

331

Еамамелиса.

332

Сладкого миндаля.

333

Скипидарное.

334

Бобковое масло изготовляют из ягод благородного лавра.

335

Из плодов можжевельника.

336

Укропное.

337

Тминное.

338

Перечное.

339

Деревянное масло — оливковое.

340

Египетская мазь с древности применялась против дифтерии и для умащения ног.

341

Мазь из растертого в порошок корня алтея, смешанного с уксусом и вином, помогает от укусов пчел и змей.

342

Из базилика.

343

Из венецианского скипидара.

344

Лягушачьей икры.

345

Из буквицы лекарственной — противовоспалительного и болеутоляющего средства.

346

Противоопухолевое средство.

347

Оподельдоковый.

348

Инструмент типа коловорота для сверления черепа.

349

Фрагментов.

350

Фистула — канал для отвода жидкостей из какого–либо органа.

351

Катетеров.

352

Металлическая трубка со стилетом для извлечения жидкостей из мягких тканей.

353

Хирургические зажимы.

354

Конфорок (в данном случае — нагревательных плиток).

355

В данном случае — зажимов.

356

Бритв.

357

Отвар.

358

Пробки.

359

Шнурков.

360

Возможно, имеется в виду мешковина.

361

Греческих губок.

Content

Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству

Глава 1. Морская риторика

Глава 2. Морское гостеприимство

Глава 3. Питие и сознание

Глава 4. Флот и политика

Глава 5. Морские династии

Глава 6. «Воруют, государь!»

Глава 7. Офицер vs офицер

Глава 8. Карьера морского офицера

Глава 9. Флот и императорская фамилия

Глава 10. Корабельные сутки

Глава 11. Обитаемый остров

Глава 12. Кают–компания

Глава 13. Питание и здравоохранение

Глава 14. Флот и берег

Глава 15. Обмундирование и амуниция

Глава 16. Чудаки в морских погонах

Приложения

Библиография

Вкладка