Элиэтт Абекассис

Тайна доктора Фрейда

Посвящается

Жанин Абекассис, моей матери, преподавателю и психоаналитику

Eliette Abecassis

UN SECRET DU DOCTEUR FREUD

Copyright © Editions Flammarion, Paris, 2014

© Ефимов Л., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

– Дорогие коллеги, дорогие последователи и друзья, благодарю вас за то, что вы в столь полном составе пришли выслушать меня. Увы, настала пора изменить свою жизнь, начать другую историю, которая увлечет вас навстречу вашей судьбе. Вам предстоит покинуть то, что вам дороже всего, то, что вы создали, что вас определяет: вашу жизнь, ваши труды, вашу культуру, язык, привычки, друзей и близких – вашу страну. И сегодня у меня тяжело на сердце, когда я говорю вам: дорогие друзья, настала пора уходить. Это безвозвратное путешествие становится настоятельно необходимым и не пройдет для вас бесследно, но, быть может, сохранит вам жизнь. Ибо у вас нет выбора: история уже началась.

В воскресенье 13 марта 1938 года Зигмунд Фрейд вместе с дочерью Анной при поддержке правления Венского психоаналитического общества созвал его членов на чрезвычайное собрание в штаб-квартире своего издательства, расположенного в доме № 7 по Берггассе.

Этим вечером их собралось много, человек шестьдесят учеников и соратников, сплотившихся вокруг учителя, который, быть может, выступал перед ними в последний раз.

Анна заняла место справа от отца, рядом с Мартином, своим старшим братом. Сам Зигмунд Фрейд, с коротко подстриженными волосами и бородой, одетый, как всегда, элегантно, поблескивал внимательными глазами из-за маленьких круглых очков и приветствовал то одних, то других, пожимая руки и обнимая тех, кого так хорошо знал.

Он обменялся несколькими сердечными словами с Рихардом Штербой и его женой Эдитой, возмущенными положением Австрии после ее аннексии Германией. По-братски пожал руку Рихарду, ставшему чрезвычайным членом Венского психоаналитического общества, наверняка в последний раз, поскольку знал, что тот решился отправиться в изгнание вместе с супругой и детьми. Хоть они и не евреи, но отказались сотрудничать с разрушителями и возглавить «аризированные» аналитические общества. Страна стала опасной для тех, кто занимается психоанализом. Все надеялись на плебисцит, чтобы сам народ высказался по поводу независимости Австрии. Но канцлер ушел в отставку, и на всех стенах появились свастики.

Надо срочно бежать. Осталось всего три дня до того, как через Прагу прилетит с новостями Эрнест Джонс, комментатор и биограф Фрейда: он договорился с британским министром внутренних дел, чтобы семья учителя, его слуги, врачи, а также некоторые ученики и их близкие смогли эмигрировать в Великобританию и работать там. Если нацисты предоставят им право уехать, их встретят с распростертыми объятиями.

Фрейд с грустью пожал руки друзей, потому что помнил самое начало ассоциации, когда «Психологическое общество по средам» устраивало собрания у него дома по вечерам. Вместе с блестящими учениками – Карлом Густавом Юнгом, Шандором Ференци или Карлом Абрахамом – он решил придать этим встречам официальный характер и создать Венское психоаналитическое общество.

Его друзья тоже в него вступили. Сабина Шпильрейн, пациентка Юнга, Лу Андреас-Саломе и Евгения Сокольницкая, которая была отправлена во Францию, чтобы преподавать психоанализ и работать с такими писателями, как Андре Жид, и будущими аналитиками – например, с Рене Лафоргом. И, разумеется, самая преданная и прилежная из учеников, принцесса Мари Бонапарт.

Однажды благодаря пожертвованиям некоего мецената было создано издательство Фрейда – «Internationaler Psychoanalytischer Verlag», а также Международная психоаналитическая ассоциация, президентом которой стал Карл Густав Юнг. Были конгрессы, конференции, собрания. Были новообращенные и ученики, порой пытавшиеся продвигать свои собственные идеи. Были распри, раздоры, уходы по собственному желанию и изгнания, страстные дружбы, великие взлеты, удивительные письма, прорывы в исследовании человеческой души – и разочарования.

И вечно находились те, кто ему льстил, и те, кто с ним спорил. Те, кто его покинул, и вернейшие из верных.

Помнил он и о том ужасном моменте, когда Юнг сложил с себя полномочия президента на IV конгрессе. Кто мог подумать, что однажды его прельстит нацистская идеология? Юнг, самый блестящий из его учеников, с которым он дни и ночи проводил в спорах, самый творческий, самый открытый новым идеям ум – как он мог примкнуть к этому варварству?

После первых фраз, произнесенных в полнейшей тишине, наступил момент смятения. Среди встревоженных лиц Фрейд узнает верных соратников и чувствует утешение от их присутствия. Они здесь. Те, что последовали за ним с самого начала, те, что присоединились к нему по дороге, и последние пришедшие. Те, что поверили в него. Те, что никогда его не покидали. Те, что пойдут до конца. Те, кого он уже никогда не увидит.

Пауль Федерн, всегда готовый заменить его в трудные минуты, когда он слабеет из-за болезни. Рядом с Паулем его друг Эдуард Хичман, приходивший сюда еще во времена «Общества по средам». Он тоже пытается спастись в Лондоне. Повернув голову в сторону своих детей и молодого поколения, он замечает их близкую подругу Жанну Лампль де Гроот, которая состоит среди избранных, получивших девять колец, которые распределил сам учитель. Рядом сидит ее муж, он дружит с Мартином и поэтому часто бывает у Фрейдов; все семейство очень его любит. Неподалеку – Хайнц Хартман, психиатр, которому он предложил анализировать, если тот согласится остаться в Вене: это один из вожаков нового поколения…

Все это дорогие ему люди, а сколько еще других, на которых ему некогда долго останавливаться, его друзей, учеников, последователей!

И Зигмунд Фрейд продолжал говорить, мучаясь от боли, которую ему причиняли металлическая челюсть и страдающее сердце. Он подыскивал слова, чтобы быть убедительным, и вдруг они пришли сами – те самые слова, которые он слышал в своей семье, слова многих поколений изгоев, спасавшихся от погромов. Слова, которые словно принадлежали прошлому и появлялись, чтобы объяснить невыразимое, хотя по-настоящему их никто не слышит. Евреи гонимы. Почему? Потому что они евреи. Как понять это с психоаналитической точки зрения? И что делать, когда все кажется потерянным?

Ему вспомнилось некое послание – завет, пришедший из других времен, что-то далекое и вместе с тем близкое, показавшееся ему таким знакомым. А поскольку Вена изгоняет их, поскольку его страна, которую он так любил и которой верил, захвачена нацистами, а на их глазах каждый день творится непотребство, Фрейд заговорил, обращаясь к членам Ассоциации, а те слушали его в ошеломленном молчании:

– Дорогие сподвижники, мне незачем описывать вам ситуацию, в которой оказался психоанализ, вы и сами могли удостовериться, что нынешнее время не сулит всем нам в Австрии надежды на лучшую жизнь. Корабль тонет, и я, памятуя о злосчастном «Титанике», присоединяюсь к совету моего друга Эрнеста Джонса. Всем вам надо спасаться, поскольку речь идет о вашем выживании.

Я долго надеялся, что город, видевший рождение этой благородной науки о психике, воспрянет и прогонит оккупанта-нациста, но сегодня знаю, что ничего подобного не произойдет. Вот почему я собрал вас здесь. Чтобы сказать вам, как я ценю время, проведенное с вами. А также чтобы объявить вам, что нам пора расстаться.

Но прежде всего знайте, что мы, евреи, всегда старались уважать духовные ценности. Мы сохранили наше единство благодаря идеям, именно им мы обязаны тем, что дожили до сего дня. Мы сумели победить рок и людскую жестокость, которая веками изливалась на нас!

Так что мы последуем примеру рабби Йоханана бен Заккая, великого законоучителя, который всегда был для меня примером одного из самых знаменательных деяний. В самом деле, когда римляне осаждали Иерусалим, он тайно явился к императору Титу и добился от него разрешения открыть в городе Ябне первую школу изучения Торы. С этого времени духовной родиной рассеянного по земле народа стала Книга.

А вы, дорогие друзья и ученики, покинув этот город, вынудивший вас к изгнанию, станете основывать научные общества и устраивать международные собеседования по поводу наших трудов. Будете организовывать конференции и публиковать свои книги. Будете собираться вместе и спорить между собой так же, как мы это делали в Вене. Так мы и выживем, и психоанализ тоже! Мы останемся жить и после нашей смерти!

Прощайте же, мои дорогие и верные друзья, и пусть грядущее будет к вам благосклонно!

Фрейд с волнением посмотрел на собравшихся, потом его взгляд обратился к детям, старшему сыну Мартину и к вытирающей слезы Анне. Что с ними будет?

Он настолько был погружен в свои мысли, что не заметил в глубине зала человека в круглых очках, который, похоже, ни с кем тут не был знаком, но очень внимательно наблюдал за всем, что тут происходит сегодня вечером. Это был светловолосый мужчина лет тридцати с пристальным взглядом серых глаз из-под нахмуренных бровей. Он склонился к своему соседу, Рихарду Штербе:

– Зачем вы связались с этими евреями?

Глава 1

– Можно мне чашку чая? – спросил Мартин, несмотря на приставленный к его виску пистолет.

Тип, тычущий в него оружием, обернулся к своим сообщникам и спросил, как они относятся к просьбе молодого человека.

Было решено дать ему то, что он просит, но при условии, что посуду за собой он вымоет сам.

Мартин пил, исподтишка наблюдая за своими противниками. Отец наверняка не одобрил бы эту его привычку – пить чай в самый неподходящий момент. Он не понимал, откуда у сына это хладнокровие в сочетании с некоторой фантазией. Наверняка от его матери, Марты, которую он так любит. Он поразительно на нее похож – такие же темные густые волосы, карие глаза и полные губы. Да и назвали его именем, так похожим на материнское. Что с ней станет, если с ним что-нибудь случится? Потом, вспомнив о больном отце, который, должно быть, ждет его всего в нескольких домах отсюда, Мартин начал судорожно размышлять.

Тип, угрожавший ему пистолетом, явно из тех проходимцев, которые пользуются аншлюсом и неразберихой, вызванной приходом нацистов 12 марта 1938 года, чтобы грабить евреев. В отцовское издательство они проникли, взломав дверь.

Что касается Мартина, то он здесь с раннего утра, чтобы уничтожить секретные документы доктора Фрейда, которые ни в коем случае не должны попасть в руки нацистов. Однако завершить миссию ему помешало обнаружение адресованного отцу письма, которое и повергло его в величайшую растерянность. Мартин пробежал глазами его начало, сознавая, что не следует этого делать, поскольку пачка писем, из которой он его вытянул, случайно оказалась – или была спрятана? – среди банковских документов. Содержание письма его явно не касалось. И все-таки он невольно медлил.

Вот тогда-то, по странному стечению обстоятельств, словно чтобы наказать его, в дом вломилась шайка мародеров, и один из них, выхватив оружие, прицелился ему прямо в сердце.

Город захвачен нацистами – этот столь величественный город с его стройными улицами и красивыми зданиями, такой впечатляющий, такой богатый памятью и искусством, но при этом такой уязвимый. Ночи оглашаются криками и автоматными очередями. Всякий раз, направляясь к отцу по адресу Берггассе, 19, Мартин видит свастику, нарисованную на двери дома напротив, и нацистов на его крыше. Сразу же после аншлюса были обнародованы антиеврейские законы и начались преследования, столь же свирепые, как в Германии. Евреи стали жертвами всевозможных проходимцев, которые воспользовались ситуацией, чтобы выслеживать их и грабить. У них реквизируют имущество. Разрушают синагоги. Изгоняют их из жилищ или убивают, но ни одна страна не выступила против захватчиков. Для тех, кто не хочет умирать, эмиграция кажется единственным решением, но она почти невозможна из-за действующих законов.

В своей квартире на втором этаже, наполненной сокровищами, собранными за последние пятьдесят лет, Зигмунд Фрейд задумчиво смотрел на бесчисленные статуэтки. Он все еще не решался уехать. Нацисты сожгли его книги об открытиях в психоанализе вместе с произведениями Кафки, Стефана Цвейга, «еврея Гейне» (как они его называют) и даже Карла Маркса с продолжателями. Они не удовлетворились уничтожением произведений, оставшихся в Вене, им удалось даже вывезти большую их часть из Швейцарии, хотя предполагалось, что там они будут в безопасности. И они не только сожгли их, но еще и заставили его оплатить их доставку в Вену.

Кто бы мог подумать, что они способны на такую ненависть, такую жестокость? Жители Вены, открывшие врата своего города для многочисленных иноземных общин, считались самым гостеприимным народом Европы. Разве сам император Франц-Иосиф не заявлял: «Я не потерплю травли евреев в самом сердце моей империи. Я совершенно убежден в верности и преданности израэлитов, и они всегда могут рассчитывать на мое покровительство!»? Но эта безопасность была весьма относительна: с тех пор как бургомистром был избран Карл Люгер, даже студенты университета позволяли порой прорываться своему антисемитизму. Этот «социалист-христианин», после того как император четырежды отказывал ему в назначении, сказал, что не сердится за это на «маленького бедного еврея». Дескать, он ведет борьбу против засилья крупного капитала, предположительно находящегося в руках евреев, которые подобно Ротшильдам, Эфрусси, Тедеско, Конигсватерам, Гутманам, Эпштейнам, Вертхаймам, Шей де Коромла владели дворцами на Ринге, знаменитом бульваре, кольцом окружавшем старую Вену. Однако те, кого он называл «Еврейским банком», старались придать блеска городу, который Франц-Иосиф отстраивал за пределами средневековых стен.

С тех пор как Гитлер прошествовал тут, словно триумфатор, хозяевами города стали нацисты. Диктатор достиг своей цели: властвовать над родной Австрией, которая некогда пренебрегла им и где он был всего лишь художником-неудачником. Сторонники нацистов унижают евреев на улицах. Интересно, как бы им удавалось узнавать их, если бы им не содействовали продавцы и прохожие? Они издеваются над ними. Заставляют скрести тротуары зубными щетками с помощью кислоты, чтобы стереть всякий след, оставленный сторонниками прежней власти.

На полсекунды Мартин вспомнил об историях, которые передавались в Вене из поколения в поколение: о том, как в 1421 году при герцоге Австрийском Альберте V в Вене случились волнения, во время которых было убито множество евреев. Движимые утробной ненавистью, венцы бросали их за решетку, пытали, морили голодом, отбирали у них детей, чтобы окрестить или продать в рабство. Уцелевшие заперлись в синагоге и после трехдневной осады совершили коллективное самоубийство. Община была обескровлена. Руины здания невесть каким чудом сохранились и свидетельствовали о катастрофе.

И вот сегодня это начинается снова. Что с ними будет? Тип, который держит его на прицеле, выглядит неуравновешенным. Любой пустяк может вывести его из себя, и он выстрелит. Что отец будет делать без него? Мартин снова представлил его себе: тонкие черты лица, челюсть, деформированная из-за нескольких операций, напряженный взгляд за толстыми стеклами очков… Зигмунд Фрейд – это патриарх, верный своим друзьям, коллегам, ученикам и своей семье. Он не перенесет, если хоть волос упадет с его головы.

Многие из близких отца недавно уехали – в Иерусалим, в Америку или во Францию, как Оливер, его брат, с семьей. Их тетка Минна сейчас в Англии вместе с подругой Анны Дороти Берлингем и ее детьми; сестра Матильда с мужем тоже там.

А он, старший сын, остался здесь вместе с Анной, своей младшей сестрой, чтобы заниматься отцом, хотя ведь собирался покинуть город еще неделю назад. Как же он сейчас сожалеет о том, что не сделал этого! Неужели эта ошибка будет стоить ему жизни?

– Может, избавимся от него? – поинтересовался у подельников тип с пистолетом. – Пристрелим, и дело с концом.

Он остановил взгляд на Мартине с явным намерением привести свою угрозу в исполнение. А тот по-прежнему держал письмо в руках, и его единственной мыслью было уберечь его от рук этих вандалов. Это было важнее, чем дуло у виска. Он прочитал достаточно, чтобы понять, что в письме содержится тайна. Тайна, которую надо сохранить любой ценой.

Глава 2

Антон Зауэрвальд поправил круглые очки, взял из рук секретаря пачку листков и удовлетворенно пробежал их глазами: это важные документы издательства Фрейда.

С тех пор как Зауэрвальд был назначен на пост комиссара по еврейским делам, его постоянно ждала на столе кипа досье. Покинув химический факультет Венского университета, где он был учеником известного профессора Йозефа Херцига и защитил докторскую, по достоинству оценив его лекции, Зауэрвальд тем не менее забросил и преподавание, и исследования, решив поставить свои знания на службу нацистскому режиму. А заодно снабдить его бомбами. И ему удалось даже невероятное: стать у венской полиции экспертом по своим собственным бомбам, после того как те взрываются. Этот маленький фокус, это лавирование между нацистами и австрийской полицией очень его забавлял. Таким образом у него создалось впечатление, будто он потешается над администрацией, которой подчинен. Его аналитический ум обнаружил слабые места в системе, и он этим пользовался. Когда австрийцы просили его провести экспертизу бомбы, они, разумеется, и понятия не имели, что он сам же ее и сконструировал по заказу нацистов, которые были рады воспользоваться его техническими познаниями в этой области. Это удовлетворяло его потребность в работе и действии. И он никогда не останавливался: сам создавал, сам уничтожал, сам же анализировал и писал рапорт для начальства.

Ему было тридцать пять лет, но тонкие волосы и маленькие усики делали его старше, однако это его не смущало. Он стремился подняться в иерархии Рейха, а для этого необходимо было внушать уважение. Пока он оставил все дела и открыл то, что интересовало его в первую очередь, поскольку касалось отца психоанализа, человека, из-за которого в Вене повеяло грехом и соблазном. Он с ухмылкой просмотрел тома личных и профессиональных счетов знаменитого профессора. Оказывается, Фрейд ходатайствовал об Unbedenklichkeitserklärung, то есть просил выдать ему «свидетельство о безвредности», которое позволило бы ему покинуть страну. Но немцы наложили арест на издательство и все его средства. С тех пор как нацисты ограничили финансовую свободу евреев, все их имущество сверх пяти тысяч рейхсмарок надлежало декларировать. Было официально объявлено, что оно «приобретено незаконно», и это позволяет изъять деньги для нужд режима, прежде чем уничтожить сами семьи.

Теперь гестапо ожидало решения Зауэрвальда. Как ответственному за денежные средства и прочее имущество Зигмунда Фрейда ему поручено было удостовериться, что они полностью предоставлены в распоряжение нацистов. В конечном счете его задача сводилась к тому, чтобы выбивать деньги. И он пойдет до конца. Он методичный и серьезный работник и каждое досье штудирует с истинно научным вниманием, которое вкладывал в свои университетские труды.

Зауэрвальд знал, что, изучив финансы доктора Фрейда, он возьмет в свои руки и его судьбу, и судьбу самого психоанализа. Это доставляло ему некоторое удовлетворение. Он нетерпеливо углубился в досье. Все здесь. Большая часть счетов, официальных документов, банковских выписок, равно как личные записи психоаналитика и его переписка. Так он узнал, что «Internationaler Psychoanalytischer Verlag», или попросту Издательство, было основано благодаря промышленнику Антону фон Фройнду, который его финансировал. Между 1925-м и 1932 годами им управлял журналист и писатель Йозеф Шторфер. При его личном участии выходили три периодических издания, хотя он и не был практиком психоанализа. Затем его сменил Эдуардо Вайс, австро-венгерский врач, впоследствии эмигрировавший в Италию, как следовало из его переписки с Фрейдом. В Обществе состоял также Ганс Сакс, вернейший из верных, доктор права, учредивший журнал «Имаго», чтобы ознакомить с фрейдистской мыслью Соединенные Штаты, когда решил эмигрировать туда в 1933 году.

Перед Зауэрвальдом представало маленькое, но беспрерывно растущее международное предприятие, распространявшее свои идеи по всему свету, отчего рос и его авторитет. Настоящая чума, которая с каждым днем приобретает все большее влияние, чему Рейх решил положить конец, нацелившись на особу создателя и официального представителя Общества – доктора Зигмунда Фрейда.

Через несколько часов, изучив десятки страниц финансовой отчетности, Зауэрвальд не мог сдержать удовлетворенного вздоха. Он обнаружил, что тот, кем он занимается, должен деньги своим поставщикам. Однако евреи не имеют права покидать Австрию, прежде чем их предприятия не расплатятся со всеми долгами. Он сразу же понял, что Фрейдам придется где-то изыскать весьма значительные суммы, чтобы покрыть задолженность издательства. Суммы, которыми они не располагают, потому что на все их средства наложен арест. Они угодили в ловушку Рейха, в порочный круг, в котором губят себя все легковерные евреи.

Но это еще не все. Ему нужно обнаружить неопровержимое доказательство того, что психоаналитик нарушил закон, совершил уголовно наказуемое деяние. Зауэрвальд слегка усмехается, пригладив себе волосы. Его рапорт будет точным и результативным: с ним он сможет добиться продвижения в нацистской партии.

Ему требуется лишь доказать существование средств, направленных в иностранные банки. Ведь всем известно, что преступление этого рода карается смертью.

Глава 3

Марта вздрогнула: властный звонок раздался как раз в тот момент, когда она собралась готовить завтрак. Она бросила взгляд на Паулу Фихтль, домработницу, и та пошла открывать. Строгая прическа: тугой узел волос и безупречный пробор, темные глаза и отсутствие улыбки на губах – Паула относилась к тем служанкам, которые всю жизнь посвящают своим хозяевам. Прежде чем перейти к Фрейдам, она работала у Дороти Берлингем, пациентки и подруги главы семьи и его дочери Анны. И уже скоро десять лет, как она состоит у них на службе, принимает визитеров и следует за домочадцами как тень.

Едва Паула успела открыть дверь, как в прихожую, оттолкнув ее, ввалились два эсэсовца. Из-за их спин появился Антон Зауэрвальд и, глядя на нее с сокрушенным видом, тихо произнес, показав на нацистов:

– Чего еще ждать от пруссаков!

Марта мелкими шагами направилась в кабинет, где работал муж. Зигмунд дал ей понять, что в курсе происходящего. Когда они услышали, как Зауэрвальд спрашивает у Паулы, дома ли хозяева, его сердце начало колотиться сильнее. Он поспешно достал письмо из ящика стола и сунул его в карман брюк.

Сделав несколько шагов, чтобы вернуть себе спокойствие, он призвал к порядку нервно залаявшую Люн. С тех пор как Анна приобрела немецкую овчарку, незаурядного пса, которого назвали Вольфом, Фрейд очень полюбил собак. Вольф как-то раз сумел потрясти всю семью, когда, потерявшись во время прогулки, вынудил какого-то таксиста привезти его домой – нарочно наклонил голову, чтобы показать ему свой ошейник, где были выгравированы его имя и адрес. Фрейд тогда так сильно подружился с этим псом, что даже вызвал у Анны маленький приступ ревности. Потом появилась Йофи, остававшаяся с ним во время сеансов и объявлявшая их окончание зеванием или лаем – так точно, словно по часам; и, наконец, Люн, которая оживляла дом своим несвоевременным тявканьем.

Фрейд остановился в комнате, где пережил самые счастливые моменты. Здесь родились трое из его детей. На зиму он закрывает двери веранды, выходящей в сад, где летом любит сидеть вместе с супругой. К ней примыкает маленькая гостиная, а также ванная. В комнате рядом с той, которую он делит со своей супругой, долго жила Минна, сестра Марты – она обосновалась в их квартире после смерти своего жениха, памяти которого так и не захотела изменить. Переехала через год после рождения Анны, когда Зигмунд потерял отца, и стала заниматься их шестью детьми вместе с Мартой. Для них она как вторая мать. Они с Фрейдом очень близки, он любит обсуждать с ней свои теории, а порой даже откровенничает. Она настоящая опора для своей сестры. Но отныне дом опустел, и смолкли все эти голоса, которые он так любил слушать, вдохновлявшие его до такой степени, что стали ему и усладой, и необходимым условием для работы. Голоса его детей. Его душа далека от невинности, но наблюдать их он умел как никто другой.

Матильда вышла замуж, Софи уехала в Гамбург. Потом отчий дом покинул Оливер, чтобы обосноваться в Берлине, где встретил дочь известного врача. Старший сын Мартин живет с женой неподалеку отсюда, и, наконец, Эрнст женился на Люси, их любимице, родившей ему троих сыновей с именами архангелов. Он нуждается в этих херувимчиках, чтобы утешиться от жестокой потери – смерти своей дочери Софи и любимого внука Хейнеле, умершего в четыре годика от болезни.

После ухода детей чета Фрейд перераспределила пространство в квартире, чтобы заполнить пустоту, оставленную теми, кого они любят. Комнаты Мартина, Оли и Эрнста были переделаны под кабинет и спальню. Минна унаследовала комнату Анны вместе с маленькой гостиной. Мартин, живущий в десяти минутах ходьбы от родителей, навещает их каждое воскресенье вместе с детьми. Он адвокат, работает также на издательство, которое располагается совсем рядом от них, в доме № 7 по Берггассе.

С тех пор как чудом спасся из рук преступников, которые вломились в издательство, он постоянно твердил, что хочет уехать. Он описал родителям эту ужасающую сцену, когда уголовники держали его на мушке. В итоге он был освобожден благодаря официальным нацистским властям: их предупредил один из соседей, увидевший в окно, что там творилось. Те выгнали подонков, но при этом дали понять Мартину, что не спускают с него глаз.

Фрейд задержался в комнате сына. Когда Мартин еще жил здесь, отец часто заглядывал к нему, чтобы поболтать. Несмотря на порой взбалмошный нрав и непредсказуемые реакции Мартина, он доверил ему управление своими денежными делами. И даже отдал в его руки счета издательства. Но Мартин не любит свою жену Эсти, которую считает клинической дурой. Как знать, не прочитал ли он письма, которые принес из издательства после приключения, едва не стоившего ему жизни? Заговорит ли он об этом с Эсти? Когда он с непринужденным видом, который напускает на себя в смущении, протянул отцу пачку писем, тот не осмелился спросить его об этом. Заметил ли он подпись Вильгельма Флисса? Дурацкий вопрос. Да к тому же он только что избежал смерти…

Доктор направился к своему письменному столу рядом с окном, где было написано столько страниц. С этого места, такого удобного, ему была видна обращенная во двор сторона дома, с каштанами и нишей, где ютился фонтан – безмятежное видение, побуждавшее к мечтательной задумчивости. Рядом комната, где он принимал пациентов. Отсюда можно заметить даже покрытую узорчатым ковром кушетку, на которую те ложились, чтобы поведать свои истории, а также кресло, в котором располагался он сам, когда слушал их. Обставляя это помещение, Фрейд вдохновлялся декором в кабинете своего учителя, Жан-Мартена Шарко, с которым познакомился в Париже, когда был студентом. Там-то он и загорелся страстью к древностям и восточным коврам, которая его с тех пор не покидает.

Он посвятил много времени приобретению древних вещиц, которые обходились ему подчас очень дорого, как, например, прелестная греческая ваза из Дипилона или же алебастровый сосуд удлиненной формы для какой-то драгоценной жидкости, который датируется 600 годом до нашей эры. Он давал их на экспертизу таким своим друзьям, как Эммануэль Лёви или его ученик Эрнст Крис, хранитель Венского Культурно-исторического музея, куда вхож и Фрейд.

В витринах он выставил статуэтки со всех концов света: кое-что было подарено дорогими его сердцу друзьями, кое-что куплено в Вене у антиквара Роберта Люстига, а кое-что лично привезено им из путешествий после суровых споров с продавцами.

На его письменном столе царили боги Древнего Египта, которых он обожал изучать в детстве, и среди них несколько изображений Озириса, а также терракотовый, лишенный своей лиры[1] Эрот второго века до н.э. из Мирины[2]. Нефритовые изделия, подаренные ему Эрнстом на его день рождения, ему тогда исполнилось пятьдесят три года. Рядом со статуэтками стояла великолепная китайская ваза с таинственными письменами.

Эти живые предметы, каждый из которых рассказывал свою историю, символизировали крепкие связи, которые Фрейд любит поддерживать с теми, кто встречался ему на пути. Статуэтки даже участвовали в семейных трапезах. Они первыми вступали в диалог с пациентами, предваряя их разговор с психоаналитиком, где один должен был совершенно отдаться, а другому ни в коем случае не следовало ничего говорить о себе, чтобы позволить осуществиться так называемому переносу. А для аналитика они были средством объяснить пациентам работу бессознательного, которое приподнимает над прошлым завесу настоящего. Ключ к психике, растолковывает он им, находится в исследовании причин. Это как изучение истории человечества посредством археологии. Подобно археологу, психоаналитик копает в душе пациента, чтобы раскрыть все наслоения его прошлой жизни: психоанализ и археология – словно две стороны одной отрасли знания.

Фрейд устроился на своей дорогой кушетке, подарке пациентки, г-жи Бенвенисти. Она преподнесла ее в 1891 году, когда родился Оли, третий ребенок Фрейдов. С тех пор кушетка стала центром притяжения в комнате: средоточием ее жизни. Книжные шкафы, полные старинных, заботливо переплетенных фолиантов, создают интимную, теплую атмосферу, благоприятствующую откровениям. Доктор достал из кармана письмо и снова с тревогой задался вопросом: прочитал ли его Мартин? Он злился на себя за то, что его это волновало. Но никто, кроме него, не должен видеть это письмо. И главное – как спрятать его от глаз нацистов? Уж чего-чего, а укромных мест тут хватает. Стены и маленькие столики повсюду украшают фотографии его родителей, семьи, ближайших сподвижников, друзей и учителей. Неужели эти ковры, занавеси на окнах, все эти предметы, которые он так любит, будут разграблены дикарями?

Вдруг он вспомнил давний сон, который касался его друга Вильгельма Флисса. В нем Фрейд поднимался по лестнице раздетый, даже без воротничка. Застигнутый врасплох слугами, он застыдился и хотел было уйти, но почувствовал себя застывшим, словно приклеенным к ступеням, и не мог пошевелиться. Истолковав эти элементы, он связал их с тем, что все чаще стал прибегать к недомолвкам, раскрывая Флиссу свои самые интимные секреты, хотя меж ними обоими и существовал молчаливый уговор: говорить друг другу все без утайки, не считаясь с табу и запретами общества. По какой же причине этот сон снова мелькнул у него голове сейчас, при взгляде на полученное от старого друга письмо? Не выставляет ли это послание его голым перед всеми?

Он вернулся в большую гостиную и, остановившись перед центральным окном, поднял обрамляющие его кружевные занавеси, чтобы понаблюдать за варварством, которое надеялся никогда не увидеть в этой цивилизованной стране. Потом направился в прихожую, где его ждали три человека в эсэсовской форме.

– Здравствуйте, доктор Фрейд, – проговорил человек в круглых очках. – Позвольте представиться: профессор Антон Зауэрвальд. Мы должны произвести у вас обыск. Но, – уточнил он, бросив взгляд на своих подручных, – никакой грубости, пожалуйста.

– У нас нет привычки держать гостей на ногах, – сказала Марта спокойно. – Не угодно ли пройти в гостиную и присесть?

Фрейд молчал, исподтишка наблюдая за своей супругой. Он был удивлен ее хладнокровием. Какая женщина! Ее темные с проседью волосы были собраны в узел, карие глаза под темными бровями и резко выраженный нос придавали лицу выражение оскорбленной матроны.

Он засунул руку в карман, желая убедиться, что письмо там, заметил, что дрожит, и попытался это скрыть.

– Здесь у нас наличность. Так что прошу вас, господа, – добавила Марта, указывая на небольшую деревянную шкатулку, стоящую на камине.

Один из эсэсовцев открыл ларчик и, запустив туда руку, достал пачку банкнот. Шесть тысяч рейхсмарок. Значительная сумма для Фрейда, который, несмотря на охвативший его гнев при виде подобной несправедливости, постарался сохранять спокойствие.

– Однако! – пробормотал он сквозь зубы. – Я никогда столько не брал за консультацию.

Время, проведенное нацистами в доме, показалось Фрейдам бесконечностью. Пока Зауэрвальд торчал в кабинете, изучая статуэтки, книги, картины и мельчайшие безделушки, двое других принялись обшаривать квартиру сверху донизу, рыться в ящиках и шкафах, извлекая оттуда бумаги, в том числе пачки писем, которые Фрейд получал от своих многочисленных корреспондентов и друзей.

Доктор пытался сохранять самообладание, хоть ему и хотелось высказать все, что он о них думает. Марта же была возмущена тем, что варварские руки все разворотили в комодах и шкафах, где в безупречном порядке были сложены простыни и прочее постельное белье.

Фрейд знал, что их могут забрать и что Зауэрвальд здесь как раз ради этого. Если он так решил, ничто не помешает ему это сделать. Этот нацист не упустит ни одной мелочи, и бесстрастие его маски нарушает лишь чуть заметная усмешка, похожая на оскал кота, играющего со своей добычей.

Глава 4

В камине догорали последние кусочки письма. Фрейд облегченно вздохнул, подумав, что Зауэрвальд вполне мог найти его и унести вместе с другими документами. Теперь надо добраться и до остальных, на сей раз своих собственных, отправленных корреспонденту, чье сожженное письмо было ответом на одно из них.

Фрейд закрыл глаза, чтобы отогнать тревогу. В присутствии Зауэрвальда Марта замечательно доказала свое мужество. Как и жена, доктор Фрейд тоже смотрел на нациста исполненным достоинства взглядом, пока тот не принял решение уйти. И лишь потом, когда за непрошеным гостем закрылась дверь, мертвенно-бледный, рухнул в кресло. Как же хочется уехать, – подумалось ему, – устроить себе каникулы на свежем воздухе, к чему он привык еще во Фрайберге – в горах или среди озер и зеленых пейзажей Тироля. Чего бы он только не отдал, чтобы вернуться хотя бы на день в эти летние резиденции: в Гринзинге, в Шнеевинкеле рядом с Берхтесгаденом, где они любили принимать своих друзей и предаваться вместе с детьми «грибной охоте». А эти долгие прогулки всей семьей, когда они говорили обо всем и ни о чем, смеялись над своими каламбурами, развивая в себе ту остроту, даже колкость ума, которую он любил больше всего.

Очень часто в эти прекрасные жилища, снятые на время отдыха, приезжала навестить их принцесса Мари Бонапарт. Она пользовалась этим ради нескольких сеансов анализа, а также чтобы ближе подружиться с Мартой, Минной, Анной и всеми теми, кто окружал ее учителя – с детьми, внуками и дорогими его сердцу друзьями.

Фрейд с волнением вспоминал свое пребывание летом 1930 года в Грундльзее близ Бад Ишля, когда доктор Михель, советник города Франкфурта, передал ему через Анну премию Гёте вместе с чеком на десять тысяч рейхсмарок – которые он по большей части потратил на приобретение древних сокровищ. А вилла Шюлер в Земмеринге, на железной дороге из Вены в Триест, где жили он, его семья и Дороти Берлингем со своими четырьмя детьми? Они поселились там, когда рак вынудил его наблюдаться каждую неделю у своего хирурга, чтобы освоиться с протезом, который тот ему поставил. Моменты отдыха в трудные времена.

За летним отдыхом в сентябре следовали более далекие путешествия. Несколько раз, вооружившись туристическим путеводителем, своим незаменимым «Бедекером»[3], он посещал Италию с братом Александром или с Минной. Последнее путешествие в Рим он предпринял только по просьбе своей дорогой Анны, потому что страдания, причиненные ему «этой гадостью», то есть металлической челюстью, отнимали у него всякое желание куда-либо ехать. К счастью, он посетил Грецию, когда был еще в форме, вместе с Александром, автором всеобщего справочника вокзалов и железных дорог, послужившего им изрядным подспорьем. Когда они были на Акрополе, он испытал что-то вроде раскаяния по отношению к своему отцу, которому не довелось совершить это туристическое путешествие, потому что он забросил учебу в средней школе и впоследствии так и не смог вырваться из бедности. А у него самого инфантильное чувство преувеличенной оценки родителя сменилось презрением: словно что-то толкало его идти дальше отца, но при этом всегда словно запрещало ему превзойти его.

Фрейд открыл глаза, и его улыбка застыла, когда он вновь услышал звуки улицы. Они прорывались в уши, даже когда он работал в своем кабинете и хотел бы не обращать на них внимания. Газеты сообщали об ужасных гнусностях, которым подвергались евреи, осмелившиеся появиться на широких проспектах, в парках и прочих общественных местах, путь к которым отныне им был заказан. Им надлежало безвылазно сидеть в своих домах, словно в норах. Газ им отключили из опасения, как бы они не покончили с собой, потому что власти не хотят нарушений общественного порядка. Уж лучше бы эсэсовцы, надзирающие за Рингом, забивали их насмерть или отстреливали, или же увозили куда-нибудь в неизвестном направлении.

Когда-то давно отец повел Зигмунда прогуляться по Пратеру. Огромный парк находился неподалеку от их дома в Леопольдштадте, в гетто, которое образовали новые иммигранты, приехавшие, подобно им самим, из Восточной Европы. Император Иосиф II отвел им это место на другом берегу Дуная, чтобы они не смешивались с «приличным» населением богатых кварталов. Там-то отец и рассказал ему о том, что случилось как-то раз, когда они жили еще во Фрайберге. Какой-то человек сбил с его головы в водосточную канаву штреймель, головной убор, который носили евреи в Восточной Европе: «Эй ты, жид, прочь с тротуара!» Когда Зигмунд спросил у отца, как он на это отреагировал, тот ответил, что подчинился – и это потрясло мальчика. Рассказывая об этом инциденте, отец давал понять, как он рад, что его сыну уже не придется сталкиваться ни с чем подобным. Но Зигмунда возмутила позиция отца. Он ее не понимал. И хотя жизнь вместе с единоверцами на очень оживленной Таборштрассе обходилась без стычек, она оставила у него горький привкус вместе со стремлением к равноправию. Он хотел доказать, что еврей вполне может сравняться с другими, если не превзойти их. Если в поезде при конфликте с пассажиром, решившим закрыть окно, его обзывали «жидом пархатым», он всем своим видом показывал, что не боится. И не желал покидать свое место. Зато был готов прибить того, кто его оскорбил.

Так что он отнюдь не случайно отдался своей последней миссии – понять Моисея. Он думал, что его народ стал храбрым и воинственным, потому что ему приходилось сопротивляться, защищаться от внезапных и свирепых погромов, бороться за признание самих себя и своей ценности. Другие нации и собственные страдания побудили этот народ к самоанализу, чего никто больше не сподобился развить в себе. И это привязывает патриарха, которым он стал, к своим корням. Он остается близок к своему народу, хотя и не придерживается ритуалов. Его родители были за ассимиляцию, а он сам всегда определял себя как еврея-атеиста и не соглашался со своей дорогой Мартой, желавшей, чтобы в их семье придерживались обрядов, которые сам он считал допотопными. Он, пренебрегавший всеми законами иудаизма, от зажжения супругой субботних свечей до соблюдения кошерности, поста на Йом-Киппур и ритуала обрезания, все же называет себя евреем. Его сыновья не обрезаны, хотя он сам, сын Якоба и Амалии, не избегнул этой операции, сделанной ему в восьмидневном возрасте Самсоном Франкелем по всем правилам искусства. Ему тогда дали имя Шломо. Почему Шломо? В честь царя Соломона, известного своей мудростью и миролюбием, а также в честь деда, который был раввином в Тисменице, в Галиции, как и отец Марты, Исаак Бернаис, что заботился о целой общине в Гамбурге. Конечно, он не обладает эрудицией своего деда, которую тот передал своему сыну Якобу. Выросший на германской и средиземноморской культуре, он, как и многие из его соплеменников, выбрал просвещенный атеизм. Но на закате жизни и с возобновлением гонений возврат к библейскому поиску становится настоятельно необходимым – как сама очевидность.

Его зовут Шломо, но родители дали ему также имя Сигизмунд. Однако в возрасте двадцати двух лет он поменял его на Зигмунд, поскольку тогда ему больше нравилось это скандинавское по происхождению имя, означавшее защиту и победу. Правда, мать мило укоротила его до «Зиги», превратив в «Зиги-Золотце», поскольку он был ее любимцем. Но он всегда терпеть не мог имя «Сигизмунд» – так звали германского императора-христианина, который позволил сжечь Яна Гуса[4], хотя при этом и покровительствовал евреям. Неужели родители назвали его в честь этого венценосца? Как бы то ни было, собственным детям он выбрал имена сам, в зависимости от событий своей жизни и людей, которые ее отметили. Своего старшего назвал Мартином, точнее Жаном-Мартеном, в память о профессоре Шарко, которым так восхищался в больнице Сальпетриер, где тот лечил истеричных женщин. Его второй сын, Оливер, получил имя в честь Кромвеля, революционера и защитника евреев. А самый младший назван именем Эрнста фон Брюкке, профессора физиологии, который так ценил его, что доверил ему обязанности преподавателя, хотя он был всего лишь молодым студентом. Что касается дочерей, то он выбрал им имена среди еврейских подруг семьи. Имя старшей, Матильда, было дано в память о женщине, которую он очень ценил – супруге Йозефа Брёйера, врача и специалиста по истерии. В то время он считал его своим учителем и другом, поскольку тот помог ему сделать первые, очень трудные шаги. Софи назвали как племянницу его почтенного учителя иудаизма, Самуэля Хаммершлага, о котором он говорил, что «в нем горит то же пламя, которое оживляло дух великих еврейских провидцев и пророков». Анна – Ханна на идише – имя его младшей, было данью признательности дочери этого учителя, которая стала одной из его любимых пациенток. Так что всем этим встречам предстояло оставить свой след, а это много лучше, чем напоминание о каком-нибудь из предков, исчезнувшем в ночи времен, которого он не знал и не мог ценить. Выбирая имена современников, оказавших на него влияние, он мог лучше отождествить с ними себя, а также своих детей. Но это было еще не все. У этих имен было и тайное значение: их первые буквы (Мартин или Матильда, Оливер, Софи, Ханна и Эрнст) составляли «MOSHЕ», древнееврейское имя пророка Моисея. И теперь, как ему нравилось говорить, его долг состоял в том, чтобы вывести своих последователей из Австрии, этого новоявленного Египта, и спасти психоанализ от гибели в германской стране. Во имя науки он не мог отказаться говорить то, что думает. Он желал бороться: и за нерелигиозную концепцию жизни, и за преодоление пределов магической мысли.

Его отец все недоумевал, как примирить Божью доброту к его единоверцам с их страданиями среди прочих наций. Сначала он жил в нищете в Лейпциге, потом был изгнан оттуда. И за пять лет Фрейды переезжали несколько раз, пока не обосновались, наконец, в квартале улицы Пфеффергассе. Зигмунду тогда было девять лет. И с тех пор он больше всего на свете опасался того, что сам называл «беспросветной нуждой», ставшей уделом еврейских иммигрантов из стран Восточной Европы. Это и породило у него чувство постоянной незащищенности, потребность почувствовать себя в надежном укрытии, а еще жажду успеха.

И хотя его родной язык немецкий, хотя в интеллектуальном плане он относит себя к германской цивилизации, поскольку таковы его культура и образование, с того дня, когда ему пришлось осознать размах антисемитских предрассудков в Европе, он предпочитает называть себя евреем. Он неоднократно отвечал своим единоверцам, писавшим ему письма, в которых просили его о вступлении в ту или иную еврейскую организацию, что признает свое происхождение с радостью и гордостью, однако его отношение ко всякой религии, включая собственную, стало результатом критического отказа. Высшее обоснование религий объясняется для него инфантильной подавленностью человека. Очень часто Бог представляет собой отца или некую опекающую инстанцию. И слишком часто случалось, что адепты одной религии массово истребляли тех, кого считали безбожниками. И вот сейчас он видит, что приверженцы Гитлера действуют с тем же неистовством, поскольку относятся к своему вождю как к идолу и наделяют его властью, которую он никогда не должен был иметь. В своей книге о Моисее, эмблематичной для еврейского народа фигуре, он хотел показать, что для освобождения человечества от фанатизма, слепой убежденности и насилия надо избавить его от кое-каких ритуалов, сравнимых с суевериями, и разбить идолов.

Некоторое утешение в этой отчужденности принесло ему вступление в ложу «Вена» общества «Бнай Брит», то есть «Сыновья Завета», – еврейской организации, защищавшей либеральные идеи одновременно с единством и солидарностью еврейского народа. На одном из собраний он заявил: «Тот факт, что вы евреи, может мне только нравиться, поскольку я тоже еврей, и отрицать это мне всегда казалось недостойным и откровенно глупым».

Помимо своих единомышленников из «Бнай Брит» Фрейд с удовольствием встречался с коллегами и друзьями, например, с доктором Оскаром Ри, педиатром, наблюдавшим его детей. С ними он мог поделиться всем, поскольку они оставались в стороне от психоанализа. Каждую субботу вечером после своей двухчасовой лекции в аудитории психиатрической клиники Главной больницы он любил играть в таро. Партии в карты были оживленными. Эта игра позволяла ему расслабиться после напряжения, вызванного работой с пациентами, постоянными усилиями писать и преподавать, а также забот, касавшихся его семьи.

Воспоминания об этих счастливых моментах отвлекают его от печальных дум о том, что большая часть его близких либо разъехалась, либо умерла, а их дети бежали от преследований, которые им устроили сограждане, когда кто-то постучал в дверь властной рукой, прервав его размышления.

Глава 5

Мари Бонапарт вошла в кабинет доктора Фрейда уверенным шагом и расположилась на кушетке. Сегодня она надела платье, которое ей очень шло, украшенное длинными бусами из драгоценного жемчуга, унаследованными от «Мамочки». Ее круглое лицо, обрамленное уложенными волной волосами, было по-юношески очаровательно. От всего существа гостьи исходил какой-то странный, ядовитый соблазн. Ему нравилось слышать ее голос, вдыхать запах ее духов и проникать в тайны ее причудливой психики.

– Доктор Фрейд, я должна с вами поговорить, – начала Мари, снимая белые перчатки. – Это крайне важно.

– Я вас слушаю.

– На сей раз речь не обо мне, а о вас. У меня есть точная информация о Зауэрвальде, этом австрийце, которому нацисты поручили заняться вашим делом. Вам надо бежать. Нельзя терять ни минуты.

Фрейд сел в свое кресло позади Мари, лежавшей на кушетке спиной к нему, согласно правилу психоанализа. Он сам установил это правило, чтобы избежать слишком сильного напряжения из-за сеансов лицом к лицу с большим количеством пациентов, сменявших друг друга в течение одного дня. Сколько же проблем было ими сброшено на ковер с этой кушетки! Сколько же их проблем он сделал своими! Сколько провел расследований – он, Шерлок Холмс с человеческой душой, как ему нравится себя называть. А также других, оставшихся незавершенными, потому что он так и не нашел решения. Столько секретов было нашептано ему на ухо, сколько он, согласно принципу «свободно плавающего внимания», выслушал скорее слов, нежели фактов, сколько слез было пролито женщинами при вспоминании о полученных в детстве травмах. Как же много тревог у рода человеческого! Неврозы, психозы, депрессии, подавления – заболевания души, происходящие из-за ее недооценки. В конце дня он чувствовал себя не просто уставшим, а буквально затопленным всеми этими откровениями.

Мелодичным голосом Мари Бонапарт продолжала рассказывать, что нарочно приехала из Парижа, чтобы убедить его покинуть Вену. Она обосновалась в посольстве Греции, как и обещала своему мужу: отель «Бристоль», где она привыкла останавливаться вместе с Соланж, своей горничной, когда прежде наезжала сюда ради своих психоаналитических сеансов, в нынешнее смутное время стал уже ненадежен. Она там оставила воспоминания о незабываемых моментах, когда освобождалась от своих детских страхов. Ей нравилась роскошь его номеров и салонов. А расположение отеля в самом центре города позволяло ей в любое время посещать концерты или спектакли в Опере, если ей приходила такая охота, поскольку та была прямо напротив. Но большую часть времени, когда Мари не виделась со своим психоаналитиком, она оставалась одна. Это давало ей жизненно необходимое чувство свободы, которого ей так не хватало, прежде чем она начала свою терапию с доктором Фрейдом.

Она повернула голову и, улыбнувшись, протянула ему руку, но он остался безучастным. Он всегда отказывает себе в праве нарушать строго предписанную профессиональную этику. С тех пор как он понял, что пациентки проецируют на него всевозможные чувства, включая любовь, он взял за правило неизменно хранить благожелательный нейтралитет, что позволяло ему соблюдать надлежащую дистанцию с ними во время переноса. Это не всегда давалось просто. Даже оставаясь гуманным и понятливым, он вынужден был порой призывать твердость и силу воли, чтобы отклонять очень настойчивые авансы некоторых пациенток, которые влюблялись в него в ходе аналитического процесса. В противоположность своему ученику и бывшему другу Карлу Густаву Юнгу Фрейд очень быстро понял, что не может воспользоваться ситуацией и решиться на любовную связь, к которой его склоняли.

Фрейд внимательно наблюдал за своей пациенткой проницательным и мягким взглядом, словно изучая ее. Ему вспомнилась одна сцена, которая произошла десять лет назад: она неожиданно скинула с себя блузку, расстегнула бюстгальтер и оказалась перед своим психоаналитиком обнаженной по пояс. И некоторое время сидела так с вызывающим видом. А он сидел перед ней в своем кресле и смотрел на нее, откровенно сбитый с толку. Он уже не в первый раз имел дело с женщинами, которые пытались его соблазнить в его же собственном кабинете, но природное благородство принцессы, ее манера держать себя, ее благовоспитанность, даже то, как она отдавалась ему в тот момент, когда была так уязвима, тронули его. Она добивалась не просто его согласия, а его желания. А он сопротивлялся ей всеми силами своего существа ради того, чтобы сохранить свой священный нейтралитет. Однако ей требовалось знать, что он смотрит на нее и как на женщину, поэтому его нейтралитет был ей нестерпим, поскольку она испытывала необоримую потребность обольщать и чувствовать себя желанной.

Так они и сидели довольно долго, оба неподвижные, словно загипнотизированные ее жестом, который был обращен уже не к психоаналитику, но к мужчине. А через мужчину в нем она обращалась к мужчинам, ко всем мужчинам в своей жизни, и через этих мужчин искала Мужчину. Того, кого не знала в своем суровом, лишенном чувств детстве. И хотела также убедить саму себя.

Это длилось целую вечность, в течение которой доктор Фрейд не был ни бесстрастным, ни смущенным. В его взгляде светилось внимание и доброжелательность – настолько лишенная всякой телесности, всякого суждения и наполненная теплотой, что становилась просто человеческой. Тогда Мари оделась и снова легла на кушетку.

Он немало их перевидал – женщин, приходивших к нему за исцелением, и даже очень сблизился с некоторыми из них в силу обстоятельств. Многие из пациенток не только подружились с ним самим, но и стали друзьями его семьи.

Он жил, подобно Моисею, окруженный теми, кто его спас и позволил ему жить.

Разве его мать Амалия не похожа на Иохаведу, мать пророка? И хотя она была моложе, чем та, что произвела на свет Моисея, именно она выносила и взлелеяла его. Она не слишком хорошо говорила по-немецки, подмешивая к чужому для нее языку слова на идише, и это напоминало ему о корнях. Он навещал ее, равно как своих сестер и младшего брата Алекса каждое воскресенье, а также отмечал с ними иудейский Новый год и Песах.

А Марта, мать его детей, верная супруга, хранительница очага, которая его никогда не судит и остается его союзницей при всех обстоятельствах? Марта, которая верит в него, и без кого он никогда не смог бы стать тем, кто он есть.

А его свояченица Минна, с которой он поддерживает столь близкие отношения, что ее это смущает? Он много говорил с ней и полагал, что она вполне могла бы стать психоаналитиком. Ему также нравилось путешествовать вместе с ней, когда Марта предпочитала остаться дома, чтобы заниматься детьми.

Берта Паппенхейм, подруга Марты, она же Анна О., которую он пытался лечить вместе с Йозефом Брёйером, открыла ему врата психотерапии. Ида Бауэр, она же Дора, и Эмма Экштейн, она же Ирма, – все они остались рядом с ним, несмотря на его ошибки.

А еще Ольга Хёниг, мать маленького Ганса.

Равно как и все те, что были крепко и плодотворно привязаны к нему: Лу Андреас-Саломе, самая очаровательная интеллектуалка Европы, не только драгоценная опора психоанализа, но и настоящий друг, с которой он любил обмениваться идеями во время прогулок или у нее дома, засиживаясь допоздна. Лу, доходившая даже до того, что выслушивала и подвергала анализу его самого. Он помог ей, когда она нуждалась в этом после войны. И подарил ей золотое кольцо с зарубкой, чего удостаивались лишь самые верные.

Были и другие: Евгения Сокольницкая, психоаналитик его ученика Рудольфа Лёвенштейна, Рене Лафорга и даже Андре Жида. Жанна Лампль де Гроот, Карен Хорни, Джоан Ривьер, потом Рут Мак Брунсвик, верная, но ревнивая, главная соперница Мари. Хильда Дулитл, которая беспрестанно сравнивает себя с Мари, завидуя ее положению в обществе и интеллектуальным дарованиям, и никогда не забывает дарить ему на день рождения букет гардений, его любимых цветов. Она была единственной из его пациенток, заинтересовавшейся сначала коллекцией его статуэток, а не им самим. Элен Розенбах, жена доктора Феликса Дейча, личного врача Фрейда, который первым начал лечить его пораженную раком челюсть.

Никто не знал этих женщин глубже, чем он, никто не умел так их слушать, понимать и любить. Он начинал с них и с ними – они стали его пациентками, которым он смог облегчить страдания от истерии, потому что ему повезло учиться у Шарко и Бернхейма, благодаря которым он открыл для себя психопатологию, хотя прежде был всего лишь лабораторным исследователем животной физиологии. Мюлузийский врач[5], гораздо жестче применявший гипноз, нежели его собрат, пользовался им как средством внушения, с помощью которого можно лечить пациентов. Неудача Брёйера с лечением Анны О. натолкнула Фрейда на идею переноса. Отказавшись от гипноза, Фрейд обратился к «припоминанию» былых образов, возникающих благодаря психоаналитику, который олицетворяет собой важные для жизни пациента личности.

Эти женщины корчились от боли, и никто не знал почему. Они переводили боль души в свое тело. Они лежали без сил, в прострации, или кричали, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой по непонятной причине.

Конечно, все женщины напоминали ему его сестер, пятерых его сестер, кого он так любил. Дольфи, которую на самом деле звали Эстер Адольфина, единственная осталась незамужней и заботилась об их матери. Паулина Регина, самая молодая и красивая, после смерти мужа пыталась эмигрировать в Соединенные Штаты, но уехала оттуда, после того как у ее дочери развилась тяжелая душевная болезнь, и вернулась в Вену, где была интернирована. Митци, третья сестра, вышла замуж за одного из их отдаленных родственников из Будапешта, тоже по фамилии Фрейд. Он никогда не питал к нему большого уважения. Но надо признать, что у них были замечательные дети. Почти все они были поражены несчастьем, которое обрушилось на членов семьи.

А еще была Роза, его дорогая Роза, его любимица, которая некоторое время жила на Берггассе, 19, на той же лестничной площадке. Жизнь ее тоже не пощадила. После смерти мужа она потеряла и обоих своих детей: сын погиб на войне, а дочь покончила с собой.

Эти женщины, которых он хотел бы спасти. Спасти от чего? От того женского удела, который отдал их сначала под власть всемогущего отца, потом мужа. И тогда он встал на их сторону, выслушивал их, искал причину их недомогания. И доказал, что истерия является не признаком дьяволизма, но результатом сексуальных травм, причиненных им в раннем детстве мужчинами – отцами, братьями или знакомыми. И, делая это, он снимал с женщин вину. Возвращал им их честь, их ценность, чувство собственного достоинства. Выслушав их и поняв их отчаяние, он искал средство ослабить его. Возвращал им надежду на жизнь, возможную несмотря на их травму, надежду на лучшую жизнь.

Но принцесса, как он ее называет, не такая как другие. Поначалу он отказался ее принять. У него не было времени на новых пациенток, он предпочитал посвятить себя исследованиям и писательству. Ему нужно было столько всего сказать, столько написать.

На пороге семидесятилетия доктор Фрейд чувствовал себя уставшим, удрученным болезнью и невзгодами. Только психоанализ, эта открывшаяся ему terra incognita, еще привязывал его к жизни, потому что каждый день он обнаруживал все новые и новые его горизонты – словно первопроходец своей собственной страны. Открытие бессознательного привело его на территорию этнологии, всемирной истории, литературно-художественной критики, а недавно столкнуло его с другой сагой – с сагой собственного народа. Теперь именно Мари занималась его сочинениями и распространением его идей. С этим старым человеком ее связывали очень крепкие узы – особая, созданная психоанализом связь с тем, кто знает, понимает, кому надо рассказывать все, включая и то, что не доверяют даже своим ближайшим родственникам, друзьям или супругу. С тем, кто, повинуясь принципу благожелательного нейтралитета, никогда не судит. И эта связь эволюционировала: от неудавшегося соблазнения к переносу и дружбе. Мари сублимировала свою любовь и свое желание в заботу о нем – как дочь заботится о любимом отце.

Глава 6

Мари Бонапарт впервые появилась в его кабинете осенним утром 30 сентября 1925 года. Темные глаза, уложенные волной волосы, изящные тонкие черты, подчеркнутые макияжем, стройное тело, окутанное шалью и ароматом духов. Удивленный с первого же взгляда ее странной красотой и манерой держаться, он несколько оробел. Мари была супругой Георга, принца Греческого и Датского, а также последней наследницей Бонапартов.

– Дорогой профессор, – начала она, прежде чем занять место по другую сторону письменного стола, лицом к нему, – даже не знаю, как благодарить вас за то, что вы согласились меня принять. Мне ведь известно, как вы заняты, и какой удачей было привлечь ваше внимание. Прошу вас: мне бы очень хотелось пройти с вами курс психоанализа. Ради этого я готова приезжать сюда. Изучение языков, на котором так настаивали мой любимый отец и бабушка, принесло свои плоды, так что я вполне могу говорить с вами по-немецки и даже предпочитаю, чтобы это было скорее по-немецки, а не по-английски. К тому же я знаю, что и вы владеете моим родным языком. Ведь ваше пребывание во Франции не прошло для вас даром, вы перевели произведения выдающихся людей, которые покорили вас в молодости: профессора Жана-Мартена Шарко из больницы «Сальпетриер» в Париже, Ипполита Бернхейма из университета Нанси. Мне известно, что вы учились у них технике гипноза, а главное, сумели понять природу недуга истеричных женщин, с которыми психиатры прежде обходились совершенно постыдным образом…

– Я знаком также с Рене Лафоргом, который прислал мне письмо, в котором рекомендовал мне вас, принцесса Бонапарт, – заметил Фрейд. – Он упомянул о дидактическом анализе[6], которым вы занялись.

– Да, я начала анализировать вместе с Рене Лафоргом, но потом предпочла остановиться, поскольку не чувствовала, что двигаюсь вперед. Мне знакомы ваши методы, и я ими восхищаюсь. Это и есть причина, по которой я решила вам написать, но успокойтесь, я не поставлю впереди желание заниматься дидактическим психоанализом, как это неуклюже определил Лафорг в адресованной вам записке.

– Ни один здравомыслящий психоаналитик не может знать заранее, способен ли его пациент заинтересоваться техникой психоанализа, чтобы в свою очередь применить ее к пациентам, – тихо сказал Фрейд.

Он подумал тогда о своих сподвижниках. Некоторые стали крупными психоаналитиками, хотя сами не всегда подвергались анализу по всем правилам. Таким, например, был случай Карла Абрахама, который никогда не вел эту работу над собой. Он вспомнил также о Максе Эйтингтоне, который положил начало этой разновидности строгой образовательной практики посредством амбулаторного, «прогулочного» психоанализа длительностью в «пять-шесть недель, то есть от десяти до двенадцати вечерних прогулок».

– Дидактическим, – добавил Фрейд, – психоанализ становится только в конце пути или по крайней мере после нескольких явных прорывов, совершенных во время сеансов… Но я полностью доверяю Рене Лафоргу, который уже добился прекрасных успехов среди своих французских сограждан, поскольку понял, насколько психоанализ обогнал классическую психиатрию. Он читал мои книги и в совершенстве владеет двумя языками, поскольку немецкий для него, уроженца Эльзаса, родной, а воинскую службу во время Первой мировой войны он проходил на другом берегу Рейна. Вы тронули меня, рассказав вашу историю о боготворившей отца девочке, которой тот пренебрегал, о растившей ее крайне суровой бабушке, о множестве нянек и воспитательниц… Но у меня не так много времени, и я не беру новых пациентов.

– Заверяю вас, что подчинюсь любым вашим требованиям. У меня достаточно средств, чтобы пробыть в Вене столько времени, сколько потребуется.

– Тогда скажите мне, принцесса: в чем ваша проблема?

Наступило молчание. Мари сжимала и разжимала руки.

– Вы говорите о жизни принцессы… Это не совсем то, чего я ожидала. Для мужа я никогда не имела большого значения. Тогда я еще не знала причины его холодности и не понимала, почему он так безразличен ко мне. И винила себя. Изводила себя вопросами: достаточно ли я красива, привлекательна, желанна. У меня были любовники, женатые. А у них были и другие любовницы помимо меня. Думаю, что мне никогда не удастся внушить настоящее желание всем этим мужчинам. Однако я знаю, что они меня любят, каждый по-своему. Но что-то в моей жизни вечно было не так. Словно я не разрешала себе жить. Словно мне надо было удерживать себя. Но от чего? Из-за того, что я не была сама собой, я сбивалась с дороги вместе с людьми, которые этого не стоили. В конце концов мне все стало безразлично. Я сказала себе, что никогда не выберусь из этого, никогда не буду счастлива и никогда не смогу испытать наслаждение.

– В противоположность тому, что, похоже, думает Лафорг, меня это не смущает, принцесса Бонапарт. Полагаю, вы вполне можете предпринять эту работу. Если вы мне скажете точно, что мешает вам жить.

– Почему я все порчу в своей любовной жизни? Почему отношения с мужчинами всегда оставляют меня неудовлетворенной? Почему я неспособна достичь оргазма?

В письме, которое Рене Лафорг адресовал доктору Фрейду, он представил Мари Бонапарт женщиной, страдающей достаточно серьезным неврозом навязчивых состояний, который хоть и не повредил ее умственные способности, тем не менее нарушил общее равновесие психики. Для него случай был серьезным. Мари подвергала свою жизнь опасности, поскольку пыталась разрешить проблему своей фригидности с помощью многочисленных хирургических операций.

Она проговорила, наверное, несколько часов. Он слушал ее со всем своим «свободно плавающим», но при этом цепким вниманием – тем умением слушать, которое составляет силу выдающихся психоаналитиков и которое вызывает у его пациентов желание рассказать все, раскрыть свои самые глубоко запрятанные, удручающие и пугающие их секреты, свои экзистенциальные сомнения и мучительные вопросы.

В свои сорок три года она имела мужа, любовника, двоих детей, но ей так и не удалось обрести счастье. Она испытывала странное чувство, будто смотрит на свою жизнь со стороны: не живет тем, чем хотела бы жить, и не является той, кем хотела бы быть. И словно вечная девочка-подросток, постоянно ожидает чего-то, что так и не происходит. Кроме редких моментов, часто обязанных счастливым встречам, она не чувствовала себя адекватной самой себе. А с возрастом возможное уступило место разочарованиям. Хотя она была принцессой и по рождению, и по замужеству, ее жизнь стала катастрофой, а любовные связи – неизменно оканчивались полными провалами.

Первый мужчина, которого она полюбила, работал на ее отца: его звали Леандри, и он был женат. Поняв, что Мари испытывает к нему нежные чувства, он стал манипулировать ею: просил писать ему письма, уговорил прислать ему прядь волос, что она и исполнила, вложив их в маленький пакетик и надписав собственной рукой: «Антуану Леандри от страстно любящей Мари, которая никогда его не забудет». А потом четыре года шантажировал ее этой компрометирующей перепиской, в которой она отдавалась ему душой и телом.

Ее брак с принцем Георгом Греческим и Датским обернулся маскарадом в первые же годы. Супруг, обнаруживший гомосексуальные наклонности, сожительствовал с собственным дядюшкой, Вальдемаром Датским, отпрыском семейства, состоящего в родстве с царствующими династиями Европы, Греции, России и Соединенного королевства. В своей стране он был адмиралом флота и покровителем юного Георга с четырнадцатилетнего возраста. Объединявшие их узы никогда не прерывались, да так что их дети, Пьер и Эжени, называли Вальдемара «Daddy two»[7]. Поняв, что ее тело никогда не интересовало мужа, Мари глубоко огорчилась и сделала вывод: чтобы стать счастливой, ей надо искать других любовников. Но тогда она еще не знала, что они тоже не удовлетворят ее, поскольку ей никак не удавалось достичь наслаждения. Как раз за этим она и пришла к венскому психоаналитику: оргазм стал главной целью ее поиска – ее наваждением, Граалем. Однако наперекор его мнению, а быть может, и чтобы бросить ему вызов, Мари посетила в Вене профессора Гальбана: этот хирург делал женщинам особые операции, суть которых состояла в том, чтобы сблизить клитор с влагалищем и таким образом благоприятствовать оргазму. Фрейду не удалось отговорить ее от этого болезненного предприятия. Она не излечилась и продолжила анализ. Но эти частые хирургические вмешательства свидетельствовали о том, что ее случай был серьезным.

Она много размышляла и даже опубликовала под псевдонимом А.Э. Наржани работу «Рассмотрение анатомических причин женской фригидности», в которой пришла к выводу, что отсутствие оргазма у женщин вызвано неудачным расположением клитора по отношению к влагалищу. В этой научной статье, написанной на основе опроса двухсот женщин, она развивала идею, что клитор – главный орган сексуального наслаждения женщины, какой бы ни была чувствительность «влагалищных утолщений». Для женщины клитор, аналог пениса, при половом акте столь же необходим, как и пенис для мужчины. И она педантично описывала то, что называла «проточно-клиторальным диаметром», то есть область между клитором и мочеиспускательным протоком, размеры которой варьируются в зависимости от реальной анатомии, хотя анатомические атласы это игнорируют. А для нее существовала определенная связь между проточно-клиторальным диаметром и оргазмом. Более того, основной причиной фригидности она считала увеличенное расстояние между клитором и влагалищем.

С первых же сеансов Мари рассказала о своих детских травмах и о вопросах, которые за ними последовали. Она родилась в Сен-Клу, на холме, возвышавшемся над Парижем и Сеной, в доме, окруженном деревьями и лужайками. Ее мать умерла при родах, а она стала одной из самых состоятельных наследниц Европы. До трех с половиной лет ею занималась днем и ночью молодая няня, Роза Буле, пока бабушка Мари не прогнала ее. В доме жил также Паскаль Синибальди, сводный брат ее отца, «шалопай», который был старше ее на двенадцать лет.

Бабушка берегла ее как зеницу ока, но была строга. Говорила ей: «Тебе незачем быть смазливой, ты богата». Мари обожала своего отца, но тот большую часть времени отсутствовал из-за своих научных трудов.

Ею занимались многочисленные, слишком многочисленные воспитательницы и учителя: полная мадам Прувё, умевшая утешать ее в случае огорчения и которую она называла Пампусиком; Люси, которую уволили, как и Розу, когда Мари исполнилось шесть лет, из-за чего она очень горевала. История повторялась. А потом у нее появилась Мимó – уменьшительное от Мимоза – это прозвище Мари (маленькая Мими) дала ей «из-за цветочков мимозы в ее ласковых руках». Мимó заменяла ей мать, пока она была ребенком и подростком, и до самой своей смерти пеклась о ней не меньше родной матери. Когда она умерла на следующий день после объявления войны, это стало для Мари настоящей драмой. Она похоронила ее в Версале, рядом со своими родителями, дедушками и бабушками. Благодаря Мимó у нее было детство: та играла вместе с ней, нежила и называла ее «моя Штучка-Жужжучка», рассказывала ей, как была горничной на пассажирских судах, куда была вынуждена наняться, когда потеряла любимого мужа и обоих своих детей. Мимó так любила девочку, что даже сумела установить связь с ее умершей матерью, научив Мари молиться за нее каждый вечер, тайком от отца и бабушки, убежденных атеистов, никогда не водивших ее ни на кладбище, ни в церковь. Малышка всерьез думала, что Бабушка и Папа убили Мамочку, чтобы завладеть ее золотом. До двадцати двух лет, то есть до возраста, когда мать родила ее, Мари была убеждена, что тоже умрет от туберкулеза, как и она.

В детстве Мари вела дневник, который доверила Фрейду. Эти дневники были ее страстью. С тех пор как ей исполнилось шесть лет, она отмечала все события своей жизни, всё, что воображала или чувствовала. Ей так нравилось движение напитанного чернилами пера по чистой гладкой бумаге, что она испытывала от этого физическое наслаждение. Свои первые истории она написала по-английски и по-немецки, чтобы не смогла прочесть бабушка, и потом уже не останавливалась, ни в отрочестве, ни во взрослом возрасте, рассказывая о своей повседневной жизни, об интеллектуальных встречах, о своей семье. О своем неудавшемся браке. Об обманувших ее ожидания любовных увлечениях. О своих первых отношениях со старшим сыном Вальдемара, принцем Ааге, потом о связи с молодым женевским хирургом тридцати одного года, доктором Альбером Реверденом, с которым она свела знакомство во время Балканской войны, когда пыталась быть полезной Греции. Выхаживая репатриантов в импровизированном госпитале военной школы и участвуя вместе с королевой Греческой в организации плавучих госпиталей, предназначенных для эвакуации раненых, она и встретила этого делегата от швейцарского Красного Креста. Потом они переписывались, поскольку ей пришлось вернуться в Париж, а он продолжил свои миссии. Она еще виделась с ним несколько раз в столице, но вскоре это приключение закончилось из-за их географической отдаленности друг от друга, а еще потому, что Альбера вытеснил гораздо более обаятельный любовник.

Во время приема у маркизы де Ганэ она встретила Аристида Бриана, человека, прославившего свое имя. Она называла его своей великой любовью. Ее связь с этим известным общественным деятелем, занятым сначала политикой, потом войной, которая тогда свирепствовала в Европе, была на первых порах платонической, почти отеческой с его стороны: он был старше ее на двадцать лет. С ним она познала тайную и наполненную угрызениями совести связь, с ее взлетами и падениями. Политик опасался слухов, а также принца Георга. Она же со своей стороны утверждала, что осознала дочерний характер своей любви к нему. И облагодетельствовала своего возлюбленного, осуществив его мечту: купила ему исторический замок в департаменте Атлантическая Луара, крепость, построенную в XIII веке. Но война их разлучила. Аристид в конце концов удалился на маленькую ферму, которую сам приобрел для Берты, с которой прожил более десяти лет. Мари в очередной раз оказалась отвергнутой.

Позже, у изголовья своего тяжело больного отца она встретила доктора Жана Труазье, мужа своей лучшей подруги Женевьевы, и завязала с ним страстный роман. Отношения, начатые в 1922 году, оставались тайными и все еще длились. У него была и другая любовница, но ее это не смущало. Напротив, она даже нуждалась в том, чтобы ее любила пара или даже целая семья, если возможно. Она чувствовала себя такой одинокой, потерянной и думала, что ее жизнь лишена смысла. Психоанализ стал для нее жизненно необходимой целью. Разочарованная в неудавшихся любовных историях, встречах и разрывах, она искала своего счастья через наслаждение, но так и не смогла достичь его.

Глава 7

– Мне известна ситуация, – ответил Фрейд, когда Мари, лежа на кушетке, рассказала ему о своей тревоге. – Нацисты приходили в Издательство, потом ко мне, обыскали весь дом вплоть до малейших уголков, забрали выписки с банковских счетов и личные бумаги.

– Я здесь для того, чтобы попытаться организовать ваше бегство из Вены, – сказала она. – Вы призвали всех ваших коллег к отъезду, а сами до сих пор здесь, словно не верите собственным словам. Если не хотите сделать это ради самого себя, сделайте это хотя бы ради того, чтобы спасти вашу жену, а также дочь, которая не хочет вас покидать и заботится о вас так, как никто никогда не будет этого делать.

– Я слишком стар, чтобы нацисты заинтересовались мной. Мне будет лучше здесь, в этом городе, где я прожил всю свою жизнь. Вы же меня хорошо знаете, вам известно, как я боюсь пускаться в дорогу, садиться на поезд. Я лечился, но это все еще проблема для меня. Моя железнодорожная фобия восходит к раннему детству, когда поезд означал для меня бегство из Фрейберга в Лейпциг из-за нищеты и слабоволия моего отца, неспособного обеспечить семью. Вы же знаете, что он был человеком довольно скромного происхождения, так что мое детство было очень ненадежным. Всего, что у меня сейчас есть, я добился сам, и на это у меня ушла вся жизнь. И вы хотите, чтобы я все это бросил?

Он отвечал ей, с трудом выговаривая слова, которые она внимательно слушала. Пытался найти более краткие выражения, чтобы ответить на ее вопросы. Мари знала, что у Фрейда очень болит челюсть после тридцати двух операций, которые ему пришлось перенести. Не все из этих хирургических вмешательств удались, некоторые привели к болезненным осложнениям. Боль доставлял и протез, который ему вставили в челюсть и который он называет «гадостью».

– Кроме того, я не могу оставить своих сестер, – продолжал Фрейд. – А они, как вам известно, не хотят уезжать. Они такие же старые и больные, как и я. Я обещал матери позаботиться о них. Мы с Александром обрамляем их как обложка книги: я на первой странице, он на последней, а они посредине!

– Прежде чем покинуть страну, вы оставите им средства для жизни. Александр вам поможет. Он намеревается поехать в Англию; вы должны к нему присоединиться.

– Они думают, что их не будут преследовать из-за преклонного возраста. И предполагают те же причины, что и я: нацистам незачем возиться с такими стариками, как мы. Война ведь еще не объявлена, так что не будем поспешно вырывать их из привычной среды, оставим их пока в покое. Выкуп, который требуется заплатить, чтобы вывезти их из Австрии, слишком велик, нам понадобится слишком много денег.

– Вы ошибаетесь, доктор Фрейд. Война неминуема, и сейчас вам самое время уезжать.

– Зачем побуждать меня к отъезду, несмотря на мой возраст и болезнь, зачем вынуждать к тому, чтобы я покинул этот город, который мне так близок, и моих врачей, которые наблюдают меня столько лет? Если бы это зависело только от меня, я бы уже давно оставил эту жизнь, полную страданий.

– Вот именно, мы нуждаемся в вас, чтобы защитить психоанализ от хулителей и клеветников, которые больше, чем когда-либо, полны решимости уничтожить его. В Англии вам будет гораздо лучше: здесь вы гонимы, и вам уже не позволят говорить. Вы, такой прозорливый, умеющий читать в глубинах человеческой души, неужели вы не видите, что творится на ваших глазах?

– Ради того, чем является психоанализ, вы боретесь столько лет, чтобы укоренить его в вашей стране, – добавил Фрейд. – И вы совершили путь, о котором я сам не мог бы и мечтать.

– Вы не знаете, сколько я борюсь. С Жане, который утверждает, будто открыл бессознательное раньше вас; мне пришлось бороться также против его зятя Пишона и тех, кто сопротивляется вашим идеям и устраивает недостойные тяжбы с психоаналитиками, не имеющими медицинского образования, хотя вы сами защищаете эту практику, чтобы ваша дочь, да и я сама, могли ею заниматься. Но Лафорг обратился против вас. С тех пор как он направил меня к вам, произошло кое-что…

– Что вы имеете в виду?

– Я никогда вам не признавалась, но заметила, что тот, кого я считала своим другом и кому написала столько сердечных писем, ревнует к вам до такой степени, что готов оболгать вас. Он мне сказал, что вы направили меня по ложному пути, пользуясь мной как инструментом власти, вместо того чтобы направить меня к науке. Называет вас «стариканом Фрейдом».

– Старикан Фрейд… Ложный путь… Не слишком любезно с его стороны…

– Все, что я делала до настоящего времени и что рассчитываю делать дальше, показывает, до какой степени он был неправ…

– Что с ним стало?

– Увы! Он заразился антисемитской лихорадкой и стал разделять идеи Гитлера. У него в друзьях Матиас Геринг, кузен Германа Геринга, который борется против еврейского психоанализа. Он хочет «аризировать» эту профессию во Франции.

– Я разочарован. Но не удивлен. У меня столько врагов, Мари… Я устал сражаться на всех фронтах… Потерял желание к этому.

– Посмотрите на меня. Я здесь, чтобы помочь вам. Все свое свободное время я использую, чтобы переводить ваши произведения. Помните, мне выпала большая честь дать окончательный перевод той компоненты структуры личности, которую вы в вашей первой топике назвали бессознательным, а потом переименовали в das Es. Ну так вот, этот концепт, который так трудно передать по-французски, мне удалось перевести словом «Оно». И я горжусь этим! Эта работа стала для меня словно вторым рождением. Вы придали смысл моей жизни. У меня никогда не было необходимости работать, однако я не знала, как лучше всего использовать свои дарования и богатство, и вот благодаря вам нашла им достойное применение на службе всему человечеству. Нет! Решительно, доктор Фрейд, ваша позиция сбивает меня с толку… После аншлюса вы посоветовали всем своим последователям бежать из страны, но в отношении себя самого и собственной семьи ведете себя так, будто безумие нацистов всего лишь лихорадка, которая быстро пройдет, забывая, что вы сами в опасности.

– Как я могу уехать, когда эта гадость, металлическая челюсть, причиняет мне такую боль?

– А почему вы отказываетесь принимать болеутоляющие? Из страха потерять творческую потенцию? Мы будем вас лечить. Я уже обо всем подумала. Мы постараемся найти вам врача в Лондоне, как только вы там устроитесь. В любом случае я уже заплатила выкуп, который потребовали за вас, и надеюсь получить документ, согласно которому у властей нет возражений, чтобы вы покинули страну. Я только что получила положительное заключение по поводу вашей коллекции древностей, которая оценена в тридцать тысяч рейхсмарок. Благодаря этой недооценке придется меньше заплатить за ее вывоз из страны. Я сама спрятала прекрасную бронзовую статуэтку Афины, которую вы так любите, чтобы вернуть ее вам в Париже. Как вы мне сами часто говорили, она олицетворяет мудрость и одновременно бойцовский дух воинствующего интеллекта.

– У меня нет возможности рассчитаться с вами за выкуп, который вы заплатили, – сказал он наконец, уже почти лишенный доводов против. – Вы же знаете, они забрали все, что у меня было, они ставят меня в невозможное положение, как и прочих моих единоверцев.

– Деньги, которые вы мне должны, не имеют никакого значения. Наш друг Эрнест Джонс сделал все, что мог, чтобы выхлопотать вам въездные визы в Англию, равно как и разрешение на работу. Вы знаете его преданность, знаете, что сейчас он с помощью Анны пишет вашу биографию. Если бы вы жили ближе, это облегчило бы ему задачу. И подумайте, каким удовлетворением будет увидеть публикацию в этой стране вашего труда о Моисее, который для вас так важен. Ваше прибытие в Англию вызовет огромный резонанс, поскольку я извещу прессу, чтобы весь мир знал, что вы наконец свободны.

– Это правда, Англия – единственная страна, куда я могу поехать и которая всегда меня привлекала, хотя я и не решался на эмиграцию. В Швейцарии я не хочу жить, несмотря на то, что у меня там есть искренние и преданные друзья, такие как верный пастор Оскар Пфистер. Соединенные Штаты манят меня и того меньше. Это Доллария, страна, где значение имеют только материальные блага. Путешествие, которое я совершил туда вместе с Юнгом, произвело на меня неизгладимое впечатление. Я-то думал тогда, что несу им чуму, но заметил, что у них одно наваждение – деньги. Франция мне в общем нравится, но я недостаточно хорошо говорю на вашем языке, да и моя семья туда не поедет, потому что никто в ней не понимает французского.

– Если вы поедете через Париж, то сможете встретиться с американским консулом Уильямом Буллитом. Он многое сделал для того, чтобы освободить вас из нацистских тисков. Ему удалось дойти до самого президента Рузвельта. Я приготовила дом, чтобы принять вас. Мои гости все еще там находятся: моя дочь и ее муж с удовольствием встретят вас. И, наконец, насчет практических деталей. Джон Уайли, поверенный в делах американского правительства, будет с вами в поезде, чтобы позаботиться о вас. Видите, все готово! – добавила она, помахав своей перчаткой. – Поверьте мне, стечение обстоятельств сейчас удачное. Надо спасать вас, доктор Фрейд, вам нельзя терять ни минуты!

Глава 8

Антон Зауэрвальд закрыл последнюю картонную папку с выписками с банковских счетов издательства. Погрузившись в досье Фрейда, он работал над ним, не переставая. Это дело неотвязно преследовало его днем и ночью. Он думал о нем в темноте, когда не мог уснуть, вновь прокручивал в голове цифры, теряясь в чтении бесчисленных писем, которые доктор Фрейд получил в ответ на те, что отправил… В конце концов он открыл и пролистал книгу-другую.

Теперь, когда он стал администратором издательства, ему надлежит выполнить несколько задач. Но в первую очередь он должен ликвидировать опубликованные издательством книги, чтобы согласно полученным инструкциям искоренить фрейдистскую мысль. Он знает венского психоаналитика только понаслышке: о нем много говорят в университетских кругах, где тот порождает бурные споры, поскольку высказывается по поводу сексуальности. Но он знает также, что профессор Херциг питал к нему величайшее уважение. А он сам питает величайшее уважение к профессору Херцигу.

Он придирчиво изучил биографию доктора Фрейда. Ему несколько раз отказывали в месте профессора, которого он давно домогался. Министр народного образования, Вильгельм фон Хартель, известный своими антисемитскими взглядами, принимал все меры к тому, чтобы отсеивать кандидатов-евреев. Знавший это Фрейд даже перестал выставлять свою кандидатуру. Но после публикации «Толкования сновидений» и развития его самоанализа он согласился принять помощь. Назначенный наконец экстраординарным профессором, он был горд и счастлив: отныне становилось возможным распространение его идей. Он надеялся, что роль сексуальности в плотской жизни будет официально признана венской интеллигенцией. Но борьба, которую ему пришлось вести в университете, была еще не закончена, хотя с новой должности ее было легче вести. Тем не менее он так и не смог получить кафедру и стать штатным профессором и подвергался нападкам коллег, не признававших научной ценности его трудов.

Зауэрвальду хорошо известны подковерные интриги в университетской среде. Он доволен, что сам сумел этого избежать, покинув факультет Венского университета. Он далек от круга интеллектуалов, ведущих тайную игру, и служит лишь интересам нацизма да своим собственным. Но этот Фрейд со своими махинациями все-таки опасен. За его алиби психолога скрывается политическая цель. В свои шестьдесят восемь лет ему удалось стать гражданином города Вены, «принимая во внимание все сделанное им для науки». Похоже, он гордится этой почестью, хотя остается недоверчивым по отношению к этому городу и порой даже говорит, что ненавидит его, однако не способен его покинуть. Он получил также престижную премию Гете, которой отмечают литературные таланты, но так и не был выдвинут на Нобелевскую, несмотря на все усилия принцессы Марии Бонапарт и авторитетных ученых, питающих к нему глубочайшее уважение. Он восхищается немецким литератором, он горд получить это отличие, но наверняка признание мирового научного сообщества стало бы для него наиболее желанной наградой. Однако его теории беспрестанно подвергаются нападкам со стороны коллег, не скрывающих, что не любят евреев.

И наконец поздно ночью Зауэрвальд наткнулся на четыре странички, которые извлек из стопки документов. Это именно то, что он искал, – перечисления за границу.

Таким образом великий, грандиозный Зигмунд Фрейд подписал себе смертный приговор. Попался-таки! Эти евреи, причиняющие вред по всему миру, должны быть уничтожены. Они ничего не приносят роду человеческому, только поганят его самим существованием своего племени. И он немало горд тем, что внес свою маленькую лепту в дело Рейха. Тут от него гораздо больше пользы, чем в университете, хотя ему нравилось заниматься исследованиями, когда он работал над своей диссертацией. Но факультет – место, отрезанное от мира и от настоящей жизни, от войны и от действия, которого он жаждал. Он создает грозные бомбы, которые позволят нацистам захватить другие страны и навести там порядок. Но может также разобрать их на части и критически проанализировать каждую, чтобы определить их достоинства и недостатки. А на досуге он применяет свои интеллектуальные способности в таких сложных делах, как дело Фрейдов: поскольку отец этой новой науки, психоанализа, пользуется поддержкой в высших сферах. Самые высокие сановники партии дали ему понять, что необходимо найти неопровержимые доказательства преступления, позволяющие устранить Фрейда, и чтобы никто не смог упрекнуть их за то, что они это сделали. Они нуждаются в нем, чтобы не позволить Фрейду ускользнуть. Первому встречному такое важное административное задание не доверили бы. И если они остановили свой выбор на нем, то за его интеллект, за его способности к анализу. Он выполнит свою миссию так, как умеет это делать. Теперь у него есть все основания препроводить Зигмунда Фрейда в гестапо и допросить его. И ему хочется поскорее помериться силой с человеком такого масштаба.

Глава 9

Едва вернувшись домой, Анна Фрейд услышала дверной звонок. Кабинет ее отца был закрыт: он проводил сеанс с Мари Бонапарт, и Анна знала, что не должна мешать ему.

Хрупкая женщина с длинными темными волосами, разделенными таким же прямым пробором, как и у ее матери, с глубокими глазами и печальной, словно покорной судьбе улыбкой, на некоторое время застыла. Она боялась этого настойчивого звонка, они все его боялись со времени последнего прихода нацистов. Она знала, что рано или поздно они вернутся, и на этот раз за ними.

– Мы пришли за доктором Зигмундом Фрейдом, – сказал человек со свастикой.

– Он стар, – ответила Анна, – и болен…

– У нас приказ комендатуры. Профессор Зауэрвальд желает его допросить.

– Боюсь, это невозможно. Он сейчас не транспортабелен. Если вы настаиваете, я пойду вместо него.

Незнакомец, заколебавшись, в сомнении посмотрел на своих подручных. Один из них нахмурился.

– Я его дочь, – добавила Анна тоном, не терпящим возражений. – И его ближайшая сотрудница. Я отвечу на все вопросы так, словно это он.

– Вам известно, что вашего брата Мартина Фрейда разыскивает полиция? Он делал заявления, направленные против Рейха, и скрывал доказательства, касающиеся издательства Зигмунда Фрейда.

Анна была сердита на брата за то, что тот так неосторожен. Отца она любила больше всех на свете и, не задумываясь, отдала бы жизнь за него. Он был ее вдохновителем, наставником, учителем. Даже стал ее психоаналитиком, когда в двадцать три года она страдала от депрессии, и оставался им в течение четырех лет. Он воспитал ее, приобщив к основам психоанализа, да так, что из шестерых братьев и сестер именно она оказалась наиболее пригодной к тому, чтобы принять эстафету.

Отец знал о ней все. Он выслушивал ее часами, когда она говорила о своих страхах, неврозах, о наиболее постыдных из своих мыслей, потому что согласно аналитическому пакту должна была поверять ему все, включая свои мастурбационные фантазии. Когда в девятнадцать лет она поехала в Лондон, чтобы совершенствоваться в английском, и встретила там Эрнеста Джонса, отец предостерег ее насчет этого отъявленного обольстителя и сделал все, чтобы помешать их идиллии. В итоге Анна так и не вышла замуж. Ни за Джонса, ни за кого другого, хотя и пережила страстную связь с Дороти Берлингем, разведенной женщиной и матерью четырех детей, которыми тоже занималась.

Она посвятила себя отцу. Отказавшись от мужчин, от жизни замужней женщины, от материнства, она сделала все, чтобы продвинуть труды, идеи и дело своего отца на благо психоанализа. Ей приходилось замещать его на всех научных мероприятиях или конгрессах, когда он чувствовал себя слишком усталым, чтобы участвовать в них. Она пошла по его следам: специализировалась на детском психоанализе, в этой области знания стала первопроходцем.

Анна попросила нацистов подождать немного, пока она соберет свои вещи, и объявила отцу, что бесполезно настаивать, она не позволит ему уйти и отправится туда сама, без него. Мари проводила Фрейда в его комнату и вздрогнула, заметив, как Анна берет таблетку и незаметно кладет в карман своего платья. Она с ужасом поняла, что их врач, Макс Шур, дал ей это на случай пыток, и тоже попросила у него одну такую же, а потом, дрожа, спрятала в коробочке для пилюль в своей сумочке. Этого специалиста по внутренним болезням, который стал семейным врачом Фрейдов, представила им Мари. А до этого он был пациентом Рут Мак Брунсвик, проводившей с ним психоаналитические сеансы.

Нацисты увезли Анну в гестапо, расположившееся в отеле «Метрополь», а с Фрейдом осталась Мари Бонапарт. Он упал на стул, бледный как смерть. Принцесса никогда не видела его в таком состоянии. Она понимала, что он дорожит Анной больше всего на свете. Двух других детей он тоже любил, но она бесспорно его любимица. Без нее он не мог дышать. Его последняя дочурка, та, что была непредвиденным, нежеланным ребенком, оказалась смыслом всей его жизни, вкус к которой он уже потерял. Он курил сигару за сигарой, ходя взад-вперед, бормоча неразборчивые слова. У него разболелась челюсть. Он готов был упасть, сдаться, и только мысль о дочери привязывала его к жизни.

Марта поддерживала его, прикрывая рукой лицо, чтобы спрятать покрасневшие от слез глаза. Она пыталась говорить с ним о стратегии, которую следует избрать, чтобы освободить Анну, но он ее не слушал.

Мари предложила съездить за ней. В конце концов Фрейды согласились, при условии, что ее будет сопровождать Макс Шур.

Как только тот пришел, она попросила его пойти с ней в посольство, чтобы попытаться спасти Анну. Она надеялась склонить к вмешательству консулов Греции и Франции. Потом они отправились в гестапо. Сидя в коридоре рядом с Максом Шуром, Мари караулила выход молодой женщины, пытаясь подавить дурные предчувствия.

Анна готова на все, чтобы спасти отца. А Мари, которая отдала бы за него свою жизнь, полдня ходила по всем известным ей консульствам, чтобы попытаться освободить ее. И вот, когда под вечер она решается наконец постучать в дверь комнаты, где удерживают дочь Фрейда, та вдруг открывается и оттуда выходит мертвенно-бледная Анна.

На сей раз спрятать лицо невозможно: опасность вполне реальна. Анна поняла это во время допроса, который вел нацист, занимающийся делом ее отца. Фрейд должен уехать. Покинуть Вену как можно скорее.

Глава 10

– Как оставить этот город, где я провел всю свою жизнь, – сказал Фрейд, обращаясь к Мари. – Я построил здесь карьеру, сделал настолько важные открытия, что без гордыни отношу себя к племени мессианских революционеров. И здесь я должен завершить своего «Моисея». Через тему учителя я хотел бы затронуть проблему ненависти и гонений. Когда народ убивает учителей, как было сделано во время аутодафе 1933 года, он готов принять любых диктаторов и самые извращенные идеологии!

– Вы закончите вашу книгу, когда окажетесь в Лондоне, в безопасности! Взгляните, что они сделали тут с Мартином, с Анной, с вами самим. Прислушайтесь к этому шуму под вашими окнами. Волнения, которые будоражат город, не предвещают ничего хорошего. С тех пор как они пришли за Анной, я весь день сижу в коридоре, на ступенях лестницы, чтобы преградить им путь, на тот случай, если они вернутся. Скажите мне, наконец, что вас тут удерживает.

– Я хотел бы забрать свои письма, – помолчав, продолжил Фрейд. – Письма, которые я писал Вильгельму Флиссу.

– Так вот, значит, почему. Но я знаю от Анны, что вы сожгли все письма, которые писал вам Флисс. Зачем?

– Это ведь мои письма, не так ли? Так что я вправе их сжечь, если захочу. Но несмотря на все свои попытки я так и не смог забрать те, что были посланы Флиссу. Его жена меня ненавидит. И она не захотела вернуть их мне. Я ей даже предлагал деньги, но она отказалась, потому что именно я просил ее об этом. И вот я узнаю от Анны, что они в ваших руках.

– Верно, – согласилась Мари. – Я приобрела эти письма, после того как вдова Флисса выставила их на продажу. Двести восемьдесят четыре написанных вами письма. На самом деле по смерти Флисса Ида доверила их своему сыну, а он в конце концов уступил их берлинскому антиквару и писателю Рейнхольду Шталю, и тот в свой черед выставил их на продажу. Вынужденный покинуть Германию из-за нацистских преследований, Шталь пришел ко мне и произвел на меня очень хорошее впечатление. Он сказал, что получил предложение из Америки, но отклонил его, потому что не хочет, чтобы письма покидали Европу. Я недавно выкупила их, сумев сбить цену до двенадцати тысяч франков за все ваши письма – некоторые из них адресованы Брёйеру. Там также имеются очень пространные теоретические наброски, написанные вашей собственной рукой…

– В этих письмах вся моя жизнь. Когда по смерти Флисса я хотел их забрать, а Ида воспротивилась этому, я даже заболел. Она ненавидела меня: думала, что я пытался разрушить ее брак. Я ее не любил, это правда. Говорил, что она духовно глупа. Брёйер, познакомив меня с Флиссом, стал нас ревновать, и это он предостерег ее против моего влияния на Флисса, которое называл «засильем», так что мы с ним были вынуждены исключить наших супруг из обоюдных отношений. Но теперь-то, когда вы их приобрели, вы же можете вернуть их мне!

– Они уже не ваши, и вы это прекрасно знаете, поскольку адресовали их Флиссу. И я обещала Иде, что не отдам их вам.

– Мари, вы даже не представляете себе, во что вмешиваетесь. Эти письма адресованы Вильгельму, и не касаются никого, кроме меня, поскольку он умер.

– Из-за чего вы с ним рассорились?

– Это сложно объяснить…

– Как он отреагировал, прочитав «Толкование сновидений»? В первую очередь я думаю о сне «Non vixit», который приснился вам в 1898 году после периода депрессии и интеллектуального спада.

– Мы с ним стали реже писать друг другу, у меня уже не было прежнего желания сообщать ему обо всем, чем я был занят. Да и он тоже стал остерегаться меня. Как мне уже случалось упоминать, я обнаружил его подозрительность по отношению ко мне и желание отдалиться, когда толковал свой сон «Via villa Sezerno». «Sezerno» по-итальянски значит «скрытое». Вильгельм скрывал от меня, где был на отдыхе, хотя я должен был отправить ему срочные и важные для меня документы, поскольку они подтверждали в одном случае истерии теорию родительского соблазнения, по поводу которой он колебался. Скрывать свой адрес означало для меня отказ от диалога или недоверие по отношению к моим исследованиям. Я понимаю теперь, что за четыре года до нашего разрыва его дружба ко мне уже была под сомнением. В то время я хотел подвергнуть нас обоих анализу, но он откровенно отказывался от этого. Я заметил, что мы уже не были настроены в унисон и что между нами всегда была разница в способности принять некоторые истины.

– А почему он отказывался от теории родительского соблазнения?

– Он не хотел принять идею, что инцест гораздо более распространен, чем считается. Что направило меня к теории эдипова комплекса, которая позволяет рассматривать это со стороны сексуальной фантазии ребенка и его желания соблазнить отца или мать.

– В вашем сновидении «Non vixit» вы истребили его из вашей жизни.

– В сновидении «Non vixit» я воскресил в памяти друзей, которых любил, таких как Эрнст фон Брюкке, мой покровитель и учитель в университете, Эрнст фон Флейшль, мой коллега, которым я восхищался, Йозеф Панет, мой коллега и друг. Действие этого сна происходило в лаборатории Брюкке, где Флисс, единственный, кто был еще жив, беседовал с Йозефом Панетом.

– Быть может, находясь в обществе всех этих умерших людей, вы и заметили, что уже желаете порвать с Флиссом и даже убрать его из вашей жизни?

– Во время самоанализа я обнаружил, что видел потом и продолжение этого сна, которое пробудило во мне детские воспоминания о некоторых членах моей семьи. Сновидение по ассоциации привело меня к одному случаю с Джоном, моим племянником, который был старше меня на год. Мы повздорили из-за какого-то предмета, потому что каждый из нас утверждал, что пришел за ним первым. Хотя на самом деле именно Джону полагалось завладеть им, потому что я опоздал и отнял его у него силой. Джон пожаловался моему отцу, но я защищался, заявив: «Я его побил, потому что он меня ударил».

– И это напомнило вам конфликт, который столкнул вас с Флиссом?

– Верно, я подумал во сне: «Ты мне не нужен, я найду себе другого друга, с которым смогу играть».

– Вы отдалились от Зильберштейна, вашего друга детства, от Брёйера, Флисса, Юнга и даже от Ференци, которого так любили.

– Я говорил себе: «В конце концов, никто не кажется незаменимым». И решил, что буду жить в своих детях и в своих трудах. Но уже не с ними.

– Вы же понимаете горечь Флисса, когда он прочитал описание вашего сна и понял, что раз он мертв в вашем сне, значит, мертв и для вас.

– Мы говорили об этом, мы обо всем говорили. Я объяснил ему, что было удивительно видеть, с какой частотой он появляется, и что я радовался, видя, что он жив, но мне казалось ужасным, что я должен признаться в подобном человеку, который сумеет это истолковать. Он не слишком серьезно отреагировал на мои слова, и наша дружба пережила эту грозу! Но было и кое-что еще. В моем сне он обвинял меня в бестактности по отношению к нему, спрашивал меня, рассказал ли я что-то Панету из его частной жизни, хотя это он сам совершил подобную бестактность в отношении меня, и именно это стало предвестием конца наших отношений. Потому что Флисс опубликовал сугубо личные отрывки из моей переписки с ним, что меня сильно огорчило. И вот теперь, Мари, вы хотите поступить так же, как он? Я напомню вам вашу собственную реакцию, когда вы узнали о смерти вашего молодого любовника времен Балканской войны, Альбера Ревердена. Вы тогда сказали, что никогда по-настоящему не любили его, и захотели всего лишь забрать письма, которые писали ему, а когда вы осознали, что он их…

– Не продолжайте, я знаю, это потрясло меня до такой степени, что я места не могла себе найти, пока не сожгла его письма. С Аристидом Брианом все прошло достойно, мы уничтожили нашу переписку оба, каждый со своей стороны. Но что касается ваших писем, то это совсем другое дело, поскольку они составляют часть вашего творческого наследия! Я знаю, как близка к любви ненависть, и что вы хотите избавиться от Флисса, который сначала принес вам столько добра, когда вы его любили, а потом причинил столько зла своей ревностью. Но это невозможно!

Фрейд внимательно посмотрел на Мари. Она была полна решимости сказать «нет». А если она решала что-нибудь, ее невозможно было переубедить. Доктору вспомнилась новелла Эдгара По «Украденное письмо». Он прочитал ее с большим интересом, когда писал предисловие к книге, которую Мари посвятила этому американскому поэту, переведенному Бодлером.

В рассказе Эдгара По речь шла о письме, которое на глазах королевы похитил нечистоплотный посланник, желавший обменять его на некие выгоды, истинная природа которых не уточнялась. Хитроумный детектив Дюпен, в противоположность префекту полиции, который перевернул вверх дном все комнаты в поисках письма, так и не найдя его, понял, что спрятанное не обязательно скрыто от взглядов. И в самом деле, украденный предмет был у всех на виду, и как раз поэтому-то его и не замечали. Поэтому он постарался найти компрометирующее письмо по самым очевидным, а значит, наименее подозрительным признакам того, что желают скрыть. Он носил темные очки, чтобы нельзя было проследить быстрые движения его глаз. Письмо оказалось на невзрачном подносе для визиток, стоявшем на каминной полке, среди пяти-шести визитных карточек, сложенных по обычаю того времени, которое еще не знало конвертов. Лежавшее небрежно, оно совершенно не бросалось в глаза, хотя и было совершенно открыто для всеобщего обозрения. Однако следовало еще принять меры предосторожности, поскольку была опасность, что коварный враг, поняв, что оно обнаружено, мог безвозвратно его уничтожить.

Мари и сама пережила нечто подобное в отрочестве, когда боялась своего отца, который был для нее олицетворением сверх-Я и его жестокости. Она полюбила мужчину, Антуана Леандри, а тот, манипулируя ею, вынудил ее писать ему откровенные письма, и она потом не могла забрать эти свидетельства, порочившие ее в глазах всего света. Так что она годами платила значительную ренту этому подонку, который держал ее заложницей и вымогал у нее деньги гнусным шантажом. И вот история повторяется, но наоборот: теперь тайные письма в ее руках, и она не хочет их возвращать.

– Я считал вас своей союзницей, Мари. И вдруг обнаружил, что пригрел змею на своей груди!

– Я ваш друг! Друг Фрейда – великого Фрейда, революционера мысли! Но я также друг Зигмунда – уязвленного человека, который перевязывает свои раны с помощью психоаналитической теории. Но иногда обе дружбы вступают в конфликт, и тогда я склоняюсь к вам – к вашему наследию, к вашей душе, к вашей вечности. Вопреки вам самому. Неужели вы не понимаете, что эти письма являются главным в понимании ваших трудов, вашего учения? Вашей личности и глубокой внутренней сущности вашего творчества?

– Учитывая природу наших отношений, эти письма вполне естественно затрагивают все возможные научные и личные темы, как я вам сказал… и даже кое-что объективное, это касается наитий и ложных путей зарождавшегося анализа, и является также совершенно личным! По этой причине я и не хотел бы, чтобы они попали в руки нацистов. Поверьте мне, Мари, я не могу уехать, не получив свою часть этой переписки. Это необычайно важный вопрос. Вы прекрасно знаете, что нацистам не нравятся наши теории. Они вступают в противоречие с их взглядом на человека. А в этих письмах, которые я адресовал Вильгельму, я затрагиваю некоторые спорные моменты.

– Вы имеете в виду теорию бисексуальности? – спросила Мари. – Это и есть причина, из-за которой вы поссорились с Флиссом?

– Я сам приписал ему авторство этого понятия! И я никогда ничего не брал от него, не признав этого.

– Однако именно это он и утверждал.

– Я знаю, он упрекал меня в том, что я говорил об этом моему пациенту Герману Свóбоде, который передал это своему другу Отто Вайнингеру. А тот распространил понятия о бисексуальности и психической периодичности еще до того, как он их опубликовал. Но я признал свой долг по отношению к Флиссу и его смелым прорывам. Вот почему меня так обидел его упрек. Я-то думал, что мы не соревнуемся друг с другом. Но я ошибался! Я понял: он ревновал ко мне. Можно ли ревновать, будучи друзьями? Не так я все это себе представлял. Ведь я хотел его блага. Думал, он так же хочет моего… Но он перестал мне писать, хотя в то время я был его единственной публикой. Он злился на меня.

– За что, собственно? За то, что вы получили место в университете, за то, что оказались более признаны и почитаемы, чем он? Неужели все дело было в досаде честолюбца?

– Он отгородился от научных кругов, потерял всякую меру возможного и того, что разрешено. Его доводы опровергнуть нетрудно, но вместе с тем мне было неприятно слышать обидные слова, которые публично говорит человек, с которым я поддерживал самую близкую дружбу на протяжении двенадцати лет. Флисс не ограничился писанием писем с упреками, он дошел до того, что заказал одному своему другу оскорбительный памфлет против меня. Это было… непростительно. Однако я продолжал ссылаться на него в своих сочинениях о сексуальности и периодичности. Годы спустя я даже поощрил Карла Абрахама встретиться с ним по поводу легкого психоза, в котором он нашел мужские и женские периоды.

Фрейд взял сигару и, раскурив ее, выпустил облако дыма. Через некоторое время он продолжил слабым, словно угасшим, голосом. Превозмогая боль, он тщательно выговаривал каждое слово и перемежал свою речь паузами, словно набираясь сил. Мари, подойдя ближе, заметила, что ему плохо. Он дрожал. Она уговорила его прилечь и на минуту вышла, чтобы принести стакан воды.

– Помните, как вам стало дурно на конгрессе? Юнг подоспел к вам, когда вы начали терять сознание…

– Это случилось 24 ноября 1912 года, я тогда собрал пятерых своих ближайших сподвижников в номере «Парк-Отеля» в Мюнхене и действительно, схватившись за Юнга, упал в обморок. Похоже, что, приходя в себя, я сказал: «Как, должно быть, приятно умереть». В тот день у меня и в самом деле было впечатление, будто я умираю. И я знаю, что мой обморок связан со сценой, которую я пережил вместе с Флиссом.

– С какой?

– Это было в Мюнхене, на обратном пути с озера Ахензее, где мы с Флиссом встретились. Вернувшись оттуда, мы остановились в «Парк-Отеле», и там, в этом роковом месте, кончилась наша дружба.

– Что произошло?

– Это был настоящий приступ безумия. Я его уже не узнавал. Он упрекал меня в том, что я манипулировал им, крал его идеи. Я уже ничего не понимал. Не знал, как успокоить это неистовство. Он уже не был сам собой. Клокотал в припадке ужасного гнева. Обвинял меня во всех грехах, обзывал лжецом. Внезапно я стал ничем, и все, что мы вместе построили, рухнуло, испарилось. Он меня ненавидел. Я отреагировал довольно бурно. Ничего не мог с собой поделать, доверие было разрушено.

– Вы так ему этого и не простили?

– Когда некоторые слова сказаны, уже невозможно повернуть назад. А его слова выдавали годы горечи, злобы и фрустрации, скрытые под маской дружбы. Я сразу же понял, что это необратимо. Словно он вдруг разоблачил себя. Это было так внезапно, даже ужасно. Знаете, как бьют карту? Вот так же можно побить и свою дружбу. В несколько минут он уничтожил все! Позже у меня было сновидение, которое я назвал «Кто играет с числами». Играл с числами Вильгельм. Для него пол и даты рождения определялись менструальными циклами. Флисс был очарован цифрами, вплоть до того, что они стали его наваждением. В моем сновидении Гете, который на самом деле был мной, набросился с упреками по поводу научных статей на какого-то человека, буквально раздавленного этими нападками. Думаю, я пытался снять с себя вину перед ним, оправдать свою позицию. Потому что на самом деле это я тогда должен был нападать на него.

Фрейд курил, закрыв глаза. После разрыва с Флиссом он вступил в черную полосу. Перестал верить в дружбу. А это все равно что потерять веру в род человеческий. Этот разрыв поразил его в самое сердце. Затронул основы его существа, поскольку отрицал эту ничего не ждущую взамен самоотверженность, эту возможность совершенно понимать вас, которой наделен кто-то на земле, и кто нарочно присутствует здесь ради вас в любых обстоятельствах.

– Я потерял дорогого моему сердцу друга, – нарушил он затянувшееся молчание. – Так что весь мир словно опустел, ибо верно говорят, что дружбы достаточно, чтобы изменить вашу жизнь, сделать ее прекраснее, грандиознее, более захватывающей. С ним все становилось интенсивнее, полнее. У меня было впечатление, что в интеллектуальном плане перед нами ничто не могло устоять, что вместе мы могли свернуть горы – все сделать, все сказать, все познать. Разве мы вместе не изменили мир? Знаете, наша дружба родилась в особой обстановке, – добавляет он. – Я никогда не переставал пытаться постичь непостижимое. Вместе с Флиссом мы пытались раздвинуть пределы. Для этого мы не могли быть одни. Нам нужна была помощь.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Мари.

– Мы сошлись с ним на почве кокаина. У него была эта тайная страсть, я тоже этим увлекся, не подозревая, что именно это пристастие могло открыть мне с интеллектуальной точки зрения[8]. Эффект же был такой, словно ничто не могло передо мной устоять. Делая это вместе, мы брались за все темы, включая и те, что избегают человеческого понимания. Я думаю, что наши самые значительные открытия идут оттуда.

– Так вы думаете, что у него по отношению к вам случился приступ паранойи?

– А как объяснить это иначе? Прием кокаина вполне может вызывать такой побочный эффект. Радикальная перемена Флисса ко мне была так внезапна. Разве что я сам был слеп и совершенно не замечал, как это приближается…

– Согласно вашим собственным теориям паранойя – следствие подавленной гомосексуальности. Вы говорили это ему?

– Я анализировал его так же, как и он меня. И сказал ему, что он стал оториноларингологом, убедив себя, что его отец умер из-за нагноения в носу. И что его нумерологические теории проистекают из навязчивого желания найти объяснение смерти своей сестры от пневмонии, в этом я убежден. Мы зашли очень далеко в анализе друг друга. Быть может, даже слишком? После нашего разрыва я многое подвергнул сомнению и уже ни в чем не был уверен. Думал, что все случилось по моей вине. Должно быть, я где-то допустил ошибку. Мы с ним уже перестали видеться. И все-таки ни дня не проходило, чтобы я не думал о нем… Вы понимаете теперь, до какой степени эти письма дороги моему сердцу?

– Успокойтесь, они не в руках этой ведьмы Иды Флисс. Они в надежном месте, в банке Ротшильда.

– В надежном месте? – воскликнул Фрейд. – Подумайте сами, разве в такие времена это лучшее место? Надо непременно забрать их из этого банка, принадлежащего евреям! Неужели вы не знаете, что все, кого называют Bankjuden, – мишень для нацистов!

– Хорошо, – согласилась Мари. – Я займусь этим.

– Договориться с немецкими властями будет трудно…

– Я поговорю с Зауэрвальдом. Может, мне удастся доверить их здешнему датскому представительству, а потом я увижусь с Анной насчет их публикации.

– Анна тут совершенно ни при чем! – Фрейд в раздражении встал, его била дрожь. – Эти письма не принадлежат ни вам, ни ей. Вы должны забрать их, если только это еще возможно, и как можно скорее! Это жизненно необходимо, понимаете?

Глава 11

Когда Мартин позвонил в дверь дома № 19 по Берггассе, уже было очень поздно. Сняв шляпу, он внимательно огляделся, чтобы проверить, не следил ли кто за ним. Открыла Паула. Она была серьезна, потому что знала, что он пришел сказать ей до свидания, а может, и попрощаться навсегда. Завтра спозаранку он должен будет уехать: у него нет выбора.

Мартин наверняка в последний раз видел дом, где провел столько счастливых дней. Ничто не изменилось тут с детства или очень мало. Кабинет отца со статуэтками, комната, где он так любил беседовать с ним. Пора сказать прощай всей его жизни. Нужно несокрушимое мужество, чтобы покинуть эту квартиру, где он всегда жил, комнаты, где играл, работал, говорил, слушал, смеялся и плакал со своими сестрами и братьями. В этих стенах до сих пор слышится эхо детских голосов, собачьего лая, отголоски семейных трапез вместе с родителями и тетей Минной, и мягкие, но порой тяжелые шаги отца, их радостные возгласы и слезы. Он прощается со своим детством.

А его отец, которого он так любил и старался отличиться в его глазах? Будучи помоложе, он частенько желал ускользнуть от него, потому что отец казался ему подавляющим монументом. Он не хотел брать на себя роль старшего сына. Он хотел быть свободным. Но стал изучать право, чтобы угодить отцу. Однако потом, с появлением издательства, они сблизились, и отец доверил ему свои дела, чтобы он был как можно ближе к нему. Словно не хотел, чтобы он отдалялся.

С тех пор как Мартин прочитал адресованное Флиссу письмо, он стал лучше понимать отца. Кое-что взволновало его. Словно отец примирился с той внутренней борьбой, которую сын вынужден вести ради того, чтобы жить собственной жизнью. Когда он был ребенком, отец не играл с ним, поскольку был занят своими каждодневными трудами ради прогресса человечества. Но, какими бы важными ни были эти труды, всякий раз, когда дети обращались к нему, он откладывал любые дела и уделял им все свое внимание. С каждым из своих детей он заключал договор об абсолютной откровенности, так что они говорили друг другу все, без уверток и затрагивали любые, даже самые табуированные темы. Он хотел, чтобы у его детей было все, что нужно. Хотел знать их потребности, чтобы оказать им медицинскую, финансовую или психологическую помощь. Между ними не было никакого стеснения, а всего лишь желание ясности и искренности, которые характеризовали этот острый как клинок взгляд, которым отец смотрел на людей. Он никогда не ошибался.

Мартин долго сжимал мать в объятиях. А она, такая сильная, исполненная такого достоинства, не могла сдержать слез.

– Вы ведь скоро присоединитесь ко мне, – проговорил он и добавил: – Правда, папа?

Зигмунд согласился, хотя было ясно, что он хочет им сказать: будущего не знает никто.

Анна тоже стояла здесь, с тревогой глядя на брата. Теперь она оставалась одна, и Мартин знает, что она снова пожертвует собой ради отца, поскольку не может иначе. Он даже не пытался убедить ее уехать, поскольку знал, что это напрасный труд: она последует за отцом до самой смерти.

– Папа, – начал Мартин, – я знаю, что не всегда давал тебе повод гордиться мной. Я часто был слишком порывистым… глупым… беспорядочным… В конечном счете я сознаю свою ответственность. Я давно должен был уничтожить все документы, как ты мне говорил. Обещай мне поскорее приехать, – добавляет он, подавив рыдание.

Отец заключил его в объятия строгим жестом, как в детстве, когда хотел, чтобы он не распускался.

Потом увлек сына в свой кабинет, чтобы остаться с ним наедине.

– Мое нынешнее положение заставляет меня опасаться, что я уже не смогу зарабатывать на жизнь как раньше, – тихо проговорил он. – Я не знаю, достанет ли мне сил уехать. Если когда-нибудь… Если нам уже не суждено увидеться, Мартин, я бы хотел, чтобы ты мне кое-что пообещал.

– Я сделаю все, что ты захочешь.

– Я бы хотел, чтобы вы, мои дети, отказались от своего наследства в пользу вашей матери. Ей это понадобится для жизни. По счастью, за Матильду и Эрнста я не беспокоюсь. За тебя тоже, я верю в твое будущее. Ты можешь оставить себе тысячу долларов; потом дашь пять тысяч долларов тете Минне, а также по двести долларов каждый год твоей тете Дольфи. Оли нуждается больше вас всех. У него есть тысяча долларов, которую я дал ему на свадьбу. И если понадобится, твоя мать тоже даст ему денег. Ах да, главное, не забудь… Приданое Анны надо дополнить до двух тысяч фунтов стерлингов. Ты обещаешь мне это, Мартин? Я стар, и мне остается так мало радостей в жизни. Одна из них состоит в том, чтобы иметь возможность что-нибудь сделать для своих детей.

Глава 12

Это было странно: в обществе своего отца он снова стал ребенком. И вдруг отец превратился в его преподавателя химии, Йозефа Херцига. Неужели это мысли психоаналитика так повлияли на его рассудок? Тогда он вспоминает, что профессор химии говорил ему о Фрейде: он считал его величайшим умом своего времени, гением, который произвел в головах человечества настоящий переворот. Херциг, который был строгим в своем методе ученым, увлеченно читал книги этого доктора о душе. Да, безусловно, тот обладает опасным интеллектом, способным на манипуляции и на злоупотребление своей силой. А также на махинации со своими капиталами: он хранит деньги за границей, и даже значительную сумму, порядка трех миллионов шиллингов. Непростительная ошибка, обнаружение которой его радует. Только вот Фрейд ускользнул от него, не поколебавшись отправить вместо себя на допрос собственную дочь.

Антон Зауэрвальд допил кофе и уселся за письменный стол, где перед ним лежало досье Фрейда. Сейчас у него довольно сильно болела голова. Он уже давно не видел снов. Неужели это из-за книги? Словно он пробудил в себе способность ускользать с помощью мысли, точнее, способность запоминать свои сновидения. Он уже так давно просыпается по утрам, начисто забыв прошедшую ночь. С каких пор? В его сознании снова возникает суровый образ отца, и он вздрагивает.

На столе его ждала почта со штемпелем Рейха. Его распирало от гордости: повышения наверняка осталось ждать недолго. Жена будет гордиться им. Это она подтолкнула его к сотрудничеству с нацистами и весьма поощряла на этом пути. Он вскрыл письмо. В нем оказался приказ из Берлина: Фрейды должны как можно скорее покинуть свою квартиру, поскольку она реквизирована Рейхом. Ее превратят в Институт изучения расы, целью которого будет научное доказательство превосходства арийцев над другими народами.

Всего лишь награда судьбы, улыбнулся он. Но Фрейд-то доказывает в своих трудах обратное, и тоже с научной с точки зрения. А если все зависит не от расы, а от бессознательного? Того бессознательного, что порождает сновидения. А если нет биологически высших людей, но есть просто люди со своими частными историями, которых определяет лишь то, как их воспитали родители, и какие травмы они получили в детстве? А если есть только две категории человеческих существ: те, кто помнит свои сны, и те, кто не помнит? Или даже только одна: те, кто видит сны? Люди, которых определяет их бессознательное.

В частности, его смутил один из снов Фрейда, где тот созывал своих умерших друзей. Анализируя этот сон, Зауэрвальд понял, что он выявлял всю сложность чувств доктора по отношению к любимому сподвижнику. Получалось, Фрейд чувствовал к нему одновременно и ненависть, и дружбу. И Зауэрвальду вспомнились картины его собственного детства: он, как и Фрейд, страдал от эмоциональной амбивалентности, то есть от склонности к резко противоположным чувствам в отношении близких ему людей. Эта же амбивалентность толкнула его самого к работе одновременно и на нацистов, и на австрийскую полицию. И вот теперь он испытывает это чувство по отношению к самому Фрейду, с которым должен поддерживать строго профессиональные, лишенные чувств отношения. Он питает к нему некоторое уважение как к мыслителю и ученому и даже симпатию как к человеку, но при этом ненавидит как еврея.

Зауэрвальд вздрогнул, услышав властный стук в дверь. Аккуратно сложил письмо из Рейха, закрыл его в ящике стола и одернул пиджак, бросив взгляд в зеркало. И только после этого открыл дверь принцессе Мари Бонапарт. По всей видимости, аристократка настояла на этой встрече, чтобы поговорить об участи семьи Фрейда.

Мари вошла, но прежде он почувствовал аромат ее духов. Глядя ему прямо в глаза, она протянула затянутую в белую перчатку руку и села в кресло – так, словно это был трон. Мари не стала ходить вокруг да около и прямо объявила, что пришла для того, чтобы обсудить отъезд Фрейдов, словно это нечто само собой разумеющееся, каприз принцессы, в котором никто в мире не посмеет ей отказать.

– Боюсь, что в данном случае, принцесса Бонапарт, уладить это дело, строго говоря, совершенно невозможно, – проговорил Зауэрвальд. – Поскольку вот что я обнаружил, – добавил он, протягивая своей гостье выписки со счетов издательства. – Положение критическое. У издательства тридцать тысяч рейхсмарок долга, которые никогда не смогут быть выплачены.

– И что это означает?

– Это означает, что Фрейдам строго запрещено покидать страну.

– Это не имеет значения. – Мари улыбнулась. – Мы все уладим. Я хотела бы выкупить издательство. Эти долги станут моими, а не Фрейда. Так что он вполне сможет уехать. И я тоже, поскольку я не еврейка.

– Сколько вы хотите потратить на покупку издательства?

– Сколько скажете, доктор Зауэрвальд. – Мари снова улыбнулась.

– Но это еще не все, – продолжил он и, открыв небольшой сейф в углу комнаты, достал стопку папок. – Эти документы свидетельствуют о том, что доктор Фрейд переводил деньги за границу. Как вы знаете, за это полагается смертная казнь.

Принцесса рассеянно просмотрела проятнутые ей документы. Она казалась бесстрастной, но он заметил, как ее лицо побледнело под макияжем.

– Видите ли, принцесса Бонапарт, евреи своим индивидуалистическим поведением наносят вред обществу и не достойны жизни. И вот вам доказательство. То, что вы делаете для них, благородно, но весьма наивно. Зачем вы компрометируете себя с такими людьми? На вашем месте я отступился бы от них. В конце концов вы привлечете к себе излишнее внимание. Вы только напрасно подвергаете себя опасности.

– А что вы собираетесь делать с этими документами, профессор Зауэрвальд?

– Я собираюсь передать их своему начальству вместе с рапортом, который мне вскоре надлежит представить.

– Ну что ж, у меня на этот счет есть предположение.

– Какое, например?

– Например, они могли бы исчезнуть.

– Исчезнуть?

– Ну да, вы ведь могли бы их уничтожить, и они таким образом перестали бы существовать, – добавила она, с многозначительным видом открыв свою сумочку. – Не так ли, профессор Зауэрвальд?

– А что вы будете делать с книгами? – поинтересовался он.

– С какими книгами?

– С книгами издательства. Они-то ведь не могут исчезнуть. Что вы будете с ними делать, если выкупите издательство?

– Сохраню их или же опубликую.

– Вы не имеете права вывозить их из страны. Впрочем, вы также не можете их и опубликовать…

– Тогда как же решить этот вопрос?

– Я хочу, чтобы вы знали: Рейх намеревается ликвидировать проблему психоанализа. Психоанализ – еврейская наука. Это даже хуже, чем наука, это распространение семитской идеологии в германской культуре. Впрочем, насколько я понял, ваш Фрейд сейчас работает над «Моисеем»?

– В самом деле. Психоанализ – это радикальное исследование с помощью расспросов, после которого уже ничто и никто не остается таким как прежде. Даже Моисей, видите ли.

– В этом и состоит еврейская наука!

Антон Зауэрвальд сделал несколько шагов по кабинету, закурил сигару, потом спросил, пристально глядя на нее:

– Как он сейчас себя чувствует?

– Доктор Фрейд чувствует себя довольно слабым. У него очень болит челюсть. Ему пора уехать. Я думаю, он уже готов, – добавила Мари, зная однако, что это не так.

– А вам известно, что в июле ему надлежит покинуть квартиру?

– Я могла бы выкупить и ее.

– Ваши средства безграничны, принцесса?

– Я и в самом деле располагаю состоянием, которое позволяет мне приобретать почти все, что я хочу в этом мире. – Она встала. – Кстати, в связи с этим я хотела бы спросить: могу ли я получить доступ к некоторым очень личным документам доктора Фрейда, которые хранятся в банке Ротшильда?

– Какого рода документы?

– Речь идет о письмах. О частной переписке между доктором Фрейдом и его другом доктором Флиссом.

– Вы думаете, что можете добиться всего, чего захотите, принцесса Бонапарт? Но есть кое-что, чего вы не сможете получить, даже с вашими деньгами.

Повисло молчание.

– Что вы имеете в виду?

– Его ум, – проговорил Зауэрвальд, показывая на фотографию, отпечатанную на обороте обложки книги «Толкование сновидений».

Глава 13

Перед Фрейдом на письменном столе открытая рукопись.

Моисей – его статуя Командора. Это с ним он сейчас хочет сойтись лицом к лицу. С тех пор как он увидел статую работы Микеланджело в базилике Сан-Пьетро-ин-Винколи, он беспрестанно о нем думает. Еще никогда произведение искусства не вызывало у него такого впечатления. Покоренный гневным и почти презрительным взором статуи, он вспомнил о Моисее своего детства, которого видел, рассматривая иллюстрации в отцовской Библии. В противоположность нарисованному пророку, разбившему первые скрижали, мраморный Моисей прижимает их к себе целыми. Некоторые полагают, что статуя изображает пророка в тот момент, когда он позволил себе краткую передышку, перед тем как разбить их. Но он, Зигмунд Фрейд, истолковывает это иначе: а что, если это Моисей, обуздывающий свой гнев?

В то время у него был конфликт с Карлом Густавом Юнгом. Он сравнивал своего последователя с Иисусом Навином, героем исхода из Египта, поскольку его миссией было вывести психоанализ за пределы мнения о нем как о сугубо еврейской науке, обрекавшей его на маргинализацию. Когда он поссорился с ним, ему требовалось остаться таким же хладнокровным, как мраморный Моисей. Надо было победить собственную страсть во имя высшей цели, как он часто себе говорил. Но, прочитав статью Юнга, озаглавленную: «Неоспоримые различия в психологии наций и рас», он поздравил себя с тем, что порвал с ним. Хотя все еще был потрясен этим. Ему нравилась их глубокая дружба – такая же связывала его раньше с Вильгельмом Флиссом. Он и Юнг организовали множество семинаров, конгрессов и поездок. Он даже доверил ему руководство Международным обществом психоанализа и настоял, чтобы тот основал психоаналитический журнал Jahrbuch, которому предстояло пропагандировать теории учителя и его сподвижников. Как столь блестящий ум мог так ошибиться и примкнуть к наихудшему? Но еще большую тревогу вызывал другой вопрос: ведь если подумать, этот ум был приобщен к психоанализу. Неужели психоанализ бессилен против нацистской идеологии?

Из ящика стола Фрейд достал маленькую коробочку с белым порошком, напоминавшим ему о годах юности. Понюхав его, он втянул кокаин через нос, как учил Вильгельм Флисс. И немедленно на него нахлынула тысяча и одно воспоминание о тех временах, когда он жил в Париже и изучал воздействие листьев коки на психику. Он проводил исследования вместе с Шарко; тогда-то все и началось: он понял, что причина истерии не органическая, но психологическая. Фрейд снова вспоминает эти годы во французской столице. Благословенное время, когда он открывал для себя жизнь, кафе, светские вечера, прогулки. В ту пору кокаин позволял ему быть хорошим гостем на званых ужинах. В своей статье «Кокаиномания и кокаинофобия» он защищал его достоинства от нападок хулителей. Ему, робкому, кокаин развязывал язык. Позволял свободно говорить, непринужденно чувствовать себя, жонглировать идеями на манер романиста. Он даже рекомендовал его Марте, а также друзьям, которые, увы, стали им злоупотреблять. Кокаин помог излечить его собственного отца, Якоба Фрейда, перенесшего без всякой анестезии операцию по поводу катаракты.

Теперь, будучи серьезно больным, он принимал его уже не как исследователь, проверяющий воздействие этого вещества на свою особу. Он ему попросту был необходим. Наркотик избавлял от головных болей и оказывал благотворное воздействие на психику и интеллект. Но он от него отнюдь не был зависим, чего не скажешь о пристрастии к табаку. Несмотря на все медицинские рекомендации, Фрейду так и не удалось отказаться от дорогих «Трабукос», которые стимулировали его творческие возможности.

При мысли о Флиссе он начал улыбаться. У него часто случались сильные дружеские привязанности к коллегам и ученикам, которые становились его доверенными лицами и друзьями, но его дружба с Вильгельмом значительно превосходила все, что он знал. И сегодня, когда он уже был стар, ему оставались только воспоминания, сожаления и – письма.

После Флисса он писал и другим. Тысячи страниц, на которых рассказана вся его жизнь. С Карлом Абрахамом, который был младше на двадцать один год и называл его «досточтимый учитель», он не сдерживал еврейскую сторону своей личности и даже свою идиш-культуру. Много говорил с ним о Международной психоаналитической ассоциации, которую его ученик возглавил после отставки Юнга. Абрахам поддерживал его в спорах со всеми, и особенно в противостоянии с Карлом Густавом, которого хорошо знал, поскольку работал с ним. Карл Абрахам вернул ему чувство защищенности, которое он с разочарованием утратил после своего разрыва с Флиссом.

С Шандором Ференци, которого он анализировал и с кем обменялся множеством писем, наполненных юмористическими фразами и анекдотами из идиш-фольклора, их диалоги тяготели скорее к клиницизму, поскольку в технике и теории психоанализа ученик чаще был не согласен с учителем, чем Карл Абрахам. Его снисходительность и вседозволенность по отношению к пациентам шокировала основателя психоанализа. Но ему нравилась его оригинальность, словоохотливое великодушие, а также мастерство во владении темой, обнаружившееся, когда он опубликовал свой главный труд «Таласса». К тому же он был весьма приятным спутником в путешествиях и каждый год помогал ему подготовить каникулы. Он вспомнил о веселой поездке на Сицилию, скрепившей их дружбу. Марте он тоже очень нравился, особенно с тех пор, как стал отправлять им во время войны, когда они бедствовали, посылки со съестным и сладостями.

Но с Флиссом все было иначе. Вильгельм не был его учеником: с ним он говорил как равный с равным, с наперсником, братом, ближайшим другом. Ему непременно надо отыскать эти письма, которые он адресовал Флиссу. Теперь он злится на себя за то, что написал их так много.

Его эпистолярная страсть началась, когда из-за учебы он оказался вдали от своей невесты: отправил ей около тысячи писем, в которых рассказывал о своих чувствах молодого исследователя, путешественника, влюбленного. Он полюбил ее сразу же, как только увидел, и понял, что отныне его жизнь без нее уже не будет иметь смысла. Письма позволяли ему восполнить ее отсутствие и утвердить собственное присутствие рядом с избранницей своего сердца, которую он был вынужден покинуть ради учебы, чтобы потом жениться на ней. И он доверял бумаге все, что хотел бы выгравировать в своем сердце, и своим телом, своими пальцами, сжимавшими перо, запечатлевал свои мысли, которые приходили к нему по мере того как он их записывал – ибо именно так рождаются идеи. Писание позволяло ему любить, размышлять, жить. Это было разновидностью интеллектуального труда, а также разновидностью наслаждения, не обладавшего, однако, эфемерностью плотских удовольствий, но всецело проникнутого удовлетворением от достижения некоего состояния – блаженства. Благодаря своим письмам он заключал Марту в объятия, тихонько нашептывал ей слова, которые не произносят вслух, те слова, которые гораздо легче излить на бумагу, когда созданная расстоянием разлука внезапно прекращается благодаря письмам, которые объединяют их на время чтения. Какая радость думать, что она коснется его слов своим взглядом! Что улыбнется при упоминании некоторых анекдотов, и ее сердце, возможно, встрепенется от нескольких его фраз. Он знал, что она будет держать его письма в своих руках, жадно впиваясь в них глазами, будет носить их на своей груди и перечитывать, что эти письма станут самой ее жизнью, одновременно материальной и нематериальной, станут в некотором смысле вечными, потому что переживут ее.

Позже он писал своим детям, чтобы засвидетельствовать им свои чувства отца и деда, любящего их несмотря на мучения. Он всегда заканчивал их Сердечными приветами или Приветами от всего сердца. А английская часть его семьи даже удостаивалась более пылких выражений, например: Обнимаю вас или С неизменной нежностью. Всем тем, чье отсутствие он с трудом переносил, ему хотелось рассказать о событиях своей жизни. Письма дружеские, участливые, с советами, поздравлениями, письма для поддержания уз, этих столь важных, столь необходимых уз с дорогими ему людьми, письма-диалоги, письма-дары, обмен идеями или просьбы о совете, письма-ответы, письма радостные или горестные, письма утешения – потребность чем-то поделиться в письме, взять ручку и описать свои чувства или мысли, марать бумагу своим кропотливым, трепетным или усталым пером среди ночи, а потом тщательно запечатать конверт, наклеить марку, увлажнив ее слюной, и отправить по почте… Ибо все письма – любовные.

Флиссу он написал их сотни. При воспоминании о друге глаза Фрейда затуманивались слезами. Всякий раз, когда он думал о нем, его охватывало волнение. Он снова видел его – красивый мужчина, темноволосый и бородатый, как и он сам, Флисс обладал взглядом удивительной силы. Был очень умен, увлекался астрологией, нумерологией и сексологией, слыл оригиналом и фантазером, что контрастировало с научной строгостью самого Фрейда. Например, он состряпал полумедицинскую, полуастральную теорию, согласно которой существует тесная взаимосвязь между слизистой носовой оболочкой и сексуальной активностью, зависящей, по его мнению, от менструальных циклов. Якобы эти циклы упорядочивают и животное, и астральное царство. Так, он утверждал, что цифра 28 – женская, а 23 – мужская.

Он спорил с ним, пытаясь найти принципы психического функционирования на основе детских травм. Рассказал ему о своих первых шагах в качестве психотерапевта и как ему в голову пришла идея психоаналитической техники. Но теперь ему требовалось найти для этого конкретные основания. Наверняка эти письма и были его первыми опытами. Однако адресованные Флиссу отличались от других: он испытывал к нему уважение, которое обычно испытывают перед старшим, перед учителем. В то время, когда он относился к своим адресатам как к ученикам, сыновьям или последователям, Флисс вызывал у него восхищение, граничившее с почитанием. Но в посланиях, которые он адресовал ему, содержались не только длинные теоретизирования, при помощи которых он строил свое учение и метод, в них были и свои секреты. Тайные исповеди, признания, откровения – из тех, что не делают никому. Даже собственной жене. Даже самому себе.

Глава 14

Все началось осенью 1887 года.

Фрейд и Флисс встретились благодаря Йозефу Брёйеру, который посоветовал молодому оториноларингологу посетить публичные лекции по неврологии, которые читал отец психоанализа. И вот однажды он пошел взглянуть на него. Между ними с самого начала проскочила какая-то искра. Фрейд сразу же понял, что встретил человека, который станет самым главным в его жизни. Он не сумел бы сказать почему, но это было так. Как сама очевидность.

Побывав на лекции, Флисс отправил доктору Фрейду письмо, которое стало первым в их долгой переписке. Вначале они направляли друг другу пациентов. Потом из единомышленников стали коллегами, вместе работали, обсуждали малейшие пункты своей теории, спорили. Таким образом, несмотря на разделявшее их расстояние, они рассказывали друг другу о своей жизни, делали друг другу подарки, посылали фотографии, и постепенно их переписка становилась все более насыщенной, интенсивной, когда новых писем ждут с нетерпением, надеются на них. Они стали друзьями: и в горе, и в радости. Вместе путешествовали, вместе добирались до самых высот мысли и эмоциональных уз, связующих два человеческих существа, вместе анализировали себя и вместе избегали смерти.

Фрейду, в тридцать семь лет уже ставшему отцом шестерых детей, предстояло пережить страстную дружбу, которая побудит его доверяться и исповедоваться Флиссу как никому другому в мире. Все свои страхи, все свои идеи он представлял на его суд и с тревогой ждал его одобрения или критики, прежде чем переформулировать их в своих книгах. Письмо от Флисса было лакомством, которое Фрейд любил смаковать медленно, куря сигару в своем кабинете. Перед тем как ответить ему, он размышлял над формулировками, перечитывал написанное, исправлял, а порой начинал заново, прежде чем поставить подпись внизу страницы.

Они встречались в Вене или Берлине, и всякий раз их встречи были уникальными моментами, которые принадлежали только им. Они называли их «конгрессами» и проводили два-три дня за городом, вдали от мира, вдали от своей работы и семейного круга. Выбирали для своих вылазок маленькие очаровательные гостиницы. И предавались там свободным спекулятивным и научным ассоциациям, принимали кокаин, заново изобретали мир.

Флисс был забавным, словоохотливым, остроумным. Неутомимым изобретателем теорий, порой сумасбродных, а порой и в самом деле подстегивающих воображение. Они вместе смеялись. Фрейд чувствовал себя хорошо. Его тревоги исчезали. Он не боялся садиться на поезд. И у него уже ничто нигде не болело. В первое время их переписки у Фрейда случались назойливые соматические расстройства, головные боли, регулярные сердечные перебои, стеснение в груди, жжение или что-то вроде сильного жара в левой руке… Флисс говорил ему, чтобы он бросил курить – и ему это удалось на какое-то время. Он никогда не был так счастлив. Большая часть конгрессов Международной психоаналитической Ассоциации проходила в тех самым местах, где они встречались с Флиссом: наверняка для того, чтобы снова вернуться в то прошлое, о котором он сожалел.

Когда пациенты сбегали из его приемной, Флисс придавал ему веру в себя. Он не сомневался в нем, когда другие потешались над его теориями сексуальности и бессознательного. Несомненно, что именно благодаря ему он нашел в себе мужество продолжить исследования в такой сложной области, как сексуальность. Когда Флисс говорил ему, что верит в него, он и сам начинал верить в свои слова. Он писал для Флисса. Думал для него, разрабатывал теории, чтобы понравиться ему. Утверждал, что тот, заставляя его говорить, помогает ему понять, что же он на самом деле хочет высказать. Называл его «универсальным специалистом» или же Мессией. Он создал психоанализ, думая о нем, и, можно сказать, с помощью его веры и под его влиянием, поскольку Флисс как никто другой умел заставить его пойти до конца.

Он верил всему, что говорил Флисс, даже в его нумерологические теории. Его книга о взаимоотношениях между носом и женскими половыми органами казалась ему блестящей. Фрейд улыбался про себя, вспоминая первые фразы оттуда: «Посреди лица, между глазами, ртом и костными образованиями переднего и среднего мозга располагается нос».

Он называл своего друга Сфинксом, потому что считал, что он хочет познать тайну человека. Флисс был поэтом, мистиком, приобщившим его к Каббале[9]. Вечно занимался поисками истины. Его идеи вдохновляли Фрейда, поскольку тот предлагал другую точку зрения на мир и человеческую душу. Ему нравились его теории, даже когда они были безумны. Он следовал своему наитию. И восхищение, которое он питал к своему другу, дошло до того, что заставило его поверить, будто тот мог разрешить проблему полноценных сексуальных отношений для тех, кто в силу необходимости не хочет детей. Флисс подсказал Фрейду некий контрацептивный метод, «благодаря» которому он и зачал Анну. Если бы она родилась мальчиком, он назвал бы его Вильгельмом. В некотором смысле Анна была дочерью, которую Фрейд породил вместе с Флиссом. Не случайно же она стала самым лелеемым его ребенком и самой преданной сподвижницей.

Однажды ему приснился ужасный кошмар по поводу Флисса, столь ужасный, что он смог истолковать его лишь много позже. Главным действующим лицом там была Ирма, она же Эмма Экштейн, которую Фрейд лечил от истерии. Он направил ее к Флиссу в Берлин для хирургической операции в носу, которую Флисс рекомендовал, чтобы излечить некоторые симптомы этого психического заболевания. Однако оказалось, что Флисс забыл полметра пропитанного йодом бинта в полости, оставшейся после удаления носовой раковины, что привело к серьезному воспалению. Пациентку пришлось оперировать повторно. Последовало кровотечение. Бедная женщина несколько дней провела между жизнью и смертью. Медицинская ошибка, которая могла стать роковой для Эммы, обезобразила ее.

Этот случай стал поворотным в их отношениях. Отныне Фрейд начал сомневаться в своем коллеге, хотя и не желал в этом признаться. Эмма не злилась на них, а впоследствии даже стала одной из верных учениц Фрейда, которого попросила контролировать ее практику психоанализа. Но еще в течение двух лет у психоаналитика продолжали возникать ассоциации на тему этого сна, который он рассказал под названием «Укол, сделанный Ирме». Для него это был сон из снов, в котором он пытался определить степень своей ответственности в медицинских ошибках. Он слепо доверял Флиссу, пока не отдал в его руки жизнь одной из своих пациенток. Как такое оказалось возможно? Что произошло бы, если бы Эмма умерла из-за его забывчивости? И какой смысл имело бы? Это событие побудило его отказаться от всякого сотрудничества со своим другом касательно органических аспектов в этиологии неврозов. И впредь Фрейд решил посвятить себя чисто словесному лечению психических расстройств, никогда более не прибегая к хирургии.

После Эммы он уже не доверял своих пациентов Флиссу. Но по-прежнему писал ему. Он еще слишком нуждался в нем, чтобы продолжать свой собственный анализ, бессознательно отказывался раскрыть глаза.

Он любил его – иначе это и не назовешь. Их отношения с Флиссом наверняка были самыми сильными, самыми наполненными, самыми страстными из всех, а время, проведенное вместе с ним, а также их эпистолярные беседы, навсегда врежутся в его память, как самые прекрасные моменты жизни. Разве не стерпел он, что Флисс поставил его лицом перед своей бисексуальностью? Он рассматривал эту гипотезу. Быть может, у него была не решена проблема половой идентичности? Фрейд пришел к выводу, что половые вопросы интересуют и заботят лично его гораздо меньше, чем большинство прочих людей. Ему всегда было трудно говорить об этом, он неловко чувствует себя среди тех, кому нравится шутить по этому поводу. Он был слишком целомудренным, даже пуританином. Флисс же не боялся затрагивать эти вопросы, даже те их стороны, которые внушали наибольшее беспокойство. Он полагал, что у всех есть предрасположенность и к тому, и к другому полу. Фрейд никогда не встречал человека, который был бы настолько же свободен интеллектуально.

Фрейд внезапно почувствовал, как его наполнила благодарность по отношению к Флиссу. Он хотел бы сказать спасибо за то, что тот утешил, понял, подбодрил его в одиночестве; дал ему понять смысл существования… Пример Флисса прежде всего позволил ему найти в себе силы, чтобы полагаться на собственное суждение и с осознанным смирением принимать некоторые испытания, которые уготовила ему жизнь.

Но он всегда пытался установить свою власть над соперниками, пусть несправедливо, над своими старшими братьями, над своим племянником Джоном и даже над своим отцом. Он никому не хотел показаться слабейшим. Вот почему он не терпел соперничества между ними. В одном письме Флисс написал ему: «Любитель читать чужие мысли только и делает, что вычитывает собственные мысли у других». И Фрейд ответил ему: «Если я таков, то тебе остается лишь выбросить в мусорную корзину, не читая, мой «Психоанализ повседневной жизни». Поскольку этой убийственной фразой он уничтожал весь психоанализ и его основополагающий принцип!

Он знал, почему Флисс сказал ему это. И знал также, почему он закрыл на это глаза.

Глава 15

Этим вечером Зауэрвальд поздно вернулся домой. Жена уже спала, и он устроился на диване в гостиной, захватив досье, которое принес из банка Ротшильда. Рукой в перчатке развязал узлы на папке и извлек пачку писем. Любопытно, что в них.

С тех пор как он начал работать над делом Фрейда, его стали посещать странные чувства. В голову лезли всякие мысли, воспоминания. А еще откуда-то возникла сенсорная память о забытых ощущениях. Быть может, он подхватил все это в доме психоаналитика, заставленном бесчисленными предметами, которые теперь настойчиво преследуют его, словно фетиши. Неужели домашний очаг Фрейда – некий пагубный храм, статуэтки которого способны наводить порчу? Недаром жена предупреждала его, чтобы он остерегался этих евреев, обладающих оккультными способностями.

Отложив письма, он закурил и внезапно ощутил себя совершенно обессиленным, словно его охватила глубокая, внутренняя, психологическая усталость. Накатили воспоминания, которые он считал давно забытыми. Он почувствовал, как поднимается тревога и застревает комком в горле. Зауэрвальд вытянулся на диване в гостиной и на какое-то время закрыл глаза. Когда он открыл их, то обнаружил, что вокруг него пусто – нет ни безделушек, ни статуэток, только черный ковер без всяких узоров, холодная мебель из массивного дерева да на белой стене портрет человека с невыразительным лицом – его деда. Это была квартира его родителей, где он вырос вместе со своими сестрами, а картина висела в коридоре. В длинном темном коридоре, который вел в его комнату, в маленькое помещение с узким, выходившим во двор окном, где были только кровать, комод и книжный шкаф.

Вдруг он снова ощутил этот запах: сильный, нестерпимый. Ему хотелось бы чем-то перебить его, залить духами, но эту отдушку ничем не замаскируешь. Запах страха? Пот тек под мышками, струился по его телу, затоплял своей едкостью всю комнату.

Зауэрвальд резко встал, чтобы положить конец охватившему его приступу паники, и попытался вновь овладеть собой. Открыв шкаф, налил себе рюмку спиртного и выпил одним духом. Потом снова уселся за стол, по которому были рассыпаны письма, и принялся читать их, словно надеясь найти там ответ.

Он присутствовал при рождении психоанализа, который создавался на ощупь, методом постепенного приближения. Фрейд выносил свои идеи на суд Флисса, который поощрял его идти дальше, все дальше и дальше, предлагал ему другие направления, требовавшие толкований, и так далее, от тела к душе, от медицинской биологии к науке о психике, согласно тому же динамизму, той же строгости при создании новой теории человека. Это была химическая дозировка при проведении опытов в живой пробирке, которой является человек, его душа и тело. Они вместе предавались наблюдению за его поведением, пытаясь извлечь из этого законы, принципы и классификации. Принцип наслаждения, принцип реальности, Оно, Я, Сверх-Я. Они искали смысл жизни и нашли его в желании, жизненно необходимом побуждении: в сексуальности. Это был полный переворот, ниспровержение всех прежних парадигм мысли, застывших в благомыслящих умах. Это была химия. Фрейд брал элементы повседневной жизни, с которыми сталкивались все, и разлагал их, чтобы придать им смысл. Вот кем он был – Сфинксом, понявшим загадку человека.

Зауэрвальд осознал, какой крепкой была дружба между Фрейдом и Флиссом. Фрейд писал другу настоящие признания: «Такие люди, как ты, не должны умирать; мы нуждаемся в вас ради нашего спокойствия. Скольким я обязан тебе: утешением, пониманием, ободрением в моем одиночестве, смыслом моей жизни, обретенным благодаря тебе, и в довершение даже здоровьем, которое никто не мог мне дать». Интеллектуальное сообщничество, которое их связывало, было столь же сильным, как профессиональные и эмоциональные узы – словно встретились две действительно родственные души. Это казалось странным, поскольку он по-настоящему не имел друзей. И все же… Почему они повздорили, хотя это казалось невероятным? По какой непонятной причине порвали друг с другом? Какую же тайну хранил Зигмунд Фрейд?

Зауэрвальд читал до самой поздней ночи. И вот, когда уже забрезжил рассвет, наконец до него дошло, почему Фрейд так стремился вернуть эти письма. В них было некое признание, просто признание, но оно наполняло тревогой до самой глубины души. На поверхность сознания снова всплыли воспоминания детства, и Зауэрвальд задрожал, словно от страха, не в силах контролировать судорожные движения рук.

Он знал, что ему нужна помощь, необходимо было, чтобы кто-нибудь его выслушал. Кто-то, кто не будет его судить. Кто-то, кто останется нейтральным перед тем, что он скажет, но при этом благожелательным. Взгляд, который поможет ему преодолеть пустоту.

Глава 16

– Здравствуйте, профессор, – проговорил Зауэрвальд, входя в кабинет Фрейда.

Доктор встал, приветствуя нациста, и жестом пригласил сесть напротив.

Зауэрвальд с любопытством осматривался, его взгляд остановился на висящей возле печки репродукции картины Энгра, где Эдип разгадывает загадки Сфинкса.

Потом перевел взгляд на голову греческой женщины V века до нашей эры, потом на китайскую брошь из нефрита и золота, которая принадлежала Анне. Фрейд не мог сдержать содрогание, вспомнив, что пришлось вытерпеть его дочери, и об опасностях, которым она подвергла себя, отправившись вместо него на допрос. Какая же она отважная, совсем как ее мать! Неужели сейчас настал его черед? Он чувствовал себя совсем без сил. Но он не унизит себя, как сделал некогда его отец перед каким-то антисемитом.

Зауэрвальд смотрел на все с любопытством. Доинкская древность, будда из слоновой кости, прекрасная статуэтка Эрота, египетский писец из дерева, минойско-микенская женская фигурка, датированная 1400 годом до нашей эры.

Наконец, его взгляд добрался и до кушетки, покрытой тяжелым ковром, над которой висел украшенный сухой метелкой папируса гипсовый барельеф, изображавший шагающую девушку.

Наступило молчание, во время которого оба оценивали друг друга, словно готовясь к схватке.

– Доктор Фрейд, – начал Зауэрвальд. – Я пришел сообщить, что ваша квартира реквизирована Рейхом. Вы должны покинуть это место и убрать отсюда все свои вещи. Впрочем, в моем распоряжении имеются также некоторые касающиеся вас документы, свидетельствующие о том, что вы владеете банковскими счетами за границей. Вам известно, что это строго запрещено.

Фрейд внимательно смотрел на своего собеседника, задаваясь вопросом, как же ему проникнуть в этот мозг и есть ли возможность сделать это с помощью его излюбленного оружия – слова. Но не сократовской иронии, которая уничтожает собеседника, а способа, который он сам истолковывает как майевтический[10], то есть как некий внутренний диалог, в результате которого (если умеешь задавать правильные вопросы) один из противников открывается другому и самому себе, пока не падет. Но что значит правильный вопрос по отношению к этому человеку с серьезным, замкнутым лицом, чья психика наверняка замутнена антисемитской идеологией?

– Вы посмотрели на Градиву[11], – начал Фрейд, показав на гипсовый барельеф. – Признаюсь, что испытываю особую нежность к этой вещи.

Он часто использовал этот метод, чтобы сломать лед в разговоре со своими пациентами. Показывал какую-нибудь статуэтку, которая привлекла их внимание, и начинал диалог, задавая общие или невинные вопросы.

– Меня скорее удивило ее местоположение.

– А… вы хотите знать, по какой причине я повесил ее здесь, прямо над кушеткой? Это долгая история. Быть может, она вас заинтересует? Я помню тот день, когда ее доставили сюда, сейчас уже больше тридцати лет назад, после того как Карл Густав Юнг посоветовал мне прочитать недавно опубликованную фантастическую повесть Вильгельма Йенсена, где речь шла о древностях, которыми я страстно увлекался. Я купил этот барельеф, потому что он изображает Градиву – тот самый персонаж, о котором говорится в книге. Там повествуется о молодом археологе, Норберте Ханольде, очарованном слепком с римского барельефа, на котором изображена идущая молодая женщина. Он назвал ее Градивой, «Шагающей», из-за ее величавой поступи. Ему приснилось, будто, посещая город Помпеи, он встретил ее, когда начиналось извержение Везувия. Поскольку это сновидение неотступно его преследовало, он решил отправиться в Италию. И вот, когда он бродил по Помпеям, ему показалось, будто он вдруг узнал Градиву в толпе туристов. На самом деле молодая женщина, которую он принял за свое наваждение, была не кто иная, как Зоя Бертганг, его лучшая подруга, которую он знал всегда. Просто она облачилась в наряд Градивы и последовала за тем, кого тайно любила, чтобы привлечь его внимание. Этот опыт стал для него выздоровлением, поскольку позволил ему избавиться от своего бреда. Рассказанная история живо меня увлекла, поскольку она довольно хорошо иллюстрирует мою теорию вытеснения. Ханольд вытеснил влечение к подруге детства страстью к археологии. Видите ли, профессор Зауэрвальд, если я поместил это изображение именно сюда, то отнюдь не случайно, а чтобы напомнить моим пациентам, что с помощью анализа они переходят на другой уровень реальности, скрытой их вытесненными побуждениями: они идут подобно Градиве – к самим себе. И, подобно молодой Зое из повести Вильгельма Йенсена, все они под своей каменной маской тоже существа из плоти и крови, ищущие любви.

– Так вот как вы их лечите – извлекая на свет божий подавленные побуждения?

– То, что их излечивает, на самом деле скорее перенос. То есть любовь, которую они испытывают к аналитику, сопровождаемая чувствами, которые они проецируют на него. Это и есть причина, по которой я их выслушиваю, чтобы вести к психическому избавлению, которого они прежде не могли достичь, потому что никто их не слушал. Их душа подобна непрочитанному письму, которое я расшифровываю.

– Я писал своему отцу, – проговорил Зауэрвальд после некоторого молчания. – И после его смерти обнаружил, что он даже не открыл эти письма. Я нашел их все запечатанными, хотя они дошли до адресата.

Фрейд пристально смотрел на него пронзительным взглядом, задаваясь вопросом, не придется ли ему сейчас воспользоваться с этим нацистом благожелательной нейтральностью или же он наткнется здесь на границы собственной теории, а значит, и самой возможности лечения психоанализом пред лицом Зла.

И тут его наитие и свойственное аналитику умение слушать позволили понять, что именно сейчас в его отношениях с этим человеком наступает поворотный момент и что он не может не ухватиться за него, если желает спасти свою жизнь и жизнь своих близких.

Сверхчеловеческим усилием ему удалось услышать страдание в словах этого человека, выраженное им так же, как выражает его любой из его пациентов. Страдание, слышать которое ему было невыносимо.

– Я всегда привожу это высказывание, – начал он тихо: – «Неистолкованный сон – все равно что нераскрытое письмо». Эти письма – ваши сновидения. По крайней мере, написав их, вы смогли сократить дистанцию, которую отец положил меж вами. Их польза в том, что они снова вовлекли вас в отношения, необходимые для вашего психического здоровья. Разве меняется значение письма, каким бы оно ни было, от того, доходит ли оно к получателю или нет? Разве главное не в том, чтобы найти подходящий случай, чтобы написать, а найдя его, отыскать следы нашего прошлого опыта? И благодаря этому понять, что же было забыто, осознать масштаб вытеснения. Вновь обнаружить себя самого таким, каким мы были и каким никогда себе не видели… В этом смысле нет ничего реальнее писем. И ничего более истинного. Это то, в чем мы оставляем свой след, так что перечитывать их все равно что быть археологом наших собственных сердец, наших душ.

– Я перечитал их после его смерти, – признался Зауэрвальд. – Они были словно адресованы мне самому. И я удивился, обнаружив в них самого себя. Ведь передо мной была только стена… Нельзя же противостоять отсутствию отца, не правда ли, профессор Фрейд?

– Однако вы весьма преуспели в этом благодаря изучению, чтению.

– И писанию. В двадцать четыре года в моем активе было уже несколько публикаций.

– Почему вы выбрали химию?

– Мой дядя был химиком. Я его очень любил. Он единственный со мной говорил, интересовался мной. Объяснял мне, чем занимается. Я был очарован тем, что можно сделать с разными веществами и металлами.

– Бомбы…

– Можно все обратить в пыль.

– Значит, мы с вами занимаемся примерно одним и тем же ремеслом, – заметил Фрейд. – Что вы делали в двадцать лет?

– В двадцать лет я был очень беспокойным. Жил то у своих родителей, то у друзей, то у замужних сестер. Путешествовал. Я бунтовал против отца и его порядка. Это отец приучил меня к покорности. Чтобы избавиться от этого послушания, я записывался в подпольные клубы… те клубы, где учат драться или устраивают поединки. Я подвергал себя опасности, это правда. И мне нравилось это делать… Когда я дрался, я словно пересматривал все сцены своего детства… И я бил… бил… Избивал своих противников в кровь… И после этого был доволен. Мне нравится воображать, что мои бомбы взорвались… Вы понимаете?

– Вы ведь злились на него, не так ли? Но за что? За то, что он был там, или за то, что не был?

Вдруг Зауэрвальд спохватился и снова овладел собой, словно осознав, что позволил психоаналитику завлечь себя в ловушку, а может, и загипнотизировать.

– Я прочитал ваши письма, доктор Фрейд, и я уважаю то, что вы делаете. Я не против психоанализа. Досадно, что психоаналитики-евреи больше не имеют права лечить пациентов не-евреев.

– Надо найти психоаналитиков не-евреев.

– Проблема в том, что их нет.

– В таком случае что делать с пациентами?

– А что делать с евреями? – произнес Зауэрвальд, дав понять, что разговор окончен.

Глава 17

Выйдя из дома № 19 по Берггассе, Антон Зауэрвальд перешел на быстрый шаг, не слишком хорошо понимая, куда направляется. Шагал он долго, через весь город. Подумал было вернуться домой, но инстинкт привел его к кварталу Леопольдштадт, туда, где находился большой парк Пратер. Стояла хорошая погода, робкое солнце заливало своими лучами зеленое пространство, где он любил гулять в детстве. Ветер шелестел листвой огромных деревьев. Зауэрвальд шел по широкой аллее, окаймленной черными тополями, потом свернул на тропинку, углублявшуюся в лес, затененный дубами, вязами и кленами, прошел мимо огромного вишневого дерева с несколькими стволами. У него создалось впечатление, что он его уже видел. Ему было страшно заблудиться, и в то же время возникло желание потеряться, сбиться с дороги. Заболела голова, птичий писк превратился в пронзительные крики. Листья деревьев трепетали на ветру, и это его тревожило. Казалось, что ветви – это руки, готовые его схватить.

Он продолжил идти вперед, сам не зная куда, будучи не в состоянии думать ни о чем другом, кроме недавнего сеанса (ведь надо же наконец назвать его так), слова которого все еще крутятся у него в голове. Ему вспоминались некоторые кошмары, где за ним гнались, чтобы убить.

Его неотвязно преследовал образ психоаналитика, он беспрестанно думал о том, что тот ему сказал, и воображал себе продолжение их беседы.

– Это странно… Мне кажется, что я потерпел неудачу во всем, что предпринимал. Меня ожидала блестящая университетская карьера, но я ее забросил. Мне предстояло стать профессором вслед за Йозефом Херцигом. Вместо этого я стал делать бомбы и обезвреживать их механизмы. Словно мне нужно было разрушать все, что я сделал.

– И вы злитесь на себя за это?

– Нет, но у меня впечатление, что я не способен преуспеть ни в чем из того что предпринимаю. Разрушать вместо того, чтобы создавать. Мне бы следовало сжечь ваши книги, конфисковать ваши древности, а вас самого расстрелять.

– Я расцениваю это скорее как инстинкт самосохранения, который приказывает вам выйти из неприятных ситуаций, в которые вы себя ставите…

Он знал, что Фрейд произвел на него впечатление, даже потряс его, думал, что тот и в самом деле владеет если не ключом от психики, то по крайней мере ключом от того пути, который ведет к его бессознательному, поскольку надо же принять эту гипотезу. Все, что он считал забытым, проистекает из этого бессознательного, теперь он был убежден в этом. Его научный склад ума, его строгое образование обязывали признать истину и подлинность того, что выявил психоаналитик.

Внезапно ему вспомнился некий образ – длинного, темного коридора, который вел в его комнату, рядом с комнатой сестер. Мелочи, которые перестали быть мелочами, когда в самом сердце семейного очага вдруг возникла угроза. Словно на него начали охоту в родных краях. В памяти снова воскрес сон из прошлой ночи. Ужасный человек, чьего лица не было видно, угрожал ему. Ему казалось, что тот собирается его убить. Зауэрвальд был в панике, но ему удалось вырваться оттуда и закричать, чтобы предупредить привратницу. Там оказались какие-то мужчина и женщина, и он спустился с ними, пытаясь спастись от того, кто внушал ему страх. Кто были эти люди?

Когда он подумал об этом, вокруг него все словно начало вертеться. Сердечный ритм участился, вплоть до того, что грудь заходила ходуном. Его охватила невыразимая тревога, которая мешала дышать, словно чья-то рука стиснула горло. Он слышал слова, фразы, угрозы. Звук чьего-то прерывистого дыхания. Это секрет. Нельзя ничего говорить. Надо молчать. Твои сестры ничего не должны знать. Капли пота выступили у него на лбу. Какие-то очертания, глухие звуки. Полутьма, потом свет. Слезы. Вскрики. Шепот. Рука, зажимающая ему рот. На его шее?

Он остановился, присел на скамью. Надо как следует поразмыслить. В голове, сверкнув, словно молнии, пронеслись мысли, образы, но ему не удалось их удержать. Они тотчас же улетали, ускользали от него. Его окружал безмятежный пейзаж – тысячелетние деревья, лужайки, озеро. Солнце серебрило листву. Зауэрвальд видел перед собой большое колесо обозрения и «русские горки». Он понимал, что по какой-то причине бессознательное привело его сюда. Глядя на них, он не смог удержаться и вздрогнул. В детстве дядя приводил его в этот парк. Говорил с ним, объяснял ему химию. Дядя заполнял пустоту, оставшуюся из-за холодности отца. Антон очень его любил. Они возвращались под вечер в темную квартиру, и именно тогда все и происходило. Ванна, потом пижама, комната… Дядя заходил проведать его и проскальзывал в его постель, прижимался к нему. Вот откуда взялась эта двойственность в его характере. Разрушить то, что создал. Забрать то, что дал. Дядя убеждал его ничего не говорить о том, что происходило вечером: дескать, иначе он его убьет. Антону хотелось поговорить об этом с отцом, но он не решался. Знал, что ему не поверят, не услышат.

– Вы ведь злились на него, не так ли? Но за что? За то, что он был там, или за то, что не был?

И вдруг – черная дыра.

Когда он пришел в себя, уже наступил вечер. Было почти темно, но для него все стало ясно. Он знал, как ему поступить.

Глава 18

Стояла ласковая венская ночь, когда лето заявляет о себе теплым ветерком или дуновением, когда стук шагов кажется замедленным, когда люди не спешат, и то здесь, то там слышатся звуки флейты, фортепьяно, и либо из церкви, либо из дома доносится мелодия, такая печальная, что хоть плачь.

Впервые после аншлюса ночь так тиха. Целыми месяцами она оглашалась криками и воплями. Ее наводняли, сея ужас, ночные патрули, немецкие и австрийские нацисты, вандалы. Эта ночь – словно передышка, затишье после грозы, белое облачко на хмуром небе.

По пустынной улице пробирались два незнакомца. С тех пор как власти перекрыли еврейским семьям газ, они стали забиваться в темноту, ожидая зари, прихода дня. Но каждый день продолжают исчезать мужчины и женщины, другие уезжают, когда могут, а некоторых убивают. Незнакомцы прошли под нацистским лозунгом и задержались перед домом № 19. Немного посовещавшись шепотом, они беззвучно продолжили путь до дома № 7, где остановились и, толкнув деревянную дверь, с предосторожностями вошли в здание издательства Психоаналитического общества.

Это были мужчина и женщина, одетые в темное. У мужчины на глаза была надвинута черная кепка, словно он боялся быть узнанным, а женщина казалась элегантной – руки затянуты перчатками, а лицо скрывала вуалетка.

На втором этаже странная пара проникла в помещение и тотчас же приступила к действию: мужчина зажег свечу и оба направились к большим книжным шкафам, держа в руках вместительные сумки из джутовой ткани. Они принялись снимать с полок книги и складывать их в сумки. Туда попадают вперемешку «Толкование сновидений», «Психопаталогия повседневной жизни», «Три эссе о сексуальной теории», «Торможение, симптом и страх», «Пять лекций о психоанализе», «Введение в психоанализ», «Будущее одной иллюзии», «Беспокоящая странность», «Чувство тревоги в цивилизации».

Они брали все произведения подряд – и те, что хранились в одном-единственном экземпляре, и двух-трехтомные, беспорядочно запихивая их при колеблющемся свете свечи в сумки. Женщина не сняла перчатки, мужчина же надел свои. Иногда, увлекшись, он останавливался, чтобы прочитать название или короткую заметку на обороте обложки.

– Вот, – прошептала женщина, показывая книгу. – Вы эту читали? Очень рекомендую. Вам должно понравиться! Много случаев из практики, например, случай Доры или маленького Ганса. Знаете, у этого Ганса развилась фобия, которая не давала ему выходить на улицу. Он панически боялся лошадей. И вот так Фрейд смог выявить у него страх кастрации и эдипов комплекс, который заставлял его винить себя за желание смерти отца.

– Все-таки случаям из практики я предпочитаю теоретические произведения.

– В таком случае, вам надо прочитать все. Теория у Фрейда очень тесно переплетена с практикой. Это самое ценное!

– Я не успею, – прошептал мужчина. – У меня завтра встреча.

– А вы уверены, что они будут там в безопасности?

– Директор Национальной библиотеки ценит труды доктора Фрейда. Поверьте мне, там они будут спрятаны надежнее всего, – прошептал мужчина. Это был Антон Зауэрвальд.

– В самом деле… Простая очевидность: выставить их на самом видном месте, как в «Украденном письме» Эдгара По, – ответила принцесса Бонапарт.

Вдруг они застыли, заслышав звук шагов, донесшийся с лестницы. Шаги приближались. Погасив свечу, парочка спряталась за шкафом и, перегляувшись, затаила дыхание.

Глава 19

Зигмунд Фрейд в последний раз оглядел кабинет, где провел сорок семь лет среди книг, среди дорогих его сердцу безделушек и всех тех людей, которые оставили след в его жизни. Он думает о своих детях, потом о своих собаках, чей лай заполняет тишину в опустевших комнатах.

Надо уезжать, багаж уже собран – в большом коричневом дорожном кофре есть все необходимое, чтобы прожить в Англии некоторое время. Остальное из того, что составляло его жизнь, тоже будет с ним в изгнании – таком далеком и таком близком. Британия уже предоставила приют тем, кто ему дорог.

Машина ждала внизу, возле дома № 19 по Берггассе. Марта сидела рядом с Паулой. Фрейд спустился по лестнице, опираясь на руку Анны. Он прошел мимо окон, украшенных матовыми узорами, вытравленными на стекле. Дойдя до первого этажа, он остановился перед дверью в глубине коридора, бросив последний взгляд на матовые фигуры двух грациозных молодых женщин на стеклах. Через окно этим прекрасным июньским утром проникало солнце и высвечивало лучами изображения на створках дверей. На одной Диана-охотница держала птицу, добытую луком. На другой была представлена дева с корзиной, наполненной плодами; свисающая оттуда гроздь винограда красиво выделялась на фоне ее одеяния. Красота, стать и движения обеих молодых женщин напоминали ему Градиву, которую он надеялся снова увидеть в Лондоне вместе с остальными статуэтками из его кабинета. Толкнув створки двери, выходящей в сад, он в последний раз постарался впитать атмосферу этого места, которым столько раз любовался, когда искал вдохновение. Они выходят из дома и садятся в такси. В начале июня стояла ужасная жара. Фрейд открыл окно, чтобы почувствовать, как ветер овевает ему лицо, и его взгляд в последний раз задержиался на монументах и домах, тянувшихся вдоль улиц.

Доктор молча провожал взглядом здания, вдоль которых привык ходить, зная, что никогда их больше не увидит. Мысленно представлял Центральное кафе, бывший дворец Ферстель, где любил бывать летом, потому что там всегда было тенисто, и кафе «Ландтман», которое ценил зимой за большую закрытую террасу. Именно здесь он беседовал с Карлом Густавом в те времена, когда питал надежду сделать его своим последователем и преемником.

Машина проехала мимо еще нескольких садов и парков, но через Пратер, парк его детства, когда он жил в Леопольдштадте, они не ехали. Увы, он его больше не увидит. Фрейд вспоминает о своей глубокой задумчивости, которая накатывала на него, когда он размышлял о различных клинических случаях и разрабатывал концепты, с помощью которых осчастливил психотерапевтов. Здесь он пережил счастливые моменты вместе со своими друзьями, детьми и даже внуками, которых водил на колесо обозрения.

Такси свернуло на Шликгассе, потом пересекло Тюркенштрассе и повернуло направо, чтобы по Хольгассе выехать на Фрайхайтсплац. Там находится отель «Регина», где нашелся приют его семье и где жили его последователи, ученики или иностранные пациенты. Они приезжали, чтобы послушать его лекции в университете, прямо на другом конце площади. Фрейду нравилось ходить сюда пешком, быстрым шагом, легко покрывавшим этот километр. Сколько раз он преодолевал двадцать одну ступеньку внушительного здания, грезя о славе.

Прежде чем такси свернуло на Ландесгерихтсштрассе, они еще заметили представительную Главную больницу, где он сделал свои первые шаги как врач. Выехав на улицу, машина миновала темно-красную церковь в византийском стиле, которая нарушала однообразие пейзажа. Шоттенфельдгассе пересекли без сюрпризов, это уже на подступах к вокзалу с его ресторанами и магазинами. Потом машина выехала на перекресток Мариахильферштрассе и Нёйбаугюртель и остановилась перед вокзалом императрицы Елизаветы, неподалеку от импозантной церкви лазаристов такого же темно-красного цвета.

Они вышли, нагруженные всем своим багажом. Западный вокзал – это величественное здание золотисто-желтого «шёнбруннского» цвета[12], который часто встречается на фасадах официальных зданий в чисто венском стиле. Фрейд бросил взгляд на три большие колонны с арками, окружающие скульптуры, и на внушительную белоснежную статую императрицы Сисси, которая стоит на возвышении. Опередившая свое время женщина была изображена в самом расцвете своей красоты, узость ее осиной талии поистине удивляла. Она смотрела на него с высоты постамента, пробуждая воспоминания юности, первые шаги в столице.

Войдя внутрь, Фрейд и его близкие направились к перронам. И тут Вена, которая расстилалась перед ними, со всей своей зеленью, колокольнями и старинными зданиями, словно сказала «прощай». Вена, которая все им дала и которой они отдали все, все у них и забрала. Их город, их жизнь, их родина. Не замечая слежки, они направились к прибывающим поездам в зал ожидания под аркадами, предназначенный для пассажиров, желавших защититься от непогоды или жары, свирепствующей в начале этого лета.

Какой-то светловолосый человек в круглых очках, выглядевший немного старше своих лет, внимательно смотрел на них. В руке он держал портфель с документами – справками о банковских переводах Фрейда за границу.

Глава 20

Семья Фрейд пришла на вокзал гораздо раньше времени: Зигмунд не выносил, когда приезжали на вокзал в последнюю минуту. Марта, Анна и их верная Паула заняли места на скамейках; Люн пристроилась у ног своего хозяина. Вскоре к ним присоединилась доктор Жозефина Штросс, которую Анна пожелала взять с собой на тот случай, если отцу станет плохо в поездке, поскольку доктор Шур не смог их сопровождать из-за приступа аппендицита.

Сидя рядом с Мартой, Фрейд старался успокоиться, чтобы не поддаваться своим страхам. Это его последний отъезд. Он перебирал в памяти путешествия, совершенные в молодые годы для завершения образования во Франции и даже в Англии, где тогда находилась отцовская семья. Он снова видел себя молодым студентом, полным амбиций и замыслов, получившим стипендию и впервые отправившимся в Париж, чтобы послушать лекции профессора Шарко. Потом он поехал на поезде в Нанси, чтобы совершенстовать технику гипноза у Ипполита Бернхейма.

Железная дорога – прекрасное изобретение, но она внушала ему величайший ужас. Он снова вспоминал свой детский сон об отъезде из Фрайберга в Лейпциг, куда должна была перебраться вся семья, чтобы через восемь месяцев сменить его на Вену. Когда они проезжали через вокзал Бреслау, он заметил огни газовых фонарей на перроне и ему показалось, что это души обреченных горят в адском пламени, о котором ему рассказывала его Нанни.

Фрейда пробирала дрожь. Болела челюсть. Он встал, сделал несколько шагов. Сеансы психоанализа сравнимы с поездкой на поезде. Путешествие – это лечение, купе – аналитическое пространство, пейзаж, который разворачивается за окном, – свободная ассоциация, к которой побуждают пациентов. А он сам, тот, кто их выслушивает, – проводник, ведущий их по горам, чтобы они совершили вместе с ним трудное восхождение, во время которого проложат путь к своему бессознательному.

Фрейд подумал о Мари, которая ждала их в Париже, и о ее переносе на него. Он попытался понять собственный контрперенос. Он помог ей взять себя в руки, избавиться от депрессивных тенденций, но зато ему не удалось разрешить ее проблему фригидности – и это у нее, рожденной для того, чтобы обольщать! Как открыть ей дверь? Как найти слова, которые допустили бы ее к наслаждению? Он хотел бы спасти ее жизнь, как она спасла его собственную.

Вдруг он услышал оглушительный шум локомотива. На вокзал прибыл Восточный экспресс, знаменитый поезд с китайскими лаковыми панелями и маркетри в стиле ар-деко в роскошных темно-синих с золотом вагонах, декорированных Лаликом и Пру[13]. В нем купе с настоящими кроватями для шести десятков пассажиров, вагон-ресторан, кухня и салон для дамских бесед. Их отделяли от Парижа тысяча триста километров, то есть предстояло провести в этом составе двадцать семь часов и пятьдесят три минуты.

Именно в этот момент перед внутренним взором доктора Фрейда возникает некий образ, заставив его с содроганием вспомнить трагическую смерть сводного брата Эммануила, произошедшую двадцать четыре года назад. Тот погиб, выпав из поезда, курсировавшего между Манчестером и Саутпортом.

Пассажиры устремились в купе. Семейству доктора Фрейда забронированы места в первом классе; Марта, Жозефина и Паула шли впереди, Люн трусила за ними. Анна протянула руку отцу.

Но прежде чем сесть в поезд, он остановился. Анна бросила на него вопросительный взгляд. Фрейд дрожал, его сердце билось необычайно быстро, ему казалось, что он вот-вот умрет, хотелось развернуться и убежать – быстрее и как можно дальше!

– Пойдем, папа, – прошептала Анна, умоляя его взглядом.

Фрейд сел в поезд, и тот сразу же с адским лязгом содрогнулся, после чего направился на запад Европы – туда, куда Фрейд, восточноевропейский еврей, вынужден бежать.

Какой-то человек на перроне смотрел им вслед. В его руках документы, позволявшие арестовать доктора и пересадить в совсем другой поезд.

Но поезд с семьей Фрейд исчез за горизонтом, а вдоль железнодорожных путей остались танцевать, подгоняемые ветром, клочки разорванных бумаг с цифрами.

Глава 21

Они ехали со смешанными чувствами – надеждой и тревогой. Каждая остановка казалась опасной. Они боялись внезапной проверки, хотя бумаги вроде были в порядке, а гестаповцы даже заставили доктора Фрейда подписать документ, подтверждающий, что германские власти обращались с его семьей «со всем уважением и вниманием к его научной известности», так что у него нет ни малейшей причины жаловаться. Интересно, слышали ли они, как доктор добавил с присущей ему убийственной иронией: «Всем сердечно рекомендую любезность господ из гестапо!»?

Джон Уайли, представитель Америки в поезде, присутствовал для того, чтобы успокаивать Фрейда и его родных при появлении на каждой станции контролеров в униформе. К счастью, Анна предусмотрела все: доктор Штросс часто давал ее отцу нитроглицерин и стрихнин, чтобы успокоить неизбежное чувство тревоги.

– Вот мы и свободны, – бормотал Фрейд.

И свобода была обретена им вместе со славой во время триумфального прибытия на Восточный вокзал в Париже. Чтобы встретить их, ослепленных вспышками фотоаппаратов, явилось столько народу, что они оробели. Все кричали, как они рады видеть их здесь, вне досягаемости нацистского чудовища.

Стоило Фрейду сойти с поезда, как на него накатила волна эмоций и новой энергии. Проезжая через Латинский квартал по дороге к дому Мари Бонапарт, Зигмунд Фрейд уточнил свои юношеские воспоминания. Он тогда жил в маленьком пансионе на улице Руайе-Колар и был учеником и последователем прославленного Шарко. Днем работал рядом с ним, а вечером отправлялся на светские вечера в его прекрасной квартире, где встречал знаменитых обитателей столицы. Париж был тогда переполнен туристами, приехавшими посмотреть на Эйфелеву башню и Большую выставку. Его ученичеством руководила Огюстина-Виктуар, супруга учителя. Это она посоветовала ему сходить послушать Иветту Гильбер, певицу-дебютантку в кафешантане «Эльдорадо». Он не забыл это, и через тридцать семь лет, когда Иветта приехала в Вену, чтобы дать сольный концерт, послал ей цветы и пригласил в «Бристоль» на чаепитие. Она подписала ему свое фото, которое он повесил на видном месте в своем кабинете рядом с фотографиями Лу Андреас-Саломе и Мари Бонапарт.

Во время одного из этих знаменитых приемов у Шарко он встретил врача Жиля де Ла Туретта. И до сих помнил их политическую беседу, во время которой невролог предрек «самую ужасную из войн с Германией». Фрейду стало не по себе, и он сказал, что чувствует себя скорее евреем, нежели австрийцем. И вот он, гонимый еврей, снова возвращается сюда, хотя его родной язык немецкий, и вся его культура и само его существо сформировались в Вене. Ему, словно Вечному жиду, суждено скитаться со своим плащом по столицам Европы в поисках крова. Вот он, с багажом, набитым книгами и унаследованными от отца менорой[14] и старинным гримуаром[15] на древнееврейском, колеблющийся между прошлым и будущим, в панических поисках земли, где бы он смог жить, не странствуя. Его можно узнать по шаткой поступи и беспокойному взгляду. Старый еврей-ашкенази в заношенном пальто, вырвавшийся из штетла[16], выживший в гетто, бегущий от своей тени. За тысячелетия он уже обошел всю Европу и, обогатившись этим опытом, изобрел науку, чтобы понять человека и разрешить тайну зла, которое люди причиняют друг другу.

Он вспоминал на набережных Сены долгие прогулки летними вечерами, когда вода искрилась тысячей отблесков, а он мечтал о славном будущем. Он тогда думал, что никогда не видел ничего столь же прекрасного. Прямо напротив собора Парижской богоматери вырастал Лувр, музей, который зачаровывал его древними сокровищами. Мысленно он переносился к невесте, Марте, а в то же время ноги несли его к Сорбонне, к Люксембургскому саду, а потом он терялся в маленьких улочках, пересекавших бульвары Сен-Мишель и Сен-Жермен, прежде чем вернуться в крошечную каморку, где написал ей множество страниц о своей любви.

Свои первые письма он начал здесь, в этом городе, видевшем, как зарождались величайшие эпистолярные романы. Он так много здесь узнавал, трудился, размышлял, мечтал. А также часто оставался в одиночестве, и потому писание стало его утешением. Когда больше ничего не оставалось, когда он чувствовал себя подавленным и ушибленным жизнью, когда предавался мрачным мыслям, не видя выхода, когда терял надежду, у него всегда была возможность писать. Когда он чувствовал себя оторванным от родных, когда ему хотелось обрести утешение в глазах матери и смех сестер, он мог обнять их и коснуться кончиками пальцев, в которых держал перо. Он брался за него, когда ему было холодно без огня, когда хотелось есть после скудной трапезы: по крайней мере это ничего ему не стоило. Требовались лишь чернила, бумага и марка. И мало-помалу прояснялся его взгляд на мир, рождались идеи, ум становился более зрелым, и он начинал понимать, кто он такой. Он уже анализировал себя. У него случались головокружительные прозрения и прекрасные полеты мысли. Позже в области мышления ему понадобилась начать все с чистого листа, чтобы сломать установившиеся рамки и начать исследование загадок бессознательного – так, как он это делал в письмах, которые позже адресовал Флиссу.

Наконец они прибыли к дому в 16-м округе Парижа, к окруженному парком частному особняку, купленному Мари Бонапарт для своего супруга, который жаловался, что слишком часто видит пациентов в их доме в Сен-Клу. Здесь она принимала друзей или членов семьи, оказавшихся в столице проездом.

День прошел как во сне. Фрейд отдыхал в шезлонге в тенистом парке с Мартой, Анной и Эрнстом. Мари была так рада оказать ему гостеприимство, что не знала, чем бы ему угодить, чтобы сделать его жизнь здесь еще приятнее. Эта семья стала для нее словно ее собственной, близкой ее сердцу, она трогала ее и делала счастливой. Они вместе с Мартой ухаживали за Фрейдом. Анна тоже выглядела успокоившейся и счастливой – чувствовалось, что она рада оказаться здесь. Мари так часто рассказывала ей об их французских резиденциях, что Анне порой казалось, что она помнит их, хотя впервые приехала в Париж. Зигмунд, в плаще и кепке несмотря на температуру, полулежал в шезлонге и о чем-то беседовал с Эрнстом, сидящим у его ног. В Берлине он старался свести Фрейда с профессором Шрёдером, известным своим искусством делать зубные протезы. Он объявил, что снял дом № 39 на Элсуоти-роуд неподалеку от внушительного вокзала Сент-Панкрас. Это также близко к зеленому району Примроуз-Хилл на севере Лондона. Оттуда можно даже любоваться знаменитой Риджент-стрит, собором Св. Павла и прекрасным видом на Сити. Эрнст подумал, что там они могли бы освоиться с городом и оценить его благодаря панорамному виду, который открывается из дома, пока не найдут себе окончательное жилище.

Глава 22

В конце дня, когда Мари и Фрейд остались в саду одни, она наконец склонилась к нему с улыбкой и протянула руку. Но он отказался сделать ответный жест.

– Мне будет не хватать вас, – вздохнула Мари. – А мне необходимо вас видеть. Я еще не закончила свою работу с вами. Наверное, я никогда не узнаю, почему мне не удается быть женщиной в полной мере, хотя я и стараюсь разрешить свою проблему. В этом мы с мужем поняли друг друга. Ему нравилась моя мужская половина, но он терпеть не мог мою женственность, особенно когда она проснулась, после материнства. А мне нравилось иметь детей, давать им жизнь, заботиться, растить. Именно став матерью, я стала женщиной.

– Так бывает со многими из вас…

– Даже мое тело изменилось. Я была худышкой, без груди, без форм. А теперь у меня гораздо больше округлостей. Да и грудь появилась.

– Вы это сделали хирургическим путем.

– Я всего лишь скорректировала ее. Мне хотелось, чтобы она была круглее, женственнее. Вы же знаете, я эстетка. Одержима совершенством. Разумеется, я пошла на это не ради своего мужа. Это ради Аристида. Хотя у него есть и другие любовницы кроме меня…

– А вы знаете, почему вам приходится делить ваших мужчин с другими?

– Меня это не пугает. Мне известно, что, в сущности, это я подчиняю их себе. Мне нравится подавлять мужчин своими деньгами и известностью.

– Обычное проявление мужской силы.

– Быть может, просто способ доказать им, что мужчина – это я.

– И вы отказываете им в полной, высшей самоотдаче.

– Да, словно это мне надлежит сохранять контроль. Потому что наслаждаться – значит отдаться, довериться другому. Но на такое самозабвение, которое и является женственностью, я не способна. У меня впечатление, что я переживаю лишь самое начало любовной истории. Быть в вечном поиске наслаждения, никогда его не получая, словно оно вне пределов досягаемости. Я посвятила свою жизнь тому, чтобы попытаться понять. Смотреть друг другу в глаза, когда мы желаем друг друга. Говорить друг другу, как мы друг друга любим. Забывать все, обманы, страхи, травмы, которые мешают жизням осуществиться. Я на такое никогда не была способна. У меня всегда впечатление, будто я лгу, притворяюсь. Когда я смогу излечиться?

– Когда посредством свободного ассоциирования поймете почему.

– Вот именно – почему. Почему любые физические отношения с мужчиной напоминают мне борьбу? Борьбу против другого, против себя самой. Единственные моменты, когда я хорошо себя чувствую, это когда я одна или плаваю в море. Я не могу без этого обойтись. В такие моменты я чувствую, что снова адекватна самой себе.

– Думаю, что начинаю что кое-что смутно понимать.

– Тогда помогите мне.

– Ничего не ожидайте. Ни о чем не спрашивайте. Просто скажите, что приходит вам на ум в эти моменты борьбы.

– Это ужасно… Я представляю себе, будто я мужчина. Я уже не я. Словно я оказалась в сексуальной фантазии чьего-то чужого тела.

– Это мне кажется весьма верным, Мари. Все происходит так, будто маленькая девочка сначала была мальчиком. И если женственность мне видится загадкой, то как раз из-за этого: чтобы стать женщиной, девочка должна поменять предмет любви и перейти от матери к отцу, в некотором смысле изменить свой пол: перейти от клитора к влагалищу.

С Мари Фрейд попытался зайти в исследовании женственности как можно дальше. Он знал, что это наиболее жгучая постановка вопроса с его стороны. Мари постоянно размышляла об этом. В ее планах – написать книгу о женской сексуальности. Чего хочет женщина? А может, этот вопрос, который не дает ему покоя, разрешается просто: идеей отсутствия пениса и комплексом кастрации?

Или же, как утверждал его старый друг Вильгельм Флисс, есть только один половой орган, пенис, – развитый у мальчика и стремящийся к этому у девочки? Фаллос отсутствующий и присутствующий? Так чего же хочет женщина?

– Вы должны были отождествлять себя с вашим отцом, потому что не знали матери и не могли соотнести себя с теми материнскими фигурами, которые вас окружали. Вы хотели заниматься теоретической работой, как ваш отец. Вот почему вы стали вести дневник.

– Я писала не ради него… А ради нее! Чтобы утешиться, потеряв ее. Вернее, так и не узнав ее, мою мать. Быть женщиной – значит быть мертвой. Мне хотелось вступить с ней в диалог. Это вопрос выживания. Способ вернуть себе жизнь.

– Это еще не все, Мари, – заметил Фрейд. – Это лишь начало… То, что я обнаружил в ваших детских тетрадках, которые вы предоставили мне для анализа, в ваших снах, ваших страхах и в ваших наваждениях…

– Что же, доктор Фрейд?

– Мы тогда установили, что вы присутствовали при первичной сцене. У вашего дяди Паскаля была связь с вашей няней Розой Буле, и они устраивали свои шалости в вашей комнате, когда вы были совсем маленькой.

– Да, я знаю, – отозвалась Мари. – Стоит мне подумать об этом, и у меня перехватывает горло…

Комок в горле перекрывал ей дыхание, напоминая ужасающую пустоту ее детства и кошмары, в которых ее гроб бросали в море на поживу акулам и чудовищу, которое она называла sarquintué или serquintué, смотря на каком языке писала об этом в своих «глупостях» – тех самых тетрадках, куда заносила все свои секреты. Это чудовище представлялось ей в виде поезда, изрыгавшего дым, который наполнял всю детскую. У него была особенность: он убивал взглядом тех, кто не спрятался. В своих снах она видела, как ее отец, бабушка, а порой даже гувернантка втыкают ей в горло подсвечники, чтобы она задохнулась.

Во время одного достопамятного сеанса психоанализа она нашла смысл непонятного слова «ser-quin-tué», неотвязно преследовавшего ее с детства и историю которого она рассказала в своем дневнике. Благодаря интерпретации Фрейда она расшифровала его тайну. Оно прилагалось к поезду, который проходил перед их домом в Сен-Клу. Железная дорога из Парижа в Версаль была построена неподалеку от усадьбы, где она родилась. «Ser» было началом слова «cercueil»[17], и обозначало гроб ее матери, умершей через месяц после ее рождения; «quin» напоминало об акулах[18], которые набрасывались на гробы, чтобы сожрать брошенных в море мертвецов из рассказов ее няни Мимó о морских путешествиях; «tués»[19] – обозначали ее мать, убитую в ее фантазиях бабушкой и отцом, которые желали завладеть ее богатством.

Поезд, этот шумный, изрыгающий дым снаряд, монстр со смертоносными глазами, символизировал мужчину, который придавливал своим весом женщину во время полового акта. Для маленькой Мими он был причиной смерти ее матери, но он также мог убить и ее саму за то, что она видела эту сцену, запретную для детей. Психоаналитик все правильно разгадал. А иначе почему Розу Буле так внезапно прогнали? Мари повидалась с Паскалем. И вынудила его признаться во всем: в том, что у него были половые сношения с няней на ее глазах в течение трех с половиной лет, оральный и прочий секс средь бела дня, а потом, когда она немного подросла, ночью при свете ночника или в потемках.

– Если ваше предположение верно, – говорит Мари, – поскольку я так и не смогла отождествить себя с какой-либо женской фигурой, да к тому же оказалась свидетельницей забав Паскаля и Розы, то по ассоциации со смертью матери, умершей сразу после моего рождения, у меня появился страх быть женщиной, а также неприязнь к мужскому полу…

– Можно взглянуть на это и так.

– Значит, для того чтобы я смогла достичь оргазма, мне надо в некотором смысле вновь феминизировать себя?

– Вы боитесь поставить себя на место женщины. Боитесь быть отвергнутой, боитесь умереть.

Наступило молчание.

– А как же любовь?

– Любовь?

– Та любовь, которую я испытываю к вам, например. Та самая любовь. Очевидно, что вы для меня – отец. Но вы также мой ребенок, которого мне хочется защищать. По отношению к вам у меня чувства одновременно дочерние и материнские. Вам это не кажется любопытным? Мне нет. Когда любишь, все виды любви перемешиваются. Вы для меня – все.

– Как раз здесь вы существуете как субъект, а не как тело, Мари. От субъекта к субъекту.

– Это и есть настоящая любовь?

– Как любой перенос… Вам же случалось любить мужчин, состоявших в паре, у которых были другие женщины, и это, похоже, вас не смущало. Вы ведь не требовали от них, например, бросить этих женщин, чтобы жить с вами. Вы словно втайне искали любовный треугольник…

– Да, возможно.

– И я сказал бы даже, что, возможно, женщина любимого вами мужчины могла играть для вас возбуждающую роль. Или быть в некотором смысле посредником вашего желания… или же вы отчаянно пытались понять, как устроена нормальная пара, потому что сами вы только в отрочестве узнали, что у вашего отца была долговременная и прочная связь с женщиной скромного происхождения. Ведь во времена вашего детства он был связан со своей женой, то есть вашей матерью…

Мари затаила дыхание.

– Правда… Так я и начала. С Леандри, шантажистом. Сначала я была подругой Адели, его жены. Потом с Аристидом Брианом – я знала, что у него есть постоянная любовница. С Жаном тоже, поскольку он был мужем Женевьевы, подруги моего детства… Хотя я не люблю женщин… Для этого я слишком люблю мужчин. Я нуждаюсь в них, в их взгляде, в их желании.

– Есть в вас, Мари, что-то очень мужское, мужественное, хотя вы полноценная женщина.

– И… Вы думаете, что это моя мужская часть мешает мне достичь наслаждения?

– Нам надо будет исследовать это. Вы не считаете?

Вот и добрались, подумал доктор Фрейд. Эта женщина сопротивляется ему – в психоаналитическом плане. Фригидная женщина, которую он исцеляет. Может, это симптом того, что он считал женским мазохизмом? Женской способностью сносить страдания ради другого и из-за другого, а в некоторых случаях доходить до причинения их самим себе. Он даже писал об этом в своем труде «Побитый ребенок», по поводу типичной фантазии – бичевания. Словно женщина желает, чтобы ей причинили боль. Словно это тайный источник наслаждения. Неужели этого и в самом деле хотят женщины?

Как найти свою свободу среди всех этих господств, подчинение которым женщина сама себе навязывает? Мари в поисках своего наслаждения, истеричные женщины в поисках своего господина – выходит, все женщины хотят, чтобы над ними господствовали, но при этом хотят также освободиться от господства? Это двойственное противоречивое движение ведет их к несчастью. К несчастью любить и быть любимыми, к невозможности обрести высшее наслаждение, быть покорной и ненавидеть покорность: невозможная женственность.

– Я полагаю, Мари, – произнес он после некоторого молчания, – что этот рабочий сеанс и все эти серьезные умозаключения, сделанные вами о самой себе и обо мне… делают из вас аналитика, способного в свой черед обучать аналитиков в чистой традиции дидактического психоанализа. И я не сомневаюсь, что вы успешно займетесь этим.

Фрейд перевел взгляд на руку Мари, которую он по профессионально-этическим причинам никогда не хотел брать в свою, когда она просила его об этом… хотя, быть может, это была всего лишь цензура своего Сверх-Я, сопротивлявшегося его желанию сделать это.

И, взяв руку Мари, он долго держал ее в своей.

Глава 23

Антон Зауэрвальд остановился перед домом № 20 по Мэйрсфилд Гарденс, в двадцати минутах ходьбы от Примроуз-Хилл, где Фрейды начали свою английскую жизнь.

Посмотрел на восхитительное, окруженное садом четырехэтажное здание и вступил на дорожку из красного кирпича. Двери и окна, выкрашенные голубым, придавали дому безмятежно-веселый вид.

Он позвонил в дверь. Ему открыла Паула, с тем же выражением лица, какое у нее было в Вене – ритуал не изменился. Она помогла ему снять плащ, взяла его шляпу, перчатки и чемодан. За ней следовала маленькая собачка, которую он никогда раньше не видел.

Паула объяснила, что это Джумбо – он всюду ходит за ней по пятам. Люн пока тут нет, потому что ее поместили в карантин, как только они приехали в Дувр. Доктор Фрейд нашел силы проведать ее в собачьем приюте, чтобы показать ей свою любовь. А в ожидании возвращения любимицы они купили пекинеса – без собаки как-то пусто.

Когда Зауэрвальд вошел в дом, то решил, что у него галлюцинация. Это была точная копия венской квартиры Фрейдов. Все, что он видел в доме № 19 по Берггассе после их отъезда, было воспроизведено тут вплоть до мелочей. Кабинет психоаналитика будто перенесся сюда из Вены. В книжных шкафах полторы тысячи старинных переплетенных фолиантов на английском, итальянском, испанском, французском и немецком. Их могло бы быть еще больше, но он знал, что Фрейд продал более восьмисот томов американским книготорговцам и библиотекам, чтобы оставить деньги своим сестрам.

Мебель, книги, письменный стол и, конечно, кушетка, покрытая роскошной драпировкой, находились в главной комнате с выходящим на улицу окном во всю стену. Во всех углах стояли витрины в стиле Бидермайера, некоторые из розового дерева, другие из красного, и в них были выставлены драгоценные статуэтки. Гувернантка вспомнила, как их надо расставить, чтобы хозяин мог отыскать каждую.

Проходя мимо, Зауэрвальд узнал кающегося Будду, а также богов Древнего Египта, которых он видел на столе Фрейда рядом с бронзовыми богинями египетского пантеона. Вот Озирис вместе с многими другими похожими на него фигурками, вот многочисленные статуэтки из античной Греции. Самая внушительная из них – Эрос из Мирины, лишенный своей лиры. Все эти предметы казались живыми, поскольку были носителями вечно обновляемого желания их владельца поддерживать связь с теми, кого он любит.

Со второго этажа спустилась Анна в длинном сером платье, которое оттеняло ее темные волосы и большие глаза, округлившиеся от удивления. Она пригласила его пройти в гостиную на первом и предложила чашку чая. Анна была возбуждена и взволнована, ей было явно не по себе. Она прекрасно помнила, что, когда они виделись в последний раз, ее жизнь была в его руках.

– Папа готов вас принять, – проговорила она. – В последнее время он не очень хорошо себя чувствует… Его болезнь прогрессирует, хотя он не хочет этого принять. Ему очень не хватает Пихлера, хирурга, который оперировал его в Вене…

– У кого он наблюдается? – поинтересовался Зауэрвальд.

– У своего врача, Макса Шура, которого принцесса Мари уговорила приехать сюда. Но Шур чувствует себя подавленным из-за ответственности, которая на нем лежит. Есть также доктор Экснер, рекомендованный Пихлером, но ему, конечно, не хватает опыта для более сложных случаев. Появились поражения, которые очень беспокоят доктора Шура. Мари беспрестанно пишет ему по этому поводу, чтобы держать его в курсе рекомендаций, добытых ею по поводу его болезни.

– Как она?

– Проведала нас на прошлой неделе. Показала фильмы о «Морской лилии» – своей резиденции в Сен-Тропе. Она так часто предлагала принять нас там вместе со своей семьей. Теперь благодаря магии кино мы увидели красоту этого места, полностью созданного ею ради своего «счастья наяды», как она это называет, поскольку очень любит купаться в этом лазурном море. И она поощряла отца завершить свой труд. Сказала, что спасла многих психоаналитиков евреев, бежавших из Германии и Австрии, – добавила Анна после некоторого колебания.

– Надо организовать приезд доктора Пихлера, – сказал Зауэрвальд. – Но для него будет нелегко добиться английской визы, поскольку он не еврей. Мне самому было бы трудно.

– Папа удивлен вашим визитом. Удивлен, но рад, и я думаю, у него есть что вам сказать. Мы все знаем, чем обязаны вам, – добавила она почти неслышно. – Без вас мы бы здесь не были… Идемте, думаю, он уже готов вас принять.

Она проводила его в комнату, смежную с кабинетом Зигмунда Фрейда, где тот отдыхал.

Наконец, он увидел Фрейда. Тот полулежал в шезлонге с открытой книгой – иллюстрированным изданием Библии. Он выглядел бледным и ослабевшим, но в его глазах сохранился особый блеск. Рядом с ним на комоде стояли безделушки из нефрита и великолепная китайская ваза, на которой задерживается взгляд, как и на всех остальных предметах в кабинете, которые завораживали.

– А, вы смотрите на вазу, – заметил Фрейд. – Обратите внимание, там нарисованы три эмблематических дерева: слива, сосна и бамбук. Слива олицетворяет независимость, поскольку ее цветы распускаются, не имея нужды в плодах; сосна – зиму и сопротивление холоду, что означает постоянство и стойкость дружбы; а бамбук гнется, но не ломается – это верность и постоянство, драгоценные качества в друзьях… Я рад видеть вас здесь, – добавил он, протягивая руку. – Анна предупредила меня, что вы зайдете, но не сказала зачем. На самом деле она боялась, как бы вы тут не оказались ради слежки за нами!

– Я хотел вас видеть. Вы ведь помните, что я люблю путешествовать? Хотел лично удостовериться, что моя миссия успешно завершилась. Но я и в самом деле вижу, что здесь все на своих местах и в полном порядке.

– Это благодаря вам мои книги и статуэтки снова со мной, – сказал Фрейд. – С ними я не чувствую себя здесь на чужбине. И они напоминают мне о моих прежних путешествиях, о друзьях, которые мне их дарили.

– Я сам их упаковывал, вместе с вашими одеялами и постельным бельем.

– Нам хорошо здесь. Англичане устроили мне восторженную встречу. Я даже принял двух секретарей из Королевского общества, которые привезли сюда священную книгу этого почтенного заведения, чтобы я поставил в ней свою подпись. Они согласились нарушить правило из-за моей болезни и предприняли эту поездку исключительно ради моей особы. Такие поблажки оказывают только королям. Так что я присоединил свое имя к именам Ньютона и Дарвина… И оказался в хорошей компании, не правда ли? Я снова начал работать над своим «Моисеем» и намереваюсь закончить его, хотя не знаю, сколько времени сердце позволит мне выполнять эту работу. Но писательство поддерживает меня в форме. Мне бы хотелось закончить сочинение своих последних посланий к человечеству. А еще я затеял писать «Краткий курс психоанализа». Подумал, что такое произведение наверняка будет довольно полезно, не так ли? И опять вернулся к вопросу, который уже давно меня изводит. Это касается Шекспира. Кто же все-таки автор его монументального наследия – он или Френсис Бэкон? Или есть другая гипотеза? С тех пор как я здесь, это не дает мне покоя. Идет ли речь о стратфордском мещанине или же о человеке благородного происхождения и большой культуры? Я читал его, когда был подростком, учил его трагедии наизусть…

– Двойственность личности автора наверняка составит вам проблему… Не зная, кем он был, вы не сможете применить к нему вашу психоаналитическую теорию.

– Видите ли, на самом деле для меня будет проблемой вопрос о его отце. Точно так же, как с отцом Моисея. Был ли он сыном еврейской рабыни или египетского фараона? Если Шекспир был сыном неотесанного мещанина Джона Шекспира из Стратфорда, а не аристократом, графом Оксфордским Эдвардом де Вером, то он просто не смог бы написать все эти грандиозные произведения…

– Однако вы сами были отпрыском захолустного городка Фрайберга и при этом точно являетесь автором своих произведений.

– Если только создатель психоанализа не Брёйер… Или Аристотель, который первым заговорил о катарсисе как об эмоциональной терапевтической разрядке. Или гораздо более близкий дядя Марты Якоб Бернаис, известный филолог, желавший примирения Библии и греко-римской культуры и приписывавший катарсису медицинскую, гомеопатическую функцию, способность исцелять зрителя с помощью спровоцированных эмоций.

– Вот ваши истинные отцы.

– Воистину психоаналитическое наблюдение… – И он добавил, помолчав: – Единственное, чего мне здесь не хватает, так это моих сестер. У вас есть новости о них?

– Я их видел.

– Как они? – спросил Фрейд, привстав со своего ложа. – Как их здоровье?

– Чувствуют себя усталыми и больными… Я пытался объяснить им ситуацию.

– Я же сказал вам, что мы с братом Александром заплатим за их выезд.

– Они не хотят уезжать… С вашего позволения я еще раз поговорю с ними, когда вернусь в Германию.

– Все, чего я желаю в этом мире, это вызволить их оттуда. Я уже обращался к вам с этой просьбой. Надо попытаться, всеми доступными средствами… Мне нестерпима мысль, что придется оставить их там.

– К несчастью, я не уверен, что смогу помочь вам, доктор Фрейд. То, что я сделал для вас, и так грозит мне серьезными неприятностями. В Рейхе на меня глядят уже не слишком благосклонно. Я не справился со своим заданием: лишить вас имущества и уничтожить. Это стало известно слишком многим… Но я спас ваши книги. И вот, кстати, держите. Я принес вам это по просьбе Мари. – Он протянул доктору тяжелый пакет.

Фрейд с волнением узнал письма, те самые письма, которые он посылал Флиссу.

– Неужели вам удалось их вывезти?

– Было нелегко. Я изрядно рисковал.

– Спасибо. Спасибо от всего сердца… Вы даже не представляете, как они важны для меня.

– Это рождение психоанализа.

– Да, правда, мы придумали его, – прошептал он. – Нам казалось, что мы поняли мир. Мы были Сфинксами, обладавшими всеми его секретами. Но Флисс не признавал никаких границ. Он изучал своих собственных детей. Держал под наблюдением абсолютно все, оправдываясь тем, что это ради науки. Эрекции, испражнения, носовые кровотечения… Он оказывал на своего сына Роберта извращенное влияние. Я не мог этого принять… Хотя глубоко любил его, так глубоко, как только одно человеческое существо может любить другое на этой земле… Я ничего не сказал… Но больше не мог закрывать глаза.

Фрейд умолк; слезы затуманили его взгляд.

– Я продолжил читать ваши книги, – сказал Зауэрвальд. – В некотором роде занялся самоанализом по вашему примеру. И сейчас чувствую себя лучше. Теперь я понял некоторые вещи и стал меньше подвержен тревоге. Однако воспоминания все еще продолжают накатывать. Думаю, я понял все это, когда пришел шпионить за вами на последнее заседание Общества, когда вы назначили ему миссию изучать и преподавать по всему миру. Я понял тогда, что нам не удалось устранить вас. Что вы оказались сильнее нас. И даже сильнее смерти.

– Есть кое-что, чего я не понимаю, – заметил Фрейд. – Зачем? Зачем вам мне помогать – мне, несущему заразу? Зачем было спасать меня? И подвергать ради этого опасности и свою карьеру, и самого себя?

Зауэрвальд ответил после некоторого колебания:

– Вы, Зигмунд Фрейд, предложили человечеству учение, способное открыть ему все его бессознательные мотивации, и с научной точки зрения я обязан признать, что это великий прорыв. Чтение ваших трудов и личная встреча с вами что-то изменили во мне. Вы проделали брешь в стене. Вы были моей добычей, моей жертвой. А стали моим наставником.

– Но как же евреи?

– Я не изменил свое мнение о них. Они вредны для человечества и должны быть устранены. Прискорбно, но цель оправдывает средства… Однако это не значит, что некий индивид в некоторых случаях не может облегчить некоторые особые наказания.

– Настанет день, когда мы вам понадобимся, – едва слышно проговорил Фрейд, пристально глядя на него. – И в тот день мы будем здесь.

Эпилог

Фрейд устроился в своем кресле со стаканом чая, который ему принесла Паула. В руках он держал драгоценный сверток, который бережно развернул.

Он достал из папки несколько писем, и его взгляд невольно заскользил по хорошо знакомому и дорогому ему почерку, который некогда, стоило ему узнать его, заставлял сильнее биться его сердце. Он тогда лихорадочно вскрывал конверт, спеша обнаружить содержимое, и устраивался за своим столом, закурив сигару. Паула приносила ему чай или кофе, и на какое-то время он ускользал из нашего мира. Иногда он перечитывал их по нескольку раз, прежде чем ответить. Смаковал некоторые пассажи. Наслаждался ими, как изысканными яствами. Смеялся, плакал. Размышлял. Именно так он смог выдвинуть некоторые теории, на которые его вдохновили невероятные или вполне здравые, всегда удивительные, а подчас гениальные, хотя и безумные идеи Флисса.

Он прижал письма к своему сердцу – ему было понятно, почему он так хотел их заполучить.

Он вновь увидел себя много лет назад, открывающим другие письма Флисса, вспомнил, как его сердце подпрыгивало от радости при виде знакомого почерка, вскрывал их, словно там было заключено сокровище… и вдруг подумал об этом образе: неистолкованный сон все равно что нераспечатанное письмо. Но ведь и нераспечатанное письмо подобно сну.

Читая эти письма, он смог вновь обрести очарование встречи, которая изменила его жизнь, придав ей смысл и блеск, привнеся в нее в то же время некоторые неудобства и разочарования. В этих письмах говорилось обо всем, что он любил в этом мире: о родителях, сестрах и брате, о жене, свояченице, детях, близких и друзьях, о его открытиях, пациентах, радостях и печалях, страхах и уверенности, об ошибках и надеждах.

Фрейд без колебаний взял одно из писем – от 8 февраля 1897 года, мучившее его вплоть до того, что не позволяло покинуть город. В нем он упоминал то, чего никогда никому не рассказывал: «Мой собственный отец был одним из тех извращенцев, что обнаружилось благодаря случаям, которые я лечу. Это он был повинен в истерии моего брата (симптомы которой проявлялись при комплексной идентификации), а также в истерии некоторых из моих младших сестер…»

Фрейд встал. Дрожа, он сделал несколько шагов, потом снова взял сигару. Сел, опять раскурил ее и затянулся. Похоже, это его успокаивало.

Как простить отцу изуродованные жизни брата и сестер? И даже если бы он простил его, как простить себя за то, что не смог им помочь? Ведь он был старшим. И должен был знать. Но в то время он был молод и пытался в основном защитить самого себя, вырваться из бедности. У него была своя комната, а они ютились все вместе. Он же был любимчиком, Зиги-Золотцем!

Фрейд снова затянулся, глядя на голубоватые завитки, поднимавшиеся к потолку. Согнувшись, словно под бременем подавляющей его ответственности, он положил руку на лоб, пытаясь унять волну обуревавших его эмоций. Они говорили об этом с Флиссом. Он был единственным. Во время одного из своих кокаиновых сеансов они затронули вопрос об инцесте, поскольку надо же было его так назвать. Частота этого явления, гораздо более распространенного, чем может показаться, навела их на размышления… И вот так он обнаружил исток некоей медицинской проблемы, которая всегда оставалась без ответа, смог докопаться до причины истерии, прежде таинственной. Он был убежден, что она коренилась в сексуальных злоупотреблениях, которые совершил над ребенком отец, дядя или кто-то близкий, друг или родственник. Но, развив эту теорию растления, он наткнулся на враждебность медицинского сообщества по отношению к тому, что было всего лишь гипотезой. И он предпочел изменить мнение. Во время одной дискуссии он сказал Флиссу, что им надо перестать считать причиной истерии сексуальные домогательства, испытанные детьми со стороны взрослых, поскольку это обязывает их обвинить слишком многих отцов – в первую очередь его собственного, разумеется, но и отца Флисса тоже.

Так что ему пришлось свернуть с этой точки зрения, хотя он уверенно ее утверждал. И тогда же он впервые упомянул о существовании пресловутого эдипова комплекса, который сначала логично назвал «отцовским», понаблюдав его у некоторых своих пациентов. Он нашел в нем два чувства: любовь к матери и ревность к отцу и решил, что эти чувства общие для всех маленьких детей. Если дочери желают своего отца, то могут предполагать связь с тем, кого обожают, в своих фантазиях. А поскольку сюда напрашивался сам собой греческий миф об Эдипе, он сменил название комплекса. И тем самым смог спасти отцов – своего собственного и отца Флисса. Он понял, что Флисса это успокоило. А также понял, что именно Флисс пытался склонить его к тому, чтобы отказаться от своих взглядов на роль сексуальных злоупотреблений в генезисе неврозов.

Фрейд искал в нем некоего идеального отца, совсем как Зауэрвальд, встретившийся ему на пути. У обоих была одна и та же проблема в детстве. Домогавшийся отец. Извращенный дядя.

В некоторых случаях приходилось закрывать глаза. Как в том странном сне, который ему привиделся. Это была ночь после похорон его отца. Он видел напечатанное объявление, афишку или плакат, вроде тех, которые запрещают курить в зале ожидания на вокзале, только там можно было прочитать: «Просьба закрыть глаза».

Он узнал место – это была парикмахерская, куда он ежедневно ходил. В день похорон ему пришлось дожидаться своей очереди, чтобы его привели в порядок, и в дом умершего он пришел с небольшим опозданием.

На самом деле в объявлении «Закрыть глаза» имелись два противоречивших друг другу, разных по смыслу предписания в прямом и переносном смысле: во-первых, надо было закрыть глаза покойному, что и было исполнено, а во-вторых, самим закрыть глаза на его грехи. И второй смысл вполне относился к нему, поскольку выражал его желание быть снисходительным по отношению к Флиссу. Если бы он мог, он закрыл бы глаза. Точнее, он и закрыл их в том смысле, что ничего не сказал о его отношениях с собственным сыном и в своем сне пытался снять с себя вину за этот нравственный проступок.

Парикмахерская, где его брили каждый день, напоминала о чистоте, но также и о чувстве виновности, связанном с этой чистотой, которую он искал и которую его отец и отец Флисса запятнали. Парадоксально, но осознание этого посредством сновидения вызвало в нем чувство освобождения. Он уже не чувствовал ни усталости, ни интеллектуальной заторможенности. «Закрыть глаза» означало не видеть, но также было знаком снисходительности.

Смерть старого отца так его огорчила, что он испытывал потребность закрыть глаза на его проступки. Ему всегда приходилось отца спасать. Тот сыграл большую роль в его жизни, надо это признать, и тем труднее было принять, что потомки стали бы сурово судить его, если бы ознакомилось с этими письмами. Так что он его простил. Но не Флисса. У них обоих были аморальные отцы, но не одни и те же. Поэтому, узнав об извращенности своего друга, он решил расстаться с ним, хоть и с сожалением.

Фрейд внимательно посмотрел на старую Библию, которую нашел при переезде. Он вспомнил, как отец вручил ему это издание с посвящением на иврите, где выражал восхищение тем, что совершил его сын, а также свою любовь к нему. Чтобы напомнить сыну о его тысячелетних корнях, он написал, что эта книга была скрыта, как были скрыты Моисеем в святилище обломки скрижалей Завета. И он нарочно ради него отдал переплести в кожу эту особую, необычную версию книги, которая была только у него, где он поменял местами две главы – чтобы выделить ту, где Давид совершает грех, посылая в битву Урию, супруга Вирсавии, чтобы отнять у него жену. Непростительный грех. Но из этого союза суждено родиться Мессии.

Фрейд открыл старую Библию и еще раз прочитал посвящение: «Читай мою Книгу, это я написал, и в тебе откроются источники мудрости, знания и понимания».

Благодарности

Я благодарю Бенуа Рюэля, стоявшего у истоков этой книги, а также Жиля Аэри, Гийома Робера и Клер Ковен.

Также моя благодарность Анн Дюфурмантель за ее благожелательное внимание.

Примечания

1

Эрот изображался не только с луком, но и с лирой, поскольку символически лира и лук в некотором смысле тождественны.

2

Укрепленный город-порт на западном берегу Мисии (современная Турция), по преданию построенный царицей амазонок, давшей ему свое имя. Был разрушен землетрясением, с ХХ века является местом раскопок.

3

Знаменитые путеводители немецкого издательства, основанного Карлом Бедекером в 1827 году.

4

Священник, идеолог чешской Реформации в XV веке. Сожжен на костре вместе со своими трудами за критику церковной и светской власти.

5

Бернхейм, который был родом из эльзасского города Мюлуза.

6

Зд.: анализ профессиональной пригодности для того, чтобы стать психоаналитиком.

7

Второй папа (англ.).

8

В конце XIX века кокаин считался лекарственным средством и его употребление еще не было преступлением. В «Пражском кладбище» Умберто Эко также упоминает об увлечении Фрейда кокаином.

9

Религиозно-мистическое и эзотерическое течение в иудаизме, появившееся в XII веке и получившее распространение в XVI.

10

Сократовский метод стимулирования мышления и установления истины.

11

Древнеримский мраморный барельеф из собрания ватиканского музея Кьяромонти, повторяющий неизвестный древнегреческий оригинал периода раннего эллинизма. Изображает молодую женщину, которая шагает, слегка приподняв подол. Название переводится с латыни как «шагающая».

12

Шёнбрунн – основная летняя резиденция австрийских императоров династии Габсбургов, одна из крупнейших построек австрийского барокко. Входит в число самых красивых дворцово-парковых ансамблей Европы.

13

«Королевский» темно-синий цвет и роскошное убранство поезд получил в 1926 году, когда обшивка вагонов стала полностью металлической, а декор интерьеров был доверен архитектору Рене Пру (René Prou) и виртуозному мастеру декоративного стекла Рене Лалику (René Lalique).

14

Золотой семиствольный светильник (семисвечник), который, согласно Библии, находился в Скинии Собрания во время скитания евреев по пустыне, а затем и в Иерусалимском храме, вплоть до разрушения Второго Храма.

15

Книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержащая еще какие-либо колдовские рецепты.

16

Schtetl (ид.) – зд.: традиционное еврейское местечко.

17

Гроб (фр.).

18

Акулы (фр.).

19

Убитые (фр.).

Content

Элиэтт Абекассис
Тайна доктора Фрейда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Благодарности

Примечания