Вячеслав Фаритов

Онтология трансгрессии: Г. В. Ф. Гегель и Ф. Ницше у истоков новой философской парадигмы (из истории метафизических учений)

Публикация подготовлена в рамках поддержанного РФФИ научного проекта № 15-33-01222

Научный редактор:

кандидат философских наук, доцент Н.А. Балаклеец

Рецензенты:

заслуженный деятель науки РФ, доктор философских наук, профессор В. А. Конев

доктор философских наук, профессор В. Н. Финогентов

Предисловие

Идея книги заключается в исследовании истоков новой философской парадигмы, которая приходит на смену метафизической философии. В становлении философской парадигмы трансгрессии определяющая роль принадлежит двум немецким философам: Г. В. Ф. Гегелю и Ф. Ницше. Раскрытию и обоснованию данного тезиса посвящены все разделы книги.

Результатом проведенного исследования должно стать новое видение характера и содержания историко-философского процесса и новое видение самой жизни. Для философии в ее историческом развитии и в ее современном состоянии феномен трансгрессии имеет не меньшую значимость, чем феномен трансценденции. Как онтологическая перспектива трансгрессия позволяет разработать такую модель мира, которая является более адекватной для описания сложного многоуровневого и разнородного характера мироздания, нежели перспектива трансценденции, которая, в свою очередь, в большей степени подходит для создания интегративных моделей мироздания. Разработка концепта трансгрессии приводит также к ограничению понятия «трансценденция»: под трансценденцией больше не подразумевается любой «выход за пределы», но только такой переход, который связан с восхождением к максимально интегрированному единству бытия и сущего. Выход за пределы установленных границ, не приводящий к установлению такого интегративного единства, относится уже не к трансценденции, но к трансгрессии.

Первые наброски к данной работе были сделаны автором десять лет назад, в 2007 году. В качестве развернутого введения к завершенной ныне книге можно рассматривать опубликованную в 2012 году монографию под названием «Трансгрессия и дискурс», а также защищенную в 2016 году в Московском педагогическом государственном университете докторскую диссертацию «Трансгрессия и трансценденция как онтологические перспективы дискурса».

Работа выполнена на стыке истории философии и онтологии. Предметом исследования является история метафизических и постметафизических учений европейской и русской философии в их онтологическом аспекте.

Введение

С древнейших времен философские построения рассматривались как пути познания истины. Пробуждение от догматического сна, провозглашенное И. Кантом и осуществившееся в различных направлениях философской мысли XX столетия, фактически положило конец отождествлению философского дискурса с «познанием абсолютной истины». Первое – познание – осталось еще за научным дискурсом. Второе – абсолютная истина – за религиозным дискурсом. Философия постепенно стала приходить к осознанию самой себя – к тому, чем она была под покровом научности и религиозности. Эта процедура саморефлексии проходила весьма болезненно, так как идеалы научного и религиозного дискурсов были вплетены в структуру философии самым сложнейшим образом в течение практически всей истории ее существования. Поэтому разрыв с данной традицией производил впечатление конца самой философии.

Однако это не конец философии, а один из этапов ее саморефлексии, предполагающий отделение всего чужеродного и осознание того, что она в действительности делает и что не делает. А именно – философия не познает универсальную и вечную истину: после разработок позитивистов и постструктуралистов уже сложно и непродуктивно оспаривать данный тезис. Философия конституирует дискурсивное пространство, в котором нейтрализуются бытийно-смысловые определенности частных дискурсов в их притязании на доминирующее положение. Об этом было известно очень давно: удивление, способность увидеть вещи иначе, раскрыть другие перспективы их существования, выйти за пределы седиментированных дискурсов – вот что составляет основное содержание философского дискурса и что сближает его с поэзией. Правда, в отличие от поэзии, философия должна конституировать теоретически разработанное дискурсивное пространство. В этом и состоит основной источник искажений философии путем приравнивания ее к «знанию» (что практически невозможно сделать с поэзией). Если философия абсолютизируется как дискурс, если ее дискурсивная определенность начинает приниматься в качестве значимой самой по себе, возникает указанная аберрация: философия становится одним из дискурсов, высказывающим те или иные положения, обладающие позитивным содержанием. Но ни трансценденция, ни трансгрессия как базовые онтологические перспективы в философии не высказывают ничего позитивного. Такова специфика философского дискурса, не позволяющая поставить его в один ряд с другими дискурсами, выводящая его за пределы этого ряда и придающая ему особый статус.

Трансценденция в философии может раскрываться в качестве перспективы знания о том, что выходит за пределы чувственного восприятия, за пределы всякого конечного и ограниченного познания. Таково наивно-метафизическое понимание трансценденции, превращающее философию в стандартный дискурс. Отказ от понимания трансценденции в качестве знания о метафизической области бытия был намечен еще в кантовском критицизме. В XX столетии эта тенденция к лишению трансценденции гносеологического и эпистемологического статуса найдет воплощение в различных направлениях: в экзистенциализме (наиболее ярко у К. Ясперса), логическом позитивизме (Б. Рассел, Р. Карнап, Л. Витгенштейн) и постструктурализме (в особенности Ж. Деррида). Весь этот критический и деконструктивистский процесс не означает, что трансценденция обязательно должна быть отброшена. Результатом становится смена ее статуса: из абсолютного знания о бытии трансценденция превращается в одну из бытийно-смысловых перспектив. Как таковая она может выполнять функцию либо укрепления, седиментации дискурсов, либо нейтрализации дискурсивной определенности. В первом случае мы получаем систему как абсолютизированный философский дискурс, состоящий из набора гипостазированных философем, которые поддерживают и обосновывают те или иные дискурсивные формации: государство, социальные институты, религию, мораль, дух народа и т. п. Если философии недоступно познание абсолютной истины, то, по крайней мере, она может сама производить такие истины – в качестве эффекта дискурса. И эти истины будут оказывать достаточно сильное воздействие на человечество. Во втором случае философский дискурс конституирует специфическое пространство нейтрализации сложившихся и установленных дискурсивных определенностей.

Одним из наиболее продуктивных способов деонтологизации трансценденции является анализ языка философии. Ф. Ницше был одним из первых, кто апробировал этот путь лингвистической деструкции метафизики, трактуя философские истины как «стершиеся метафоры», языковые тропы, чье происхождение было забыто. Причем из всех метафор, которыми переполнен любой язык (и житейский, и научный), философские трансценденталистские понятия являются наиболее опустошенными и бессодержательными – в XX столетии к такому выводу придут представители самых различных философских школ и направлений. Так, Р. Карнап обозначил подобные слова термином «псевдопонятие», подчеркивая тем самым, что такое слово, с одной стороны, не обладает никаким определимым значением, а с другой стороны, претендует на такое обладание.

Большая часть основополагающих философских терминов представляют собой такие «псевдослова». Такие понятия, как «фундаментальное основание», «субстанция», сами по себе предполагают нечто конкретное и чувственно воспринимаемое, например, фундамент здания, материальную основу, субстрат. Но, попадая в сферу философского дискурса, они лишаются этих значений, приобретая другие, которые уже не связаны с областью чувственного восприятия, фактического, конкретного и определенного. Эти новые значения отсылают к тому, что непосредственно не может быть представлено в сфере имманентного в силу своей трансцендентной природы. Поэтому все метафизические термины являются метафорами такого рода. Сам термин «трансценденция» есть такая же метафора, поскольку включает в своей состав приставку с пространственным значением («через») и корень со значением «перехода», движения в пространстве. Но ни о каком пространственном переходе в данном случае речи не идет, трансценденция предполагает духовный, умозрительный акт, и выражения «переход через», «за пределы» здесь могут употребляться только метафорически. Об этом хорошо говорит Ф. Кафка: «Многие сетуют на то, что слова мудрецов – это каждый раз всего лишь притчи, но неприменимые в обыденной жизни, а у нас только она и есть. Когда мудрец говорит: «Перейди туда», – он не имеет в виду некоего перехода на другую сторону, каковой еще можно выполнить, если результат стоит того, нет, он имеет в виду какое-то мифическое «там», которого мы не знаем, определить которое точнее и он не в силах и которое здесь нам, стало быть, ничем не может помочь. Все эти притчи только и означают, в сущности, что непостижимое непостижимо, а это мы и так знали. Бьемся мы каждодневно, однако, совсем над другим».[1]

Однако для целей онтологического исследования недостаточно просто раскрыть предельную степень абстрактности философских категорий путем демонстрации их неверифицируемости. Более значимым является то обстоятельство, что подобные метафоры («притчи») отсылают к универсальной метафизической конструкции, которая определяет специфику формирования мировосприятия западноевропейского склада. Указание на это мы находим у О. Шпенглера: «С метафизической точки зрения значение отделения фиксированного языка не было оценено достаточно высоко. <…> Из противоречий между застывшим языком и бурлящей кровью, становящейся историей, возникают негативные идеалы абсолютного, вечного, общезначимого». И далее: «То понимание, в рамках которого появились первые имена, обусловлено альтернативой между видимым и невидимым. Возможно, первыми numina, вещами были явления видимого мира, которые можно было ощутить, услышать, наблюдать их воздействия, но не увидеть».[2] В приведенной цитате показан исторический генезис трансценденции во взаимосвязи с развитием фиксированного словесного языка и выделением зрения в качестве основного источника ориентирования в мире. Возникающие на этой основе противопоставления изменяющегося и застывшего, видимого и невидимого закладывают основу для дальнейшего формирования всех базовых оппозиций метафизики: становления и бытия, явления и сущности, конечного и бесконечного, временного и вневременного (вечного), чувственно воспринимаемого и сверхчувственного, имманентного и трансцендентного. В этих оппозициях второй член получает привилегированное значение по отношению к первому. И вместе с тем второй член генеалогически всегда есть производное от первого, его побледневшая метафора. Задолго до появления «деконструкции» этот момент был раскрыт Гегелем, в частности, в его диалектике конечного и бесконечного.

Мы можем, приняв во внимание генеалогический подход к истории метафизики, эксплицировать во всех философских трансценденталиях эмпирическую, чувственно-воспринимаемую основу их происхождения. Так, дух генеалогически и этимологически восходит к воздуху, ветру, дыханию.[3] Материя и субстанция восходят к земле, почве, матери. Единый и невидимый Бог может быть отнесен к солнцу – источнику света и жизни, на который нельзя смотреть непосредственно. Эмпирический источник трансценденции может быть найден в древнем опыте пространственного перехода границы – по ту сторону гор, по ту сторону потока по направлению к неизвестному. Однако такое разыскание, интересное само по себе, малопродуктивно для целей онтологического исследования. Во-первых, происхождение какого-либо феномена не проясняет специфику его существования и употребления. Если понятие «духа» и восходит к понятию «воздуха», то отсюда не следует, что в развитых философских системах концепт духа будет, в конечном счете, подразумевать только воздух. В философии дух приобрел значительно более сложный спектр значений. Во-вторых, следует учитывать обратимость такого подхода. Можно умозаключать и в совершенно противоположном направлении: эмпирические явления выступают не первоисточником представлений о трансцендентном, но, напротив, идеи трансцендентного на ранней стадии развития человечества получают грубое и неадекватное воплощение в форме эмпирического, чувственно-воспринимаемого. Такой взгляд представлен, например, у В. С. Соловьева. На ступени «естественного откровения» первоначало существует «не в своей собственной определенности, не само в себе, а в своем другом, т. е. в природе». Только на третьей ступени «положительного откровения» божественное начало «открывается в своем собственном содержании, в том, что оно есть в самом себе и для себя».[4]

Отсюда следует, что, не вставая заранее на позиции идеализма и материализма, мы не можем определить, что является метафорой чего. Нет возможности дать однозначный ответ на вопрос, является ли Бог всего лишь метафорой солнца, солнцем, возведенным в абстракцию сверхчувственного и трансцендентного; или же солнце – только метафора для Бога, чувственный образ для сверхчувственного. Нельзя точно установить, что здесь означаемое, а что означающее. Проблема в том, что в метафизических оппозициях не только второй член является производным от первого, но оба члена производны друг от друга, оба являются продуктом конструкции смысла, предполагающей возможность и необходимость подобных оппозиций.[5] Это означает, что нет возможности выйти за пределы философских метафор, оставаясь в смысловом поле, структурированном этими же метафорами. В оппозиции чувственного и сверхчувственного метафорой являются оба члена, вся эта конструкция метафорична.

Описание этой фундаментальной метафорической и метафизической конструкции дает Гегель: «Во-первых, каждый язык сам по себе обладает массой метафор. Они возникают благодаря тому, что слово, которое вначале означает лишь нечто совершенно чувственное, переносится на духовное. «Схватить», «постигнуть» и вообще много слов, относящихся к знанию, будучи взяты в своем собственном значении, имеют совершенно чувственное содержание, которое, однако, затем отбрасывается и заменяется духовным значением; первый смысл слова имеет в виду нечто чувственное, второй – духовное. Но затем метафорический элемент в употреблении такого слова постепенно исчезает, и благодаря привычке несобственный смысл слова превращается в собственный».[6] Здесь базовая метафизическая оппозиция чувственного и духовного дана в корреляции с лингвистической оппозицией собственного и несобственного смысла слова. Движение метафоризации – как замены собственного чувственного смысла слова на несобственный духовный – есть, по сути, диалектическое движение снятия (Aufhebung): «Это принадлежащее понятию духа снятие внешности есть то, что мы назвали идеальностью. Все деятельности этого духа суть не что иное, как различные способы приведения внешнего к внутреннему, которое и есть сам дух, и только через это возвращение, через эту идеализацию, или ассимиляцию, внешнего дух становится духом и есть дух».[7]

Такова основа метафизического тропа: перевод внешнего во внутреннее, чувственного в духовное. Но, как было показано выше, сами данные оппозиции рождаются в процессе этого перевода, этого производства метафор и вне его не существуют: внешнее немыслимо без внутреннего, чувственное без духовного и наоборот. У Гегеля показан не только переход внешнего во внутреннее (Erinnerung, «овнутрение»), но и переход внутреннего во внешнее (Entäußerung, «овнешнение»): внешнее уже есть инобытие духа (т. е. внутреннего), его отчуждение и овнешнение. Внутреннее, в свою очередь, есть возвращение духа из своего овнешненного инобытия к самому себе. Внутреннее, духовное есть метафора внешнего, чувственного, но и внешнее также есть метафора внутреннего. К чему же, в конечном счете, отсылает метафизическая метафора?

Выход из этого круга возможен путем переноса акцентов с элементов метафоры на само движение метафоризации. В метафоре значимы не крайние термины (в данном случае, внутреннее и внешнее, духовное и чувственное), но переход, нейтрализующий оба термина, снимающий их в своей абстрактности. То, что получается в результате, – это внутреннее, адекватным образом присутствующее во внешнем, или внешнее, являющееся адекватным способом бытия внутреннего. Т. е., это уже не внутреннее и не внешнее сами по себе: ни то, ни другое в отдельности, но и то и другое одновременно. Внешнее должно перестать быть только внешним, внутреннее – только внутренним. Как отмечает И. А. Ильин: «эмпирическое превращается в адекватное выражение, в «знак» того метафизического содержания, которое ему дано вместить и раскрыть».[8] Иными словами, имманентное превращается в знак трансцендентного, становится означающим для трансцендентального означаемого. Но для этого значение имманентного как только эмпирической предметности (связанное, прежде всего, с возможностью употребления) должно быть диалектически снято.

В философии XX века такое понимание трансценденции представлено в учении К. Ясперса, в предложенном им концепте шифра. Шифр представляет собой «бытие границы как языка трансценденции»; то, что «открывает трансцендирующей экзистенции бытие в существовании»; «чистое самоприсутствие трансцендентности в имманентности»; «бытие, которое дает нам представление о трансценденции как присущей в настоящем».[9] Шифр – это существование как язык трансценденции. Но все существование так или иначе представляет собой язык (не лингвистический, который является только одним из видов языка, но множество разнохарактерных семиотических систем). Мы не имеем доступа к существованию, которое ничего бы не выражало и не сообщало, ничего бы не значило, не обладало бы значимостью и смыслом. И в большинстве случаев нашего повседневного бытия мы имеем дело с существованием, обладающим вполне определенным смыслом, фиксированным набором значений и фиксированной значимостью. Каждый предмет и каждое слово в горизонте повседневного обхождения имеют такое-то определенное значение и таким-то определенным образом соотнесены с другими предметами и словами.

Превращение существования в шифр предполагает операцию десемантизации: нейтрализацию уже существующей бытийносмысловой определенности. Слова и предметы должны быть предварительно лишены своего предметного значения, чтобы затем можно было осуществить придание им значения совершенно иного плана. Для начала необходимо изъять из слов и предметов их означаемые, чтобы существование превратилось в пустой знак, плавающее означающее. Затем этому освобожденному означающему придается новое означаемое – трансценденция. Но последнее не выражает ничего определенного и определимого, так как в противном случае это не трансценденция, а имманенция, область явлений, а не вещей в себе, если использовать кантовскую терминологию. Придание трансценденции какого-либо позитивного смысла приводит либо к гипостазированию того или иного аспекта существования, либо к устранению трансценденции в качестве трансценденции, к отказу от нее (последнее сделал Гегель в своей диалектике: трансцендентное для него лишь момент, который должен быть подвергнут снятию). Чтобы сохранить трансценденцию в качестве трансценденции, у нас есть только один путь, предложенный Кантом и продолженный Ясперсом: признать отсутствие у нее какой-либо позитивной определимости. Трансценденция может быть только тем, чего нет в нашем существовании, и единственный смысл ее может заключаться в обнаружении несамодостаточности этого существования. Трансценденция как означаемое есть фактически отсутствие означаемого, нулевое означаемое. Других вариантов здесь быть не может, если мы хотим вести речь именно о трансценденции.

На первый взгляд может показаться, что такой вывод приводит лишь к нигилизму, к тотальному обессмысливанию существования. Однако это не так. Хотя трансценденция и не дает никакого позитивно определимого смысла, но она позволяет нам освободиться от своей привязанности к конкретным дискурсам и от склонности придавать перспективам этих дискурсов абсолютную значимость. Трансценденция обнаруживает тот факт, что любая определенность нашего существования сконституирована дискурсивными практиками и потому не может быть абсолютным смыслом нашего бытия. Благодаря этому снимается фиксированная и замкнутая определенность дискурсов и существование становится открытым горизонтом, уходящим в бесконечность.

Философское мышление, таким образом, выходит за пределы любого предмета, направлено по ту сторону предмета, к тому, что не есть предмет – т. е. осуществляет трансценденцию той или иной предметности в ее фиксированной определенности. В этом смысле философия есть трансцендирующее мышление или метафизика, как говорит об этом Ясперс: «Можно сказать, философское объяснение достигает своей цели, когда вещь становится беспредметной, причем в двояком смысле, который заключается в том, что для позитивиста ничего не остается потому, что он не видит больше предмета, тогда как для философа благодаря этому возникает свет. В исчезновении предмета он, правда, не может охватить подлинное бытие, но может быть наполнен им».[10] Поскольку определенность любого предмета есть продукт того или иного дискурса, постольку философия как трансцендирующее мышление трансцендирует не только и не столько отдельный предмет, сколько сам дискурс, в рамках которого определенность данного предмета конституируется. В этом плане философская рефлексия деструктивна по отношению к любому частному дискурсу: она нейтрализует его определенность, раскрывая тем самым возможность иных конфигураций смысла и бытия.

Передать такой опыт в языке можно только посредством метафор. Философия «мыслит трансценденцию по аналогии с предстоящим ей в наглядной и логической данности мировым существованием. Само это мыслимое есть лишь символ, как язык, который теперь стал сообщим другому».[11] Такова специфика философской метафоры или «шифра».

Таким образом, смысл трансценденции заключается в нейтрализации имманентности, в нейтрализации дискурсивной определенности. Трансценденция не отсылает к какому-либо потустороннему бытию, она отсылает только к имманентности, к нашему же существованию. Но эта имманентность и это существование становятся преобразованными: они освобождаются от своей замкнутости и фиксированности, утрачивают свой принудительный характер. Если же мы попытаемся перенести акцент с преобразованной трансценденцией имманентности на саму трансценденцию как на обладающую позитивным содержанием, то получим лишь набор гипостазированных категорий. Последние, конечно, имеют то преимущество, что могут быть представлены в качестве абсолютных истин, обладание которыми дает власть и превосходство в пространстве дискурсов. Иметь и в трансценденции нечто позитивно определенное всегда удобнее и выгоднее для тех, кто в действительности привязан лишь к определенностям своего наличного бытия. Но такой подход, если оставить в стороне его чисто прагматическую и утилитарную направленность, является грубым вариантом «трансцендентизма», наивной и догматической метафизикой. Придавая трансценденции позитивную определенность, мы встаем на те заведомо ошибочные пути, которые подверг критике Кант, которые изживал в своей диалектике Гегель.

Таков антиномичный характер перспективы трансценденции в философском дискурсе. Либо мы встаем на путь гипостазирования и впадаем во все те апории и тупики, которые уже были исследованы и отброшены философией. Либо мы отказываемся от попыток нахождения какого-либо позитивного содержания в трансценденции и признаем, что, мысля трансценденцию, мы не мыслим ничего определенного, а подходим к тому, что ставит пределы нашим притязаниям на знание и обладание. Следует учитывать, что трансценденция как бытийно-смысловая перспектива (а не только как термин) не есть порождение собственно философского дискурса. Зачатки этой перспективы можно найти еще в мифических дискурсах, а наиболее полное ее оформление осуществляется в религиозном дискурсе. Именно в религии была сконституирована оппозиция имманентного и трансцендентного, земного и божественного. Философский дискурс скорее застает эту оппозицию как нечто данное и ищет способы устранения разрыва между трансцендентным и имманентным. Хотя с другой стороны, влияние религиозного дискурса на философию приводит к противоположному направлению: к усилению и абсолютизации оторванной от имманентности трансценденции, к постулированию метафизической теории двух миров. Философский дискурс постоянно движется в этом антиномичном поле, так что, например, у Гегеля можно найти одновременно и тенденцию к устранению разрыва между трансцендентным и имманентным и установку на абсолютизацию божественного и логического.

Выйти из этого проблемного поля можно путем создания альтернативы той метафизической конструкции, которая была положена в основу западной философии. Поиски такого альтернативного варианта построения философского дискурса одним из первых осуществляет Ф. Ницше.

На наш взгляд, наиболее значимым моментом здесь выступает переход философского дискурса от перспективы трансценденции к перспективе трансгрессии.

Термин «трансгрессия», как и «трансценденция», является философской метафорой, поскольку как таковой содержит в себе пространственные представления, связанные с подвижностью границ (например, между сушей и морем). В качестве метафоры это представление (но, естественно, не сам термин) употребляется уже в Ветхом Завете: «Меня ли вы не боитесь, говорит Господь, предо Мною ли не трепещете? Я положил песок границею морю, вечным пределом, которого не перейдет; и хотя волны его устремляются, но превозмочь не могут; хотя они бушуют, но переступить его не могут. А у народа сего сердце буйное и мятежное; они отступили и пошли» (Иеремия 5:22–23). Интересно, что в этом фрагменте представление о трансгрессии связано с трансценденцией: творческая воля Бога, создающая универсальный космический порядок (трансценденция), и человеческие деяния, способные преступить положенные пределы (трансгрессия). Здесь же значим образ моря как метафоры начала, отличающегося по своему характеру от божественного. Море – это бушующий хаос, не ведающий предела, устремляющийся за границы установленного порядка. Только божественная трансценденция могла положить предел этой стихии – насильственный предел, поскольку море не прекращает своих устремлений к нарушению всех границ. Но есть и другое море – человеческое, которое эту трансгрессию осуществляет.

В философских текстах помимо стершихся метафор (к которым относится философская терминология) употребляются и метафоры явные, т. е. такие, которые открыто используются в качестве метафор. Формально они служат образами, обеспечивающими наглядное разъяснение тех или иных философских положений. Одной из наиболее значимых метафор такого рода является солнце. Это божественный свет и свет сознания, разума, определяющий основную направленность западноевропейской метафизики: от древних греков (солнце Платона) до Хайдеггера (просвет бытия). У Гегеля мы читаем: «Здесь (на Востоке – В. Ф.) восходит внешнее физическое солнце, а на Западе оно заходит: но зато на Западе восходит внутреннее солнце самосознания, которое распространяет более возвышенное сияние. Всемирная история есть дисциплинирование необузданной естественной воли и возвышение ее до всеобщности и до субъективной свободы».[12] Необузданная естественная воля может быть уподоблена человеческому морю, которое постепенно в ходе мировой истории приводится к свету самосознания как универсальному организующему принципу нововременной метафизики. Кризис метафизики света (трансценденции) выражается в образе заката: заходит не только физическое, но и внутреннее солнце. Человечество вновь оказывается в открытом море – в перспективе трансгрессии.

У Ницше все эти метафоры собираются в одном контексте: «Величайшее из недавних событий – что «Бог умер» и что вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия – начинает уже отбрасывать на Европу свои первые тени. По крайней мере, тем немногим, чьи глаза и подозрение в глазах достаточно сильны и зорки для этого зрелища, кажется, будто закатилось какое-то солнце, будто обернулось сомнением какое-то старое глубокое доверие: с каждым днем наш старый мир должен выглядеть для них все более закатным, более подозрительным, более чуждым, «более дряхлым».[13] Речь здесь идет о закате солнца трансценденции, столь долго стоявшего в зените европейской метафизики и культуры. Одновременно это и закат того мира, который произрос под этим солнцем – закат Европы. Метадискурс трансценденции теряет свою власть, его бытийно-смысловые перспективы становятся все более незначимыми, удаленными от существования. Но закат предвещает и новый рассвет, утреннюю зарю: «В самом деле, мы, философы и «свободные умы», чувствуем себя при вести о том, что «старый Бог умер», как бы осиянными новой утренней зарею; наше сердце преисполняется при этом благодарности, удивления, предчувствия, ожидания, – наконец, нам снова открыт горизонт, даже если он и затуманен; наконец, наши корабли снова могут пуститься в плавание, готовые ко всякой опасности; снова дозволен всякий риск познающего; море, наше море снова лежит перед нами открытым; быть может, никогда еще не было столь «открытого моря».[14] Закат старой трансценденции влечет за собой возможность создания новых всеобъемлющих перспектив, которые поставят человечеству новые цели, новые горизонты. Трансценденция рождается из хаоса трансгрессии, как самопреодоление, самоорганизация этого хаоса. И бытие современного человека – по крайней мере, тех, кто достаточно осознает происходящее – это блуждание, странствование по открытому морю трансгрессии, которое теперь вышло из своих пределов и затопило сушу: «а никакой «суши»-то уже и нет!».[15]

Переход к перспективе трансгрессии существенно меняет характер философского дискурса. Он становится децентрированным, подвижным и открытым. Используя синергетическую терминологию, можно сказать, что философский дискурс переходит в неустойчивое и неравновесное состояние. Более того, такое состояние культивируется самим дискурсом – в противоположность тяготению к устойчивой системности в метафизическом варианте философского дискурса.

В перспективе трансценденции нейтрализация дискурсивной определенности осуществлялась посредством превращения слова в знак трансцендентального означаемого. В перспективе трансгрессии нейтрализация осуществляется путем освобождения слова от фиксированной соотнесенности с означаемым и переводом его в своеобразное блуждающее, текучее состояние. Означающее удаляется от денотативного центра посредством умножения вариантов возможных смысловых коннотаций. Смысловая соотнесенность слова с пространством того или иного дискурса начинает размываться, хотя внешняя оболочка дискурсивной единицы сохраняется и в этом случае. В основе же своей слово становится подобно воронке, которая, как странный аттрактор, втягивает в себя разнонаправленные бытийно-смысловые перспективы. Это приводит к выходу слова из репрезентативного означающего режима: оно больше не может рассматриваться как знак, отсылающий к идентичному с самим собой означаемому. Означаемое рассеивается среди множества возможных путей, по которым оно блуждает в различных направлениях, переходя от одного к другому без какой-либо системности.

Отсюда следует, что в философском дискурсе в трансгрессивном режиме понятия практически исчезают. Строго говоря, понятий не было и в метафизическом варианте философского дискурса, поскольку трансцендентальное означаемое, как было показано выше, не подразумевает под собой никакого позитивного референта. Но в классической философии слова употреблялись так, как если бы они были понятиями. Отсюда проистекает предложенная Ф. А. Ланге характеристика спекулятивного мышления как «поэзии понятий» или как «псевдопонятий» у Р. Карнапа. В неклассическом философском дискурсе отсутствует и эта поэзия понятий. Так, говоря о теории языковых игр Л. Витгенштейна, Б. М. Гаспаров отмечает: «Результатом этого континуума аналогий является не имеющее единого центра поле смыслов, связанных отношениями «семейного сходства», а не понятие, к которому, как к вершине пирамиды, восходили бы все его конкретные манифестации».[16] Это совсем другая онтология, совсем другой режим функционирования языка и дискурса: не трансценденция («вершина пирамиды»), но трансгрессия («поле смыслов»).

До Витгенштейна это «не имеющее единого центра поле смыслов» получило свое воплощение в стиле философствования Ницше. Как справедливо отмечает В. М. Бакусев: «понятий, в строгом, философском смысле этого слова с их жесткой однозначностью и окончательной содержательной очерченностью у Ницше вообще не найти – он работает сплошь со связями, мостами (так сказать, с логическими операторами, и чаще всего с негацией) между готовыми, традиционными понятиями: традиционные связи между ними он нарушает, а новые строит. <…> Лучше всего такой метод характеризовать как выстраивание новых перспектив (а не архитектурных комплексов, как в классической философии), в которых вещи, сама жизнь видны совершенно иначе, или как магнитное поле, по-своему, по-новому организующее все вокруг себя».[17] Другую значимую характеристику ницшевского стиля письма дает А. Данто: «Он обычно брал слово, имеющее ограниченное употребление, и придавал ему значительно более широкое значение, используя его для описания таких вещей, которые никогда ранее не рассматривались как подпадающие под значение данного термина. Затем, неимоверно расширив объем этого слова, он заставлял его возвращаться обратно в тот контекст, из которого оно было извлечено. И тогда контекст оказывался перегруженным подобной концептуальной энергией и не был способен ее выдержать».[18]

Подобный, специфически негегелевский, а ницшевский стиль конституирования философского дискурса получит широкое распространение в период неклассики. Прежде всего, здесь следует назвать имена Т. Адорно, позднего Л. Витгенштейна, Ж. Батая, Р. Барта, М. Бланшо, Ж. Бодрийяра, А. Бретона, Ж. Делёза и Ф. Гваттари, Ж. Деррида, П. Клоссовски. В работах названных авторов философский дискурс все более непосредственно отходит от канонов научного дискурса. Это влечет за собой также и отказ от онтологии в ее традиционном варианте, поскольку последний был выстроен на базе веры в возможность познания бытия. Понятие как инструмент такого познания разоблачается в своей несостоятельности и неадекватности, поскольку бытие не постигается в понятиях. Либо само бытие как таковое оказывается лишь сконституированным и навязанным понятием, от которого можно освободиться: «Язык, избавленный от всех понятий, отвечает уже не бытию».[19]

Конечно, следует признать, что опыты радикальных «постмодернистов» во многом представляют собой крайность – подобно футуристическим экспериментам в поэзии или серийной технике в музыке. Но вместе с тем нельзя не отметить, что такой подход позволяет раскрыть действительные границы философского дискурса, подводя его к горизонту собственного исчезновения. Однако философии необходимо оставаться на границе, необходимо оставаться дискурсом, чтобы иметь возможность производить философские высказывания. Как и в случае с трансценденцией, которая как таковая никогда не должна быть достигнута, трансгрессия не должна быть осуществлена до конца, до полного уничтожения всех границ. И в том и в другом случае необходимо осуществить нейтрализацию дискурса, оставаясь в пространстве самого дискурса.

Таков способ нейтрализации дискурсивной определенности в перспективе трансгрессии. Сознание здесь освобождается от власти заданных теми или иными дискурсами траекторий смыслообразования и получает возможность смещать и перемещать перспективы.

В философии трансценденция и трансгрессия выступают в качестве основных перспектив философствования. Философия представляет собой особый тип дискурса, суть которого заключается в нейтрализации бытийно-смысловой определенности любых частных (региональных) дискурсов. Такая нейтрализация осуществляется либо посредством трансценденции, либо посредством трансгрессии. При этом сам философский дискурс необходимо должен двигаться в направлении самонейтрализации. В противном случае, нейтрализуя определенности частных дискурсов, философский дискурс начинает абсолютизировать и седиментировать свои собственные универсальные перспективы, каковы суть трансценденция и трансгрессия. При абсолютизации трансценденции философия раскрывается в качестве метадискурса власти, претендующего на обладание абсолютным знанием. При абсолютизации трансгрессии она превращается в нигилистический дискурс, исключительно деструктивный по своему характеру. Абсолютизированный философский дискурс, утративший способность к самонейтрализации, неизбежно подвергается нейтрализации со стороны других философских дискурсов, которые впоследствии могут быть сами абсолютизированы.

Трансгрессия и немецкий дух: И. В. Гете и Г. Гейне

(философский этюд)

Трансгрессия как природный феномен представляет собой наступление моря на сушу. Во второй части трагедии Гете Фауст становится свидетелем именно такой трансгрессии:

У моря я стоял. Вода росла,

Прилив готовя, грозно пред очами;

Остановилась – и, встряхнув волнами,

На плоский берег приступом пошла.

Тогда меня досада обуяла:

Свободный дух, ценящий все права,

Противник страстный грубого начала,

Не терпит дикой силы торжества.[20]

Дух Фауста, дух европейской культуры находится в конфликте с трансгрессивным началом в природе. «Свободный дух, ценящий-все права» – Den freien Geist, der alle Rechte schätzt[21] – не может признать «Слепой стихии дикий произвол» (Zwecklose Kraft unbändiger Elemente). «Но сам себя дух превзойти стремится» (Da wagt mein Geist, sich selbst zu überfliegen). Фауст возжелал положить предел морской стихии, установить границы и подчинить трансгрессивные силы власти Духа: «От берега бушующую влагу //Я оттесню, предел ей проведу, //И сам в ее владенья я войду!» (Das herrische Meer vom Ufer auszuschließen, // Der feuchten Breite Grenzen zu verengen // Und, weit hinein, sie in sich selbst zu drängen).

«Zu fragmentarisch ist Welt und Leben!», – восклицает Генрих-Гейне.[22] Приводящая в отчаяние фрагментарность мира и существования может быть побеждена только силой философского разума: «Ich will mich zum deutschen Professor begeben». Немецкий философ знает, как привести жизнь к целостности и единству: «Der weiß das Leben zusammenzusetzen, // Und er macht ein verständlich System daraus». Он может устранить трагическую разорванность мироздания. Используя свой философский категориально-понятийный аппарат, он может мастерски заштопать все дыры бытия: «Stopft er die Lücken des Weltenbaus». Этот образ Генриха Гейне подхватывает и развивает Андрей Белый: «Пустота между двумя половинками души (под формой субъекта и объекта) осталась так-таки незаполненной; это рассудил Гегель. Тогда он отыскивает теоретический центр в чужой пустоте; и далее он пытается его сделать – штопальною иглою, сшивающей разрывы души».[23]

Ирония немецкого поэта свидетельствует о зарождающемся кризисе системообразующего мышления в Германии. Изучавший философию у самого Гегеля, Гейне уже ощущал искусственность построений великих немецких систематиков. Что-то было не так с существованием, что-то сопротивлялось как метафизическим, так и диалектическим системам («Du arme Erde, deine Schmerzen kenn ich!»). Великие немецкие философы – реализаторы фаустовского проекта подчинения трансгрессивных аспектов бытия силе разума и духа. Гейне предчувствовал, что этот проект обречен на неудачу. Философская мысль должна была начать поиски новых путей.

Глава 1

Точки бифуркации европейской метафизики

Настоящая глава посвящена анализу отдельных философских учений, которые в истории европейской метафизики составляют специфические переломные, кризисные моменты, бифуркационные точки. В этих пунктах метафизика отклоняется от магистрального направления своего развития и обнаруживает иные, альтернативные пути движения философской мысли. В качестве таких бифуркационных моментов истории метафизики до появления учений Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше мы рассматриваем досократический период античной философии, системы Б. Спинозы и Г. В. Лейбница и учение И. Канта.

В истории онтологических учений истоки перспектив трансценденции и трансгрессии можно обнаружить в философии Парменида и Гераклита соответственно. Метафизика в качестве магистральной линии развития европейской философии полагает трансценденцию как доминирующую перспективу онтологии. Для большинства метафизических систем характерна установка на элиминацию перспективы трансгрессии из пространства философского дискурса. Обращение к перспективе трансценденции в онтологических учениях свидетельствует о начинающемся кризисе трансценденции как онтологической перспективы. В философии Нового времени одними из первых, кто осуществил включение трансгрессии в область онтологии, были Б. Спиноза и Г. В. Лейбниц. В их учениях гетерогенная множественность получает статус определенного состояния или онтологического среза трансценденции (субстанции). В философии И. Канта трансценденция подвергается существенному переосмыслению и представляется в качестве границы, указывающей на недоступное потустороннее. Трансценденция здесь лишается своего содержательного наполнения в целях сохранения основной формы метафизического дискурса: разграничения имманентного и трансцендентного. Впоследствии Г. В. Ф. Гегель осуществит в своей диалектике отказ от метафизической теории двух миров, произведет интеграцию трансгрессии в пространство философского дискурса в качестве внутреннего механизма самодвижения Идеи и Духа. Тем самым Гегель сохраняет содержательный аспект трансценденции в качестве доминирующего вектора онтологии, отказываясь от его формального аспекта – учения о потустороннем. Метафизическая теория двух миров заменяется в гегелевской диалектике трансгрессией как движением снятия. Снятие представляет собой один из первых вариантов осуществления перспективы трансгрессии, который получил наиболее детальную разработку в онтологии Нового времени. В философии Ф. Ницше происходит радикальное перераспределение акцентов в сфере онтологии. Трансгрессия в его учении получает статус основной онтологической перспективы, в то время как трансценденция полагается в качестве эффекта трансгрессии, полезной и необходимой фикции. Предложенная Ницше конфигурация онтологии получила дальнейшую разработку в различных направлениях неклассической философии.

1. Трансгрессия в античной философии[24]

Я с глубоким почтением оставляю в стороне от этого разговора имя Гераклита. Если прочая философская публика отвергала свидетельства чувств, потому что последние указывали на множественность и изменения, то он отвергал их свидетельство потому, что они показывали, будто вещи обладают действительностью и единством.

Ф. Ницше

Для выявления истоков онтологической перспективы трансгрессии необходимо осуществить реконструкцию истории античной философии. Опыт такой реконструкции мы находим у Ф. Ницше, который обращается к древнегреческой философии в небольшой неопубликованной при жизни работе под названием «Философия в трагическую эпоху греков», датируемой 1872 годом.[25] В рукописном наследии сохранился также ряд набросков к продолжению этого исследования. История античной философии была описана до Ницше. Это описание было инициировано самими греческими философами (Платоном и Аристотелем), а в Новое время получило свое наиболее систематическое выражение в лекциях Г. В. Ф. Гегеля, а также в работах других авторов.[26] Однако ницшевский опыт изложения истории древнегреческой философии отличается от других подобных опытов отнюдь не только своей краткостью (как заметил сам Ницше в предисловии к своей работе). Ницше в своем подходе развивает принципиально иную точку зрения на греческую философию, отличную, как от воззрений Виндельбанда и Гегеля, так и от позиций Платона и Аристотеля.

Первое отличие бросается в глаза уже в выборе материала и его оценке: философ избирает в качестве основного содержания своего исследования период досократической философии, более того, именно этот период характеризуется им как высшее и непревзойденное достижение всей античной философской мысли. В традиционном подходе высшим считается период формирования учений Платона и Аристотеля, в то время как эпоха первых философов рассматривается по преимуществу в качестве подготовительного этапа. Эта общепринятая точка зрения поддерживается и Гегелем. Для Ницше – в соответствии с идеями «Рождения трагедии» – с Сократа начинается упадок греческой культуры и, соответственно, философии. Платон и Аристотель по своей значимости стоят для него несравненно ниже, чем Гераклит и Анаксагор.

Задача, которая ставится нами в настоящей части исследовании, заключается в экспликации онтологического аспекта осуществленной Ницше переоценки наследия древнегреческой философии.

Греческая культура уже в период своего становления столкнулась с фундаментальной проблемой множественности и гетерогенности: «Они никогда не жили в гордой изоляции; их «образование», напротив, в течение долгого времени представляло собой хаотическое нагромождение чужеземных, семитских, вавилонских, лидийских, египетских форм и понятий, а религия их изображала настоящую битву богов всего Востока».[27] Этот хаос представлял фундаментальную угрозу существованию греческой культуры, но он же являлся и источником роста ее творческих сил и могущества. Мы видим, что изначально греческая культура представляла собой не замкнутое, иерархически организованное образование, но явление сугубо трансгрессивное, допускающее нарушение границ своего культурного пространства, принимающее в себя чужеродные элементы.

Этот опыт трансгрессии (Ницше будет использовать для его обозначения термин «дионисийское») как фундамент греческой культуры кладет начало и философской мысли. Греческая философия, греческая онтология в основе своей представляет собой мощный порыв к овладению трансгрессивными аспектами существования. «Культура, в основании которой лежит первородный Хаос, должна была решить вопрос об инструменте его обуздания».[28] Трансгрессия составляла сокровенный опыт древних греков, их жизнь, их реальность. Для философии она была исходным пунктом, точкой отсчета. При этом путь обуздания хаоса трансгрессии, по которому пошли первые греческие мыслители, не был единым. Можно выделить, как минимум, два магистральных направления. Первое состоит в сведении трансгрессивной множественности и гетерогенности существования к высшему единству вплоть до отрицания онтологического статуса трансгрессии. Второе заключается в признании онтологического статуса трансгрессивных феноменов и в утверждении их в качестве источника всех возникающих и организующихся единств. Борьба между этими двумя направлениями, а также попытки их объединения составят узловой пункт не только греческой, но и последующей европейской метафизики.

Первое направление формируется в Милетской школе. Фалес, формулируя свое положение «все есть вода», ставит в качестве основной задачи философии упрощение множественности и гетерогенности, вычленение единого из многообразного. Подобная мыслительная операция сама по себе является не чем иным, как абстрагированием. Единое есть абстракция от многообразного. Однако в абстрагировании как таковом еще нет философии. Она начинается с того момента, когда абстракции придается статус онтологического первоначала. То, что было выведено путем отвлечения от многообразного, полагается в качестве онтологического источника самого многообразного. Многообразное и гетерогенное теперь мыслятся как производные от первичного Единого.

Дальше по этому пути пошел Анаксимандр. Единое начало из абстракции превращается им в трансценденцию посредством утверждения неопределенности правещества. Апейрон подобен кантовской вещи в себе, поскольку ему не подходит практически ни одна из категорий мысли и ни одна из характеристик чувственного восприятия. Единственная позитивная характеристика первоначала заключается в том, что оно едино. Благодаря этому заключению Единое изымается из сферы доступного чувственному восприятию и переходит в потустороннюю область сверхчувственного. Так формируется метафизическая теория двух миров. Этот шаг влечет за собой следующий. Если истинным, сущим и первичным объявляется трансцендентное сверхчувственное Единое, то имманентное, чувственно воспринимаемое, множественное, становящееся должно получить противоположную оценку. Причем эта оценка носит одновременно онтологический и этический характер: того, что противоположно Единому, не должно быть. Это существование бесправно, безнравственно. И, тем не менее, оно есть – сама жизнь не может быть избавлена от этого «полного противоречий, самопожирающего и самоотрицающего характера этой множественности»[29] («dem widerspruchsvollen, sich selbst aufzehrenden und verneinenden Charakter dieser Vielheit»).[30] Перед Анаксимандром встает фундаментальный метафизический вопрос: «Как же возможна эта множественность, если вообще существует вечное единство?»[31] («wie ist doch, wenn es überhaupt eine ewige Einheit giebt, jene Vielheit möglich?»).[32] Этот вопрос приобретает этическую значимость: «Откуда это не знающее отдыха становление и рождение, откуда этот отпечаток болезненной судороги на лице природы, откуда этот неумолкающий вопль смерти во всех сферах бытия?».[33]В соответствии со своей метафизической установкой Анаксимандр не мог оценивать сферу имманентного иначе как «мир несправедливости, дерзкого отпадения от первобытного единства вещей»[34] («der Welt des Unrechtes, des frechen Abfalls von der Ureinheit der Dinge»).[35]

Итак, множественность, противоречие, становление – все эти трансгрессивные феномены объявляются Анаксимандром проявлением несправедливости (Unrecht), а в качестве избавления от «проклятия становления» (Fluche des Werdens) мыслится смерть – как радикальное отрицание множественности, несправедливой и виновной по отношению к первоначальному единству (Ureinheit). Столетия спустя эта этико-метафизическая проблема будет вновь поднята А. Шопенгауэром. У него несправедливость будет перенесена в саму трансцендентную основу мира явлений, которая как таковая будет подлежать отрицанию. Ницше, освободившийся от влияния Шопенгауэра, станет утверждать «полный противоречий, самопожирающий и самоотрицающий характер этой множественности». Трансгрессия получит в его философии оправдание в качестве жизни как воли к власти: «Пусть буду я борьбой, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти. Что бы ни создавала я и как бы ни любила я это – скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля».[36] («Dass ich Kampf sein muss und Werden und Zweck und der Zwecke Widerspruch: ach, wer meinen Willen errät, errät wohl auch, auf welchen krummen Wegen er gehen muss! Was ich auch schaffe und wie ich’s auch liebe – bald muss ich Gegner ihm sein und meiner Liebe: so will es mein Wille»[37]).

Это осуществленное Ницше признание и оправдание трансгрессии в античной философии образует второе направление, главным представителем которого является Гераклит. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что в изложении Ницше Гераклит идет раньше Парменида. У Гегеля наоборот: сначала дается Парменид, потом Гераклит.[38] У немецкого классика такой порядок определяется его Логикой: сначала бытие, затем становление. Для Ницше же философия Гераклита выступает ответом на метафизику Анаксимандра. Если последний усматривал в мире становления несправедливость и отпадение, то Гераклит, согласно Ницше, «видел не наказание ставшего, но оправдание становления.[39] («Nicht die Bestrafung des Gewordenen schaute ich, sondern die Rechtfertigung des Werdens»[40]). Оправдывая становление, эфесский мыслитель отрицает метафизическую теорию двух миров, отрицает бытие – оба пункта станут впоследствии ключевыми моментами учения самого Ницше. Для Гераклита, как и впоследствии для Ницше, не существует ничего прочного, готового, застывшего – мир тождественных вещей и сущностей признается ими лишь в качестве фикций. Если для Анаксимандра Единое выступает источником многообразного, то для Гераклита, напротив, «одно есть многое»[41] («das Eine ist das Viele»). «Видимый нами мир знает лишь становление и исчезновение, но не знает пребывания» [42]  («die Welt, die wir sehen, nur Werden und Vergehn, aber kein Beharren kennt»). И ницшевский Заратустра воскликнет: «О братья мои, разве теперь не все течет в потоке[43].»? («Oh meine Brüder, ist jetzt nicht Alles im Flusse[44]»).

В чем же с позиций Ницше видит Гераклит смысл этого вечно повторяющегося круговорота становления и исчезновения? Будет ли это смысл, указующий на скрытый нравственный порядок мироздания? На последний вопрос Ницше дает отрицательный ответ: смысл существования носит не этический, но эстетический характер. Вот ключевой тезис немецкого мыслителя о философии Гераклита: «Становление и исчезновение (Werden und Vergehen), строение и разрушение без всякого нравственного осуждения, в вечно равной невинности составляют в этом мире игру художника и ребенка (das Spiel des Künstlers und des Kindes)».[45]

Гераклитовский образ играющего ребенка получит у Ницше воплощение в учении о трех превращениях.

В философии Гераклита было достигнуто наиболее полное и недвусмысленное утверждение трансгрессии, утверждение, которого не будет знать ни последующая греческая, ни европейская философская мысль. В следующих за Гераклитом философских построениях трансгрессия будет либо подвергаться радикальному отрицанию, либо утверждаться в качестве подчиненного трансценденции аспекта существования.

Отрицание трансгрессии получает свое максимальное выражение в философии Парменида. Если Анаксимандр осудил мир становления как виновный и бесправный, то Парменид объявил этот мир ложным и несуществующим. Существующей признается лишь абстракция наивысшей степени – бытие, не знающее становления, не знающее исчезновения. Никакой трансгрессии – только абсолютное тождество и пребывание. Из всех греческих философов Парменид (а также его последователи) наиболее радикален в своем способе обуздания трансгрессивного хаоса, составляющего основу древнегреческой культуры. Трансгрессивные феномены лишаются им онтологического статуса – с этого пункта метафизика начинает входить в свою полную силу. Очевидно, что дионисийский мир, принятый и осмысленный Гераклитом, а также Эсхилом и Софоклом, производит на Парменида чересчур угнетающее впечатление. И он не нашел иного выхода, иного пути преодоления этого экзистенциального страха, кроме как бежать – «бежать из богатейшего мира действительности, как из пустого, обманного схематизма фантазии… в косный смертельный покой холодного, ничего не говорящего понятия бытия (in die starre Todesruhe des kältesten, Nichts sagenden Begriffs, des Seins)».[46]

Такое радикальное решение проблемы не могло получить безапелляционного и всеобщего признания и не встретить сопротивления. Крайняя в своей односторонности абстракция не может не быть уязвимой. «Тезис Парменида о неподвижности и неизменности истинного бытия побудил философов V в. искать какие-то особые факторы, вызывающие если не изменение, то по крайней мере перемещение элементов бытия».[47] Ницше продумывает возможные возражения против парменидовского учения о бытии. Одно из них состоит в следующем: «Если мышление разума в понятиях реально, то и множественность и движение должны быть реальны, ибо разумное мышление подвижно, а именно оно движется от понятия к понятию, следовательно, внутри множества реальностей».[48]

В Новое время это положение получит воплощение в учении Гегеля о диалектическом движении понятий как моментов Идеи. Гегель будет признавать и множественность и движение, правда, не сами по себе, но лишь в качестве моментов тотальности. Чистое парме-нидовское бытие мыслится Гегелем лишь в качестве абстрактного момента, лишенного самостоятельной значимости и подлежащего снятию.

В античности это возражение против учения Парменида было высказано Анаксагором. Заслуга данного философа, по Ницше, состоит в том, что он утверждает действительность множественности и движения. Тем самым, «отвергается косное, покоящееся, мертвое, единое бытие Парменида».[49] («Also ist jedenfalls das starre ruhende todte eine Sein des Parmenides aus dem Wege geschafft»).[50] Правда, это утверждение множественности и движения не в полной мере соответствует направлению Гераклита. Последний не признавал ничего субстанциального, в то время как Анаксагор полагает множественность субстанций. Учение о бытии было им усвоено, поэтому допускать одно лишь становление на манер Гераклита он уже не мог. Но он не мог и столь однозначно отвергать множественность и движение, как это делал Парменид. Философия Анаксагора представляет собой попытку отыскать некий средний путь, поэтому она сочетает в себе элементы обоих магистральных направлений греческой философии, обозначенных нами выше. В этом плане весьма характерно, что Гегель четко разделяет учение Анаксагора на две неравноценные части: «логический принцип» (учение о νοῦς) и «остальная часть философии Анаксагора»,[51] содержащая учение о многообразии материи. Эту вторую часть Гегель оценивает как противоречащую первой и снижающую значимость учения в целом. Подобная оценка философии Анаксагора была высказана уже Платоном в «Федоне»[52] – Гегель приводит в своем тексте соответствующую цитату).

Позиция Ницше в отношении учения Анаксагора в корне отличается от позиции Платона и Гегеля. Свое изложение он начинает как раз с того пункта, который Гегель поместил в рубрику «остальная часть учения Анаксагора». Для Ницше важно, что Анаксагор не просто постулировал существование множества субстанций, но утвердил фрагментарный и хаотический характер существования в качестве исходного момента: «Анаксагор, благодаря допущению своего хаоса, имел, по крайней мере, то преимущество перед Анаксимандром, что избег необходимости выводить многое из единого, становящееся из сущего («er nicht nöthig hatte, das Viele aus dem Einen, das Werdende aus dem Seienden abzuleiten»)».[53] Таким образом, Анаксагор не осуществляет нивелирование трансгрессивных феноменов существования на манер Анаксимандра и Парменида, полагая их лишь вторичными производными от первоначального единства бытия.

В перспективе ницшевской реконструкции содержания досократического периода античной философии особого внимания заслуживает учение Анаксагора о хаосе. Если Гераклит раскрыл такой аспект трансгрессии как становление, переход одной противоположности в другую, то Анаксагор выявляет другую характеристику трансгрессии: рассеяние и смешение, проникновение всего во все. По словам Ницше, это абсолютное смешение «семян всех вещей» (absolute Mischung aller «Samen der Dinge») Анаксагор «представлял себе полнейшим, вплоть до мельчайших частиц, взаимопроникновением (Durcheinander); как будто все элементы (alle jene Elementar-Existenzen) были истолчены в ступе, превращены в пыль и рассеяны теперь в хаосе, как в кратере, соприкасаясь один с другим (durcheinander gerührt werden konnten)».[54] Перед нами картина трансгрессии в чистом виде: тотальное нарушении границ бытийно-смысловой определенности всех вещей, взаимопроникновение всего во все, отсутствие целостностей и единств, отсутствие организации и фиксированной определенности, отсутствие сущего.

Это трансгрессивное существование, трансгрессивное состояние всего мироздания в художественной форме было описано в рассказе М. Горького «О вреде философии». Речь, правда, здесь идет не о самом Анаксагоре, но о его последователе Эмпедокле: «Я видел нечто неописуемо страшное: внутри огромной, бездонной чаши, опрокинутой набок, носятся уши, глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напоминая медведя, шевелятся корни деревьев, точно огромные пауки, а ветки и листья живут отдельно от них; летают разноцветные крылья, и немо смотрят на меня безглазые морды огромных быков, а круглые глаза их испуганно прыгают над ними; вот бежит окрыленная нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется рогатая голова совы, – вся видимая мною внутренность чаши заполнена вихревым движением отдельных членов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом иронически безобразно.

В этом хаосе мрачной разобщенности, в немом вихре изорванных тел, величественно движутся, противоборствуя друг другу, Ненависть и Любовь, неразличимо подобные одна другой, от них изливается призрачное, голубоватое сияние, напоминая о зимнем небе в солнечный день, и освещает все движущееся мертвенно-однотонным светом».[55]

Этот «хаос мрачной разобщенности», «вихорь изорванных тел», это трансгрессивное движение «отдельных членов, частей, кусков» – все это не было для Ницше плодом разнузданного воображения или философской спекуляции. С точки зрения философа эта трансгрессивная смесь представляет собой продукт опытного, эмпирического подхода к осмыслению мира (в то время как учение о первоначальном единстве мыслится им как результат самой отвлеченной спекуляции). Говоря о происхождении всего из всего (alles aus allem), Анаксагор, по Ницше, мыслит не как метафизик, но как естествоиспытатель (Naturforscher).

Сам Ницше позднее в своем Заратустре представит аналогичную картину фрагментированного, разорванного на части существования: «Поистине, друзья мои, я брожу среди людей, как среди обломков и кусков людей! (wie unter den Bruchstücken und Gliedmaßen von Menschen!) Для меня ужасное зрелище – видеть человека раскромсанным и разбросанным (zertrümmert und zerstreuet), как будто на поле кровопролитного боя и бойни. И если переносится мой взор от настоящего к прошлому, всюду находит он то же самое: обломки, куски людей и ужасные случайности (Bruchstücke und Gliedmaßen und grause Zufälle) – и ни одного человека!».[56] Такова для Ницше реальность существования – трансгрессия.

Попытаемся ответить на вопрос, почему Ницше видит преимущество именно в таком сугубо трансгрессивном представлении существования, в то время как учение о первоначальном единстве оказывается для него неприемлемым? Причина, конечно же, не заключается в положении, что трансгрессивность якобы выступает результатом опыта, а единство есть продукт спекуляции. Причина коренится в философских воззрениях Ницше, которые уже во время написания исследования о греческих философах начинают проявляться в достаточно явной форме. Дело в том, что положение о первоначальном единстве не оставляет никакого места для того творческого процесса, который получит у Ницше наименование воли к власти. Если все уже заранее объединено и определено, то становлению и творческой организации ничего не остается. Воле к власти требуется сопротивление, требуется материал, который бы она могла преодолевать (überwinden), преобразовывать и организовывать. Воля к власти – это вторая трансгрессия, представляющая собой преодоление (Überwinden) первой трансгрессии – анаксагорова хаоса смешения и взаимопроникновения кусков (Bruchstücke) всех вещей.

Проявление воли к власти как организации хаоса Ницше находит в анаксагоровом понимании феномена питания. «Питание тела он [Анаксагор] объяснял тем, что в питательных веществах независимо находятся небольшие составные части тела, крови или костей, которые при питании выделяются и смешиваются с однородными им веществами тела».[57]Питание есть, таким образом, процесс выделения и организации вторичной смеси из первичной. Если в первичной смеси перемешаны разнородные элементы, то во вторичной происходит объединение (Vereinigung) подобных элементов друг с другом. Питающееся тело в данном случае выступает в качестве властной инстанции, которая выделяет (scheidet аш)и объединяет (vereinigt) элементы, необходимые для создания и поддержания собственной организации. Таким образом, вместо заданного единства (Einheit) дано объединение (Vereinigung), вместо субстанции – процесс.

Теперь можно подойти к тому, что является у Анаксагора главным источником движения, вычленения однородного из разнородного. Дух (νοῦς) в истолковании Ницше не выступает в качестве универсального разума, логического принципа всеобщего (как у Гегеля). Для Ницше сущность духа в творческой свободе произвола: «Анаксагоров дух – художник, а именно великий гений механики и зодчества, создающий с помощью простых средств грандиозные формы и пути и своего рода подвижную архитектуры, но всегда в силу того произвола (aus jener irrationalen Willkür), который лежит в глубине души художника».[58] В этом пункте философия Анаксагора сближается с учением Гераклита об играющем ребенке. Деятельность анаксагорова духа – ничем не детерминированная, абсолютно свободная, не подчиняющаяся никакой цели и внешней необходимости – есть только игра («Heraklit würde ergänzen – ein Spiel»).[59] «Эту абсолютно свободную волю можно мыслить только бесцельной, примерно как детскую игру или побуждение художника к творческой игре».[60] («Jener absolut freie Wille kann aber nur zwecklos gedacht werden, ungefähr nach Art des Kinderspieles oder des künstlerischen Spieltriebes»).

Предложенная Ницше трактовка феномена духа у Анаксагора позволяет взглянуть на философию древнего мыслителя как на целостное учение. Если дух является творческим процессом созидания, игрой художника и ребенка, то ему необходим первичный хаос трансгрессии в качестве поля приложения своих безграничных творческих сил. Тем самым снимаются обвинения во внутренней несогласованности учения Анаксагора, высказанные Гегелем и Платоном, а также Аристотелем.[61] Созиданию необходим хаос в качестве своего условия – эта мысль будет сформулирована Ницше в одном из самых известных афоризмов из «Так говорил Заратустра»: «man muss noch Chaos in sich haben, um einen tanzenden Stern gebären zu können».[62] Отсюда Ницше делает заключение: «Становление – не нравственный, но лишь художественный феномен»[63] («das Werden ist kein moralisches, sondern nur ein künstlerisches Phänomen»). Данным положением учение Анаксагора изымается из сугубо метафизического контекста, который в более поздние времена античности стал доминирующим, и переводится в план философии трансгрессии.

Такова специфика ницшевской реконструкции первого периода философии древних греков. Истоком этой древней философии является опыт трансгрессии, который осмысливался греческими мыслителями в двух противоположных направлениях: на пути отрицания трансгрессивных феноменов посредством утверждения первичного единства трансцендентного первоначала и на пути утверждения самостоятельного онтологического статуса трансгрессии. Античная и европейская метафизика в целом развивается в рамках первого направления, истоки которого заложены Фалесом, Анаксимандром и Парменидом. Ницше в своем философствовании обращается к линии Гераклита и Анаксагора, которые признавали трансгрессию в качестве действительного аспекта существования и необходимого условия его творческой организации. Трансценденция задает этическую перспективу оценки мироздания, трансгрессия – эстетическую. Трансценденция является предпосылкой взгляда на мир ученого, видящего во всем многообразном проявление универсальных законов. Трансгрессия есть условие взгляда на мир художника, который усматривает в хаосе становления и разъединения повод для созидания и игры.

Линия трансценденции получила классическую разработку в учении Платона. Не случайно, что Платон в своем «Государстве» отказывается от поэтов – поэты суть трансгрессивные феномены в иерархически упорядоченном идеальном государстве. В эпоху Средних веков трансценденция становится доминирующей перспективой как философии, так и культуры в целом. Линия трансгрессии оказывается вытесненной из пространства официального дискурса и получает свое воплощение в неофициальном, «низовом» срезе культуры.[64] В эпоху Нового времени трансгрессия начинает постепенно приникать в философский дискурс. В целом же и в этот период благодаря определяющему влиянию Р. Декарта трансценденция продолжает выступать в качестве магистрального направления европейской метафизики.

2. Трансценденция и трансгрессия в учениях Б. Спинозы и Г. В. Лейбница

Прежде, однако, чем рассказать, как благодаря Иммануилу Канту разразилась эта революция, необходимо напомнить о философских событиях в других странах, о значении Спинозы, о судьбах Лейбницевой философии, о взаимоотношениях между этой философией и религией, об их столкновениях, их разрыве и т. д.

Г. Гейне

В европейской метафизике, по преимуществу представляющей собой разработку платоновского направления, философские учения Б. Спинозы и Г. В. Лейбница занимают особое положение. Обоим мыслителям удалось выбиться из общей метафизической колеи своего времени – настолько, что их учения, являясь знаковым воплощением культурной и интеллектуальной атмосферы своей эпохи, вместе с тем по заложенным в них потенциям мысли выходят далеко за пределы не только XVII–XVIII столетий, но и всего Нового времени. Идеи мыслителей обнаруживают значительную степень родства с концептуальными разработками онтологии неклассического типа – начиная с Ф. Ницше и заканчивая постструктурализмом и синергетической парадигмой.[65] Философские учения Спинозы и Лейбница, как и большинство метафизических систем, разрабатываются на основе утверждения перспективы трансценденции. Однако и перспективе трансгрессии у них отводится более значимое положение, по сравнению с большей частью метафизических построений классического типа. Результатом такого соединения (но не синтеза) разнонаправленных бытийно-смысловых перспектив становится если не полное устранение, то, во всяком случае, затушевывание метафизической теории двух миров, смягчение границ между имманентным и трансцендентным. При сохранении приоритета метафизического тождества и единства происходит значительное повышение онтологического статуса множественности и гетерогенности. Раскрытие и обоснование данных тезисов составляет содержание настоящего параграфа.

1.1. Субстанция и трансгрессия в учении Б. Спинозы[66]

Начнем с рассмотрения учения Б. Спинозы и попытаемся вначале дать образное представление его концепции. Попробуем представить бесконечное множество отличающихся друг от друга способов бытия – «бесконечное множество вещей бесконечно многими способами». Это множество способов существования обнаруживает вместе с тем такую согласованность друг с другом (также осуществляемую бесконечным множеством способов), что при всем своем разнообразии составляет нечто единое, а именно единую и всеобъемлющую метаперспективу – субстанцию, Бога, Природу. Некий громадный пазл, части которого находятся не в статичном фиксированном состоянии, но непрестанно варьируются, причем таким образом, что изменение одной части согласуется с одномоментным изменением бесконечного множества всех других, так что всегда формируется целостное изображение. Собственно, слово «часть» в данном случае не адекватно, речь скорее следует вести о вариациях в «степенях могущества». И потому более подходящим образом здесь будет море, волны которого могут приходить в различные состояния, достигая максимальной или минимальной степени высоты и скорости. Но море одинаково явлено во всех волнах, будучи имманентно любой из них.

Такова онтология Спинозы в самом первом приближении. Радикальные отличия от онтологии трансценденталистского типа очевидны уже здесь. Отсутствует основанный на трансценденции иерархический порядок, утверждающий в качестве высшего бытия некое никогда не досягаемое первоначало, по отношению к которому все сущее представляется вторичной эманацией, нуждающимся в восполнении недостатком. У Спинозы субстанция имманентна, а каждый модус есть состояние субстанции, а не призрачная тень сияющего в лучах трансценденции первообраза или явление закрытой для нашего познания «вещи в себе». Правда, с позиции отдельного модуса, положение дел не всегда представляется подобным образом: существование не всегда постигается нами адекватно, т. е. в качестве бесконечной согласованности всего со всем. В своем воображении мы отклоняемся от являющей всеобщую гармонию метаперспективы (субстанции); будучи руководимы в своей слепоте аффектами, мы вносим в мир диссонанс и борьбу. Однако универсальный онтологический порядок этим нисколько не опровергается, поскольку речь здесь идет лишь о неадекватном познании, а не о принципиально ином (в онтологическом плане) способе существования. Модусы все равно составляют согласующиеся в бесконечной перспективе субстанции состояния, даже если сами они не имеют об этом адекватного представления. Из этого пункта в учении Спинозы возможен поворот в сторону онтологии трансгрессивного типа, некоторые пути осуществления которого мы проследим в настоящем параграфе.

Конечные отдельные модусы суть единичные вещи. Из них особое внимание в спинозовском учении уделяется телу, на рассмотрении которого мы остановимся более подробно. Новаторство мыслителя в этой области может быть представлено в двух пунктах:

1) устраняется иерархическая противопоставленность тела и души;

2) тело определяется не специфичностью своей субстанции, но характером связи составляющих его других тел.

Первый пункт направлен против идущей от Платона и воплотившейся позднее в христианстве (а в Новое время – в учении Р. Декарта) метафизической традиции, противопоставляющей тело как низший род бытия душе как высшему роду бытия. Для Спинозы тело и душа суть одна субстанция, выраженная под разными атрибутами. Отсюда следует, что перспектива души не имеет онтологического преимущества по отношению к перспективе тела и наоборот. Обе перспективы равноправны в свете метаперспективы субстанции. Здесь спинозовская мысль оказывается гораздо ближе традициям Востока, где тело служит таким же ключом к познанию себя и истины, как и сознание. На Западе же приоритет исконно отдавался духу и сознанию. Онтологическая реабилитация тела проявляется в учении Ницше и последующей за ним неклассической философии. Не случайно подобные мысли высказываются у Ницше устами того, кто носит имя древнего восточного пророка: «С тех пор как лучше знаю я тело, – сказал Заратустра одному из своих учеников, – дух для меня только подобие духа; а все «непреходящее» – только уподобление».[67] («Seit ich den Leib besser kenne, – sagte Zarathustra zu einem seiner Jünger – ist mir der Geist nur noch gleichsam Geist; und alles das «Unvergängliche» – das ist auch nur ein Gleichnis»). [68]

Из данного пункта вытекает ставший хрестоматийным тезис спинозовской философии: «порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей» (Этика, II, 7).[69] Материально-телесные вещи – не вторичные копии идей как вечных первообразов и не продукты ин-тенциональной активности сознания как единственного источника смысла. Но идеи, в свою очередь, не являются вторичными продуктами материально-телесных вещей, их преобразованной формой или следами, отражениями в нашем сознании. Вместе с тем, тело и душа, протяженность и мышление не являются и двумя самостоятельными субстанциями, как в картезианском дуализме. Субстанциально они вообще не различаются, поскольку существует только одна субстанция. У Спинозы утверждается именно параллелизм души и тела: «стремление или способность души к мышлению равно и совместно по своей природе со стремлением и способностью тела к действию» (Этика, III, 28).[70] Наши идеи суть идеи состояний нашего тела и результата воздействия других тел на наше тело, а состояния нашего тела необходимо представлены в идеях. Человек состоит из души и тела, однако не как из двух частей (неважно, утверждается ли их самостоятельность или одна подчиняется другой), но в том плане, что душа и тело – две перспективы его существования, связанные между собою отношением параллелизма. Как уже отмечалось выше, подобный взгляд более характерен для мудрости Востока, нежели для западной традиции.

Ценное замечание по этому поводу дает Ж. Делёз: «Если Спиноза и отвергает превосходство души над телом, то не ради утверждения превосходства тела над душой, что было бы так же мало понятно. Практическое значение параллелизма обнаруживается в пересмотре традиционного принципа, по которому Мораль полагается как некое предприятие, направленное на подавление страстей с помощью сознания… Напротив, согласно Этике, то, что является действием в душе, необходимым образом также является действием и в теле, а то, что является пассивным состоянием [passion] тела, необходимым образом выступает и как пассивное состояние души. Нет преимущества одного ряда [состояний] над другим».[71] Ряды душевных и телесных состояний, таким образом, лишаются своей иерархической соотнесенности и субстанциальной изолированности. Субстанциальное противопоставление телесного и ментального и установление между ними иерархических отношений возможно лишь in abstracto. Поэтому мы говорим о бытийно-смысловых перспективах, подчеркивая несводимость перспективы как способа организации существования к сфере ментально-языкового или материально-телесного. И в этом плане учение Спинозы может быть охарактеризовано как бытийно-смысловой перспективизм. И в этом же плане Спиноза не является ни идеалистом, ни материалистом, ни дуалистом: субстанция в его понимании есть и Бог и Природа одновременно.

Этот пункт в философии Спинозы получит впоследствии свое воплощение и развитие в учении Ницше. И у Ницше, как и у Спинозы, будет утверждаться не однозначное превосходство тела над душой, но взаимопроникновение, трансгрессия телесного и душевного. У Спинозы в данном случае речь пока идет не о трансгрессии, но о параллелизме двух рядов. Но и это положение является значимым шагом ввиду оспаривания господствующей иерархической модели взаимоотношения тела и души.

Второй пункт касается сущности тела. Для Спинозы тело не особая субстанция, но его бытие определяется, прежде всего, характером связи составляющих его элементов – других тел. Тело представляет собой множественность, организованную определенным образом: «Если несколько тел одинаковой или различной величины стесняются другими телами до соприкосновения друг с другом или если они движутся с одинаковыми или различными скоростями так, что сообщают известным образом свои движения друг другу, то мы будем говорить, что такие тела соединены друг с другом и все вместе составляют одно тело, или индивидуум, отличающийся от других этой связью тел» (Этика, II, Определение).[72] И далее: «Тела по своей субстанции не различаются между собой. То, что составляет форму индивидуума, состоит (по предыдущему определению) в связи его тел. Но эта связь, хотя бы тела, составляющие индивидуум, беспрерывно менялись, остается той же самой. Следовательно, и индивидуум будет сохранять свою прежнюю природу как в отношении своей субстанции, так и в отношении своего модуса» (Этика, II, Лемма 4).[73]

Итак, именно способ организации множества разнородных и изменяющихся элементов (каждый из которых сам представляет собой индивидуум, состоящий из других элементов) определяет единство тела. Позднее Ницше скажет: «Тело – это большой разум, множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастух».[74] («Der Leib ist eine große Vernunft, eine Vielheit mit einem Sinne, ein Krieg und ein Frieden, eine Herde und ein Hirt»).[75] Акцент переносится со специфики субстанции на характер связи и организации, в соответствии с чем тело рассматривается как способ организации множества разнородных элементов в некое единое целое, подчиненное одной бытийно-смысловой перспективе. Множественность выступает в качестве необходимого условия организующегося единства. Здесь снова уместна параллель с Ницше: «Я» говоришь ты и гордишься этим словом. Но больше его – во что не хочешь ты верить – тело твое с его большим разумом: оно не говорит Я, но делает Я».[76](«Ich» sagst du und bist stolz auf dies Wort. Aber das Größere ist, woran du nicht glauben willst – dein Leib und seine große Vernunft: die sagt nicht Ich, aber tut Ich»).[77]

Что же представляет собой бытийно-смысловая перспектива, которую разворачивает тело? По Спинозе, сущностью любой единичной вещи является стремление к пребыванию в своем существовании. Причем под таковым стремлением подразумевается не безразличное наличие, но способность к действию: «способность или стремление всякой вещи, в силу которой она одна или вместе с другими вещами действует или стремится действовать, т. е. способность или стремление пребывать в своем существовании, есть не что иное, как ее данная или действительная (актуальная) сущность» (Этика III, 7).[78] Учитывая параллелизм души и тела в спинозовской концепции, сказанное о теле будет справедливо и в отношении души. Всякое тело и душа утверждают свой собственный характер связи и организации элементов, т. е. свою бытийно-смысловую перспективу, исходя из которой они будут оценивать все, с чем встречаются и взаимодействуют в своем существовании. Отсюда проистекает перспективное понимание добра и зла, которое позднее будет разработано Ницше в его учении о нисходящей и восходящей воле к власти как перспективе моральных ценностей: «Мы называем добром или злом то, что способствует сохранению нашего существования или препятствует ему, т. е. то, что увеличивает нашу способность к действию или уменьшает ее, способствует ей или ее ограничивает» (Этика, IV, 8).[79]

Перспективы, определяющие существование людей (поскольку каждый человек суть душа и тело, а последние представляют собой не что иное, как сложно организованные конфигурации), по большей части представляют собой различные аффекты. Аффекты же суть пассивные состояния, в которых наша способность к действию, т. е. бытийно-смысловая перспектива, определяется не единственно нами, но взаимодействием нашей сущности с другими единичными вещами (которые также характеризуются определенной организацией и разворачивают свои бытийно-смысловые перспективы). Другими словами, бытийно-смысловая перспектива, стремлением к утверждению которой определяется отдельный индивидуум, неизбежно вступает во взаимодействие с бытийно-смысловыми перспективами других индивидуумов. Если их перспективы обнаруживают сходство с нашей, такое взаимодействие увеличивает нашу способность к действию (аффект удовольствия). Если их перспективы не согласуются с нашей, такое взаимодействие ограничивает нашу способность к действию (аффект неудовольствия. – См. Этика, IV, 29–31). Видов аффектов столько же, сколько видов объектов, со стороны которых мы подвергаемся воздействию (по теореме 33, IV Этики). Отсюда следует, что различные индивидуумы и даже один и тот же индивидуум могут определяться различными аффектами и, следовательно, быть противоположными друг другу. Так мы приходим к представлению мира как поля борьбы между различными бытийно-смысловыми перспективами за гегемонию: «каждый из нас от природы желает, чтобы другие жили по-нашему. А так как все одинаково желают того же, то все одинаково служат друг другу препятствием и, желая того, чтобы все их хвалили и любили, становятся друг для друга предметом ненависти» (Этика, III, Схолия к 31).[80]

Таким образом, к сущности модуса принадлежит не только стремление сохранять свое существование, но так же и стремление достичь максимальной степени совершенства или, что то же самое, максимальной степени могущества, наивысшей способности к действию исходя из своей бытийно-смысловой перспективы. Другими словами, утверждать свое существование означает и увеличивать степень власти своей перспективы и одновременно противостоять другим перспективам, стремящимся к увеличению своей власти. Здесь уже имплицитно присутствует ницшевское «созидать выше себя» («schaffen über sich hinaus») как основополагающий принцип воли к власти. «Über sich hinaus» представляет собой формулу трансгрессии.

В дискурс-аналитическом подходе Э. Лаклау и Ш. Муфф подобная ситуация столкновения и конфронтации различных дискурсов получила названия антагонизма – борьбы различных дискурсов за «создание значения» или, в предлагаемой нами терминологии, за утверждение бытийно-смысловой перспективы. В качестве способа разрешения антагонизма выступает гегемония – утверждение перспективы одного дискурса и подчинение ей перспектив других дискурсов.[81]У Спинозы мы находим предвосхищение этих идей в его трактовке государства: «Каким образом может произойти это, а именно, чтобы люди, необходимо подверженные аффектам, и притом непостоянные и изменчивые, могли заключить между собой обязательство и иметь друг к другу доверие, это ясно <…> из того, что всякий аффект может быть ограничен только аффектом более сильным и противоположным ему и что каждый удерживается от нанесения вреда другому боязнью большего вреда для себя. При таком условии общество может утвердиться только в том случае, если оно присвоит себе право каждого мстить за себя и судить о том, что хорошо и что дурно. А потому оно должно иметь власть предписывать общий образ жизни и устанавливать законы…» (Этика, IV, Схолия 2 к 37).[82] Государство есть новый, более высокого порядка, тип индивидуума или дискурса, подчиняющий себе вся другие дискурсы и обладающий правом устанавливать единую для всех бытийно-смысловую перспективу посредством отрицания других перспектив, т. е. посредством гегемонии.

Для Спинозы установление такой деспотической метаперспективы (гражданского состояния) есть лишь следствие неадекватности нашего познания. Существует другая метаперспектива, которая обеспечивает освобождение людей от власти аффектов, всегда влекущих их в разных направлениях и, как следствие, сталкивающих друг с другом. Это метаперспектива субстанции (Бога и Природы). Если бы наше познание было адекватным, то мы бы осознали, что «вся природа составляет один индивидуум, части которого, т. е. все тела, изменяются бесконечно многими способами без всякого изменения индивидуума в его целом» (Этика, II, Схолия к Лемме 7).[83] Применительно к праву каждого человека на утверждение своей бытийно-смысловой перспективы этот тезис получает следующий вид: «Если бы люди жили по руководству разума, то каждый обладал бы этим правом без всякого ущерба для других» (Этика, IV, Схолия 2 к 37).[84]

По этому поводу Ницше приводит следующее возражение: «Подобного разума нет, и без борьбы и страсти все станет слабым – человек и общество».[85] Разум в качестве высшей объединяющей инстанции, осуществляющей нейтрализацию различий, Ницше не признается. Спиноза остается верен своей эпохе, полагая разум как интегрирующее начало.

Вместе с тем онтология Спинозы уже не разворачивается исключительно на основе перспективы трансценденции с вертикальными иерархическими отношениями по принципу «земля-небо», но исходит из горизонтальной перспективы моря, где отдельные волны суть модусы этой единой субстанции. Достигший такого адекватного познания модус «постигает себя как интенсивную часть или степень абсолютного могущества Бога, причем все степени согласуются в Боге, и такое согласие не подразумевает никакого смешивания, ибо части являются только модальными, а могущество Бога остается субстанционально неделимым».[86] Конечный модус становится свободным через то, что он постигает себя как модус, приходит к пониманию модальности своего существования.

Исходящее из перспективы трансгрессии Делёзовское понимание бытия как «складки», «ризомы» и «плана имманенции» обнаруживает немало пересечений со спинозовской онтологией. В учениях обоих мыслителей множественность, гетерогенность и перспективность получают существенное в онтологическом плане значение, – что отличает названные концепции бытия от большинства метафизических систем. Вместе с тем, мы не можем утверждать, что, выйдя за пределы метафизического противопоставления имманентного и трансцендентного, философия Спинозы разворачивается целиком из перспективы трансгрессии. Несмотря на разоблачающую характеристику метафизических понятий как результата переступания нашей способности воображения, приводящего к формированию слившихся, лишенных всякой отчетливости образов (Этика, II, Схолия 1 к 40), Спиноза ставит во главу угла своей системы одно из самых отвлеченных метафизических понятий – понятие субстанции. И хотя субстанция мыслится у него как имманентная, по своему происхождению она остается метафизическим термином, трансцендентальным означаемым, берущим свой исток в перспективе трансценденции. Точно так же ставший имманентным Бог у Николая Кузанского сначала существовал в качестве абсолютной трансценденции (средневековый теоцентризм). Спинозовское понимание субстанции есть результат имманентизации трансцендентного. Данный процесс приводит к устранению иерархической противопоставленности двух планов бытия (метафизическая теория двух миров) и раскрытию горизонта тотальности – универсальной и всеобъемлющей бытийно-смысловой перспективы, в которой все прочие перспективы становятся «интенсивными степенями» (Ж. Делёз) или, используя гегелевский термин, моментами.

До Спинозы имманентизация трансцендентного была осуществлена Н. Кузанским и Д. Бруно, после – Г. В. Ф. Гегелем. Такая перспектива занимает промежуточное положение между трансценденцией и трансгрессией. Поскольку в тотальности преодолевается вертикаль трансценденции и устанавливается неиерархическая горизонтальная перспектива, она тяготеет к трансгрессии. Однако при этом тотальность получает приоритетное в онтологическом плане положение, превращаясь в доминирующую метаперспективу, которой так или иначе подчинено все, что есть. В этом смысле тотальность обнаруживает свое генетическое родство с трансценденцией. Отличие в том, что в трансценденции устанавливается единый фиксированный центр (подобно Солнцу на небе, льющему свой благодатный свет вниз на грешную землю и не иссякающему в своем излиянии), а в тотальности центр рассеивается, начиная присутствовать всюду. Но и будучи рассеянным, центр являет свое присутствие во всем, охватывая собой все бытийно-смысловые перспективы. Нейтрализация отдельных дискурсов здесь относительна. На это указывает Гегель, предлагая характеризовать учение Спинозы не как пантеизм, но как «акосмизм».[87] У Спинозы, согласно Гегелю, происходит не столько растворение трансцендентного в имманентном, сколько растворение имманентного в трансцендентном. Трансгрессия, в свою очередь, предполагает отказ и от остающейся метафизической по существу тотальности. Различные бытийно-смысловые перспективы не привязываются более к какой бы то ни было охватывающей их метаперспективе и не имеют никакого основания.

Подобную попытку мыслить существование как полностью лишенное субстанции (понимаемой либо в горизонте трансценденции, либо в горизонте тотальности, т. е. имманентизированной трансценденции) мы находим у Ф. Ницше. Речь идет именно о попытке или об эксперименте, поскольку ницшевское учение вообще не представляет собой организованной и завершенной системы, и в нем апробируются различные мыслительные ходы, исходящие из различных горизонтов философствования. В постструктурализме перспектива трансгрессии становится основным способом осуществления философствования. Существование предстает здесь как ветвящаяся множественность гетерогенных перспектив, не предполагающая никакого основания, никакой субстанции. Однако важнейшим моментом в таком философствовании является осознание опасности превращения трансгрессии в доминирующую перспективу. Необходимо, чтобы трансгрессия оставалась именно одной из перспектив. Хотя наше философское мышление, равно как и существование, не может не исходить из той или иной перспективы бытия и смысла, необходимо отдавать себе отчет в перспективном характере этого мышления и существования и допускать возможность иных конфигураций бытийно-смысловой определенности, исходящих из иных перспектив. Такой подход мы называем философией бытийно-смыслового перспективизма.[88] Данный подход не ставит во главу угла ни трансгрессию, ни трансценденцию, ни тотальность, но рассматривает все их как равно возможные и допустимые перспективы. Приходя к осознанию перспективности нашего бытия, мы вместе с тем приходим и к пониманию, что оно должно быть перспективным: «перспективизм есть истина относительности (а не относительность истины)».[89] Философия бытийно-смыслового перспективизма стремится разными путями нейтрализовать отдельные перспективы в их притязании на абсолютную значимость. Но эта нейтрализация осуществляется только посредством раскрытия других бытийно-смысловых перспектив: метаперспективы трансценденции или тотальности, или перспективы трансгрессии.

Таким образом, в учении Спинозы трансгрессия оказывается интегрированной в перспективу трансценденции: модусы как перманентно преобразующиеся и борющиеся друг с другом перспективы (трансгрессия) образуют гармонично сочетающееся единство субстанции (трансценденция). Каждый модус выступает в качестве степени могущества и интенсивной части Бога.[90]

1.2. Трансгрессия и перспективизм в учении Г. В. Лейбница [91]

Рассмотрим, как аналогичные тенденции реализуются в учении Г. В. Лейбница.

Основное содержание философии Лейбница может быть представлено в пантеистической формуле «многое в едином» или «единое во многом», – тогда как платоновская линия в метафизике предполагает более радикальное противопоставление множества и единства через постулирование метафизической теории двух миров. В этом плане Платон и его последователи (большая часть представителей западно-европейской метафизической традиции) исходят из трансценденции как основополагающей перспективы философствования. Лейбниц наряду с немногими другими мыслителями выбивается из этой традиции благодаря включению в трансценденцию перспективы трансгрессии, утверждающей множественность и гетерогенность. Правда, трансгрессия в учении Лейбница остается зависимой от трансценденции, множественность стягивается к полновластному центру, но происходит это иначе, чем в философии трансценденции. Множественность в данном случае не подчиняется безапелляционно деспотическому центру, который сам находится за ее пределами в трансцендентной недосягаемости. У Лейбница множественность сама оказывается центром, а центр – множественностью. Рассмотрим этот тезис более подробно.

Мир, согласно Лейбницу, представлен множеством простых и сложных субстанций. Это – метафизический плюрализм, известный еще с древних времен и нашедший впоследствии свое воплощение в механистическом материализме. У Лейбница, однако, субстанции не являются простым строительным материалом, «кирпичиками реальности» наподобие атомов. Восприятия, стремления и действия – вот что составляет сущность монад. Такой подход намного ближе квантовой теории, где частицы не существуют в качестве материальных точек, но являются не чем иным, как движением, возникновением и уничтожением, т. е. трансгрессией. Так же и существование монады не есть нечто, отличное от ее восприятий и стремлений – монады сами суть эти состояния, их бытие и заключается в разворачивании определенных перспектив существования. Собственно, они сами и есть эти перспективы: «каждая монада есть живое зеркало, наделенное внутренним действием, воспроизводящее универсум со своей точки зрения».[92]

Итак, мир – множество бытийно-смысловых перспектив, различных точек зрения. Отсюда недалеко до основного тезиса Ницше, согласно которому мир – воля к власти или, точнее, множество воль, каждая из которых стремится к утверждению своей перспективы существования (своей «точки зрения»), стремится придать миру свой смысл. В XX веке эта идея найдет воплощение в различных постструктуралистских теориях дискурса, представляющих мир в качестве борьбы множества дискурсов за означивание мира. У Лейбница мы обнаруживаем как предвосхищение этих концепций, так и существенные расхождения с ними. [93]

Простые монады организуются в сложные субстанции, которые у Лейбница имеют следующую структуру: «Всякая простая субстанция, или особая монада, являющаяся центром и принципом единства сложной субстанции (например, животного), окружена массой, состоящей из бесконечного множества других монад, образующих собственное тело такой центральной монады».[94] Центральная монада суть определенная перспектива, определенный способ видения мира. Но и другие монады, составляющие массу или тело центральной монады, также представляют собой такие перспективы. Речь, таким образом, идет о подчинении одних перспектив («точек зрения») другой перспективе, выполняющей функцию центра: «существует бесконечное множество ступеней монад, из которых одни более или менее господствуют над другими». [95]

В приведенной цитате Лейбниц говорит о жизни, но жизнь представляет собой не что иное, как определенным образом организованный, себя утверждающий и себя воспроизводящий способ существования, бытийно-смысловую перспективу. «Жизнь есть воля к власти» – скажет впоследствии Ницше.[96] («Leben eben Wille zur Macht ist»).[97] Каждый животный вид разворачивает и утверждает свою перспективу существования, конституирует свой собственный мир. Другими словами, каждый животный вид выражает, высказывает себя – в онтологическом, а не в узко лингвистическом плане. Существование в мире неотделимо от полагания соответствующей перспективы, «точки зрения». Другой вопрос, что эти перспективы могут существенно различаться по степени отчетливости. Они также могут быть настолько устоявшимися, затвердевшими, что их перспективный характер перестает восприниматься в качестве такового. На языке современных дискурс-аналитических подходов подобный феномен определяется как седиментация дискурса.[98]Жизнь во многих своих проявлениях и есть седиментированный дискурс, так что мы склонны воспринимать его как нечто само собой разумеющееся и не имеющее дискурсивной природы. Тем не менее, и здесь речь идет о разворачивании определенной перспективы, воспроизводящей универсум со своей точки зрения. В этом, на наш взгляд, состоит одно из возможных толкований лейбницевского тезиса, что «в природе все наполнено, повсюду есть жизнь».[99]

Возникает следующий вопрос: каким образом это бесконечное множество перспектив составляет единый мир, один универсум? Утверждение не сводимой ни к какому единству множественности, трансгрессии – прерогатива онтологии трансгрессии: «мир вовсе не организм, но хаос»[100] («die Welt durchaus kein Organism ist, sondern das Chaos»).[101] Полагание в основание мира некоего трансцендентного начала, извне скрепляющего многообразие мира печатью единства, составляет суть онтологии трансценденции, метафизики в собственном смысле. Лейбниц не следует ни тому, ни другому направлению, но выбирает срединный путь, позволяющий достичь некоего примирения между трансгрессией и трансценденцией.

Путь этот состоит в полагании Бога как всеохватывающей, вездесущей метаперспективы, которая покрывает собой все наполняющие мир частные перспективы, вбирает их в себя и из себя производит и придает им единство всеобщей согласованности и гармонии. Речь здесь идет не о трансцендентном Боге средневекового теоцентризма, но о всеприсутствующем Боге пантеизма: «Бог – это как бы вездесущий центр, окружности которого нет нигде, все для него существует непосредственно без всякого удаления от центра».[102] Это фактически буквальное воспроизведение базовой пантеистической формулы Николая Кузанского.[103] Правда, Лейбниц не всегда остается последовательным в проведении этой формулы, о чем мы скажем ниже. Сейчас остановимся на метаперспективном характере Бога.

Бог в понимании Лейбница есть не что иное, как всеобъемлющая метаперспектива (верховная монада) с рассеянным центром. Суть этой метаперспективы состоит в выборе и утверждении наилучшей из возможных перспектив существования. Отсюда следует, что Бог, во-первых, должен располагать всеми возможными перспективами существования универсума в их бесчисленных комбинациях; во-вторых, должен иметь универсальное основание, критерий, позволяющий вообще определять ту или иную перспективу в качестве лучшей или худшей по сравнению с другими. Второй пункт решается Лейбницем вполне в духе рационализма Нового времени: основанием выбора является разум, составляющий одновременно сущность Бога.[104] Метаперспектива, охватывающая все отдельные бытийно-смысловые перспективы, есть, таким образом, перспектива разума. Максимальную степень реализации этого положения мы найдем впоследствии у Гегеля.

Поскольку Бог является высшим разумом, ему доступно бесконечное число возможных миров, из которых он выбирает в итоге только один: «то повествование о человеческой жизни, которое составляет всемирную историю человеческого рода, пребывало в готовом виде в божественном уме вместе с бесконечным числом других повествований и воля Божия определила существование только одного этого повествования, потому что только эта последовательность событий лучше всего могла согласовываться с остальными предметами для извлечения отсюда наилучшего».[105] В этом фрагменте уже можно обнаружить зачатки многих знаковых концептуальных разработок XX столетия. Здесь и прообраз квантовой теории, рассматривающей мир элементарных частиц в качестве комплексной суперпозиции возможных состояний, из которых в макромире реализуется только одна возможность («редукция вектора состояния»). И деконструктивистский подход Ж. Деррида, вскрывающий в любом осуществившемся и определившемся повествовании несводимую к единству и принципу «логоцентризма» множественность других повествований. В равной степени сказанное относится и к семиотическим идеям Р. Барта. Здесь также и идея виртуальности, складки Ж. Делёза.

Итак, существует бесчисленное множество путей, бесконечное число возможных миров, неисчерпаемое количество возможных повествований. Все могло бы быть иначе, чем оно есть. Потенциально, виртуально все таковым и является, ничто из существующего «не есть то, что оно есть, и есть то, что оно не есть», как сказал бы Гегель. Однако у Лейбница акценты расставлены иначе: для него каждая вещь должна быть тем, что она есть и реально не может быть иной, потому что Бог выбирает из всего возможного только наилучшее, а именно то, что соответствует доминирующей метаперспективе разума. Из бесконечного числа возможных путей от одной точки до другой Бог выбирает прямую, как наилучший (разумный) путь.[106]Бог предстает здесь как бы в качестве сверхгениального шахматиста, способного просчитать абсолютно все возможные варианты ходов и выстроить наилучшую из всех возможных партий. Отсюда хрестоматийный лейбницевский тезис, что существующий мир есть лучший из возможных миров. Хотя возможных миров неисчерпаемое множество и в божественной метаперспективе (божественном разуме) все эти возможности присутствуют в каждой вещи, просвечивая ее полями виртуального, как скажет впоследствии Ж. Делёз.

Здесь, однако, возникает существенное затруднение, побудившее Лейбница к написанию «Теодицеи». В силу каких оснований Бог выбирает из бесчисленного числа возможных миров наилучший, ясно из вышесказанного. Но каким образом божественная метаперспектива способна интегрировать все бесчисленное количество не потенциальных, а реально существующих гетерогенных перспектив? Почему, несмотря на выбор наилучшего из возможных миров, в этом мире мы все равно обнаруживаем беспорядок, борьбу, несправедливость и прочие трансгрессивные феномены? Иными словами: как возможно единство многого – в порядке действительности, а не потенциальности? Как возможно, чтобы все многообразие гетерогенных перспектив и сконституированных на их основе дискурсов сводилось в итоге к одному универсальному метадискурсу? Другими словами, основной вопрос теодицеи состоит в проблеме подчинения трансгрессии перспективе трансценденции.

Позднее над решением этого вопроса будут основательно работать Г. В. Ф. Гегель. Ответ, предлагаемый Лейбницем, может быть сведен к следующему тезису: причиной указанных затруднений являются ограниченность нашего существа и недостаточная отчетливость нашего знания. Все сотворенные существа необходимо ограничены, поскольку, не будь так, каждое сотворенное существо было бы Богом, а Бог един и множество богов недопустимо. К тому же, Бог никак не может быть сотворен, следовательно, все сотворенное по определению не может быть Богом и должно быть ограниченным. В этом пункте иначе быть не могло: Бог мог либо сотворить все вещи отличными от себя, т. е. ограниченными в своей определенности, либо уж вообще ничего не творить. Однако Бог при сотворении мира выбирает из множества возможностей и бесчисленного числа их комбинаций такое устроение универсума, где все находится в максимально лучшем порядке из всего возможного. Все подходит друг к другу и согласуется друг с другом максимально лучшим образом, везде и во всем царит гармония. Однако все существа обладают лишь различными степенями отчетливости восприятия этого максимально гармоничного порядка. Поэтому для каждого единый и гармоничный универсум представляется как рассогласованный и несовершенный – в соответствии со степенью ограниченности его восприятия. Поэтому существует множество различных «малых миров», в той или иной степени дающих искаженную картину универсума и разворачивающих свое существование на основе этой искаженной перспективы. Но в божественной метаперспективе все эти самые рассогласованные перспективы образуют единую гармоничную картину. Различие, таким образом, носит перспективный характер: с позиции конечного существа мир раскрывается одним способом, с позиции бесконечного тот же самый мир представляется совсем иным способом, в иной перспективе. Нет никаких двух метафизических миров, из которых один был бы абсолютным, а другой лишь несовершенной его копией. Мир один, но представлен под разными перспективами: «И как один и тот же город, если смотреть на него с разных сторон, кажется совершенно иным и как бы перспективно умноженным, таким же точно образом вследствие бесконечного множества простых субстанций существует как бы столько же различных универсумов, которые, однако, суть только перспективы одного и того же соответственно различным точкам зрения каждой монады».[107]

При этом множественность мира не есть лишь продукт досадного заблуждения или онтологической неполноценности, она не приравнивается здесь к чистой кажимости, как это происходит в метафизике трансценденции (наиболее последовательно у А. Шопенгауэра, а в древности у Парменида и Платона). Кажимостью является не сама множественность, но ее рассогласованность, дисгармоничность. Причем последнее не исключает объективности и реальности этой дисгармоничности, поскольку это также определенная перспектива существования. Например, страдания для отдельного существа существуют вполне объективно, а не в силу его заблуждения, как если бы на самом деле он не страдал, а чувствовал себя прекрасно, но лишь не имел об этом адекватного представления. Он действительного страдает и его восприятие в этом его нисколько не обманывает. Его ограниченность проявляется в том, что он не знает, что его страдания включены в общий порядок единого и гармоничного мира и что они не только не являются опровержением такого порядка, но, напротив, составляют одно из его необходимых условий. Потому что Бог, сравнив все возможные комбинации, выбрал наилучшую и страдание отдельного существа было допущено только в силу того, что без него этот лучший порядок был бы невозможен. Так, жертва фигуры в шахматах может выглядеть как непростительная ошибка, если рассматривать этот ход изолированно, но с учетом последующих ходов эта жертва получает позитивный смысл, поскольку является частью комбинации, приводящей к победе. Потеря фигуры – зло, но если шахматист не допустит это зло, он, возможно, не выиграет партию или, по крайней мере, ему придется затратить больше сил и времени для победы. Страдания, равно как и беспорядок, рассогласованность в частном (в перспективе частного) являются необходимыми элементами порядка в перспективе целого. Отсюда лейбницевский тезис: «то, что есть беспорядок в отдельной части, является порядком в целом».[108]

Этот тезис предвосхищает основные идеи синергетического подхода. В «Теодицее» Лейбниц высказывает предположение, что формирование земной поверхности было связано с чудовищными беспорядками: обвалы, смещения, наводнения и потопы. Но именно эти беспорядки привели к созданию на нашей планете всех необходимых условий для зарождения и существования жизни: «Беспорядки превратились в порядок».[109] Пример вполне в духе синергетики: порядок из хаоса.[110]

Таким образом, в учении Лейбница изображен мир как множественность гетерогенных перспектив, каждая из которых раскрывает универсум со своей точки зрения, представляет собой «малый мир». Эти малые миры находятся в состоянии борьбы друг с другом постольку, поскольку стремятся к утверждению своей частной перспективы. Но в божественной метаперспективе все эти частные перспективы оказываются интегрированными в единое целое. Так, части пазла не являют ничего, кроме беспорядка, но, будучи правильно собраны, предстают в виде целостного изображения. «Так превращается и кажущаяся бесформенность наших малых миров в красоту великого мира, и ничто в них не ниспровергает единства всеобщего, бесконечно совершенного начала; напротив, они усиливают восхищение мудростью того, кто пользуется злом для достижения наибольшего блага».[111]

Таким предстает мир в философском учении Лейбница: многое в едином и единое многого. Подобное миропонимание мы находим в музыке младшего современника философа И. С. Баха. Тема в фуге проводится по различным голосам, причем каждый отдельный голос образует свою линию, значим сам по себе. Но вместе с тем все эти голоса создают единое и гармоничное целое, причем так, что само пересечение разнородных голосов не являет хаоса и какофонии, но образует гармонию. Множественное и гетерогенное порождает гармоничную целостность.[112]

Так, в музыке Баха оказываются соединены трансгрессия (горизонталь, разворачивающаяся и расходящаяся множественность) и трансценденция (вертикаль, всеохватывающее единство). И такой же синтез трансгрессии и трансценденции в философии осуществляет Лейбниц. Если перспектива метафизики, исходящей преимущественно из трансценденции, может быть уподоблена соотношению «земля-небо», то перспектива философии Лейбница, в свою очередь, может быть представлена в образе океана, который не трансцендентен по отношению к составляющему его множеству волн (сложные субстанции) и капель (простые субстанции), но в каждой части является единым целым.[113]

Таким образом, Лейбниц в своем учении осуществляет сочетание перспектив трансценденции и трансгрессии тем же способом, что и Спиноза: трансценденция задает метаперспективу тотального единства, которой охватывается трансгрессивный пласт сугцествования – множество гетерогенных бытийно-смысловых перспектив. Перспективу, объединяющую трансгрессию и трансценденцию, мы обозначаем как тотальность. Существуют, таким образом, три основных перспективы философского осмысления мира. Трансценденция полагает единство без множества. Множество предстает здесь лишь сноподобной иллюзией (как в учении А. Шопенгауэра). Трансгрессия в чистом виде утверждает множество без единства. Всякое единство выступает здесь лишь в качестве полезной фикции, симулякра (например, у Ж. Делёза или Ж. Бодрийяра). И, наконец, тотальность, полагает единство множества – как было показано в настоящем параграфе на примере учений Б. Спинозы и Г. В. Лейбница.

Правда, у Лейбница мы можем обнаружить высказывания, которые создают впечатление приверженности исключительно перспективе трансценденции. Например, здесь Бог представляется вполне в духе средневекового теоцентризма как трансцендентный по отношению ко всякому наличному бытию: «достаточное основание, которое, в свою очередь не нуждалось бы в другом основании, должно находиться вне этого ряда вещей случайных и заключаться в субстанции, которая составляет причину этого ряда или есть необходимое существо, само носящее основание своего бытия».[114] Бог в данном случае представляется уже не как океан, но как находящийся вне его творец этого океана; не как вездесущий центр, совпадающий с окружностью, но как находящаяся вне круга первопричина. Тем не менее, в целом философское учение Лейбница основывается на горизонте тотальности, несмотря на единичные отклонения в сторону трансценденции, что мы показали выше.

В XX столетии в ряде философских концепций на передний план выходит перспектива трансгрессии, освобожденная от метаперспективного единства трансценденции. Используя выражение М. Бахтина, можно сказать, что полифония примиренных голосов сменяется полифонией голосов борющихся и внутренне расколотых.[115] Учение Лейбница (полифония примиренных голосов) приводило множество к гармоническому единству за счет установления божественной метаперспективы. Но и метаперспектива также является перспективой, а именно, в лейбницевской философии – перспективой разума, классической рациональности, которая наделяется значением божественного разума, объемлющего многообразие мира, позволяющего в дисгармоничности многообразного увидеть гармонию целого, всеобщий порядок и универсальный закон. Провозглашенная Ницше смерть Бога означает падение этой метаперспективы[116] – утрату доверия к метанарративам (выступающую основной характеристикой «ситуации постмодерна» по Ж.-Ф. Лиотару).[117]

В данной ситуации утраты метаперспективы остается не приводимое более к универсальному единству многообразие перспектив и дискурсов: множество простых и сложных монад, малых миров, связь которых распалась. Мир превращается в текст, исчезнувший под толкованием,[118] не допускающий существования ничего иного, кроме бесконечного многообразия перспективных точек зрения, умножающихся интерпретаций и комментариев к комментариям. Развитие этой темы мы находим у Ж. Батая, Р. Барта, Ж. Деррида, М. Фуко, Ж. Делёза, Ж. Бодрийяра.

Аналогичные процессы происходят в музыке и литературе. В опере «Лулу» А. Берг использует такой прием: четыре голоса одновременно поют каждый свою арию. В отличие от баховского контрапункта здесь уже не наблюдается никакой гармонии между голосами, на передний план выступает принципиальная рассогласованность, беспорядок. У А. Шнитке в рамках одного произведения встречаются темы и приемы самых различных эпох и стилей, сочетается низкое и высокое, банальное и серьезное, классическое и авангардное. Прямым возражением лейбницевской предустановленной гармонии и теодицее звучит известная фраза Ивана Карамазова из романа Ф. Достоевского. М. Пруст, Дж. Джойс, X. Л. Борхес, Ф. Кафка и многие другие писатели дают художественную картину осколочного, фрагментированного мира.

Этот «постмодернистский» мир был известен Лейбницу задолго до возникновения постмодернизма: бесконечное множество возможных миров и бесчисленное множество малых миров составляют содержание его философского учения. Попробуем помножить потенциальную бесконечность на актуальную бесчисленность – и получим образ мира вполне в духе «постмодернизма», где каждому малому миру соответствует бесконечное число возможных универсумов, различным способом варьирующих его сочетания с бесчисленным множеством других малых миров. Однако Лейбниц смог в этой множественности и в этом беспорядке увидеть единство и гармонию.

Тенденцию к обнаружению порядка в хаосе многообразного в онтологии трансгрессии мы находим у Ницше: «И в том мое творчество и стремление, чтобы собрать и соединить воедино то, что является обломком, загадкой и ужасной случайностью (dass ich in Eins dichte und zusammentrage, was Bruchstück ist und Rätsel und grauser Zufall). Как вынес бы я быть человеком, если бы человек не был также поэтом, и отгадчиком, и избавителем от случая! Спасти минувших и преобразовать всякое «было» в «так хотел я» (alles «Es war» umzuschaffen in ein «So wollte ich es!») – лишь это назвал бы я избавлением! <…> Всякое «это было» есть обломок, загадка, ужасная случайность (Alles «Es war» ist ein Bruchstück, ein Rätsel, ein grauser Zufall»), пока творящая воля не добавит: «Но так хотела я!». Пока творящая воля не добавит: «Но так волю я! Так буду я во лить!».[119] Однако различие между позициями Лейбница и Ницше в данном случае не исчерпывается лишь тем обстоятельством, что у первого «созидающая воля» принадлежит Богу, а у второго человеку (или сверхчеловеку). У Лейбница гармония предустановленная – она предшествует всякому дисгармоничному множеству в качестве метаперспективы трансценденции (Бога). У Ницше объединяющий смысл рождается непосредственно из хаоса трансгрессии, а не преддан заранее. В итоге теодицея Лейбница предлагает не полное приятие и оправдание множественности и гетерогенности, но их растворение в божественной метаперспективе.[120] Как и в случае со Спинозой, трансценденция здесь подавляет трансгрессию, хотя делается это в менее резкой форме, нежели в большинстве метафизических систем. В философии Спинозы и Лейбница достигается определенный компромисс между трансценденцией и трансгрессией – компромисс, в котором приоритетное положение занимает трансценденция. Учение Ницше, в свою очередь, реализует тенденцию принятия и осмысливания трансгрессии исходя из нее самой: трансгрессивные феномены (ein Bruchstück, ein Rätsel, ein grauser Zufall) представляют собой необходимый материал для созидающей и преобразующей воли к власти. Но такой проект осуществим только при условии допущения перспективного характера существования, не подавляемого извне устанавливаемой метаперспективой, о чем мы уже говорили выше в связи с рассмотрением системы Спинозы. Гетерогенность и множественность в этом случае должны раскрываться не в качестве следствия неадекватности нашего знания божественной метаперспективе, но как множественные пути, порождающие сами из себя высшие единства, которые выступают в качестве аттракторов. В философии

Ницше одним из таких аттракторов является сверхчеловек – перспектива, создаваемая в качестве точки схождения многообразных, расходящихся способов бытия человека, но не предшествующее этим способам субстанциальное единство. У Спинозы и Лейбница множественность и гетерогенность есть следствие существования высшего порядка (в некотором смысле – побочное). У Ницше высший порядок – следствие самоорганизации хаоса трансгрессии, следствие во многом конвенциональное и фиктивное, перспективное по своей природе. У Спинозы и Лейбница «всякое было» (alles «Es war») уже преобразовано в божественной метаперспективе. У Ницше такое преобразование есть только задача, которую еще следует осуществить (и постоянно осуществлять) в процессе творческого ориентирования в мире (воле к власти).

Мы, однако, не стремимся здесь указать на преимущества Ницше по сравнению со Спинозой и Лейбницем. Ницше мыслил в онтологии совершено другого типа, нежели философы XVII столетия. Философские учения Спинозы и Лейбница представляют одну из наиболее ярких попыток осмыслить многообразие и гетерогенность существования в рамках онтологии метафизического типа. Как справедливо отмечает Ж. Делёз, характеризуя Лейбница: «И выходит, что ни одна другая философия не заходила так далеко ни в утверждении одного и того же мира, ни в бесконечности различий и многообразия этого мира».1 Подобное включение различия и многообразия в сферу интегральной онтологии можно рассматривать как свидетельство кризиса трансценденции: полагание высшего единства без множества, единства как простого отрицания множества становится все более проблематичным. Философия столкнулась с трансгрессией, и первым ответом на это столкновение стали учения Спинозы и Лейбница. Спиноза умирает в 1677 году, Лейбниц – в 1716-ом. В 1724 году рождается И. Кант. В его учении будет осуществлен проект сохранения и преобразования онтологии интегрального типа и метафизики в условиях все более разрастающегося кризиса перспективы трансценденции. Рассмотрению этого пункта посвящен следующий параграф.

3. Кризис трансценденции и метафизика границы в учении И. Канта[121]

«Жизнь, – шепчет он, остановись

Средь зеленеющих могилок, —

Метафизическая связь

Трансцендентальных предпосылок…»

«Рассеется она, как дым:

Она не жизнь, а тень суждений…»

И – клонится лицом своим

В лиловые кусты сирени.

А. Белый

Кантовская философия знаменует глубочайший кризис метафизики: «наивное», «догматическое» полагание трансцендентного центра мироздания становится все более проблематичным. До радикального жеста позитивизма, отрицающего трансценденцию, еще далеко, но уже сейчас данная бытийно-смысловая перспектива нивелируется в юмовском скептицизме и локковском сенсуализме. В этом ракурсе учение Канта выступает не столько как критика метафизики, сколько как попытка спасти трансценденцию и сохранить метафизику – плод более чем тысячелетней работы философов, а также богословов и религиозных пророков. Но полное сохранение метафизики уже невозможно: слишком многое было подвергнуто критике, пробуждение от догматического сна подготавливалось до кантовского критицизма. В данной ситуации Кант действует вполне в духе гегелевского Aufhebung: устраняет то, что не способно к дальнейшему развитию, и сохраняет то, что составляет сущность и истину предыдущей ступени. В чем же заключается эта подлежащая сохранению истина «наивной» метафизики по Канту? Она состоит не в таких абсолютных субстанциях-ноуменах, как Бог или душа, – эти трансцендентальные означаемые у Канта становятся предельно проблематичными, хотя и не устраняются из сферы философии полностью. Истина метафизики в полагании границы, очерчивающей и замыкающей метафизический дискурс. Раскрытию и обоснованию этого тезиса посвящен настоящий параграф.

У Канта речь идет о границах человеческого познания во всех его трех фундаментальных отделах: в чувственном созерцании, рассудке и разуме. Все эти три способности имеют свои специфические границы, которые и становятся предметом детального анализа в трех кантовских Критиках. Однако границы познавательных способностей не определены раз и навсегда, поскольку отношения между ними варьируются в зависимости от того, какая из способностей выходит на передний план.[122] Одновременно с этим у Канта говорится и о границах человеческой субъективности как таковой, взятой в ее фундаментальной конечности.[123] Сама конечность человека – особая граница, накладывающая отпечаток на все его способности и на все его существование в целом. Это граница человеческого бытия, за пределами которой для него не существует ничего позитивного. Будучи конечным, т. е. ограниченным, человек не имеет возможности выйти за пределы этих границ. Однако он постоянно обнаруживает склонность к такому преодолению собственных границ, причем во всех своих способностях (в каждой – по-разному). Именно эта граница – в предельно широком смысле – выступает условием метафизики. И именно эта граница является главным предметом исследования кантовской философии.

Кант начинает свое исследование проблем метафизики с выявления границ теоретического познания – познания, основанного на применении рассудка к чувственным созерцаниям и дающего представление о предметах человеческого опыта или о чувственно воспринимаемом мире.

В «Критике чистого разума» есть один фрагмент, в котором Кант оставляет строгий понятийный язык и обращается к образам и метафорам: «Мы теперь не только прошли всю страну чистого рассудка (das Land des reinen Verstandes) и внимательно рассмотрели каждую часть ее, но также измерили ее и определили в ней место каждой вещи. Но эта страна оказалась островом, самой природой заключенным в неизменные границы. (Dieses Land aber ist eine Insel, und durch die Natur selbst in unveränderliche Grenzen eingeschlossen). Она есть страна истины (интригующее название), окруженная обширным и бушующим океаном, этим местоположением иллюзий, где туманы и льды, готовые вот-вот растаять, кажутся новыми странами и, постоянно обманывая пустыми надеждами мореплавателя, жаждущего открытий, втягивают его в авантюры, от которых он никогда уже не может отказаться, но которые он тем не менее никак не может довести до конца. (Es ist das Land der Wahrheit (ein reizender Name), umgeben von einem weiten und stürmischen Ozeane, dem eigentlichen Sitze des Scheins, wo manche Nebelbank, und manches bald wegschmelzende Eis neue Länder lügt, und, indem es den auf Entdeckungen herumschwärmenden Seefahrer unaufhörlich mit leeren Hoffnungen täuscht, ihn in Abenteuer verflechtet, von denen er niemals ablassen und sie doch auch niemals zu Ende bringen kann). Прежде чем отважиться пуститься в это море (Ehe wir uns aber auf dieses Meer wagen), чтобы исследовать его по всем широтам и достоверно узнать, можно ли тут питать какие-нибудь надежды, полезно еще раз взглянуть на карту страны, которую мы собираемся покинуть, и, во-первых, задать вопрос, не удовольствоваться ли тем, что в ней есть, или в силу необходимости удовольствоваться ею, раз уж нигде, кроме нее, нет почвы, на которой мы могли бы обосноваться (wenn es sonst überall keinen Boden gibt, auf dem wir uns anbauen könnten)».[124]

Этот полупоэтический отрывок, по стилю больше напоминающий Ницше, нежели Канта, имеет принципиальное значение. Здесь мы обнаруживаем не только своеобразное лирическое и одновременно ироническое прощание с догматической метафизикой, но и радикальное переосмысление метафизики в целом, открывающее пути современной неклассической философии. В качестве царства истины (das Land der Wahrheit) теперь рассматривается не высший сверхчувственный мир, но сфера нашего опыта, относящаяся к чувственно воспринимаемому миру. Только в применении к данным чувственных созерцаний категорий рассудка мы получаем истинное познание и никак иначе. Однако эта сфера есть лишь остров (eine Insel), окруженный бушующим океаном.

Данный фрагмент заставляет вспомнить платоновскую притчу о пещере. Там человеческое существование и сознание было заключено в царство мрака и теней, в то время как мир истины находился по ту сторону пещеры, в царстве света. У Канта осуществляется инверсия: страна истины заключена в границах, по ту сторону которых расположена область иллюзий.

Граница между сверхчувственным и чувственно воспринимаемым миром в философии была установлена задолго до Канта – с момента зарождения метафизики. Кант проецирует эту границу на сферу познания и налагает запрет на ее преступание. Здесь мы имеем дело именно с запретом, поскольку возможность перехода через границу всегда остается открытой, более того, такая возможность принадлежит к склонности человеческого разума (о чем говорится и в приведенном выше отрывке). Изначально метафизика основывалась на возможности подобного перехода (трансценденции), античная и средневековая философия постоянно его осуществляли. В кантовском учении такой переход объявляется незаконным, несанкционированным и относится к области фантазий, иллюзий, которые отныне не могут характеризоваться как познание. Этот запрет на трансценденцию требует более детального анализа.

В цитируемом выше фрагменте Кант отмечает, что кроме сферы, доступной нашему познанию с помощью категорий рассудка, у нас нет никакой почвы (Boden), на которой мы могли бы обосноваться. Это означает, что за пределами опыта для нас не существует никаких предметов и все надежды найти их там тщетны. Следует иметь в виду, что для Канта речь идет не только (и не столько) о познании предметов, но об их бытии, а точнее – о доступности нам предметов в их существовании. Чувственное созерцание и категории рассудка, их синтезы представляют собой определенный способ данности предмета человеку. Реальность, в которой находит самого себя и доступное ему сущее человек, есть, по Канту, предметная реальность, т. е. сфера устойчивых себетождественных, определенных предметов, которые только в качестве таковых доступны человеку в его бытии. Такая реальность не есть вещь в себе, но лишь способ раскрытия реальности человеку в его представлении и посредством представления. Речь, таким образом, идет не просто о реальности как таковой, но о специфически человеческой реальности – реальности, как она дана (представлена) человеку. Такая реальность в понимании Канта конституируется сознанием, что, при этом, не означает, что она лишь вымысел, продукт воображения. Хотя и имеется в виду реальность для человека, отсюда не следует, что эта реальность создана человеком, его сознанием. Напротив, она именно противостоит человеку и сознанию как нечто, от него отличное. Сознание здесь – не источник бытия, не высшее сущее, становящееся на место Бога-Творца. Сознание – бытийная сфера, обеспечивающая возможность единства и тождественности данных на основе созерцаний представлений: «В самом деле, многообразные представления, данные в некотором созерцании, вместе взятые, не были бы моими представлениями, если бы они не принадлежали все вместе одному самосознанию».[125] Сознание – сфера себетождественности и определенности, а субъект – полюс, коррелятивный себетождественной и определенной предметности в представлении.

Таким образом, все предметы, которые мы познаем в науках, есть результат конституирующей деятельности сознания, которое порождает определенный дискурс – дискурс предметности, эмпирического существования вещей и человека, дискурс Природы. То, что Кант выделяет еще и другой дискурс, будет показано ниже. Пока речь идет только об одном дискурсе явлений. Данный дискурс нельзя охарактеризовать лишь как субъективный продукт нашего сознания, поскольку Кант настаивает на существовании вещей в себе, от нашего сознания не зависимых. Но поскольку вещи в себе для нас не представляют собой никакого позитивного и доступного предмета, мы можем утверждать, что весь феноменальный мир есть конструкт сознания, дискурс, т. е. нечто, раскрывающееся нам лишь в определенной бытийно-смысловой перспективе. Вне этой перспективы (которая возникает лишь на пересечении вещей в себе и сознания и не имеет места ни в одной из названных областей по отдельности), вне этого дискурса, феноменального мира не существует. Границы данного дискурса представляют собой границы эмпирической реальности, границы феноменального мира.

Теперь становится понятно, о какой почве (Boden) говорит Кант в конце рассматриваемого нами фрагмента из «Критики чистого разума». Имеется в виду человеческая реальность как область устойчивых и себетождественных предметов, или реальность конечного человеческого представления. Такой дискурс можно также охарактеризовать как дискурс представления (Vorstellung). Предметность и субъективность составляют противоположные полюса этого дискурса, а сознание, или представление, – его сферу. Организованная во времени и пространстве и посредством рассудочных категорий реальность представляет собой, по Канту, коррелятивную человеку, взятому в его конечности, бытийную сферу. Это, по существу, единственная позитивная сфера бытия человека – сфера налично-данного, присутствующего. Все, что за пределами этой сферы – по отношению к человеку и в его бытии – только негативно.

В этом плане положения классического позитивизма обнаруживают близость кантовскому учению. Однако позитивизм исчерпывается отрицанием и отбрасыванием «негативного знания», т. е. трансценденции. Кант же, напротив, подчеркивает онтологическую неизбежность и необходимость присутствия негативности как того, что является условием позитивности, как того, что очерчивает границы любой предметности и любого возможного знания о предметности. Сверхчувственный мир в учении Канта сохраняется, однако лишается какой-либо позитивной определенности (и определимости), становится пустым пространством, пустотой, Ничто.[126] Идеи чистого разума (идеи чистых умопостигаемых сущностей) в определенном смысле выполняют функцию мифологического стража порога: они обозначают высшую границу позитивной человеческой реальности, за пределами которой открывается зияющая бездна, пустота. Поскольку идеи имеют форму рассудочных понятий, они обращены к нашему миру (по крайней мере, формально), но поскольку их содержанием не является ничто позитивное (никакой опыт на их основе невозможен), они обращены к потустороннему. Идеи – это понятие плюс Ничто. Они ставят нас на границу, но не обеспечивают выхода за пределы границы: «Если дело идет об определении природы этих умопостигаемых сущностей, то эта сфера есть для нас пустое пространство (ein leerer Raum), и постольку, если иметь в виду догматически определенные понятия, мы не можем выйти за пределы возможного опыта».[127] («Dieses aber ist für uns ein leerer Raum, sofern es auf die Bestimmung der Natur dieser Verstandeswesen ankommt, und sofern können wir, wenn es auf dogmatisch-bestimmte Begriffe angesehen ist, nicht über das Feld möglicher Erfahrung hinauskommen»).[128] Тем не менее, Кант усматривает нечто положительное для нашего познания в таком ограничении: «Однако ограничение сферы опыта (die Begrenzung des Erfahrungsfeldes) чем-то в ином отношении неизвестным разуму есть все же познание, еще остающееся разуму в этом положении, – познание, посредством которого разум, не замыкаясь в чувственно воспринимаемом мире, но и не фантазируя за его пределами, ограничен так, как это свойственно представлению о границе, а именно ограничен отношением того, что лежит вне границы, к тому, что содержится внутри нее (wie es einer Kenntnis der Grenze zukommt, sich bloß auf das Verhältnis desjenigen, was außerhalb derselben liegt, zu dem, was innerhalb enthalten ist, einschränkt)».[129]

Итак, Кант сам обозначает сферу сверхчувственного как пустое пространство (ein leerer Raum). Было бы неверным предположение, что речь здесь идет о некой мифической пустоте, как первоисточнике всякого бытия, или об абсолютном Ничто. Ничего подобного Кант не говорит. Но поскольку к вещам в себе не применимы категории рассудка, они не могут быть представлены в качестве какого либо предмета, т. е. в качестве нечто, поскольку нечто – уже явление, конституируемое с помощью рассудочных категорий. Т. е., в перспективе феноменального мира вещь в себе – Ничто. Сам термин «вещь» (Ding) является здесь большой условностью, т. к. вещи в себе не являются никакими вещами или субстанциями, – все это относится только к миру феноменов.[130] Строго говоря, мы даже не имеем права сказать, что вещь в себе есть, т. к. в этом случае совершили бы незаконное применение категорий рассудка к области трансцендентного. Поэтому вещь в себе не может быть описана с помощью таких понятий, как наличие, существование, присутствие. Можно предположить, что Кант все же мыслил некоторую определенность у вещей в себе, поскольку, в противном случае, они не могли бы оказывать воздействие на чувственность и составлять трансцендентное содержание многообразия чувственно данного. Однако представлять вещи в себе в качестве особых предметов, не доступных нашему восприятию и мышлению, в корне неверно и противоречит основным положениям кантовского учения – хотя сам Кант и не был полностью свободен от таких противоречий. Возможно, он ввел это понятие с целью избежать обвинений в солипсизме.[131] В любом случае, мы рассматриваем кантовскую философию в том виде, в каком она представлена, а не такой, какой она могла бы быть. Характеризуя вещи в себе как Ничто, мы лишь следуем основным тенденциям этой философии. В перспективе предметного, феноменального мира вещи в себе не могут обладать какой-либо определенностью и могут представлять собой только негативность.[132]

Таким образом, в отношении метафизического познания у нас остается только одна перспектива – соотношение с потусторонним на границе. Положительным в такой метафизике является то, что человек «не замыкается в чувственно воспринимаемом мире» («sie nicht innerhalb der Sinnenwelt beschlossen»), но осознает, что его мир, мир, как он дан ему в его представлении, – это еще не все, что этот мир имеет свои границы, т. е. является только дискурсом. Осознание границ, как будет показано ниже, имеет значение, возможно, куда более существенное, чем их переход (трансценденция). Благодаря просветленности Иным мир начинает раскрываться в своей конечности и ограниченности, в своей фундаментальной недостаточности, требующей восполнения.[133] В игре восполнений, согласно Ж. Деррида, и заключается суть всякой метафизики. [134] Но в кантовской философии восполнение утрачивает какое-либо позитивное содержание: недостаточность мира восполняется с помощью пустого места (ein leerer Raum), что приводит к более радикальной (по сравнению с «догматической» метафизикой) онтологической девальвации мира. Если в учении Платона чувственный мир был копией постоянно пребывающего в наличии, доступного постижению высшего мира, царства идей, то в метафизике Канта чувственный мир как явление репрезентирует лишь чистую негативность. Но возможна ли репрезентация негативности? Не означает ли это, что явленный мир лишается своего основания, своего метафизического референта, превращаясь в симулякр, копию без оригинала (или с безвозвратно потерянным и не подлежащим восстановлению оригиналом)? Для ответа на эти вопросы необходимо обратиться к двум другим «Критикам».

Возможен такой вариант разрешения проблемы (предлагаемый, в частности, Хайдеггером): потустороннее Ничто является ничем только в отношении к нашему конечному, ориентированному на предметы и могущему иметь дело только с предметами познанию. Оно Ничто – для нас, но не в себе и не для себя.[135] Однако, даже осознав это, мы не можем выпрыгнуть из своей конечности и видеть мир так, как если бы мы были бесконечными существами, как если бы мы были Богом. Для нас находящееся за границей всегда будет только пустым местом (ein leerer Raum), поскольку сфера доступного нам строго очерчена. Но у нас есть другая возможность: в практическом применении разума обнаруживается, что, будучи конечными и приговоренными к чувственно воспринимаемому миру существами, мы, тем не менее, обладаем свободой. А именно: человек может определять волю, основанную на одном только разуме, в качестве причинности в отношении предметов (а не наоборот – определять предметы как причины представлений, которые, в свою очередь, будут определять волю).[136] Такая свобода предполагает, что человек в любой момент способен выходить из ряда обусловленного и произвольно начинать новый ряд, т. е. способен вести себя как не находящийся во времени или, точнее, как не зависящий от времени, не определяемый им в качестве формы чувственного созерцания.[137] Это, в свою очередь, означает, что человек по своему существу принадлежит не только чувственно воспринимаемому, но и сверхчувственному умопостигаемому миру. В этом тезисе Кант не усматривает никакого противоречия, поскольку, мысля человека таким образом, я «с одной стороны, в объяснении происходящих в мире событий, стало быть также в объяснении поступков разумных существ, воздаю должное механизму естественной необходимости – восходить до бесконечности от обусловленного к условию, а с другой стороны, оставляю спекулятивному разуму не занятым пустое для него место, а именно умопостигаемое, чтобы перенести туда необусловленное (andererseits aber der spekulativen Vernunft den für sie leeren Platz offen erhalte, nämlich das Intelligibele, um das Unbedingte dahin zu versetzen.). <…> Чистый практический разум заполняет теперь это пустое место (Diesen leeren Platz füllt nun reine praktische Vernunft <…> aus) определенным законом причинности в умопостигаемом мире (через свободу), а именно моральным законом; хотя от этого спекулятивному разуму проницательности не прибавляется, но зато приобретает больше достоверности его проблематическое понятие свободы, которому здесь дается объективная и хотя только практическая, но несомненная реальность».[138]

Приведенный выше отрывок имеет чрезвычайное значение в виду его неисчерпаемой глубины. Здесь Кант непосредственно раскрывает механизм конституирования умопостигаемого мира, в котором человек может мыслиться в качестве ноумена, способного реализовать проблематичную для спекулятивного разума идею свободы, т. е. способного привести к реальности, осуществить потустороннее. Поскольку потустороннее рассматривается лишь как граница сферы человеческого познания и существования (в спекулятивном применении разума), постольку оно не может быть, строго говоря, миром: оно выступает лишь в качестве пустого места (ein leerer Platz), в котором конечный разум должен лишь проблематически предполагать безусловное (как ограничивающее ряд обусловленного). Но это безусловное для человека есть пустое место. Однако в практическом применении разума происходит отсылка человека как раз к этому пустому месту: теперь он должен мыслить потустороннее не как чуждую и противостоящую ему область, но как сферу, в которой находится его сущность (поскольку ничто из чувственного воспринимаемого мира не в состоянии представить сущность человека – здесь он предстает лишь в качестве коррелятивного предметности полюса, образованного в том же представлении, что и сама предметность). Чтобы мыслить и реализовывать себя в качестве ноумена (сущности, а не явления), человек должен найти себя, свою сущность в пустом месте. Но как такое возможно?

В классической метафизике сущность человека позитивно присутствовала в умопостигаемом мире – например, в качестве бессмертной души. В кантовской метафизике возможность наличия в потустороннем какой-либо позитивности радикально устраняется. Душа – только идея чистого разума, возникающая в результате применения рассудочной категории к тому, что выходит за пределы опыта. Как таковая душа может (и должна) лишь предполагаться в качестве регулятивного принципа разума, пограничного понятия (Grenzbegriff), но не полагаться в качестве самостоятельной сущности, некоего сверхчувственного предмета. В практическом применении разума человек не находит нечто позитивное (предметное) в негативном (потустороннем), но реализует саму негативность, привносит ее в чувственно воспринимаемый предметный мир. В ряд обусловленного (предметный мир) проникает отрицательный элемент – нечто, что находится в этом ряду на правах его члена, но при этом способно разрывать этот ряд, выпадать из него, т. е. представляться в качестве не обусловленного этим рядом, или свободным от него. В философии XX столетия Ж. П. Сартр будет уже непосредственно утверждать, что сознание и свобода человека – суть Ничто, «ничтожение данного».[139]

Свобода в кантовском понимании отрицательна, негативна: она есть независимость человека от предметности чувственно воспринимаемого мира.[140] Свобода есть способность определять волю не из предметного мира, но из самого себя, из своей сущности, т. е. из умопостигаемого мира. Но эта сущность, этот мир лишены позитивного содержания (в приводимом выше отрывке Кант это подчеркивает неоднократно). Практическая реальность, которую идея свободы получает в практическом применении разума, есть реальность сугубо отрицательная – речь идет об отрицании связанной с предметами чувственности в качестве определяющего основания воли.[141] Чувственный мир остается для человека первичной данностью, в отрицании которой он получает реализацию идеи свободы, ее практическое подтверждение.

Сказанное о свободе относится и к идеям души и Бога – в своем практическом применении они не получают никакого содержания, не становятся предметами феноменального мира. Их достоверность чисто практическая, т. е. отрицательная. Мы должны допускать их, но одновременно должны отдавать себе отчет, что они есть «пустое место для возможных умопостигаемых сущностей (die leere Stelle für reine mögliche Verstandeswesen)»,[142] притом что сами сущности отсутствуют. Также и умопостигаемый мир в кантовской метафизике – лишь пустое место. Позитивное содержание, которое когда-то заполняло это место, Кантом было устранено, объявлено заблуждением, последствием незаконного расширения разума в своем спекулятивном применении. С установкой кантовского запрета на несанкционированное пересечение границ остается только сфера сверхчувственного, лишенная доступного нам содержания. Однако благодаря сохранению этого места сохраняется и трансценденция, и, следовательно, метафизика, – хотя и подведенная к границе собственного исчезновения.

Ф. Ницше в свойственной ему лаконичной форме дает следующее резюме кантовской метафизики: «Истинный мир недостижим, недоказуем, не может быть обещан, но уже в качестве мыслимого он является утешением, долгом, императивом. (В сущности, старое солнце, но сквозь пелену тумана и скепсиса: идея стала в конец утонченной, бледной, северной, кенигсбергской)».[143] («Die wahre Welt, unerreichbar, unbeweisbar, unversprechbar, aber schon als gedacht ein Trost, eine Verpflichtung, ein Imperativ. (Die alte Sonne im Grunde, aber durch Nebel und Skepsis hindurch; die Idee sublim geworden, bleich, nordisch, königsbergisch)»).[144] И тут же отмечается оборотная сторона подобного переосмысления метафизики: «Истинный мир недостижим? Во всяком случае недостигнут. И поскольку недостигнут, то и неведом. Следовательно, также не утешает, не спасает, не обязывает: к чему может обязывать нас нечто неведомое?… (Серое утро. Первое позевывание разума. Петушиный крик позитивизма)».[145] («Die wahre Welt – unerreichbar? Jedenfalls unerreicht. Und als unerreicht auch unbekannt. Folglich auch nicht tröstend, erlösend, verpflichtend: wozu könnte uns etwas Unbekanntes verpflichten?… (Grauer Morgen. Erstes Gähnen der Vernunft. Hahnenschrei des Positivismus)»).[146]

Предвидел ли Кант поворот, к которому приведет его копер-никанская революция с появлением позитивизма? Можно предположить, что он, скорее, хотел предотвратить гибель метафизики и полное устранение трансценденции. В любом случае, перед нашим исследованием сейчас стоит другой вопрос – как Канту удалось осуществить обоснование и сохранение метафизики после тотального опустошения сферы сверхчувственного, столь мастерски приведенным в исполнение им же самим? Именно в этом пункте в полной мере проявился весь метафизический гений Канта – сделанное им подобно сложнейшей и виртуозно исполненной органной фуге Баха.

В «Критике чистого разума» и «Критике практического разума» исследуются два различных дискурса или, если использовать более традиционный онтологический язык, два различных среза (способа) бытия, которые условно могут быть обозначены как Природа и Свобода. В первой Критике рассматривается природная реальность, которая раскрывается как соответствующая конечному бытию человека бытийная область. Это предметная реальность или реальность представления (Vorstellung). Она же – чувственно воспринимаемый мир (Sinnenwelt). Во второй Критике Кант обращается к царству Сознания, Разума, Духа, Свободы, образующему сверхчувственный умопостигаемый мир. Эта бытийная область конституируется на границе посредством Идей, обращенных одновременно к чувственному и к потустороннему мирам, точнее, к чистой форме потустороннего без позитивного содержания. Однако заслуга Канта не столько в тщательном анализе этих дискурсов, сколько в выявлении точек их взаимопересечения, особых зон, в которых оба дискурса сходятся, накладываются друг на друга, проходят сквозь друг друга. Более того, Кант показал, что оба дискурса могут существовать только в подобном взаимопересечении, что именно оно выступает условием их бытия, именно в нем обе бытийные сферы образуются, реализуются. Первый дискурс представлен уходящим в бесконечность рядом обусловленного, который находит свою границу только в выходящем за его пределы и в нем не представляемом безусловном. Собственно, это основной вывод «Критики чистого разума»: феноменальный мир упирается в границы сверхчувственного, за пределом которых для него есть только пустое место (ein leerer Raum). Если теперь сменить перспективу (встать на позиции другого дискурса), то мы вместе с Кантом обнаружим, что налично-данная предметная реальность пересекается потусторонним: в ряду обусловленного обнаруживается парадоксальная зона спонтанного самопорождения, самоначинания, отрицающая этот ряд, но при этом не уничтожающая его. Предметная реальность оказывается просветленной реальностью непредметной, ускользающей от любой фиксации, от приведения к себетождественности. С другой стороны, непредметная реальность могла проявиться только на почве предметной, только проходя сквозь ее сферу и превращая ее в область симулякров. Без предметной (природной, феноменальной) сферы потустороннее оставалось бы только чистым Ничто и никогда не получило бы возможности реализации (пусть и лишь негативной). В качестве точки схождения обоих дискурсов и порождаемых ими перспектив у Канта выступает человек как сущее, принадлежащее сразу обеим сторонам границы.

Таким образом, наложив запрет на преступание (трансценденцию) границы, Кант открыл возможность для ее трансгрессии и сам осуществил эту возможность, продемонстрировав подвижность, смещаемость и взаимопроницаемость границ разных бытийных сфер. Однако эта по существу уже неметафизическая тенденция у Канта представлена лишь имплицитно. Эксплицитно же Кант стремится удержаться в горизонте трансценденции вопреки всему и сохранить метафизическую форму даже после исчезновения того, что выступало ее содержанием. Поэтому кантовская философия и приходит к выводу, что потустороннее суть Ничто, пустое место. В позитивизме это Ничто будет отброшено, а в экзистенциализме станет определяющим понятием (мы уже ссылались на Ж. П. Сартра).

Чтобы подтвердить и уточнить уже сделанные выводы, обратимся к рассмотрению некоторых положений «Критики способности суждения».

В третьей Критике Кант показывает, что не только категории рассудка могут выходить за сферу своего возможного применения в опыте и образовывать идеи разума, но и чувственное созерцание может само обращаться к сверхчувственному, образуя эстетические идеи. Такие идеи суть идеи разума, ставшие определенным образом наглядными, получившие выражение в чувственном созерцании,[147]возможность чего полностью отсутствует как в спекулятивном, так и в практическом применении разума. Ведь идеи разума суть понятия, которым не соответствует никакое созерцание, поскольку они обращены на потустороннее, выходящее за границы любых созерцаний. Практическая реализация этих идей не дает им никакого позитивного содержания в этом плане: свобода осуществляется лишь как отрицание данного. Однако в чувстве возвышенного перед нами открывается другая возможность: вместо того, чтобы не соотнесенные с созерцаниями категории направлять на сверхчувственное (т. е. образовывать идеи разума), можно, оставаясь в рамках чувственно воспринимаемой природной (предметной) реальности, восходить к сверхчувственному: «Возвышенное состоит только в отношении, где чувственно воспринимаемое в представлении о природе рассматривается как пригодное для возможного сверхчувственного применения его. <…> Возвышенное можно описать так: оно есть предмет (природы), представление о котором побуждает душу мыслить недосягаемость природы в качестве изображения идей».[148] Недосягаемость идей, проявляющаяся в чувстве возвышенного и в эстетических идеях, свидетельствует о том, что сверхчувственное применение чувственно воспринимаемого (предметного), как и в практическом применении идей разума, снова не приводит к позитивному наполнению идей, речь по-прежнему идет о негации чувственного, на этот раз – непосредственно в самой чувственности. Тем не менее, Кант усматривает в этом и нечто положительное: «Нечего опасаться, что чувство возвышенного потеряет от такого отвлеченного способа изображения, который становится совершенно негативным в отношении чувственного, ведь воображение, хотя за пределами чувственного оно не находит ничего такого, на чем бы оно могло удержаться, тем не менее чувствует себя безграничным именно благодаря такому устранению границ чувственности, и указанная отвлеченность есть, следовательно, такое изображение бесконечного, которое, правда, именно поэтому может быть только чисто негативным, однако расширяет душу».[149]

Если к чувственному созерцанию, расширенному до сверхчувственного, присоединить понятие (таким способом и образуются эстетические идеи),[150] то обнаружится, что оно не может быть адекватным такому созерцанию: само понятие начинает расширяться до невыразимого. Однако в данном случае имеется непосредственное созерцание, отсутствующее в идеях разума. Эстетические идеи суть негативные созерцания, поскольку они представляют невозможность позитивного изображения сверхчувственного, являются изображением отсутствия. Однако такое присутствие отсутствия в созерцании равнозначно присутствию бесконечного в конечном, безусловного в обусловленном, сверхчувственного в чувственном. Происходит совмещение чувственной и сверхчувственной сфер бытия, их взаимоналожение и взаимопросветление, их трансгрессия. Чувственный мир, просветленный сверхчувственным, не остается при этом прежним, он преобразуется – это уже другая перспектива, другой дискурс, другой план бытия: «Воображение (как продуктивна я способность познания) очень сильно в созидании как бы другой природы из материала, который ему дает действительная природа…мы хотя и получаем от природы материал, но этот материал может быть нами переработан в нечто совершенно другое, а именно в то, что превосходит природу».[151]

Таким образом, благодаря эстетическим идеям обусловленное (предметное, чувственно воспринимаемое) не упирается в безусловное как в свой предел и тупик, но появляется возможность изображения (хотя и негативного) бесконечного в конечном. Сверхчувственное осуществляется через чувство возвышенного, через эстетические идеи в чувственно воспринимаемом мире. Тем не менее, здесь происходит нечто большее, чем простая негация чувственности, как в практическом применении разума. Практическая реализация идеи свободы обеспечивает только возможность определения воли без опоры на чувственность, без опоры на налично-данное. Обеспечивается возможность выхода из ряда обусловленного и самоопределения не на основании этого ряда. Две бытийные сферы пересекаются, проходят сквозь друг друга, но сохраняют свою автономность: человек свободен как ноумен, реализующий отрицание чувственности (становящийся ноуменом в этом отрицании), но как принадлежащий чувственному миру он подчинен всем его законам и обусловлен уходящим в бесконечность рядом условий. Трансгрессия в данном случае относительна. В свою очередь в эстетическом дискурсе происходит не пересечение, но именно наложение двух сфер: оставаясь в предметном мире, мы соотносимся с чем-то абсолютно большим. Предметный мир не отрицается, но, взяв на себя роль представителя и выразителя сверхчувственного, неизбежно терпит поражение, вскрывая свою несостоятельность в этом плане. Однако это поражение не отбрасывает нас назад к дискурсу предметности, не замыкает в нем, но делает его прозрачным. Потерпев неудачу в притязании на изображение сверхчувственного, чувственный мир обнаруживает свою собственную несамодостаточность и открывается сверхчувственному – подобно тому, как свет уличных фонарей постепенно тускнеет и становится совсем незаметным с наступлением утра.

Чувственный мир начинает выражать отсутствие первоначала (сверхчувственного), его недостижимость и невыразимость. Но поскольку само сверхчувственное в кантовской философии становится лишь пустым местом для возможных, но отсутствующих сущностей, постольку, выражая отсутствие, феноменальный мир выражает именно сверхчувственное как таковое: как то, что отсутствует в предметной сфере, как неприсутствие в присутствии, как пустое место, как Ничто этого мира. В этом пункте содержится возможность выхода за пределы метафизического способа мышления: сверхчувственное обнаруживает себя в предметной сфере, оно всегда здесь как изначальная неполнота этой сферы и как невозможность прийти к полноте путем восхождения к первоначалу, поскольку первоначала нет. Это означает, что нет и потустороннего, нет другого мира. Но есть имманентные способы бытия, перспективы и дискурсы, которые пересекаются друг с другом, накладываются друг на друга, дополняют и корректируют друг друга, вместе образуя сложный, неоднородный и многообразный план бытия.

Однако Кант продолжает держаться за метафизическую форму, несмотря на фактическое устранение метафизики в ее содержательном аспекте. Поэтому кенигсбергский философ продолжает полагать высший сверхчувственный мир в горизонте трансценденции, продолжает искать следы проявления этого мира в нашем мире. В определенной степени метафизические поиски Канта сопоставимы с центральным пунктом учения Ницше – тезисом о смерти Бога (взятым, прежде всего, в метафизическом аспекте своего содержания).[152] Ницше принимает это событие и продумывает (и переживает) его до конца. Кант не принимает, оставаясь служителем того, чего больше нет («Als Zarathustra aber allein war, sprach er also zu seinem Herzen: «Sollte es denn möglich sein! Dieser alte Heilige hat in seinem Walde noch Nichts davon gehört, dass Gott tot ist\»).[153] Трансценденция в его учении становится очищенной от всякого позитивного содержания, которое теперь относится к ведомству «догматической» и «наивной» метафизики. Область сверхчувственного превращается в нулевое означаемое, которое может проблематически («как если бы») наполняться всеми теми содержаниями, которые полагались наивной метафизикой непосредственно: Богом, душой, свободой. Но содержание трансценденции этим нисколько не спасается. Если одним из базовых положений Ф. де Соссюра является тезис о конвенциональном характере означающих, то заслугой Канта можно считать наиболее последовательное обоснование тезиса о конвенциональности трансцендентального означаемого. Необходимость трансценденции (вещей в себе, равно как и Бога, души, свободы) не есть доказательство ее существования. Хотел ли того Кант или нет, но в его учении трансценденция разоблачается в качестве лишь неотъемлемого компонента дискурсов природы и свободы. Позитивным в его философии является концепция границы: после того, как трансценденция фактически утратила свое позитивное содержание, именно данный феномен становится центральным пунктом выстраивания метафизической системы. Граница очерчивает область и пределы дискурса природы и позволяет обнаружить пути перехода к конституированию дискурсу свободы.

Кантовское понимание границы впоследствии нашло свое воплощение в работах К. Ясперса. В его учении тенденции философии Канта раскрылись в наиболее прозрачной и отчетливой форме – настолько, что Ясперса можно считать подлинным последователем, прежде всего, Канта, а уже потом Кьеркегора, Шеллинга и Ницше.[154]Ясперс полностью принимает тезис Канта о непознаваемости и недоступности ноуменального мира, бытия как такового, и строит на этой основе свою метафизику слияния с бытием на границе. Наше познание, ориентированное в своих рассудочных категориях лишь на конечную предметную сферу, с неизбежностью обнаруживает свою несостоятельность в постижении бытия в целом. Такое поражение разума приводит к раскрытию границы в качестве положительного феномена, что позволяет особым образом трансцендировать конечную предметность в направлении бесконечного.

Трансценденция в понимании Ясперса предполагает уже не выход за пределы границы в противолежащую область, но переход в особое состояние нахождения на самой границе. В таком экзистенциальном состоянии обнаруживается конечность и зыбкость всего предметного и, как следствие, невозможность для человека опереться на эту сферу в поисках смысла своего существования. Отсюда – необходимость соотношения с иным, с бесконечным, которое объемлет все конечное. Но такое соотношение, по Канту, рассматривающему все знание исключительно как предметное, не есть знание. Ясперс уточняет – оно не есть лишь предметное знание, но все же представляет собой знание – знание беспредметное. Философия и есть такое беспредметное знание: «Этот ход мыслей не убедителен для каждого, подобно эмпирическому и рациональному познанию конечных предметов, но убедителен для того, кто применяет его, кто, трансцендируя в нем все конечное, узнает вместе с конечным и бесконечное. Продвигаясь вдоль границы, он вынужден чувствовать границу как границу; методически он преодолевает с помощью категорий именно эти категории, в незнании он обнаруживает новый способ беспредметного знания».[155]

Ясперс, таким образом, остается верен трансценденции и метафизике в кантовском варианте. Выводы, которые были получены нами в результате анализа учения Канта, вполне приложимы и к философии Ясперса. Вместе с немецким классиком он продолжает ориентироваться на сферу конечного налично-данного как на отправной пункт философствования, как на стартовую площадку для акта трансцендирования. «Объемлющее» остается чистой негативностью, с чем нам необходимо смириться в силу ограниченности наших познавательных способностей и нашей конечностью. Важным достижением в учении Ясперса следует считать перенос акцента с потустороннего на саму границу, становящуюся позитивной областью трансценденции. Но граница здесь все так же отделяет от сферы конечного сущего некое бытие как таковое или Бога – тем самым Ясперс остается в сетях метафизической игры восполнений. Предметный мир, как обладающий исчезающим наличным бытием, должен быть восполнен в своей недостаточности трансцендентной полнотой (которая, будучи лишь восполнением изначального недостатка, сама является недостаточной, что было показано уже Гегелем в его диалектической критике теории двух миров). У Ясперса, правда, потустороннее объемлющее не выступает в качестве отдельного мира в связи с переносом направленности трансценденции на границу. Результат все равно кантовский: предметный мир обнаруживает свою недостаточность и одновременно оказывается просветлен иным (объемлющим). Ясперсу удалось подойти к способу осмысления бытия из горизонта трансгрессии только в своей интерпретации учения Ницше.[156] Однако и здесь верх одержала метафизическая тенденция в кантовском стиле: ницшевский способ философствования был осужден Ясперсом как несостоятельная замена трансценденции.

Вместе с тем, именно в кантовской философии трансценденция достигает высшей степени саморефлексии, открывающей пути самопреодоления. Уже в учении Гегеля мы находим открытую критику трансценденции не только по содержанию, но и по ее форме – критику теории двух миров.

Ницше, в отличие от Канта (а также и от Ясперса), не останавливается на границе позитивного, не ограничивается нахождением способов соотнесения с тем, что выходит за пределы позитивности (трансценденцией). Напротив, он настойчиво доводит любую позитивность до самоисчезновения, подвергая ее деструкции. В итоге создается впечатление, что его мысль тонет в безграничном горизонте: «Позитивное Ницше понимает не в обретающей плоскую определенность имманентности, а, скорее, в бесконечном горизонте, в неопределенной безграничности. Однако в то время как всякая обязательность отвергается, все ограниченные горизонты преступаются, идея позитивного фактически сходит на нет. <…> Когда после разрыва, после отрыва от всякой почвы, выброшенный в поток, увлекающий в море, Ницше хватается за идею вечного возвращения и другие становящиеся догматическими содержания, это происходит так, словно он спасается на льдине, которой предстоит растаять».[157] Используемые Ясперсом метафоры почвы, моря и льда непосредственно отсылают к фрагменту из «Критики чистого разума», в котором Кант говорит о сфере позитивного опытного знания как о единственной для нас почве (Boden), окруженной обширным и бушующим океаном, «где туманы и льды, готовые вот-вот растаять, кажутся новыми странами и, постоянно обманывая пустыми надеждами мореплавателя, жаждущего открытий, втягивают его в авантюры, от которых он никогда уже не может отказаться, но которые он тем не менее никак не может довести до конца (wo manche Nebelbank, und manches bald wegschmelzende Eis neue Länder lügt und, indem es den auf Entdeckungen herumschwärmenden Seefahrer unaufhörlich mit leeren Hoffnungen täuscht, ihn in Abenteuer verflechtet, von denen er niemals ablassen und sie doch auch niemals zu Ende bringen kann)».[158] Ницше пускается в плавание, от которого предостерегал Кант. Но в отличие от метафизиков, он отдает себе отчет в том, что его позитивные идеи, выходящие за сферу опыта – лишь лед, которому предстоит растаять. В итоге остается только не имеющий конца горизонт, растворяющий любую устойчивую форму бытия, – трансгрессия: «Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собою мосты – больше того, мы снесли и саму землю! (Wir haben das Land verlassen und sind zu Schiff gegangen! Wir haben die Brücke hinter uns, – mehr noch, wir haben das Land hinter uns abgebrochen!). Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан (Neben dir liegt der Ocean): правда, он не всегда ревет и порою лежит, словно шелк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свободы, – а никакой «суши»-то уже и нет! (und es gibt kein «Land» mehr!)».[159] Нет больше той страны (kein «Land»), о которой говорил Кант, эта страна потонула в безбрежном океане трансгрессии. Отныне философия будет разворачиваться не по ту сторону всего конечного и не на границе конечного и бесконечного, но на горизонте бесконечного (Im Horizont des Unendlichen).

* * *

Завершая главу, подведем итоги и еще раз окинем взором пройденный путь. В истории метафизики, начиная с Анаксимандра и Парменида, в качестве доминирующей онтологической перспективы выступает трансценденция. Линия Гераклита, выдвигающая на передний план перспективу трансгрессии, не получила в дальнейшем ходе развития философской мысли приоритетного положения. Метафизика платоновского образца в своих наиболее последовательных проявлениях характеризуется установкой на элиминацию трансгрессии из пространства философского дискурса. Эта тенденция проходит через средневековую метафизику и в Новое время получает свое воплощение в философии Р. Декарта.

Определенное отклонение от доминирующей картезианской парадигмы наблюдается в учениях Б. Спинозы и Г. В. Лейбница. Оба мыслителя, оставаясь в рамках онтологии интегрального типа и перспективы трансценденции, включили в пространство философского дискурса перспективу трансгрессии. Множественный и гетерогенный характер бытия получил у мыслителей значимое выражение. У Спинозы множественность и гетерогенность не исключаются трансценденцией, но растворяются в ней. Тем самым сама перспектива трансценденции оказывается преобразованной: разрыв между трансцендентным и имманентным значительно сглаживается. У Лейбница дифференцированное множество гетерогенных перспектив оказывается интегрированным в божественную метаперспективу. Тем самым достигается определенный компромисс между трансценденцией и трансгрессией.

В учении И. Канта обнаруживается кризис трансценденции. Кант фактически отказывается от придания метафизическим субстанциям (Бога, души) самостоятельного онтологического статуса, переводя их в план идей чистого разума. Перспектива трансценденции сохраняется в его философии в качестве вектора, направленного на непостижимое потустороннее. Кант сохраняет форму метафизики (разграничение трансцендентного и имманентного, ноуменального и феноменального), проблематизируя ее содержание. Если «догматическая» метафизика характеризовалась установкой на выход за пределы всего конечного (трансценденция), то позитивным результатом кантовской философии можно считать следующий тезис: «конечное ограничивается в бесконечном».[160] Бесконечное трансценденции не исчезает, но допускается лишь в качестве границы, очерчивающий предел конечного. Данный результат можно рассматривать как отправной пункт становления философии Гегеля: его «Науку логики» представляет собой развернутый полемический ответ на конечный вывод кантовской философии.

Как будет показано в следующей главе, Гегель осуществит преобразование метафизики в противоположном направлении. Он устранит метафизическое противопоставление двух миров, осуществит трансгрессию трансцендентного и имманентного, бесконечного и конечного. Но при этом в его философии сохранится содержание метафизики в качестве перспектив Духа и Идеи. По содержанию учение Гегеля останется верным перспективе трансценденции, по способу философствования оно будет осуществляться в перспективе трансгрессии, приобретающей форму диалектического снятия.

В философии Ф. Ницше трансценденция будет раскрываться и в качестве содержания, и в качестве способа философствования. Ницше полностью откажется от утверждения трансцендентных субстанций, рассматривая их в качестве эффектов трансгрессивного движения становления. Существование будет раскрываться в его учении как борьба множества гетерогенных и временно локализуемых центров сил. К такому видению мира в определенном плане пришел Спиноза – за исключением его учения о единой субстанции, растворяющей в себе все многообразие в качестве своих модусов. Также учение о монадах Лейбница можно рассматривать как предвосхищение ницшевского перспективизма – при условии отказа от их гипостазирования в качестве по себе сущих субстанций и устранения верховной монады, божественной метаперспективы. В философии Ницше перспективы уже не будут выступать в качестве по себе сущих субстанций, но представляют собой лишь временные конфигурации сил. Ницше подготавливает становление и развитие онтологии трансгрессии.

После Ницше в Новейшее время онтология трансгрессии будет разрабатываться в различных направлениях философской мысли. Вместе с тем онтология трансценденции в XX столетии также будет представлена рядом направлений и учений (например, в философии Э. Гуссерля и его последователей, К. Ясперса, М. Хайдеггера и Ж. П. Сартра). Трансценденция и сейчас остается одной из фундаментальных перспектив философского мышления, но наряду с ней значительное место занимает перспектива трансгрессии, на основе которой возникают иные способы философствования. При этом и метафизические системы не остаются в стороне от этого движения современной мысли и обогащаются разработками онтологии трансгрессии. Так, в учениях Ясперса, Хайдеггера и Сартра наряду с доминирующей трансценденцией значимое положение отводится и перспективе трансгрессии. Своеобразный симбиоз трансценденции и трансгрессии как онтологических перспектив можно обнаружить в философии истории и культуры О. Шпенглера. Таким образом, можно сделать вывод, что в современной философии трансгрессия представляет собой одну из основных перспектив философского мышления, наряду с еще сохраняющей свое значение перспективой трансценденции.

Ученики Гераклита

(философский этюд)

На первый взгляд учения Гегеля и Ницше являются совершенными антиподами уже в плане построения и организации философского дискурса. Строго логические, сократические по своей форме гегелевские тексты, нацеленные на возведение целостной и завершенной системы, казалось бы, не имеют ничего общего с дионисийским духом ницшевских афоризмов. Казалось бы, сложно найти в философии что-то более чуждое друг другу, чем «Наука логики» и «Так говорил Заратустра». Тем не менее, внимательное чтение текстов Гегеля и Ницше может выявить немало точек пересечения во взглядах мыслителей. Гегель и Ницше, например, одинаково высоко оценивали Гераклита, оба признавали, что война – «отец всего». И гегелевскую «Логику» можно не только читать, но и… слушать. Что, собственно, тут происходит? Все фиксированные, устойчивые понятия и категории рассудка выводятся из равновесия, утрачивают самостоятельность и неподвижность и начинают перетекать друг в друга, образуя сплошной поток, гераклитовский поток, в котором растворяется и исчезает бытие Парменида. Тогда вместе с Ницше мы можем воскликнуть: «Не все ли течет?».

Каркас гегелевской системы содержит в себе живой ритм гераклитовского потока, пульсацию дионисийского начала, трансгрессии. Биение этого ритма сквозь толщу панлогистической системы сумел услышать А. Белый: «Гегель же заставляет понятие в вскрываемой им мистерии понятий быть музыкальной темой, изживаемой в диалектических вариациях; и им созданную, новую эмблему музыкального ритма, рассудок, – превращает он в средство истолкования действительности; и все сферы действительности, как объекты приложения к ним диалектики, начинают отбрасывать свои тени ритмически, что дает возможность Гегелю указывать на гармонию и на ритм пропорций своих тенеобразований; закон диалектического развития, закон рассудочной ритмики по Гегелю есть как бы ритм самого ритма: истории, логики, действительности, понятия, бытия».[161] По Белому, Гегелю удалось прочувствовать пробудившийся в тот период европейской истории дух музыки, однако инструмент для его выражения немецкий мыслитель подобрал неадекватный: рассудок, ошибочно отождествленный им с божественным Разумом. И в рассудочных понятиях Гегель раскрывает движение диалектического ритма, заставляя сами понятия играть – «и в рассудок вдуваема музыка». [162] Обращение к музыкальной модели в данном контексте не является простой метафорой: ведь именно музыка представляет собой наиболее свободный от дискурсивного принуждения способ существования. А через четыре десятилетия после смерти классика немецкой философии в свет выйдет книга, раскрывающая дух музыки в уже освобождающейся от давления системы форме.

Глава 2

Трансгрессия в философии Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше: горизонты неклассической онтологии

Ницше не употребляет термин «трансгрессия» – в пространство философского дискурса этот концепт начнет входить лишь в XX столетии. Следует, правда, отметить, что Ницше крайне редко употребляет и уже хорошо ассимилированный философской традицией латинский термин «трансцендентное», предпочитая ему немецкий эквивалент «Jenseits» – «потусторонний мир». Однако содержание от этого не меняется: немецкое слово обозначает то же самое понятие, что и латинское. Соответственно, немецким аналогом «трансгрессии» у Ницше выступает термин «Überwindung» – «преодоление», «превозмогание». Напряжение, порождаемое двумя этими концептами – Jenseits и Überwindung, – конституирует пространство ницшевской философской мысли: от Jenseits к Überwindung, от трансценденции к трансгрессии. Ницше употребляет и соответствующий немецкий глагол: «überwinden» (преодолевать, превозмогать). Например, ключевое высказывание из «Так говорил Заратустра»: «Der Mensch ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr getan, ihn zu überwinden?». Нередко это слово употребляется философом с местоимением «Selbst»: «Selbst-Überwindung»; «ich bin das, was sich immer selber überwinden muss». В данном случае речь идет о самопреодолении, о трансгрессии самого себя.

В текстах Гегеля под семантическое поле концепта «трансгрессия» подпадают такие термины, как «Aufhebung» (глагол «aufhe-ben»), «hinausgehen» и «hinausgerissen werden». Термин «hinausgehen» (выходить вовне) Гегель часто употребляет с сочетанием «über sich selbst»: «hinausgehen über sich selbst» – выходить за пределы самого себя. У Ницше используется «überwinden sich selbst»: не просто выходить за свои пределы, но превосходить себя. Тем не менее, и в том и в другом случае значимым моментом является то обстоятельство, что движение преодоления границ установленной определенности (трансгрессия) получает онтологический перевес над восхождением к высшим областям бытия, к метафизическому сверхчувственному миру (трансценденцией). В учениях Гегеля и Ницше осуществляется переход от метафизической вертикали восхождения (трансценденции) к неметафизической горизонтали выхода за свои пределы (hinausgehen über sich selbst) и самопреодоления (überwinden sich selbst) – к трансгрессии.

1. Трансгрессия в онтологии Г. В. Ф. Гегеля[163]

Die höchste Reife und Stufe, die irgend etwas erreichen kann, ist diejenige, in welcher sein Untergang beginnt.

G. W. F. Hegel

Трансгрессия означает не только выход за пределы, но также нарушение, стирание границ – в этом ее принципиальное отличие от трансценденции. И в этом ее близость гегелевскому «снятию» (Aufhebung), на которую указал Ж. Батай. [164] Близость в данном случае не равнозначна тождественности: как показал Ж. Деррида, родство концептов Гегеля и Батая носит формальный характер, в то время как содержательно снятие и трансгрессия значительно отличаются друг от друга.[165] На этом основании нельзя ставить знак равенства между гегелевским Aufhebung и трансгрессией. Однако, несмотря на существенные различия, можно утверждать, что феномен трансгрессии составляет один из наиболее значимых моментов гегелевского учения: в здании его системы трансгрессия является одной из несущих конструкций. Гегель не только завершил классическую парадигму в философии, но и открыл пути становления неклассической философской мысли. Диалог представителей «неклассики» с немецким классиком был начат французскими неогегельянцами (А. Кожев, Ж. Ипполит, Ж. Валь). А. Кожев оказал непосредственное влияние на Ж. Батая, а учителем М. Фуко был Ж. Ипполит.[166] Без Кожева и Ипполита не было бы Батая и Фуко, а Кожева и Ипполита не было бы, в свою очередь, без Гегеля. Так через неогегельянство Гегель проникает в постструктурализм, точнее – постструктурализм формируется на основе диалога и размежевания с гегелевским учением.

В настоящем параграфе мы рассмотрим, какое место трансгрессия занимает в центральном произведении Гегеля – «Феноменологии духа», а также в других работах немецкого мыслителя.

1.1. Трансгрессия как дух

В «Феноменологии духа», как и во всех своих последующих работах, Гегель остается верным содержанию метафизики: его философия – это философия Идеи и Духа. Именно эти «трансцендентальные означаемые» станут объектом беспощадной критики и радикального отрицания в неклассической философской мысли – от Ф. Ницше до Ж. Делёза. Однако уже у Гегеля Идея и Дух перестают быть трансцендентными, вечными и неизменными субстанциями. Дух (остановимся на нем как на главном предмете «Феноменологии духа»; Идея рассматривается в «Науке логики», но сказанное здесь о духе, в целом, относится и к Идее) не является субстанцией. Дух для Гегеля есть движение, становление, отрицание и негативность. Это другой аспект учения Гегеля, выводящий его за пределы классической метафизики и сближающий с Ницше и постструктуралистами. Как отмечает Ж. Ипполит: «Философия Гегеля – это философия отрицания и негативности. Абсолют существует, лишь определяя себя, то есть ограничивая и отрицая себя».[167] На значение негативности в философии Гегеля указывает также М. Хайдеггер.[168] Согласно Гегелю, «дух не есть нечто абстрактно-простое, а есть система движений, в которой он различает себя в моментах, но в самом этом различии остается свободным».[169]

Дух есть то, что отрицает самого себя, то, что негативно по отношению к себе. Этот положение следует понимать не так, что сначала есть некая устойчивая сущность, которая задним числом начинает себя отрицать и выходить за собственные пределы, а затем вновь возвращается к себе. Дух и есть это движение отрицания и негативности, он есть только в качестве выхода за свои пределы и никак иначе. Причем эти пределы дух создает себе сам. Он конституирует определенности, полагает границы и сам же их снимает. И вне этого трансгрессивного процесса его нет: дух есть не что иное, как само трансгрессивное движение. Так же, как, согласно Ницше, нет молнии вне сверкания, сама молния и есть действие, акт, событие сверкания, а не некий субстрат, который задним числом начинает сверкать: «Но такого субстрата нет; не существует никакого «бытия», скрытого за поступком, деянием, становлением; «деятель» просто присочинен к деянию – деяние есть все. По сути, народ удваивает деяние, вынуждая молнию сверкать: это – деяние-деяние; одно и то же событие он полагает один раз как причину и затем еще раз как ее действие».[170] Ницше мыслит в данном случае вполне в гегелевском стиле: он разграничивает нефилософское сознание («народ» и выраженную в грамматике народную метафизику), для которого существует субстрат действия («бытие») и само действие, и философское сознание, для которого существует только процесс, а бытие есть лишь абстрагированный из процесса момент.

Наличное бытие духа, как и его бытие в себе, – суть только моменты этого трансгрессивного движения, а не нечто самостоятельное и изначальное. То есть, дух не существует изначально ни в качестве трансцендентного, ни в качестве имманентного феномена. Само разграничение трансцендентного и имманентного порождено движением духа, точнее, движением как духом. Трансцендентное и имманентное суть лишь моменты этого движения, и дух не сводим ни к тому, ни к другому. И вместе с тем дух не есть исключительно чистый поток выхождения из себя самого, чистая трансгрессия. Процесс трансгрессивного движения предполагает не только отрицание установленных границ, но и полагание этих границ, их временное утверждение и фиксацию. В одних формообразованиях сознания и истории дух существует как в себе бытие, как трансцендентная субстанция; в других – как наличное бытие; в третьих – как единство, взаимопроникновение того и другого. С одной стороны есть устойчивые, фиксированные определенности. Но, с другой стороны, их истина состоит в том, чтобы «быть исчезающими моментами движения».[171] Истина устойчивого и фиксированного есть трансгрессия – такая онтология близка уже не Пармениду и Платону, но Гераклиту. Самосознание как конститутивный момент духа и составляет эту истину трансгрессии, выводящую любые моменты за пределы их устойчивой и изолированной определенности: «это чистое общее движение, превращение всякого устойчивого существования в абсолютную текучесть, есть простая сущность самосознания, абсолютная негативность».[172]

Трансгрессия – это мудрость Диониса (Вакха), дионисийское начало, о котором будет говорить Ницше. И эта мудрость была известна автору «Феноменологии духа»: «С этой точки зрения можно посоветовать тем, кто утверждает названную истину и достоверность реальности чувственных предметов, обратиться в низшую школу мудрости, а именно к древним элевсинским мистериям Цереры и Вакха;… ибо посвященный в эти тайны доходит до того, что не только сомневается в бытии чувственных вещей, но и отчаивается в нем, и, с одной стороны, сам осуществляет их ничтожность, а с другой стороны, видит, как ее осуществляют».[173] Здесь же следует указать на существенное отличие Гегеля от Ницше. Последний определяет свое учение преимущественно как дионисийское, то есть трансгрессия занимает в философии Ницше доминантное положение. Гегель же ориентирован на синтез дионисийского и аполлонического: «Вакхическая притупленность сознания и дикий ее лепет должны быть восприняты в ясное наличное бытие телесности, а лишенная духа ясность последней должна проникнуть в глубину вакхического вдохновения».[174] Тем не менее, Гегель неоднократно подчеркивает родственность своей философии дионисийской мудрости: «Истинное, таким образом, есть вакхический восторг, все участники которого упоены».[175]

Поскольку природа для Гегеля составляет инобытие духа, а дух по существу есть трансгрессивное движение, постольку трансгрессия является сущностным моментом также и в природе. Разница состоит в том, что в природе трансгрессивное движение представлено как нечто внешнее и чуждое и потому сугубо отрицательное и разрушительное. В природе трансгрессия – это смерть единичного. По отношению к единичному природному существу трансгрессия является сущностью только в себе, но не для себя. В духе же, напротив, выход за свои пределы раскрывается как деяние самого духа и потому носит созидательный характер: «То, что остается в рамках естественной жизни, не в состоянии посредством самого себя выйти за пределы своего непосредственного наличного бытия; но оно изгоняется за эти пределы чем-то иным, и это исторжение (Hinaugerissenwerden) есть его смерть. Но сознание для себя самого есть понятие себя, и благодаря этому оно непрестанно есть выход за пределы ограниченного и, поскольку это ограничение принадлежит ему, то и за пределы самого себя».[176] Выход за пределы ограниченного (Hinausgehen über das Beschränkte) и выход за пределы самого себя (Hinausgehen über sich selbst) уже не может быть отнесен к трансцендированию, поскольку в данном случае движение не направлено к потусторонней самой в себе сущей субстанции (хотя и такой вариант Гегелем допускается, но лишь в качестве момента, подлежащего снятию). Для Гегеля значимость приобретает выход за пределы как таковой, который может быть направлен как на имманентное, так и на трансцендентное (опять-таки, учитывая, что трансцендентное признается Гегелем только в качестве снимаемого момента). Это принципиально важный пункт: трансценденция в «Феноменологии духа» становится лишь частным случаем трансгрессии. Выход за пределы предполагает не растворение в безразличной субстанции, но установление новых границ, новой, более богатой определенности, которая также подлежит снятию.

Таковы два основных аспекта трансгрессии в «Феноменологии духа»: «исторжение» (Hinausgerissenwerden) в природе и выход за пределы себя (Hinausgehen über sich) в духе. Эта направленность вовне (hinaus), за пределы установленных границ обнаруживает родство с ницшевским концептом воли к власти, который также следует рассматривать как вариант трансгрессии: «Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя».[177] («Alle Wesen bisher schufen etwas über sich hinaus).[178] Ницше говорит о страхе перед этим трансгрессивным движением, о страхе, порождающем «последнего человека», носителя «морали рабов». И Гегель указывает на этот экзистенциальный страх сознания перед мощью и насилием трансгрессии как негативной сущности: «Чувствуя это насилие, страх перед истиной, может, конечно, и отступить и стремиться сохранить то, чему угрожает опасность быть утраченным».[179] Такая позиция и есть мораль рабов, последних людей, для которых высшей ценностью является сохранение, а не преодоление себя. Однако и порожденное страхом стремление замкнуться в себе, уйти во внутреннее и избежать трансгрессии не приводит к достижению поставленной цели. Бегство от трансгрессии само оказывается формой трансгрессивного движения вовне себя: у Гегеля в качестве стоицизма, скептицизма и «несчастного сознания», у Ницше – в качестве движения через различные стадии нигилизма. «Несчастное сознание» полагает в качестве своей сущности некий потусторонний мир, который есть лишь негатив, Ничто «этого» мира (данный момент был подробно исследован Ж. Валем и А. Кожевым).[180] Нигилизм есть по сути воля к Ничто, порожденная отрицанием «этого» мира. Так бегство от трансгрессии снова приводит к трансгрессии – к трансгрессии как к радикальному отрицанию, к выходу в Ничто.

Вместе с тем, «несчастное сознание» и нигилизм не являются проявлением слабости духа. Напротив, это то максимальное самоотчуждение духа, которое он подчиняет себе в ходе дальнейшего движения. Гегель подчеркивает: «дух тем более велик, чем больше та противоположность, из который он возвращается в себя; но эту противоположность дух создает себе, снимая свое непосредственное единство и отрешаясь от своего для-себя-бытия».[181] Но об этом же будет говорить впоследствии и Ницше в своей дионисийской философии, философии воли к власти: «я оцениваю впасть той или иной вопи смотря по тому, сколько сопротивления себе, сколько боли, мучений она выдерживает и умеет обернуть себе на пользу; пользуясь таким критерием, я естественным образом далек от того, чтобы вменять существованию в вину его злой и мучительный характер, а, напротив того, питаю надежду, что некогда оно возымеет еще больше зла и мучительности, чем доселе…».[182] Трансгрессия неизбежно связана с разрывами, отрицанием, противоположностью, сопротивлением, болью и страданием. Но все это суть необходимые условия роста, перехода на «более высокий уровень разума» и существования – в этом пункте Гегель и Ницше сходятся.

Значимое расхождение между двумя немецкими мыслителями обнаруживается в оценке онтологического статуса трансгрессии. Дух для Гегеля представляет собой целостность, которая конституируется посредством двунаправленной трансгрессии: движение отдельных моментов в направлении тотальности и движение из тотальности к утверждению моментов. В первом случае дух есть трансгрессия единичного, во втором – трансгрессия всеобщего. Только посредством этой двойной трансгрессии дух перестает быть либо абстрактным единичным, либо абстрактным всеобщим, но становится тем, что он есть: единством и взаимопроникновением единичного и всеобщего или конкретно-всеобщим. Данный пункт гегелевского учения подробно исследован в работе И. А. Ильина.[183]Сказанное справедливо и по отношению к внутреннему и внешнему, конечному и бесконечному. Дух есть трансгрессия изолированных моментов, их взаимопроникновение и единство, но он же есть различие и расчленение самого себя на эти моменты. Дух есть «глубина, которая не позволяет отдельному принципу изолироваться и сделаться целым внутри себя самого, а собирая и удерживая вместе внутри себя все эти моменты, она продвигается в этом совокупном богатстве своего действительного духа, и все его отдельные моменты сообща принимают и получают одинаковую определенность целого внутри себя».[184] Гегель, таким образом, утверждает единство многообразного и различного: дух «распадается на много линий, которые, будучи собраны в один пучок, в то же время симметрически соединяются, так что одинаковые различия, в которые сформировалась каждая отдельная линия внутри себя, совпадают».[185] Предвосхищение такого подхода мы находим в учении Г. В. Лейбница о предустановленной гармонии. В музыке подобное единство многого и различного представлено в фугах И. С. Баха.

У Ницше это единство многообразного является творческой задачей: «Я брожу среди людей, как среди обломков будущего, – того будущего, что вижу я. И в том все мое творчество и стремление, чтобы творить и соединять воедино все, что является обломком, и загадкой, и ужасной случайностью».[186] И исполнителем этой задачи уже не является дух. В черновых записях 1888 года Ницше выносит своеобразный обвинительный приговор философии Нового времени: «Чудовищные промахи: 1) нелепая переоценка сознания, превращение его в некое единство, в некую сущность, «дух», «душу», нечто такое, что чувствует, мыслит, желает – 2) дух как причина, особенно всюду, где являются целесообразность, система, координация 3) сознание как высшая из достижимых форм, как верховный род бытия, как «Бог».[187] Тем самым Ницше выходит за пределы философии Нового времени, в то время как Гегель в целом остается верен той эпохе, завершением и высшим самосознанием которой является его учение. Трансгрессия у Гегеля замкнута в тотальности духа как единства сознания, самосознания и разума. Когда разум совершает трансгрессию в отношении самого себя, он все равно остается у себя: «когда разум, стало быть, говорит о чем-то ином, нежели то, что он есть, он на самом деле говорит только о себе самом; он здесь не выступает из себя».[188] Получается, что трансгрессии, выхода за пределы себя, нарушения установленных границ в абсолютном смысле в гегелевском учении не происходит. В этом плане следует признать справедливость позиции Ж. Деррида, который, отмечая вслед за Ж. Батаем близость гегелевского снятия трансгрессии, указывал и на значимые различия двух концептов.[189] Трансгрессия у Гегеля есть лишь игра духа с самим собой.[190]

Но и игра есть трансгрессия, хотя и не абсолютная, а ограниченная: трансгрессия, которая нарушает границы в рамках очерченных границ. У Ницше трансгрессия как воля к власти есть движение уже не духа, но жизни.

Здесь мы подходим к проблеме связи трансгрессии с инобытием.

1.2. Трансгрессия как инобытие

Вопрос о том, доходит ли Гегель в своем учении до подлинного иного или остается замкнут в рамках своей панлогистической системы, не имеет однозначного решения. Существует позиция, согласно которой Гегель в мысли соприкасается с тем, что является абсолютно иным по отношению к мысли. Так, Ж. Валь отмечает, что философия Гегеля является «попыткой рационализации тех глубин, которые для разума остаются недоступными».[191] Ж. Ипполит указывает, что задача мышления в учении Гегеля состоит в том, чтобы «мыслить в понятиях немыслимое», «мыслить смысл в его отношении к бессмысленному, к непроницаемому бытию природы».[192] При этом оба представителя французского неогегельянства указывают, что к иному, недоступному мысли, бессмысленному, Гегель подходит исключительно с позиции мысли и смысла.

Существование духа не есть абсолютный покой: дух постоянно находится в борьбе с самим собою и со своим иным. Позволяя сущности развертываться в ее расчленении, дух сталкивается с угрозой того, что это расчленение зайдет слишком далеко – до полной утраты единства и утверждения абсолютной самостоятельности и изолированности моментов. Такой результат приведет к гибели духа. Работа духа в сфере истории и государства заключается в том, чтобы воспрепятствовать этому чрезмерному самоутверждению моментов и вовлечь их обратно в процесс становления духовной тотальности: «Для того чтобы последние не укоренились и не укрепились в этом изолировании, благодаря чему целое могло бы распасться и дух улетучился бы, правительство должно время от времени внутренне потрясать их посредством войн, нарушать этим и расстраивать наладившийся порядок и право независимости; индивидам же, которые, углубляясь в это, отрываются от целого и неуклонно стремятся к неприкосновенному для-себя-бытию и личной безопасности, дать почувствовать в указанной работе, возложенной на них, их господина – смерть».[193]

В данном аспекте дух представляется не только как трансгрессия (выход за пределы себя самого – Hinausgehen über sich selbst), но и как борьба с абсолютной трансгрессией, приводящей к полной утрате определенности и единства. Но сам факт такой борьбы указывает, что угроза абсолютной трансгрессии реальна, что дух постоянно стоит лицом к лицу с возможностью собственной гибели и перехода в абсолютное иное, из которого уже нет возврата к тождеству с собой в инобытии. Дух как единство себя и иного не есть некая фактическая данность, не есть предустановленная гармония, но представляет собой постоянно возобновляемый процесс – процесс борьбы с ростом энтропии смысла, с переходом в безграничный хаос и тотальную разорванность существования. Это означает, что дух по существу есть воля к власти – воля к организации хаоса. Точнее – дух есть определенная разновидность воли к власти, а именно та, которую впоследствии Ницше будет критиковать под именем сократического начала – начала, утверждающего тотальное господство сознания и разума. Этот момент следует постоянно учитывать, чтобы избежать некорректного сближения позиций Гегеля и Ницше. Отмечая пункты пересечения взглядов двух немецких философов, необходимо иметь в виду и их кардинальные различия.

Как было показано выше, возвращение духа в себя из расчленения и рассеяния составляет одно направление трансгрессии. Другое направление есть переход в инобытие. Инобытие не является тем, что абсолютно лишено духа (или понятия и идеи), но представляет собой ту степень противоположности, которую дух может перенести и над которой может одержать верх. Дух присутствует даже в максимальной степени отчуждения от себя, но это присутствие не выявлено для него самого. Так возникает действительность, лишенная сущности и духа, (wesenlose Wirklichkeit, geistlose Wirklichkeit). По существу эта действительность есть то препятствие, которое дух создает себе сам, дабы утвердить свое господство, свое величие. Трансгрессия в качестве инобытия составляет необходимый момент сущности духа. Это та «крупица хаоса», та доза бессмысленности, которая может быть ассимилирована смыслом. Дух погружается в эту внешнюю трансгрессию с тем, чтобы «он вернулся к себе из своего хаоса как дух и достиг еще более высокого сознания».[194]

Гегель подробно и в четких формулировках описывает этот вид трансгрессивного существования духа в инобытии. В «Феноменологии духа» речь идет о разорванности, абсолютной несущественности существенного, о состоянии несогласованности и раздора, ненависти и вражды: «Благодаря определенности и негативности рассеяние на многообразие покоящихся растительных форм становится преисполненным вражды движением, в котором исчерпывается ненависть их для-себя-бытия. – Действительное самосознание этого рассеянного духа есть множество разобщенных враждебных народных духов, которые в своей ненависти борются между собой насмерть и начинают сознавать определенные животные формы как свою сущность, ибо они суть не что иное, как животные духи, обособляющиеся животные жизни, сознающие себя вне всеобщности».[195] «Разъединяющееся и в своем движении запутывающееся многообразие», переход в хаос составляют необходимую точку бифуркации духа, позволяющую осуществить переход к новому, более высокому формообразованию.

В других работах Гегель приводит разнообразные примеры этого трансгрессивного существования, ускользающего от духа, понятия и идеи. Во-первых, существует ущербная действительность, которая обнаруживает лишь неполное соответствие своему понятию. Так, существуют плохое растение, плохая порода животных, достойный презрения человек, рождающиеся на свет безголовые уроды, деспотические государства и тиранические правительства.[196]Во всех названных примерах понятие все же присутствует, так как в противном случае было бы невозможно говорить о растении, животном, человеке или государстве. Но осуществление понятия носит здесь ущербный характер. Во-вторых, существуют различного рода смешанные и переходные формы, в которых наблюдается сочетание разнородных определенностей. Так, существуют промежуточные типы животных, «образующие переход от одной определенной формы к другой и объединяющие в себе в смешанном виде внешние черты того и другого», например, утконос.[197] Существуют промежуточные, побочные ответвления эпоса, такие как романсы и баллады, сочетающие эпическое и лирическое, или романы, сочетающие поэтическое и прозаическое.[198] В-третьих, существуют пороговые формы, не включенные в движение духа и поэтому составляющие внешнюю по отношению к духу трансгрессию. Так, существует порог всемирной истории, целые континенты, государства и народы, не участвующие в историческом движении духа.[199]

Отмеченные выше многообразные формы внешней трансгрессии указывают на максимальный предел отчуждения (Entfremdung) и овнешнения (Entäußerung), которого способен достичь дух. Это крайний предел инобытия, в который дух переходит. Существуют и более отдаленные пределы, находящиеся по ту сторону духа, понятия и идеи. Это жизнь как избыток становления и игры сил, о которой будет говорить Ницше. Это номадические сингулярности, ускользающие от тождества и всеобщности понятия, о которых будет говорить Ж. Делёз. Для Гегеля существенное значение имеет только то обособление и разъединение, которое является инобытием духа, понятия и идеи. Последние, как было показано выше, могут быть поняты в качестве определенной формы воли к власти, составляющей внутреннюю интенцию философии Нового времени. Дух вновь приводит в трансгрессивное движение изолированные и фиксированные определенности, раскрывая их предел через соотношение с иными определенностями и тем самым указывая на «необходимость перехода и прехождения (Übergehens und Vergehens)».[200] Так устанавливается царство абсолютного духа и абсолютной идеи – через трансгрессивное движение ко все более богатой и конкретной определенности: «на каждой ступени дальнейшего определения всеобщее возвышает всю массу своего предыдущего содержания и не только ничего не теряет от своего диалектического движения вперед, не только ничего не оставляет позади себя, но несет с собой все приобретенное и обогащается и сгущается внутри себя».[201]

Этот механизм самообразования духа и идеи может быть прояснен с помощью понятия энантиодромии.

1.3. Трансгрессия как Untergang и энантиодромия

Трансгрессия составляет внутреннюю (в других случаях – внешнюю) необходимость изолированных моментов. Для фиксированной определенности трансгрессивный переход является предельной возможностью: «Наивысшая зрелость и наивысшая ступень, которых что-либо может достигнуть, это та, на которой начинается его гибель (sein Untergang)».[202] У Ницше трансгрессия выступает в качестве наивысшей возможности человека: «Великое в человеке то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель (ein Übergang und ein Untergang)».[203]

«Untergang» означает не только гибель, крушение, но и закат. Последнее значение является исходным (в том числе и в этимологическом плане). В «Так говорил Заратустра» данное слово встречается уже в самом начале предисловия: «Ich muß, gleich dir, untergehen, wie die Menschen es nennen, zu denen ich hinab will». «Also begann Zarathustras Untergang».[204] Закат не является гибелью в смысле тотального исчезновения. Это переход на другую стадию, который вместе с гибелью содержит в себе и новое начинание, новый восход, утреннюю зарю. Закат есть переход в противоположное. Преисполненный сверхчеловеческой мудростью, высшим светом сознания, Заратустра хочет сойти вниз к людям, хочет сам стать человеком («Zarathustra will wieder Mensch werden»).[205] Первой трансгрессией был уход в горы, выход за пределы человеческого. Но теперь этот путь пройден, и наступило время второй трансгрессии: трансгрессии сверхчеловеческого в направлении человеческого. Человеческое должно быть преобразовано сверхчеловеческим: от ослепительного света Заратустра спускается во мрак, чтобы преобразить его светом. Поэтому трансгрессия представляется здесь как закат и гибель, как Untergang. Достигнутая стадия должна быть преодолена, превзойдена; необходимо пожертвовать сформировавшейся определенностью ради возможности более высокой и полной определенности. Параллель с Христом здесь очевидна. Различие состоит в направленности трансгрессивного движения: Христос через гибель (Untergang) от человеческого поднимается к божественному и преобразует человеческое божественным началом. Заратустра от высшего нисходит к низшему. Его задача уже не состоит в том, чтобы возвысить имманентное до трансцендентного, – это уже было сделано. Его задача в том, чтобы стереть границу между имманентным и трансцендентным и дать человечеству мудрость Диониса, мудрость трансгрессии.

К. Г. Юнг в своих семинарах о Ницше интерпретирует это место из «Заратустры» как переход от сознания к коллективному бессознательному в целях порождения движения энантиодромии: «Он собирается создать энантиодромию, он собирается предоставить человечеству то, чего ему не достает, то, чего оно боится, презирает или ненавидит; то, что мудрые потеряли – их безумство, а бедные – свое богатство. Иными словами, он собирается предложить компенсацию».[206] Так раскрывается новый аспект трансгрессии – энан-тиодромия.

Гибели (Untergang) фиксированной определенности предшествует борьба изолированных моментов за утверждение и сохранение своего отъединенного существования. Утверждение одного момента приводит к ситуации, в которой другой момент будет выступать в качестве противоположности первому. Такая ситуация может быть охарактеризована как энантиодромия – термин Гераклита, который в XX столетии был использован К. Г. Юнгом для обозначения выступления психических противоположностей (когда односторонняя установка сознания порождает противоположную установку в бессознательном). [207]

В учении Гегеля энантиодромия связана с полаганием отдельных сторон целого в качестве сущности. Но поскольку отдельная сторона не является целым, а составляет только момент становления целого, возникает энантиодромия. Эту игру противоположных индивидуальностей Гегель обозначает термином «Verstellung» (перестановка): «Поведение сознания в этом развитии состоит в том, что оно утверждает некоторый момент и от него непосредственно переходит ко второму, снимая первый; но как только оно установило (aufgestellt hat) этот второй момент, оно его в свою очередь и переставляет (verstellt), и наоборот, выдает за сущность противоположное».[208]

На примере нравственного мира и нравственного действия Гегель показывает результат этого движения противоположностей. Поскольку ни одна из сторон не есть сущность целого в большей степени, чем другая, то единственным исходом такой борьбы может быть только гибель (Untergang) обеих сторон: «Движение нравственных сил друг против друга, как и движение индивидуальностей, утверждающих их в жизни и поступках, достигло своего истинного конца только в том, что обе стороны подвергаются одной и той же гибели (daß beide Seiten denselben Untergang erfahren). Ибо ни одна из этих сил не имеет никакого преимущества перед другой, чтобы быть более существенным моментом субстанции. Равная существенность и равнодушная устойчивость обеих друг возле друга есть их лишенное самости бытие. В действии они суть в качестве самодовлеющей сущности, но разной самодовлеющей сущности, что противоречит единству самости и составляет их бесправность и необходимую гибель (notwendigen Untergang ausmacht)».[209]

Так посредством энантиодромии происходит самоконституи-рование духа как тотальности самосознания. Утверждение в качестве сущности отдельных моментов и борьба этих моментов приводят к гибели, трансгрессии отдельных моментов и к утверждению в качестве сущности целого этих моментов – духа и самосознания. По отношению к моментам целое (дух) есть негативная сущность, так как он лишает моменты их самостоятельности. Дух, вернувшийся к себе из своего рассеяния на отдельные и противостоящие друг другу моменты, вобравший в себя эти моменты, есть самость (Selbst). Самость есть трансгрессивное единство изолированных моментов, претендовавших на статус сущности.

Самость (Selbst) является узловым концептом также и в учении Ницше, и в психологии Юнга. У Ницше самость тоже конституируется посредством трансгрессии рассеянных частей: «Мое Само (mein eigen Selbst) только возвращается ко мне, оно наконец приходит домой; возвращаются и все части его, бывшие долго на чужбине и рассеянные среди всех вещей и случайностей».[210] Для Ницше Selbst не есть «Я» ни в смысле картезианской традиции философии Нового времени, ни в смысле личности. Но самость у Ницше не является и духом, поскольку дух в его учении сам оказывается лишь одной из частей самости, тем, что незаконно претендует на статус сущности, тем, что хочет быть всем, в действительности являясь лишь моментом. Так Ницше выходит за пределы гегелевского понимания самости как духа и открывает новые перспективы философствования. Дух перестает быть пределом трансгрессивного движения и растворяется в более всеохватывающей самости. В этом плане юнговское понимание самости ближе учению Ницше, а не Гегеля. Самость у Юнга есть единство Я как персоны и бессознательного, единство, которое возникает в результате энантиодромии.[211]

Вместе с тем, несмотря на существенные различия, и для Гегеля, и для Ницше, и для Юнга самость есть не заранее установленная данность, но результат трансгрессивного движения, становления: «Истинное есть целое. Но целое есть только сущность, завершающаяся через свое развитие. Об абсолютном нужно сказать, что оно по существу есть результат, что оно лишь в конце есть то, что есть оно поистине; и в том-то и состоит его природа, что оно есть действительное, субъект или становление самим собою для себя».[212] Заранее самость присутствует только в качестве возможности и задачи, то есть в качестве того, чего еще нет, но что только может появиться. У Гегеля такая самость есть дух, уже реализовавшийся в Новое время, точнее в конце этой эпохи, в момент появления философии самого Гегеля. В своей «Феноменологии духа» он описывает уже завершенный процесс, ретроспективно прослеживает историю становления духа как самости. Ницше, напротив, говорит о том, что еще только должно наступить: он имеет в виду самость более высокого порядка, которая вберет в себя дух в качестве одного из собственных моментов.

Исходным пунктом этого процесса самостановления является отсутствие целостности, разорванность и односторонность: «Отдельный индивид есть несовершенный дух, некоторый конкретный образ, во всем наличном бытии которого доминирует одна определенность, а от других имеются только расплывчатые черты».[213] «Поистине, друзья мои, я брожу среди людей, как среди обломков и кусков человека! Для меня ужасное зрелище – видеть человека раскромсанным и разбросанным, как будто на поле кровопролитного боя и бойни».[214] Образование противоположностей, энантиодромия, завершается формированием самости как единства противоположных сторон, трансгрессивным отрицанием изолированных и рассеянных моментов самости. Человек, полагающий в качестве своей сущности лишь одну определенность и воплощающий только одну сторону возможной самости, поднимается до необходимости «стать всем»[215] – стать Богом или стать сверхчеловеком. И то и другое предполагает в качестве своего условия смерть Бога.

1.4. Трансгрессия как смерть Бога

Приближаясь к завершению «Феноменологии духа», Гегель поднимает проблему смерти Бога. Он вновь обращается к рассмотрению «несчастного сознания» как условия становления самости высшего порядка. Это «несчастное сознание» есть «сознание потери всей существенности в этой достоверности себя и потери именно этого знания о себе, – потери субстанции, как и самости; оно есть скорбь, которая выражается в жестоких словах, что бог умер (daß Gott gestorben ist)».[216] Так Гегель произносит те самые слова, которые впоследствии станут своеобразной визитной карточкой Ницше, провозвестника смерти Бога: «Dieser alte Heilige hat in seinem Wald noch nicht davon gehört, daß Gott tot ist».[217]

У Гегеля смерть Бога является выражением двунаправленной трансгрессии, о которой мы говорили выше. Смерть Бога есть, во-первых, «смерть абстракции божественной сущности (Tod der Abstraktion des göttlichen Wesens)»: «самоуничтожение божественной сущности, которая отказывается от своей абстракции и недействительности».[218] Абстрактное божественное начало переходит в наличное бытие: «божественная сущность примирена со своим наличным бытием благодаря совершению самоотрешения божественной сущности (Entäußerung des göttlichen Wesens), благодаря свершившемуся вочеловечению (Menschwerdung) ее и ее смерти».[219] Происходит трансгрессия божественного в направление человеческого. Абстрактный Бог умирает, становясь конкретным единичным человеком.

Однако эта первая трансгрессия божественной сущности, ее смерть как овнешнение (Entäußerung) и становление человеком (Menschwerdung), не выступает в качестве завершающего пункта. Бог должен умереть еще раз – в качестве божественного человека – с тем, чтобы единичное перешло теперь во всеобщее. Но это будет уже не абстрактное всеобщее, а всеобщее конкретное – община, ставшая действительным и всеобщим самосознанием, знающим самого себя духом: «Смерть божественного человека (des göttlichen Menschen) как смерть есть абстрактная негативность, непосредственный результат движения, которое заканчивается только в естественной всеобщности. Это естественное значение смерть теряет в духовном самосознании, или: она становится его только что названным понятием; из того, что смерть значит непосредственно, из небытия «этого» единичного (Nichtsein dieses Einzelnen), она преображается во всеобщность духа (Allgemeinheit des Geistes), который живет в своей общине, в ней каждодневно умирает и воскресает».[220]Так происходит вторая трансгрессия, вторая смерть Бога: трансгрессия овнешненной и вочеловеченной божественной сущности в направлении знающего самого себя духа. Бог не суть абстрактная сущность, и отдельный человек не есть Бог, но духовная община, человечество, есть Бог. Эта двойная трансгрессия приводит, таким образом, к тождественности божественной и человеческой природы: «божественная природа есть то же, что и человеческая (die göttliche Natur ist dasselbe, was die menschliche ist)».[221]

Таков результат взаимной трансгрессии божественного и человеческого в учении Гегеля. Данный пункт станет источником всевозможных преобразований гегелевской философии в учениях младогегельянцев, в различных концепциях, продолжающих разрабатывать идею смерти Бога.[222] Наконец, в учении Ницше эта идея получит свое наиболее радикальное воплощение, став поворотным пунктом в истории человечества, моментом его высшего самосознания и горизонтом возникновения нового человека.

Таким образом, завершая данную часть исследования, можно сделать вывод, что диалектика Гегеля не является абсолютным эквивалентом онтологии трансгрессии. В его учении представлен один из возможных вариантов построения философии на основе перспективы трансгрессии, а не трансценденции, как это было в большинстве метафизических систем. Возможны и принципиально иные пути организации философии на базе трансгрессии, что мы и пытались показать, акцентируя не только сходства, но и кардинальные различия учений Гегеля и Ницше.

2. Трансгрессия в онтологии Ф. Ницше[223]

Der Mensch ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr getan, ihn zu überwinden? Alle Wesen bisher schufen etwas über sich hinaus: und ihr wollt die Ebbe dieser großen Flut sein und lieber noch zum Tiere zurückgehn, als den Menschen überwinden?

F. Nietzsche

Если большинство онтологических учений так или иначе выстраивались на основе перспективы трансценденции, то в философии Ницше происходит решительный поворот в сторону трансгрессии. Трансгрессия как нарушение установленных границ бытийно-смысловой определенности составляет основу ницшевской онтологии. И одновременно трансгрессия выступает в качестве стиля мышления и жизни философа. В настоящем параграфе мы раскроем этот тезис на материале различных аспектов учения философа.

2.1. Трансгрессия как горизонт неклассической онтологии

Первым делом необходимо поставить вопрос, насколько применимо понятие онтологии к учению философа, не приемлющего само понятие бытия? Следует учитывать, что Ницше выступает не против бытия вообще, но против определенной перспективы осмысления бытия, против того подхода, который был выдвинут Парменидом и получил господствующее положение в философском дискурсе вплоть до М. Хайдеггера включительно. В рамках этой традиции бытие трактуется как то, что радикальным образом противоположно становлению, как то, что исключает становление. Бытие – это тождество, присутствие, фиксированная определенность. Однако уже Г. В. Ф. Гегель указал на ограниченность подхода, противопоставляющего бытие и становление.[224] Ницше, с одной стороны, принимает сложившуюся за тысячелетия традицию разграничения бытия и становления и делает ее предметом свой беспощадной критики. Но, с другой стороны, он разрабатывает направление, в котором бытие начинает высвобождаться из тисков узурпировавшей европейскую философию традиции элеатов. Бытие перестает выступать в качестве противоположности становлению, оно само становится становлением. В отдельных высказываниях, которые заслуживают особого внимания, Ницше употребляет понятие «бытие» уже не в парменидовском смысле: «Придать становлению характер бытия – вот в чем проявляется высочайшая воля к власти. (Dem Werden den Charakter des Seins aufzuprägen – das ist der höchste Wille zur Macht).[225] Что все возвращается – это наиболее тесное приближение мира становления к миру бытия: вершина созерцания».[226]

Приведенный фрагмент показывает, что Ницше вовсе не был «жертвой расхожего и неверного противопоставления Парменида и Гераклита».[227] Он пользовался этим представлением как удобным средством для борьбы с платоновской метафизикой, но сам мыслил бытие глубже, чем в одностороннем подходе метафизической традиции. Бытия в качестве гипостазированной самотождествен-ности для Ницше, безусловно, нет: «Длительность существования, тождество с самим собой, бытие не присущи ни тому, что мы называем субъектом, ни тому, что – объектом: это <на самом деле-> комплексы процессов, обладающих мнимою длительностью по отношению к другим комплексам».[228] Однако бытие есть в его философии в качестве необходимой перспективы воли к власти, как воли к видимости, воли к сущему, воли к искусству: «выдуманный мир субъекта, субстанции, «разума» и т. д. необходим: есть в нас некая властная инстанция, что упорядочивает, упрощает, искажает, насильно разрывает»[229]; («eine ordnende, vereinfachende, fälschende, künstlich-trennende Macht ist in uns»).[230] Следовательно и бытие, воля к бытию, также есть разновидность воли к власти, причем одна из фундаментальных разновидностей.

В своей онтологии Ницше всегда исходит из двойной перспективы становления и бытия. С одной стороны, мир для него – чистое становление, чистый переход, нарушение любых установленных границ, т. е. – трансгрессия: «это море бушующих сил и их потоков, вечно меняющееся, вечно возвращающееся, возвращающееся через огромное число лет приливом и отливом своих образов, перетекающее из самого простого в самое многообразное, из самого спокойного, застывшего, холодного – в самое раскаленное, дикое, противоречащее самому себе, а потом снова возвращающееся от полноты к простоте, от игры противоречий к наслаждению гармонией, утверждающее себя в этом подобии своих путей и лет, благословляющее себя как то, что должно вечно возвращаться, как становление, не ведающее насыщения, пресыщения, усталости».[231]В этих строках перед нами оживает Гераклит с его учением. Это мир как трансгрессия, «дионисийский мир вечного самосотворения, вечного саморазрушения».[232]

Важно учитывать, что такой мир не есть для Ницше «истинный» в метафизическом смысле – это не трансцендентное основание, не «вещь в себе» и не шопенгауэровская мировая воля. Этот дионисийский трансгрессивный мир имманентный и не имеет никакого отношения к метафизической потусторонности. Это не «другой», это «этот» мир, «наш» мир – и никакого другого для Ницше нет. Если использовать понятийный аппарат кантовской философии, то дионисийский мир трансгрессии – это такой же феноменальный мир, а не трансцендентный мир «вещей в себе». Непознаваемость не есть признак трансцендентности, непознаваемым может быть и имманентный, «феноменальный мир»: «противоположность этого феноменального мира – не «мир истинный», а бесформенный и не поддающийся формулированию мир хаоса ощущений, – иными словами, некий феноменальный мир другого рода, для нас «непознаваемый».[233] Никакой трансценденции – существует только «феноменальный мир», точнее то, что Кант называл феноменальным миром, поскольку при упразднении трансцендентного теряет смысл и понятие феноменального. Этот «феноменальный мир» не однороден, какие-то его части упорядочены и приведены в соответствие с нашей познавательной способностью, другие – нет. Эти хаотические, трансгрессивные пласты мира метафизика кантовского образца и определяла в качестве трансцендентного. Для Ницше это лишь часть нашего мира, поскольку никакого другого мира для него не существует. Подчеркнем это еще раз: не метафизическое основание, но срез существования.

Мир чистой трансгрессии, мир становления не пригоден для жизни и познания («Познание и становление исключают одно другое»).[234] Здесь необходимо сразу сделать оговорку: мир становления не пригоден только для определенных форм жизни и познания, для тех, что существовали и существуют до сих пор. Но весь пафос ницшевской философии состоит в том, что возможны иные формы жизни и познания (а также иные формы человека и культуры). Уровень власти, ее ступени и иерархия ценностей как раз и определяются той степенью трансгрессии, которую могут включить в себя жизнь и познание. Жизни и познанию требуется иллюзия бытия и сущего, бытие и сущее как необходимые условия, перспективы жизни и познания. Так мы приходим к другой перспективе онтологии Ницше: к перспективе бытия как необходимой иллюзии. Степень этой потребности в иллюзии различается в зависимости от того, на какой ступени воли к власти находятся жизнь и познание. На низших ступенях эта потребность максимальна, вплоть до установки на полное исключение и подавление трансгрессии: метафизика и религия как перспективы, утверждающие вечный и неизменный мир «высших» ценностей, элиминируют трансгрессию из пространства бытия. В искусстве, которое представляет собой более высокую ступень воли к власти, конституирование перспектив бытия и сущего уже освобождается от метафизического принуждения к абсолютной истине. Искусство уже допускает некоторый объем трансгрессии в бытие: «Воля к видимости, иллюзии, обманчивости, к становлению и изменению почитается здесь за более глубокую и изначальную, более «метафизичную», нежели воля к истине, к действительности, к бытию: последнее само – не более чем форма воли к иллюзии».[235]«Бытие» метафизики и религии есть результат бегства от трансгрессии в некий «иной мир». Это обесценивание трансгрессии, обесценивание самой жизни, нигилизм. В искусстве видимость, напротив, есть способ придания ценности миру становления и изменения. Это не бегство, не отрицание, но приукрашивание, перспективное преобразование хаоса трансгрессии в нечто, соответствующее требованиям жизни и роста существ определенного вида.

Наконец, можно допустить еще более высокую ступень воли к власти, которая уже не будет нуждаться не только в негативной перспективе метафизики и религии, но и в приукрашивающей иллюзии искусства. Это будет уже сверхчеловеческая перспектива существования, к которой ближе всего подошли греки в своем дионисийском мировоззрении: «Складывается идея некоего высочайшего состояния одобрения существования, в которое навек включены даже боль, любого рода боль как средство усиления: трагико-дионисийское состояние».[236] Такое дионисийское мировоззрение интегрирует в перспективу бытия те трансгрессивные феномены, которые больше всего подвергались гонению со стороны метафизики, религии и морали. Оно включает волю к «становлению, росту, оформлению, а следовательно – к превозмоганию, сопротивлению, войне, разрушению»[237] («des Willens zum Werden, Wachsen, Gestalten, folglich zur Überwältigung, zum Widerstand, zum Krieg, zur Zerstörung)».[238] Одним словом, дионисийское мировоззрение включает в себя волю к трансгрессии. Это и есть способ, каким становлению можно придать характер бытия, максимально приблизить его к миру бытия. Вместо того чтобы разводить становление и бытие по противопоставленным друг другу областям имманентного и трансцендентного, следует утверждать их взаимопроникновение друг в друга, их взаимопереход – их трансгрессию.

Таким образом, в сфере онтологии Ницше не был тем, кто просто «переворачивает» западную метафизику, ставя на место бытия становление.[239] В этом плане следует без всяких колебаний признать неправоту М. Хайдеггера, несмотря на то, что его позиция в отношении философии Ницше и по сей день остается одной из самых авторитетных. Ницше осуществляет не переворачивание, а трансгрессию бытия и становления, открывая тем самым горизонты неклассической онтологии.

2.2. Сверхчеловек как трансгрессия человека

Важно с самого начала уяснить, что, согласно Ницше, является условием возникновения высшего человека, а в отдаленной перспективе – сверхчеловека. Таковым условием является отнюдь не поступательное развитие, прогресс и эволюция человека как типа («человек как вид не прогрессирует»).[240] Каким бы странным не казалось это утверждение на первый взгляд, но условием для возникновения высшего человека является вырождение (Entartung). Формирование устойчивых и определенных типов неизбежно приводит к замыканию в рамках строго очерченных границ. Рост и выход за пределы границ возможен только путем трансгрессии всего типического и стабильного: «.Интеллектуальный прогресс (das geistige Fortschreiten) в подобных сообществах – дело индивидов более распущенных, более ненадежных и морально менее стойких (ungebundneren, viel unsichereren und moralisch schwächeren Individuen): это те люди, которые пробуют все новое и вообще разнообразное. Огромное их множество гибнет по своей слабости, не оказав заметного влияния; но в общем, особенно если такие люди оставляют потомство, они вызывают ослабляющее воздействие, а время от времени наносят стабильному элементу сообщества рану».[241] Высшее не является типом, но представляет собой результат трансгрессии фиксированной определенности типа. А такую трансгрессию осуществляют слабые и выродившиеся. Это положение опрокидывает представление об учении Ницше как о философии силы. Сильный характер есть тип, стабилизирующий фактор, который как таковой представляет собой сопротивление всему, что выходит за границы установленного и общепринятого. Чтобы достигнуть нового уровня, новой ступени воли к власти, необходимо не поступательное движение, но разрыв, скачок. Необходимо наносить раны всему тому, что уже сложилось и устоялось в своей определенности, необходимо самому перестать быть типом и превратить свою жизнь в эксперимент, в странствование по запретному и неизведанному.

Здесь мы подходим к пониманию амбивалентности проблемы декаданса в учении Ницше. Декаданс есть результат ослабления и вырождения. Но он же является необходимым условием роста, возникновения высшего человека. Декаданс необходим – по сути, высший человек и есть декадент, результат неудавшейся попытки стать сверхчеловеком. А большая часть таких попыток неизбежно оказывается неудавшимися – вся история гениев и прочих высших людей представляет собой список неудачных попыток: «Они обречены на всякого рода декаданс: они чрезвычайны, а потому сами почти уже декаденты… Краткий срок, что сужден красоте, гениальности, цезарю, – вещь особого рода: ведь эти свойства не передаются по наследству. По наследству передается тип\ но тип сам по себе не чрезвычаен, он – не «баловень».[242]

Итак, декаданс, ослабление и вырождение являются как условиями возникновения высших людей, так и наиболее закономерными результатами, конечными продуктами их существования. Из высшего человека чаще всего рождается декадент, а не сверхчеловек, – если только ему не посчастливится и он не погибнет прежде, чем наступит этот наиболее вероятный и закономерный исход трансгрессии границ человеческого. (В этом отношении вовремя погибли Юлий Цезарь и Чезаре Борджиа). «О высшие люди, разве не все вы – не удались?», – говорит Заратустра.[243] Но такие попытки нужны, несмотря на колоссальный объем неудач. Это единственный путь, на котором возможно появление сверхчеловека, и ради этой возможности снова и снова должны приноситься подобные жертвы. Это – бросок тысячегранных игральных костей, где выпадение удачной комбинации бывает чрезвычайно редким (ни разу за всю прошедшую историю человечества), но шанс такой комбинации всегда есть, и ради этого шанса стоит играть. И этот шанс, момент великого броска всегда возвращается. Поэтому Ж. Батай говорит о «воле к шансу»: «Если отвлечься от того, что шанс – это длительность индивида в его гибели, то время, которого хочет индивид, есть по преимуществу смерть индивида (шанс – это взаимодействие – или ряд взаимодействий – между смертью и бытием)».[244]

Важно не упустить из виду различие между отдельными типами декаданса. Продуктивный декаданс является способом выхода за пределы установленных границ, путем дестабилизации и самопреодоления. Такой путь предполагает принятие в себя того, что считается презренным, аморальным, запретным с точки зрения доминирующей интерпретации мира. А это неизбежно ведет к болезни, ослаблению, децентрализации и рассогласованию личности, т. е. к декадансу. Добровольное принятие трансгрессии не может обойтись без последствий. И чтобы выдержать эту дозу трансгрессии, необходимо обладать великим здоровьем (die große Gesundheit), которым постоянно поступаются и которое постоянно обретают заново.[245] Собственно, декаданс здесь – путь к такому великому здоровью. Другой тип декаданса представляет собой следствие неудавшейся попытки обрести это новое здоровье: «высший тип представляет собою нечто несравненно более сложное – огромную сумму согласованных элементов, а потому становится несравненно более вероятной и его дисгрегация».[246] Негативный декаданс есть, в свою очередь, продукт чрезмерной стабилизации, которая приводит к застою, захирению и вырождению. Но это не продуктивное вырождение: оно не является ни условием, ни последствием воли к трансгрессии. Такой декаданс есть результат отрицания трансгрессии.

Для достижения высшей цели – нового уровня человека – необходимы как свободные умы (Freigeister), так и умы связанные, пленные (die gebundenen Geister). Последние создают необходимую платформу устойчивого и стабильного бытия, отталкиваясь от которой первые могут осуществлять свое трансгрессивное, дестабилизирующее движение: «должно иметь место сочетание двух факторов: это, во-первых, рост стабильной силы благодаря связыванию умов в вере и чувстве солидарности; во-вторых, возможность продвижения к высшим целям, благодаря тому, что появляются выродившиеся натуры (entartende Naturen) и вследствие этого – локальные ослабления и ранения стабильной силы; всякое продвижение вперед делает вообще натура более слабая как более тонкая и свободная».[247]

Таким образом, условием возникновения высшего человека и сверхчеловека является трансгрессия наличного уровня бытия человека, выход за пределы установленных и принятых границ человеческого существования. На этот момент указывает Б. В. Марков: «Не есть ли опыт трансгрессии, экстаза, на который указывали Ж. Батай и М. Фуко, более адекватным ответом на вызов Ницше? Снятие моральных табу приводит к необходимости стать выше, чем человек».[248] Трансгрессивное движение человека за свои пределы есть не что иное, как воля к власти. Воля к власти и есть трансгрессия.

2.3. Трансгрессия как вопя к власти

Не воля к самосохранению, но воля к самопреодолению выступает в качестве основного пафоса учения Ницше. Чтобы подняться до более высокого уровня, стать сильнее, могущественнее, необходимо превозмочь достигнутую ступень, необходимо осуществить трансгрессию. Без трансгрессии невозможна никакая воля к власти: «Воля к власти может проявляться, лишь наталкиваясь на сопротивление; она домогается того, что оказывает сопротивление».[249] Это означает, что воля к власти есть не только преодоление границ, но их установление: трансгрессия сама полагает границы, которые затем преодолевает и устанавливает новые рубежи. Тем самым обеспечиваются условия для дальнейшего движения воли к власти – посредством полагания все новых и новых границ и их трансгрессии.

Ницше вскрывает трансгрессивные механизмы воли к власти уже на низшем уровне организации биологической материи. Речь идет о ставшем хрестоматийном примере с протоплазмой: «протоплазма расправляет свои псевдоподии, ища то, что ей противостоит, – не из голода, а из воли к власти. Потом она делает попытку одолеть его, присвоить, поглотить: то, что называют «питанием», это просто побочное явление, практическое применение первичного стремления сделаться сильнее».[250] Здесь представлена первая ступень осуществления воли к власти: трансгрессия как преодоление противостоящего, чужеродного. Движение трансгрессии здесь направлено от внешнего к внутреннему – внешнее должно стать внутренним, быть присвоенным, ассимилированным. На низших, примитивных уровнях существования этот акт трансгрессии выражается в виде физического поглощения чуждого. Данный аспект был освящен уже Гегелем: животные «не останавливаются перед чувственными вещами как вещами, сущими в себе, а отчаявшись в этой реальности и с полной уверенностью в их ничтожности, попросту хватают их и пожирают».[251] Отрицание внешнего и чуждого является способом утверждения своего собственного существования.[252]

На уровне более сложной организации, в том числе в сфере человеческого бытия, эта ступень воли к власти представлена в более утонченной форме – присвоение осуществляется посредством придания внешнему и чуждому смысла, посредством интерпретации: «На самом деле интерпретация – это прямо-таки прямой способ получить господство над чем-нибудь».[253]

Вторая ступень воли к власти предполагает трансгрессию самого себя. Когда внешнее ассимилировано внутренним, поглощено или осмысленно, наступает необходимость выхода за свои собственные пределы – в виду дальнейшего роста. На примере протоплазмы эта ступень реализуется посредством деления: «протоплазма бессмысленным образом вбирает в себя много больше, чем это допускается нуждами самосохранения: и главное, вследствие этого она не «сохраняет себя», но делится…».[254] Так происходит трансгрессия внутреннего в направлении внешнего: выход за пределы самого себя ориентирован теперь вовне, в пространство.

На уровне человеческого бытия вторая ступень воли к власти предполагает трансгрессию уже сложившихся и устоявшихся интерпретаций мира: «всякое возвышение человека несет с собою преодоление ограниченных интерпретаций…. всякое достигнутое усиление и расширение власти открывает новые перспективы и призывает верить в новые горизонты».[255]

Первый большой шаг воли к власти в сфере человеческого заключался в том, чтобы подчинить себе природу как максимально внешнее и чуждое по отношению к культурному человеку. Культура и мораль представляют собой механизмы трансгрессии природного: «Добиться власти над природой, а кроме того – известной степени власти над собою. Мораль была нужна, чтобы утвердить человека путем борьбы с природой и с «диким животным».[256]

Когда эта задача была в той или иной степени решена, возникла необходимость в трансгрессии самой морали, самой культуры (или определенных форм морали и культуры, которые из средств роста власти превратились в цели сами по себе). Когда человеческое было сформировано, возникла необходимость трансгрессии самого человеческого: «Если власть над природою достигнута, можно эту власть использовать, чтобы свободно формировать дальше себя самого: воля к власти как самовозвышение и усиление».[257]

Так воля к власти предполагает трансгрессию человека и горизонт сверхчеловека как перспективу дальнейшего роста: «Проблема, которую я здесь ставлю, не в том, что должно сменить человечество в череде живых существ, но – какой тип человека надлежит вывести, надлежит изволить: как более ценный, более достойный жизни, какому принадлежит будущее».[258] Сверхчеловек – это неизбежная и необходимая перспектива воли к власти в ее трансгрессивном движении.

2.4. Культура и государство в перспективе трансгрессии

Первичный импульс возникновения культуры, с точки зрения Ницше, есть страх перед трансгрессивными феноменами, которыми наполнена природная, животная жизнь. Прежде всего, трансгрессия проявляется в качестве случая: того, что способно опрокинуть любой порядок, что не поддается учету и контролю. Царству случая человек противопоставляет мир разума, сознательного расчета и планирования, мир культуры: «вся история культуры представляет собой снижение этого страха перед случайным, перед неизвестным, перед внезапным («eine Abnahme jener Furcht vor dem Zufalle, vor dem Ungewissen, vor dem Plötzlichen»).[259] Культура – ведь это как раз и значит научение расчету, научение каузальному мышлению, научение упреждению, научение вере в необходимость».[260]

Таковы низшие, первобытные и примитивные формы культуры, основными механизмами которых являются мораль и религия. На ранних стадиях своего развития культура есть борьба с мощным потоком трансгрессии, каковую представляет собой природа. Хаосу противопоставляется порядок, становлению – бытие, бессознательному инстинкту – сознательность разума, случаю – необходимость закона. Трансгрессии противопоставляется трансценденция как спроецированная в высшие сферы бытия разумность и упорядоченность всего сущего.

Однако культура не исчерпывается своими низшими формами. Существуют и высшие формы культуры, кардинальным образом отличающиеся от низших. Если последние отрицают трансгрессию, то первые ее утверждают. Достигнув определенной степени упорядоченности, прочности, логичности и предсказуемости существования, культура переходит на следующую ступень. Здесь уже трансценденция подвергается отрицанию, а в качестве наивысшей цели культуры полагается достижение всего сомнительного, опасного и непредсказуемого. Зрелое человечество ищет новых препятствий, которые создали бы необходимые условия для дальнейшего роста власти. «Разумеется, теперь то ощущение уверенности, веры в закон и предсказуемость, когда все это осознается уже как наскучившее, когда наслаждение случайным, неизвестным и внезапным выступает в виде внутреннего зуда…».[261] Если на ранних стадиях становление культуры двигалось в направлении от трансгрессии к трансценденции, то теперь наступает время перехода от трансценденции к трансгрессии: «Если прежде ему был надобен Бог, то теперь его приводит в восторг мировой хаос без Бога («eine Welt-Unordnung ohne Gott»), мир случайного, в котором ужасное, сомнительное, соблазнительное – неотъемлемые его черты…».[262]

Это – высшая форма культуры, прекрасный цветок, распустившийся на древе истории человечества. Уже в своем первом крупном философском сочинении («Рождение трагедии») Ницше указал время и место, где распустился этот цветок: древняя Эллада времен Гераклита, Эсхила и Софокла. В этой же работе молодой филолог показал, сколь непродолжительно время существования этого цветка. Трагическая эпоха Греции увядает, на смену дионисийскому мировоззрению приходит сократическое. Декаданс античной культуры проявляется в регрессе к низшим, уже преодоленным формам культуры: с Сократа вновь утверждается приоритет сознания и разума в противоположность инстинкту, с Платона утверждается трансценденция в противоположность трансгрессии. Затем следует гибель греческой культуры, наступает период нового варварства, который длится несколько столетий. Только с приходом Ренессанса в европейской культуре была предпринята попытка возродить высокую культуру античности. Но эта попытка оказалась неудачной: «Великая задача Ренессанса не была решена окончательно».[263] Но задача осталась: трагическая эпоха, эпоха дионисийского мировоззрения еще должна будет наступить – трансгрессия вновь одержит верх над трансценденцией. Во всяком случае, на такой исход следует надеяться, и этой надеждой пронизаны все сочинения Ницше: «только с меня начинаются снова надежды, задачи, предписывающие пути культуры».[264]

Если культура может выступать и в качестве отрицания и качестве утверждения трансгрессии, то государство представляет собой организацию, направленную исключительно на подавление трансгрессии. Чем больше государства, тем меньше трансгрессии, и наоборот. Идеальное государство есть такое состояние, при котором трансгрессия полностью исключена. А это означает, что высшая культура невозможна в идеальном, или хотя бы развитом государстве. Развитое государство и высшая культура являются антагонистами. Согласно Ницше, появление идеального государства «разрушит ту почву, из которой вырастает большой интеллект и развитая личность вообще: я имею в виду могучую энергию. Когда появится такое государство, человечество станет слишком слабым, чтобы производить гениальность».[265] Поэтому мыслитель настаивает на сохранении трансгрессивных феноменов в государстве: «Так не стоит ли желать, чтобы жизнь сохранила свой насильственный характер и чтобы постоянно все снова нарождались необузданные силы и энергии?».[266] Только такое неидеальное, несовершенное государство, государство, которое не слишком далеко ушло от «естественного состояния» войны всех против всех, может стать почвой для возникновения высшего человека и сверхчеловека. Поэтому Ницше рекомендует «избрать путем к проницательности риск, авантюру, ненадежность, все, что совращает» («das Mißtrauen, die Verführung als Weg zur Einsicht wählen»).[267] Все это – риск, авантюра, ненадежность, совращение – одним словом: трансгрессия.

В связи со сказанным выше интересно будет отметить, что в качестве одного из наиболее радикальных трансгрессивных феноменов Ницше рассматривает христианство – точнее, учение Христа до возникновения христианской церкви. Первоначальное христианство, согласно философу, есть не что иное, как упразднение государства и общества: «христианство есть, в частности, упразднение общества: оно отдает предпочтение всему, что обществом отвергнуто, оно поднимается из опороченных и осужденных, из всякого рода отребья, из «грешников», «мытарей» и блудниц, из самого темного народа («рыбаков»); оно чурается богатых, ученых, знатных, добродетельных, «правильных»…».[268] Христианство есть трансгрессивное движение, выдвигающее на передний план всякого рода трансгрессивные феномены – всех тех, кто не смог интегрироваться в структуру общества, принять устоявшуюся систему ценностей, тех, чье существование есть сплошной выход за пределы установленных границ – норм морали, законов церкви и государства. Иисус Христос в восприятии Ницше есть абсолютно трансгрессивная фигура в истории: он анархист, политический преступник,[269] вольнодумец: «Христос как «вольнодумец»: ведь для него все прочное, устойчивое – ничто (слово, формула, церковь, закон, догматы) – «все твердое убивает…», он верит лишь в жизнь и во все живое: а это не «есть», но – становится… он – вне пределов метафизики, религии, истории, естествознания, психологии, этики».[270] В этом фрагменте, вошедшем впоследствии в «Антихриста»,[271] Христос предстает как последовательный антиметафизик и философ жизни, становления, – как учитель практической трансгрессии, жизни как трансгрессии. Обратим внимание, что в оригинальном тексте у Ницше на месте «вольнодумец» стоит «freier Geist» («Christ<us> als «freier Geist»)[272] – тот самый свободный ум (дух), о котором так много говорится в «Человеческом, слишком человеческом».

Вместе с тем, не следует упускать из виду и существенные пункты расхождения в учениях Христа и Ницше. Трансгрессивное движение первоначального христианства направлено против высших людей в сторону «нищих духом». Для Ницше трансгрессия, напротив, есть путь к высшему человеку и сверхчеловеку. Трансгрессия есть и в учении Христа, и в учении Ницше, но направленность трансгрессии, ее этос и пафос – различны и противоположны друг другу в обоих случаях. Поэтому, на наш взгляд, следует критично относиться ко многим конечным выводам, которые сделал К. Ясперс в своей работе о Ницше и христианстве.[273] В учении Ницше Христос является freier Geist как нигилист, поскольку последний представляет собой один из вариантов «свободного ума».

И вместе с тем, все то, о чем шла речь выше – и низшие ступени культуры, и развитое государство, и христианство, и нигилизм, – все это является необходимой подготовительной ступенью, а не противоположностью возникновения высшего типа культуры и человека.[274] Осознание этого момента приводит нас к пониманию современного состояния как «родовых схваток»: «Бабочка хочет взломать свою оболочку, она ее дергает, она ее разрывает: и вот незнакомый ей свет, царство свободы, слепит и смущает ее. В людях, способных на такую тоску – как же их мало! – воплощается первая попытка решить вопрос о том, сможет ли человечество из морального превратиться в мудрое. Солнце какого-то нового евангелия бросает первый луч на высочайшую вершину в душах таких одиночек: туманы сгущаются там сильнее, чем где бы то ни было, а самое яркое сияние соседствует с самыми мрачными потемками».[275] Приведенный фрагмент целиком посвящен описанию опыта трансгрессии в культурно-историческом масштабе: это состояние незавершенного перехода, на границе между низшей и высшей культурой, между человеком и сверхчеловеком. Ницше – философ границы, пограничного опыта трансгрессии.

2.5. Трансгрессия как стратегия философии и жизни

Ницше подробно охарактеризовал стратегию существования Freigeist: это движение «великого развязывания» (der grossen Loslösung),[276] ускользания (Flucht), превозмогания (Überwältigung), самопреодоления (Selbstüberwindung) и самоопределения (Selbstbestimmung). Все перечисленные стратегии носят трансгрессивный характер. Они предполагают выход за пределы установленных границ, ускользание от фиксированной определенности, перманентный процесс самостановления. Как показал В. Подорога, стиль жизни Ницше включает в себя следующие установки: быть на переходе из одного в другое, реализовывать стратегию бегства и ускользания, быть эксцентричным, переживать собственную неидентичность.[277]

Движение трансгрессии не подлежит моральному оцениванию, оно значимо само по себе – как путь самостановления, как стратегия формирования Freigeist: «суть свободного ума не в том, что он придерживается более верных взглядов, а скорее в том, что он отрешился от общепринятого, все равно, одержал ли он при этом победу или потерпел поражение».[278] Результатом этой трансгрессивной стратегии становится появление не поддающегося учету человека (ein unausgerechneter Mensch): «Человек, у которого на все есть собственный вкус, человек, обнесенный, как стеною, своим одиночеством и в него упрятанный, недоступный для общения и необщительный – не поддающийся учету человек, то есть человек высшего и уж во всяком случае иного типа».[279] Такой человек находится вне пространства всех установившихся и общепринятых интерпретаций мира (дискурсов), и, как следствие, он не доступен для оценок по моральным критериям: «как, по-вашему, вы сможете умалить его, если вы не в состоянии его узнать, не в состоянии ни с чем сравнить?» («nicht vergleichen könnt?»).[280] Он ускользает от определенности и детерминированности тем или иным дискурсом, он ускользает от дискурса, осуществляет его трансгрессию.

На ранних ступенях культуры задача состояла в том, чтобы привести людей к подобию, отождествить их на основе того или иного критерия и тем самым сформировать пространство солидарности и совокупной веры: морали, религии, государства. При переходе к высшим формам культуры и человека для отдельных индивидов возникает задача «растождествления», обособления, выхода из пространства совокупной веры: появляется необходимость «самочинно идти в одиночку, уметь идти не так – и не такими путями»[281] («von sich Für-sich-gehn-können, muß man Anders– und Anderswohin-gehn-können»).[282] Так, и только так открывается горизонт возникновения сверхчеловека. Но это – дело будущего. Пока речь идет только о раскрытии горизонта. Поэтому такой человек неизбежно будет занимать пограничное положение: он ушел из всех существующих пространств бытийно-смысловой определенности, отверг все существующие образы и типы человека, а нового он не достиг и сам не достигнет. Его задача – не достижение, но осуществление разрыва и ухода. Он – предшественник, суть которого состоит в том, что он переход и гибель (ein Übergang und ein Untergang). И он – странник (der Wanderer), существование которого протекает в режиме перманентной трансгрессии. Подобно Моисею, жизнь которого заключалась в странствовании по пустыне в поисках обетованной земли, в которую ему самому не суждено было попасть.

Ницше указывает на кардинальное различие между стратегией странника и стратегией путешественника. Последний добирается до пункта конечного назначения, для первого «такого пункта не бывает».[283] Не бывает, потому что ничто из существующего его не удовлетворяет и не притягивает, его путь направлен к тому, чего еще нет. Он должен снова и снова осуществлять трансгрессию тех или иных определенностей, поскольку ни одна из них не является его целью, его пристанищем: «у нет никакого права слишком сильно привязываться ко всему отдельному; в нем самом должно быть что-то странническое, наслаждающееся переменами и бренностью».[284]

Ницше сам так и жил: странник в мире, странник в самом себе, постоянно перерастающий самого себя. Уже в возрасте девятнадцати лет он запишет: «Так вот человек и вырастает из всего, что некогда его стискивало; ему не надо рвать свои оковы – нежданно, если будет на то воля Божья, они падут сами; и где то кольцо, в пределы которого он окажется заключен в конце концов? Мир? Бог?-».[285] Позднее он найдет это кольцо, которое окажется беспредельным пределом, высшей формулой трансгрессии. Это кольцо вечного возвращения. Жизнь Ницше – это процесс постоянного самостановления, не знающий пределов. [286]

Трансгрессия является для Ницше и стратегий мысли и письма, его стилем. Свою позицию в познании и философии он определяет как выглядывание из разных окон: «Испытывая глубокое недоверие к теоретико-познавательным догмам, я любил выглядывать то из того, то из другого окна, остерегаясь, однако, прочно обосноваться в каком-нибудь из них».[287] Его цель – не достижение окончательного знания и абсолютной истины, но удержание открытого горизонта: «стремление не замыкать свой кругозор, проявлять некую умную осторожность перед лицом различных убеждений».[288]

К. Ясперс был совершенно прав, когда утверждал, что философское познание Ницше движется «не в обретающей плоскую определенности имманентности, а, скорее, в бесконечном горизонте, в неопределенной безграничности».[289] Однако мотивы такой позиции он определяет неверно. Для Ясперса отказ от вынесения окончательных суждений в вопросах философии есть способ приближения к подлинной субстанции бытия, своеобразное апофатическое постижение метафизической истины. В конечном итоге он подвергает критике подход Ницше как «несостоятельную замену трансценденции».[290] Но в философии Ницше нет подлинной субстанции бытия, нет трансценденции. Его философия – это философия трансгрессии, предпочитающая «оттенки, тени, послеполуденные блики и безбрежные моря»[291] («Zwischenfarben, Schatten, Nachmittagslichter und endlosen Meere»).[292] Такая философия находится уже вне горизонта метафизики, в рамках который остается К. Ясперс. Для всех, кто будет искать в учении Ницше метафизического познания, его философия останется абсолютно невидимой. Этот эффект был хорошо описан Н. Минским: «Но как только я прекращал чтение, чтобы мысленно оглянуться вокруг себя, я с удивлением видел, что бушевавшая стихия никуда не унесла».[293]

Ницше предвидел такое восприятие своих сочинений, когда писал о себе: «Мы, непонятные» («Wir Unverständlichen»): «Нас путают – стало быть, мы растем, непрерывно меняемся, сдираем с себя старую кору, мы с каждой весной сбрасываем еще с себя кожу, мы становимся все более юными, более будущими»,[294] – так описывает он опыт трансгрессивного философствования и существования. «Мы, безродные» («Wir Heimatlosen»)[295] – еще одна самохарактеристика философа трансгрессии. «Мы, новые, безымянные, труднодоступные, мы, недоноски еще непроявленного будущего».[296] («Wir Neuen, Namenlosen, Schlechtverständlichen, wir Frühgeburten einer noch unbewiesenen Zukunft»).[297]

Таким образом, философия Ницше есть, прежде всего, философия трансгрессии. Возникновение этого принципиально нового типа философствования опровергает многочисленные заверения о смерти философии. Если что-то отмирает, то это философия трансценденции, метафизики. Но это не смерть философии, а ее перерождение: она просто меняет кожу и продолжает расти дальше.

3. Трансгрессия в «Рождении трагедии»: аполлоническое и дионисийское начало[298]

Ich sage euch: man muss noch Chaos in sich haben, um einen tanzenden Stern gebären zu können. Ich sage euch: ihr habt noch Chaos in euch.

F. Nietzsche

Уже в своем первом крупном, одновременно философском и филологическом труде Ницше обращается к онтологическому горизонту трансгрессии. В общем и целом трансгрессию можно определить как нарушение установленных границ. Но именно такое определение дает Ницше дионисийскому началу: «уничтожение

обычных пределов и границ существования»[299] («Vernichtung der gewöhnlichen Schranken und Grenzen des Daseins»).[300] То обстоятельство, что мыслитель употребляет философский термин «существование» («Dasein»), показывает, что речь в данном случае идет не просто об эстетическом, но об онтологическом явлении. Дионисийское начало есть не что иное, как уничтожение границ существования, т. е. трансгрессия.

Здесь мы можем сделать первое замечание. В качестве своего условия дионисийское начало не предполагает некий метафизический «первохаос» неоформленного и неопределенного бытия – ведь трансгрессия невозможна при отсутствии пределов и границ. Получается, что дионисийское как трансгрессивный феномен требует в качестве своего необходимого условия существование (Dasein), очерченное границами и пределами. Отсюда следует значимый для онтологического исследования вывод: дионисийское начало не является первоистоком в метафизическом плане. Данный момент имеет принципиальное значение: уже в своей первой книге Ницше не мыслит в рамках метафизической парадигмы, уже здесь заявлен разрыв с метафизическим подходом А. Шопенгауэра. Дионисийское не является субстанцией наподобие шопенгауэровской воли. И молодой Ницше вовсе не был романтиком и иррационалистом. Хотя подобное прочтение «Рождения трагедии», безусловно, имеет место, и, например, К. Г. Юнг был прав, указывая на Л. Клагеса, А. Шулера и С. Георге: «Со времен Ницше существовало последовательное подчеркивание превосходства «дионисийского» начала жизни над «аполлонийским». После «Рождения трагедии из духа музыки» темная, земная, женская сторона с ее гадательными и оргиастическими характеристиками овладела воображением философов и поэтов».[301] Однако подчеркивания превосходства дионисийского у самого Ницше нет, на что справедливо указал П. Слотердайк.[302]

Возникает вопрос об онтологической природе тех границ, уничтожение которых осуществляется в дионисийском экстазе. Если бы Ницше мыслил строго в рамках метафизики Шопенгауэра, то источником границ существования (Grenzen des Daseins) должно было бы быть само дионисийское – подобно тому, как у Шопенгауэра сама воля объективирует себя в феноменальном мире и является источником принципа индивидуации. Однако у Ницше установление границ и пределов отведено аполлоническому началу: «Это обожествление индивидуации, если вообще представлять себе его императивным и дающим предписания, знает лишь один закон – индивида, то есть соблюдение границ индивида (die Einhaltung der Grenzen des Individuums), меру в эллинском смысле. Аполлон как этическое божество требует от своих последователей меры, а для ее соблюдения – самопознания».[303] Аполлоническое есть, таким образом, воля к конституированию бытия в границах или воля к самому бытию, если под последним понимать тождество и фиксированную определенность. Абсолютное тождество есть бытие (Sein) в смысле Парменида. Бытие, очерченное границами, есть определенное или наличное бытие (Dasein) в смысле гегелевской «Науки логики». Отдавая мир наличного бытия под эгиду аполлонического начала, Ницше указывает на конструктивный и иллюзорный характер этого бытия: мир тождества и фиксированных определенностей есть «построенный на иллюзии и умеренности и искусственно огражденный плотинами мир»[304] («auf den Schein und die Mässigung gebaute und künstlich gedämmte Welt»).[305]

Немецкое «Schein»[306] означает, во-первых, свет, сияние и мерцание – здесь будет уместно вспомнить о хайдеггеровском «просвете» бытия. Во-вторых, «Schein» есть иллюзия в противоположность действительности как бытию (Sein), видимость в противоположность сущности (Wesen), это видимость как внешность, противостоящая метафизическому внутреннему как сущности. Употребляя «Schein» как характеристику аполлонического феноменального мира, Ницше, на первый взгляд, следует метафизической традиции, противопоставляющей ноуменальный мир феноменальному миру. Заключенный в границы и подчиненный требованиям соблюдения меры (как условия сохранения границ) мир индивидов есть лишь «Schein» – иллюзорная видимость. Однако для Ницше уже в раннем периоде его творчества феномен истины получает кардинально отличное от традиционного метафизического подхода толкование. Истиной оказывается сама видимость (Schein), сам ложный, иллюзорный мир фиксированных определенностей. Этот момент был обозначен Ницше в его неопубликованной работе «Об истине и лжи во вненравственном смысле», датируемой 1873 годом. П. Слотердайк отмечает по этому поводу: «ведь даже если вся культура и принадлежит миру видимости, то видимость эта непрозрачна для взгляда, ибо она есть истинная ложь самой жизни».[307] Сказанное означает, что традиционные метафизические оппозиции перестают работать уже в произведениях молодого Ницше: ложь становится истиной, видимость становится бытием, различия между Schein и Sein, между Schein и Wesen утрачивают свою значимость. Задачи жизни (в биологическом смысле), задачи культуры требуют производства иллюзий, перспектив бытия и определенных смыслов, требуют видимости индивидуальных и изолированных существований. Без этого аполлонического покрова, без искусственных границ и плотин не были бы возможны ни жизнь, ни культура. Аполлон – бог искусства не только в смысле художественного творчества. Искусством здесь является само существование (Dasein). И в последние годы своей сознательной жизни философ отмечает: «И когда бы ни чувствовал человек радость, он всегда в ней верен себе: он радуется как художник, он наслаждается собой как властью! Ложь и есть эта власть… Искусство и ничего кроме искусства. Искусство, художественность – великая попечительница жизни, великая обольстительница во имя жизни, великая подстрекательница к жизни…».[308] Сказанное еще раз подтверждает, что Ницше не был мыслителем, утверждавшим односторонний перевес дионисийского над аполлоническим.

Если аполлонический мир искусственных границ оказывается истиной в неметафизическом смысле (ложью как истиной и истиной как ложью), то каков тогда статус дионисийского? Его также нельзя назвать истинным в метафизическом плане, но нельзя назвать и ложным, поскольку ложь как иллюзия и видимость (Schein) есть истина аполлонического. Дионисийский мир следовало бы признать истинным и ложным одновременно, а еще точнее – ни истинным, ни ложным. У Шопенгауэра мир стихийной и иррациональной воли был метафизически истинным, у Ницше – уже нет. Дионисийское является не тем, что стоит за феноменами как ноумен, но самостоятельным способом бытия, перспективой, которая существует не «за», но наряду с аполлоническим. Аполлоническое препятствует воцарению хаоса и тотальной неразличимости, делает возможным бытие в границах и меру. Дионисийское как трансгрессия препятствует превращению границ в цепи, сковывающие все творческие импульсы существования. Трансгрессия установленных границ и нарушение меры вовсе не обнаруживает того, что жизнь и культура могли бы совсем обойтись без границ и без меры и, следовательно, границу и меру нужно раз и навсегда отбросить. Такой по-романтически наивный вывод был чужд даже молодому Ницше. Трансгрессия обнаруживает границы как границы, раскрывает их конструктивный, искусственный характер. Но поскольку границы сами по себе и являются аполлонической видимостью и иллюзией, то дионисийский поток трансгрессии раскрывает их истину. Не в том плане, что дионисийское само есть истина аполлонического – это был бы возврат к шопенгауэровской метафизике. Но: дионисийское раскрывает истину самого аполлонического, суть которой в том, чтобы быть ложью и иллюзией как истиной.

Вот как это происходит: «Индивид со всеми его границами и мерами тонул здесь в самозабвенности дионисовских состояний и забывал аполлоновские законоположения («Das Individuum, mit allen seinen Grenzen und Maassen, ging hier in der Selbstvergessenheit der dionysischen Zustände unter und vergass die apollinischen Satzungen»).[309] Чрезмерность (Das Übermaß) оказывалась истиной, противоречие, в муках рожденное блаженство говорило о себе из самого сердца природы. И таким образом, везде, куда ни проникало дионисовское начало, аполлоновское упразднялось и уничтожалось (war aufgehoben und vernichtet)».[310] Так осуществляется трансгрессия всего ограниченного и подчиненного мере как закону своего существования. Однако тут же Ницше отмечает: «Но столь же несомненно и то, что там, где первый натиск бывал отбит, престиж и величие дельфийского бога проявлялись с большею непреклонностью и строгостью, чем когда-либо». Таким образом, трансгрессия не приводит с неизбежностью к безвозвратному уничтожению всего индивидуального, но, напротив, укрепляет «воинский стан аполлоновского начала (Kriegslager des Apollinischen)».[311] Это принципиальный момент: Ницше никогда не призывал к погружению в хаос вакханалий. Он – сторонник культуры и поклонник искусства (искусства как жизни и жизни как искусства). И как раз ввиду задачи не только сохранения, но и усиления культуры, искусства и жизни требуется дионисийское начало, требуется трансгрессия. Дионисийская трансгрессия – это еще один стимулятор воли к жизни, к иллюзии и искусству. Без сомнения, этот стимулятор отличается подчас жестокостью, способностью причинять боль, страдания, разрушения и даже гибель. Но без всего этого созидающая границы аполлоническая воля неизбежно ослабеет, закоснеет и выродится в начало сократическое. На место готового к смертельной битве воинского стана (Kriegslager) придет сонм рационалистов, которые сделают из аполлонического искусства меры и границ искусство самосохранения любой ценой. Аполлоническому началу нужно дионисийское не как метафизическая подкладка, но как то, что делает его же сильнее. Воля к искусству, воля к видимости тем сильнее, чем большее сопротивление приходится ей преодолевать.

Дионисийское как нарушение установленных границ и выход за пределы меры представляет собой святотатство (Frevel). Ницше актуализирует этот момент, ссылаясь на миф о Прометее и разворачивая философское толкование данного предания: «Несчастье, коренящееся в сущности вещей…. противоречие, лежащее в самом сердце мира, открывается им как взаимное проникновение двух различных миров, например, божественного и человеческого («als ein Durcheinander verschiedener Welten, z.B. einer göttlichen und einer menschlichen»),[312] из коих каждый как индивид прав, но, как отдельное существо наряду с другими, неизбежно должен страдать за свою индивидуацию».[313] Итак, дионисийская трансгрессия как святотатство осуществляет – ни много ни мало – взаимопроникновение божественного и человеческого миров, т. е. трансцендентного и имманентного, ноуменального и феноменального. Фундаментальное противоречие бытия – это противоречие всеобщего и индивидуального. Первое представляет собой прерогативу божественного, в то время как удел человека – нести бремя индивидуальности и отграниченности от всеобщего. Такой порядок установлен богом, Аполлоном. Нарушение этого порядка, – попытка человеческого существа прорваться к единому и всеобщему, выйти за пределы установленных границ, – есть преступление, святотатство – с неизбежно вытекающими отсюда последствиями.

Таков философский смысл содержания греческой трагедии. Этот смысл был достаточно точно раскрыт Г. В. Ф. Гегелем: «Наконец, результат трагической перипетии ведет только к тому исходу, что хотя правомерность обеих противоборствующих сторон и подтверждается, но при этом устраняется односторонность их самоутверждения и восстанавливается их нерушимая внутренняя гармония, то состояние хора, когда всем богам одинаково и без изъяна воздается должное. Истинное развитие заключается лишь в снятии противоречий как противоречий, в примирении сил действия, которые в своем конфликте стремились к взаимному отрицанию друг друга».[314] Здесь можно указать на значимое отличие гегелевского подхода к греческой трагедии от ницшевского. Гегель актуализирует снятие противоречий, примирение противоборствующих начал. Путь трансгрессии он не приемлет: «высшая сила, стоящая над отдельными богами и людьми, не может потерпеть существования сил, односторонне утверждающих свою самостоятельность и тем преступающих границы своих полномочий, равно как и существование конфликтов, проистекающих из этого. Фатум вводит индивидуальность в ее рамки и, если она безмерно превознеслась, уничтожает ее».[315] Так, у Гегеля (который был поклонником греческой трагедии не в меньшей степени, чем Ницше, и даже переводил на немецкий Софокла)[316] однозначный перевес получает всеобщее. Индивидуальное должно оставаться в рамках своих собственных границ, что означает отказ от притязаний на самобытийность и признание себя частью высшего целого, одной стороной, существующей наряду с другими. В случае же, если индивидуальное совершит трансгрессию – превысит границы своих полномочий – сила тотальности вернет ее на свое место или подвергнет отрицанию. В этом плане Гегель вполне последовательно отказывает Прометею в статусе нравственного бога: то, что он сделал, не связано с утверждением всеобщего, но обеспечивает лишь торжество индивидуального.[317]

В отличие от Гегеля, Ницше утверждает трансгрессию как героический прорыв индивида за собственные пределы, как прометеевское дерзновение. При этом Ницше не выступает в качестве философа эгоизма и крайнего индивидуализма. Прорыв индивида за рамки установленных границ направлен у него на всеобщее. Гегель утверждает авторитарный и деспотический характер всеобщего, властно подчиняющего себе отдельные индивидуальности. У Ницше индивид сам посредством трансгрессии приходит к всеобщему – и мужественно принимает возникающие из этого страдания: «При героическом порыве отдельного существа к всеобщности («dem heroischen Drange des Einzelnen ins Allgemeine»), при попытке выйти из зачарованного круга индивидуации и самому стать единым всемирным существом («das eine Weltwesen selbst sein zu wollen»)[318] это существо на себе испытывает скрытое в вещах изначальное противоречие, то есть ступает на путь святотатства и страданий».[319] Для Гегеля трансгрессия по своему смыслу является синонимом грехопадения, а это означает, что греческую трагедию немецкий классик воспринимает сквозь призму системы оценок Ветхого Завета.[320] Для Ницше трансгрессия есть прометеевская добродетель (die prometheische Tugend). Отсюда Ницше приходит к возможности указать на родство прометеевского начала с дионисийским – оба они трансгрессивны по своему характеру: «Но чтобы при этой аполлоновской тенденции форма не застыла в египетской окоченелости и холодности, чтобы в стараниях предписать каждой отдельной волне ее путь и пределы не замерло движение всего озера, прилив дионисизма время от времени снова разрушал все эти маленькие круги, которыми односторонне аполлоновская «воля» стремилась обуздать эллинский мир».[321] Таково онтологическое значение прометеевско-дионисийской трансгрессии в истолковании Ницше: временное нарушение установленных границ, переход от бытия к становлению выполняет компенсаторную функцию – в том смысле, в каком К. Г. Юнг говорил о компенсаторной функции бессознательного по отношению к сознательной установке. Дионисийское начало является бессознательным культуры, построенной на аполлоническом культе границы и меры.

Необходимо учитывать, что Ницше не только не настаивает на превосходстве дионисийского над аполлоническим, но он также не утверждает и однозначного приоритета этих двух начал перед сократическим. Философа не следует представлять в качестве яростного противника теоретического начала в культуре и фанатичного проповедника противоположного этому началу дионисийского опьянения. Такой подход вопреки его распространенности и популярности следует признать вульгарным и неаутентичным ницшевскому тексту. В 18-м разделе «Рождения трагедии» мыслитель говорит о сократическом начале как об одной из ступеней иллюзии, которая вместе с аполлоническим и дионисийским началами служит стимулирующим жизнь средством. Ницше подчеркивает, что все эти три ступени иллюзии (drei Illusionsstufen) «пригодны только для более благородных по своим дарованиям натур»[322] и что из этих стимулирующих средств (aus diesen Reizmitteln) конституируется культура. Соответственно, философ выделяет три типа культуры в зависимости от преобладания того или иного начала: сократическую александрийскую; художественную эллинскую и трагическую буддийскую. Сам Ницше, очевидно (для всякого, кто внимательно читает его работы), отдает предпочтение второму типу культуры, в котором доминантное положение занимает отнюдь не дионисийское, но аполлоническое начало. Дионисийское в эллинской культуре присутствует как компенсирующая функция, назначение которой – усиление и стимуляция производства аполлонического мира прекрасных иллюзий (о чем уже было сказано выше). Сторонником буддийской трагической культуры, в которой доминирует именно дионисийское, Ницше явно не был. В качестве философского покровителя этого типа культуры следовало бы скорее представить А. Шопенгауэра.

Что касается александрийской теоретической культуры, то претензии Ницше к ней в целом заключаются в следующем: данный тип занял в современном культурном пространстве не просто доминантное, но деспотическое положение, при котором другие типы объявлены незаконными. «Весь наш современный мир находится в сетях александрийской культуры, – отмечает мыслитель, – всякий другой род существования (jede andere Existenz) вынужден пробиваться сторонкой, как дозволенная, но не имевшаяся в виду форма существования».[323] Таким образом, Ницше выступает не против теоретического начала как такового (он был, в том числе, и ученым, и сократическое присутствовало и в нем самом), но против установки на его абсолютизацию и тотальную гегемонию. Доведенное до крайности и не будучи уравновешено и компенсировано каким-либо другим способом существования теоретическое оптимистическое начало александрийской культуры неизбежно превращается в путь к катастрофам мирового масштаба. Следует отметить, что в такой же путь к катастрофе превратилось бы и доведенное до крайности и нескомпенсированное дионисийское начало, равно как и аполлоническое.

Последствия гегемонии теоретического Ницше описывает в достаточно ярких красках: «общество, проквашенное вплоть до своих самых нижних слоев подобного рода культурой, мало-помалу начинает содрогаться от буйных волнений и вожделений, когда вера в земное счастье для всех, когда вера в возможность этой всеобщей культуры знания постепенно переходит в грозное требование такого земного александрийского счастья».[324]

Однако Ницше усматривает и возможность выхода из сложившейся ситуации чудовищного напряжения, грозящего разразиться катастрофическим финалом. Чрезмерная односторонность современной теоретической культуры должна будет вызвать компенсирующее движение энантиодромии – выступления бессознательной противоположности. А именно: односторонняя сократическая установка вызовет в качестве компенсации актуализацию дионисийского начала (как максимально противоположного компенсируемой установке). На смену сократическому придет век трагической культуры. В свою очередь, трагическая культура призовет к жизни новую компенсацию – в качестве которой уже будет выступать новое искусство, возрожденная трагедия (которая уже у греков была не чем иным, как переводом дионисийского начала в художественный мир аполлонических образов и иллюзий, – на что указывал П. Слотердайк).[325] Ницше дает на этот счет недвусмысленные указания: «разве не представляется необходимым, чтобы трагический человек этой культуры, воспитывая себя для суровой и ужасной жизни, возжелал нового искусства, искусства метафизического утешения (die Kunst des metaphysischen Trostes), трагедии как предназначенной ему Елены».[326] Таким путем – путем энантиодромии – по замыслу философа должно произойти возрождение трагедии.

Механизм энантиодромии сократической культуры Ницше описывает в следующем известном фрагменте: «И вот наука, гонимая вперед своим могучим бредом, спешит неудержимо к собственным границам (zu ihren Grenzen) – здесь-то и терпит крушение ее скрытый в природе логики оптимизм. Ибо на периферии окружности, ограничивающей науку, имеется бесконечно много точек, и если еще никак нельзя предвидеть, каким путем ее круг мог бы быть окончательно измерен, то благородный и одаренный человек еще до середины своей жизни неизбежно наталкивается на такие пограничные точки окружности (Grenzpunkte der Peripherie) и с них вперяет взор в неуяснимое (das Unaufhellbare)».[327] Одностороннее господство теоретической установки приводит научное познание к его собственным границам. Достижение этих пограничных точек уже есть начало трансгрессии: границы научного дискурса преступаются и осуществляется переход к другому способу существования. «Когда он здесь, к ужасу своему, видит, что логика у этих границ свертывается в кольцо и в конце концов впивается в свой собственный хвост, тогда совершается прорыв к новой форме познания – трагическому познанию, которое, чтобы быть вообще выносимым, нуждается в защите и лекарстве искусства».[328]В процитированном фрагменте мы снова видим отмеченную выше последовательность компенсаций: теоретическое познание, достигая собственных границ, переходит в трагическое, которое, в свою очередь, компенсируется аполлоническим. Искусство, эстетическая точка зрения как единственное оправдание жизни и мира составляют для Ницше высшую цель культуры. Без аполлонического покрова художественной иллюзии чистый трансгрессивный поток дионисийского сделал бы существование невыносимой мукой. Но без дионисийского начала искусство было бы лишено своей жизненной глубины.

Таким способом формируется трагический миф.[329] Формула трагического мифа в учении Ницше – дионисийское, заключенное в скобки аполлонического: «в этом смысле именно трагический миф должен убедить нас в том, что даже безобразное и дисгармоническое есть художественная игра (ein künstlerisches Spiel), в которую воля играет сама с собою в вечной полноте своей радости».[330] Дионисийская трансгрессия как нарушение установленных границ посредством художественного мифа вписывается в онтологическое пространство игры. Игра придает существованию своеобразный циклический характер: мир становится чередованием и повторением фаз созидания и разрушения. Трансгрессия, таким образом, из стихийного и деструктивного феномена превращается в фазу мирового цикла, предшествующую новому созиданию, новому утверждению, – и даже являющуюся необходимым условием всякого нового созидания и утверждения.

Представление исторического мирового процесса в качестве игры Абсолютного с самим собой встречается уже у Гегеля.[331] Еще в античности оно было представлено у Гераклита, на которого и ссылается в данном пункте Ницше: «у Гераклита Темного мирообразующая сила сравнивается с ребенком, который, играя, расставляет шашки, насыпает кучки песку и снова рассыпает их»[332] («wie wenn von Heraklit dem Dunklen die weltbildende Kraft einem Kinde verglichen wird, das spielend Steine hin und her setzt und Sandhaufen aufbaut und wieder einwirft»).[333] Позднее Ницше разработает этот трагический миф под именем идеи вечного возвращения: «Они играли у моря, – вдруг пришла волна и смыла в пучину их игрушку; теперь плачут они. Но та же волна должна принести им новые игрушки и рассыпать перед ними новые пестрые раковины! Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои, получите свое утешение – и новые пестрые раковины!».[334] Философ возобновляет миф, в котором нескончаемый, подобный бегу морских волн, дионисийский поток трансгрессии обеспечивает возвращение одних и тех же художественных форм аполлонического мира иллюзий – подобно тому, как рожденная Венера приплывает к берегу на морской раковине. Таково значение дионисийского как компонента трагического мифа. Трансгрессия здесь служит воле к созиданию, утверждению и возвращению существования во всех его проявлениях.

У феномена дионисийского есть еще один существенный аспект, который нельзя оставить без внимания. Дионисийское составляет не только необходимый компонент трагедии как произведения художественного искусства. В последнем случае, как было показано выше, дионисийское уже включено в сферу эстетического, аполлонического и ей преобразовано, ассимилировано. В большей степени собственный и изначальный смысл дионисийского представлен в хоре сатиров, в дионисийский праздниках. Смысл этот состоит в двойной трансгрессии: во-первых, нарушаются границы социальной иерархии,[335] во-вторых, нарушаются границы между культурой и природой.[336] Первый аспект по своему содержанию совпадает с исследованным М. Бахтиным феноменом карнавала: «Законы, запреты и ограничения, определявшие строй и порядок обычной, то есть внекарнавальной, жизни, на время карнавала отменяются: отменяется прежде всего иерархический строй и все связанные с ним формы страха, благоговения, пиетета, этикета и т. п., то есть все то, что определяется социально-иерархическим и всяким иным (в том числе и возрастным) неравенством людей. Отменяется всякая дистанция между людьми, и вступает в силу особая карнавальная категория – вольный фамильярный контакт между людьми. Это очень важный момент карнавального мироощущения. Люди, разделенные в жизни непроницаемыми иерархическими барьерами, вступают в вольный фамильярный контакт на карнавальной площади».[337] По сути, карнавальные праздники могут быть представлены в качестве европейского аналога дионисийских праздников у греков. Карнавал – это утверждение трансгрессии, стирания каких бы то ни было границ, установленных культурной и социальной жизнью. Мифическая семантика карнавала имеет ту же природу, что и описанное Ницше дионисийское начало: «Карнавал – праздник всеуничтожающего и всеобновляющего времени».[338]

Снимаются не только различия между сословиями, но и устраняется пропасть между природным и культурным существованием. Однако данный момент означает, что дионисийское в наиболее чистой своей форме – в дионисийских празднествах – имеет другую направленность, по сравнению с дионисийским началом, воплотившимся в греческой трагедии. В трагедии посредством искусства трансгрессия интегрируется в сферу целей и задач культурного существования. В дионисийских же празднествах трансгрессия направлена против культуры и искусства: она стремится уничтожить хотя бы на время те плотины, которые ограждают мир культурного человечества от чистого природного состояния. Потребность в аполлоническом искусстве в данной ситуации исчезает: «Что ему теперь картины и статуи? Человек больше не художник, он стал произведением искусства, он сам шествует теперь восторженно и возвышенно, – такими он видел во сне шествовавших богов. Здесь нам явлена художественная мощь уже не единичного человека, но самой природы: благороднейшая глина, драгоценнейший мрамор – человек – подвергается здесь лепке и высеканию».[339] То состояние, которое здесь описывается, уже не может быть представлено как путь культуры. Человек здесь уже не является тем, кто творчески перерабатывает природный материал. Он сам становится материалом, а роль творческой активной силы берут на себя природа и бог Дионис, освобожденный от аполлонических покровов. Человек становится одержимым природой и страшным богом. В таком состоянии, будь оно достаточно продолжительным, он либо погибнет, либо станет богом.[340] Такой экстатический путь абсолютной трансгрессии может быть приемлем в качестве временной разрядки, позволяющей выпустить нереализуемую в культурной жизни энергию. Но в качестве основного способа существования он ведет за пределы человеческого – в данном случае не к сверхчеловеку, но к внечеловеческому.

Пошел ли сам Ницше именно по этому пути? Его безумие и отождествление себя с Дионисом позволяют оставить данный вопрос открытым. Однако можно утверждать, что, по крайней мере, большую часть своей творческой жизни философ искал другого пути – того, который в «Рождении трагедии» был представлен в качестве основной линии движения его мысли. Как было показано выше, он стремился не к абсолютной трансгрессии, не к безвозвратному растворению в дионисийском, но к компромиссу дионисийского мира трансгрессии с аполлоническим миром художественных форм. Это «стремление духа музыки к откровению в образах и мифах»[341] не было до конца реализовано самими создателями греческой трагедии. Возможно, осуществление такой задачи вообще не под силу человеческой экзистенции – и потому сам Ницше, испытав на себе всю мощь дионисийской трансгрессии и не найдя соразмерных этой силе аполлонических образов, погибает.

На наш взгляд, Вячеслав Иванов был не совсем прав, утверждая, что «Ницше увидел Диониса – и отшатнулся от Диониса, как Фауст отвращается от воссиявшего светила, чтобы любоваться на его отражение в радугах водопада. Творческая вина Ницше в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру».1 По своему интеллектуальному и духовному складу Ницше не мог сделаться служителем какого-либо одного бога, стать приверженцем какой-либо определенной веры. Он был философом множества перспектив и способов бытия и искал такие пути существования, которые способствовали бы увеличению силы культуры и росту человека. Напротив, то обстоятельство, что в последние годы своей сознательной жизни он стал утрачивать способность «перемещать перспективы» и все больше склонялся к чистому дионисизму, предопределило развязку его собственной трагедии. Во всяком случае, так закончилась жизнь Ницше. На примере собственной экзистенции он показал, что «эта основа всяческого существования, эта дионисовская подпочва мира имеет право проявляться как раз лишь настолько, насколько оно может быть затем преодолено аполлоновской просветляющей силой»[342] [343] («jenem Fundamente aller Existenz, von dem dionysischen Untergründe der Welt, genau nur soviel dem menschlichen Individuum in’s Bewusstsein treten, als von jener apollinischen Verklärungskraft wieder überwunden werden kann»).[344]

Таким образом, философия Ницше оставляет нам задачу: решить вопрос, сколько трансгрессии необходимо допустить в существование, чтобы стала возможной новая художественная иллюзия прекрасной видимости? Эту задачу сочетания дионисийской трансгрессии с аполлоническим миром форм и образов философ с афористической точностью сформулировал в «Так говорил Заратустра»: «Я говорю вам: нужно еще носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще хаос».[345]

4. Трансгрессия и перспективизм[346]

Ich habe es jetzt in der Hand, ich habe die Hand dafür, Perspektiven umzustellen: erster Grund, weshalb für mich allein vielleicht eine «Umwertung der Werte» überhaupt möglich ist.

F. Nietzsche

Позицию Ницше в отношении базовых вопросов онтологии можно определить как перспективизм.[347] Л. А. Микешина отмечает: «Еще у Ницше, для которого человек «полагает перспективу», т. е. конструирует мир, меряет его своей силой, формирует, оценивает, само разумное мышление предстает как «интерпретирование по схеме, от которой мы не можем освободиться», и ценность мира оказывается укорененной в нашей интерпретации».[348] Речь здесь идет о перспективном характере существования мира: «видимый мир, то есть мир, понятый в соответствии с ценностями, упорядоченный, отобранный в соответствии с ценностями, то есть в данном случае с точки зрения полезности в смысле сохранения и усиления власти определенного вида животных. Перспектива, стало быть, придает миру характер видимости! («das Perspektivische also giebt den Charakter der «Scheinbarkeit» ab!»)[349] Как будто останется какой-нибудь мир, если убрать перспективу! Да ведь в таком случае исчезнет и относительность, – у любого средоточия силы до самого конца сохраняется перспектива, то есть вполне определенный способ ранжировать оценки, присущий ему способ действовать, способ противостоять».[350]

Обратим внимание, что Ницше говорит о перспективе как о проявлении средоточия силы, а не какого-либо субъекта. Это принципиальный момент: ницшевский перспективизм нельзя сводить к разновидности субъективного идеализма, так как никакого субъекта, задним числом устанавливающего перспективы, у него нет. Есть не субъект, но конфигурация сил, которая сама представляет собой не что иное, как определенную перспективу бытия. Не существует молнии, которая затем сверкает, молния и есть сверкание. Также не существует деятеля, который действует, производит перспективы. Любая конфигурация сил уже и есть определенная перспектива существования, определенным образом организованный мир. Гипостазированного картезианского субъекта просто не существует, как не существует и мира самого по себе. Оппозиция субъективного и объективного в ницшевском перспективизме устраняется: мир не субъективный и не объективный. Онтология Ницше, таким образом, осуществляет трансгрессию субъективного и объективного.

В первом приближении феномен перспективы может быть определен в качестве системы взглядов на мир, оценок, необходимых для деятельности. В этом плане перспектива представляет собой мировоззрение – в том смысле, в каком этот феномен охарактеризован, например, в «Воскресении» Л. Н. Толстого: «Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею, и потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею».[351] Ценностный взгляд на жизнь вообще – это и есть перспектива существования. Но онтологически перспектива шире феномена мировоззрения. Мировоззрение представляет собой лишь частную разновидность перспективы как онтологического феномена. Перспектива есть механизм осуществления власти, понимаемой как подчинение и присвоение иного, как распространение определенной перспективы существования: «По моим представлениям, каждое специфическое тело стремится захватить господство над всем пространством, распространяя на него свою силу (– свою волю к власти) и отбрасывая прочь все то, что сопротивляется его экспансии. Однако беспрестанно наталкивается на такие же стремления других тел и кончает тем, что договаривается («вступает в союз») с теми из них, которые достаточно родственны ему: тогда они вместе составляют заговор, чтобы захватить власть. И процесс продолжается…».[352] («Meine Vorstellung ist, daß jeder spezifische Körper danach strebt, über den ganzen Raum Herr zu werden und seine Kraft auszudehnen (– sein Wille zur Macht:) und alles das zurückzustoßen, was seiner Ausdehnung widerstrebt. Aber er stößt fortwährend auf gleiche Bestrebungen anderer Körper und endet, sich mit denen zu arrangiren («vereinigen»), welche ihm verwandt genug sind: – so conspiriren sie dann zusammen zur Macht. Und der Prozeß geht weiter…»).[353]

Еще раз обратим внимание, что Ницше говорит не о мыслящем субъекте, носителе мировоззрения, но о теле (Körper). Тем самым оказывается преодолена картезианская парадигма в философии, воплотившаяся в трансцендентализме (от И. Канта до Э. Гуссерля включительно). Не субъект, но тело устанавливает господство, производит перспективы, конституирует специфический мир. Тело, в

отличие от мыслящего субъекта, уже не является специфически и исключительно человеческим способом существования. Тело – это также и животные, растения – «каждое специфическое тело» («jeder spezifische Körper»). Тело это определенная конфигурация элементов, соответственно, определенный способ существования, определенная перспектива мира. Тело и есть, таким образом, перспектива. Этот момент очень важно постоянно удерживать в поле зрения. Ницше не просто заменяет картезианский мыслящий субъект неким телесным субъектом. Он разрабатывает онтологию, в которой субъект смещается с позиций онтологического центра. По значимости такой поворот в мышлении бытия сопоставим с открытием Коперника и «коперниканской революцией» Канта. Ницше открывает новую эру в онтологии.

Итак, перспектива есть воля к власти. Но воля к власти для Ницше есть воля к видимости, воля ко лжи, воля к искусству: «Сама эта способность, благодаря которой он насилует реальность ложью, эта присущая человеку художническая способность par excellence, – она все еще разделяется им со всем сущим… Не видеть действительного характера существования – вот тайный умысел – глубочайший и наивысший – науки, благочестия, художников. Многого вовсе не видеть, многое видеть превратно, глядя, многое добавлять… <…> И когда бы ни чувствовал человек радость, он всегда в ней верен себе: он радуется как художник, он наслаждается собой как властью! Ложь и есть эта власть…».[354] («Dies Vermögen selbst, dank dem er die Realität durch die Lüge vergewaltigt, dieses Künstler-Vermögen par excellence des Menschen – er hat es noch mit Allem, was ist, gemein: er selbst ist ja ein Stück Wirklichkeit, Wahrheit, Natur – er selbst ist auch ein Stück Genie der Lüge…»). [355]

Здесь заложено принципиально новое понимание проблем реальности и истины. Реальность, в которой живет человек, – продукт его «художнической способности» («Künstler-Vermögen»), способности ко лжи, к перспективному виденью и организации существования. То есть реальность представляет собой конфигурацию перспектив. Но кроме этой реальности нет никакого другого мира. Точнее говоря, нет самого по себе сущего мира, а есть множество различных перспектив, каждая из которых и представляет собой то, что выступает в качестве реальности. С точки зрения классических, по существу метафизических, представлений об истине все эти реальности – ложны. Но поскольку не существует никакой истины самой по себе, никакого истинного мира, который противостоял бы всем перспективным мирам, то это множество перспектив – единственное, что можно охарактеризовать в качестве истины. В противном случае, истина – это ничто. По существу ложь, перспективное бытие, и есть истина. Классическая метафизическая оппозиция истинного и ложного подводится в учении Ницше к горизонту своего исчезновения, трансгрессии.[356]

Перспектива устанавливает ценности. «Для Ницше существует зрение и познание только «из перспективы», т. е. оценивающее, и чем большему количеству перспектив, различных глаз будет предоставлена возможность видения и оценки, тем полнее окажется наше понимание предмета, наша «объективность» – указывает Л. А. Микешина.[357] Согласно Ницше: «Точка зрения «ценности» есть точка зрения условий сохранения и возвышения сложных формаций с относительной продолжительностью жизни в рамках процесса становления».[358] («Der Gesichtspunkt des «Werths» ist der Gesichtspunkt von Erhaltungs-Steigerungs-Bedingungen in Hinsicht auf com-plexe Gebilde von relativer Dauer des Lebens innerhalb des Werdens»).[359]Сложные формации – это и есть перспективы существования, определенным образом организованные (упорядоченные, схематизированные, ограниченные) миры. Их фиксированный, самотождественный характер является условным и временным, выделенным из процесса становления.

Важно учесть, что речь здесь не идет преимущественно и исключительно о неких лишь ментальных и идеальных образованиях, – например, об интенциональных актах сознания в гуссерлевской феноменологии. Перспектива не ограничивается лишь измерением смысла. Перспективы представлены также – и в первую очередь – телесными, материальными образованиями. Всякое тело представляет собой сложную конфигурацию множества гетерогенных элементов, каждый из которых является источником силы, неким квантом власти. Это означает, что каждый элемент тела уже есть определенная перспектива. На уровне тела речь идет об инстинктах – как о наиболее укоренившихся, составляющих само существо биологической материи перспективных оценках. Любой инстинкт – это материальная, биологическая перспектива существования. В этом преимущество инстинктов перед перспективами сознания, которые представляют собой вторичные образования, во многом являющиеся следствием ослабления и рассогласования инстинктов. Перспективы сознания зачастую слабо укоренены в теле, являются более легковесными, подвижными и фантастическими.

Тело представлено множеством инстинктов (перспективных оценок), которые вступают между собой в отношения господства и подчинения. Более сильные инстинкты становятся доминирующими, более слабые занимают подчиненное положение. Получившаяся конфигурация является не статичной: борьба за власть между инстинктами продолжается всегда, любое достигнутое равновесие носит динамический характер. Так конституируется тело как определенная перспектива существования: речь идет здесь не о дискурсе о теле, но именно о самом теле, представляющем собой конфигурацию гетерогенных перспектив. Любое тело и есть перспектива существования и роста власти.

Ницше исследует и описывает различные способы конституирования тела. Различные перспективы, образующие тело, могут быть рассогласованы, отношение господства и подчинения между ними не установлено. Или, напротив, все перспективы могут быть подчинены одной доминирующей, которая в этом случае приобретает статус дискурсивного центра. В первом случае речь идет «слабой воле», во втором – о «сильной»: «Множественность и дисгрегированность импульсов, отсутствие связывающей их воедино системы проявляется как «слабая воля»; их координированность с преобладанием одного из них проявляется как «сильная воля»; в первом случае – шатание и отсутствие центра тяжести, во втором – точность и ясность ориентации».[360] («Die Vielheit und Disgregation der Antriebe, der Mangel an System unter ihnen resultirt als «schwacher Wille»; die Coordination derselben unter der Vorherrschaft eines einzelnen resultirt als «starker Wille»; – im ersteren Falle ist es das Oscil-liren und der Mangel an Schwergewicht; im letzteren die Präcision und Klarheit der Richtung»).[361] В первом случае на физиологическом и, соответственно, на духовном (если речь идет о человеке) уровнях имеют место болезнь, декаданс, вырождение, нигилизм. Во втором случае – здоровье, утверждение существования.

Однако трансгрессивное состояние образующих тело импульсов (инстинктов, «страстей») не всегда означает болезнь и упадок. Ницше выделяет третий тип организации дискурса тела, характеризующийся сосуществованием гетерогенных перспектив без раздора и без подчинения: «сосуществование страстей безо всякого раздора и взаимности: оно нередко бывает периодичным и тогда – коль скоро водворен какой-то порядок – тоже характеризуется здоровьем… Сюда относятся интереснейшие типы – хамелеоны; они не в разладе с собой, они счастливы и уверены в себе, но не способны к развитию – их состояния сосуществуют, даже если семижды разделены».[362] («Das Nebeneinander, ohne ein Gegeneinander und Füreinander zu sein: oft periodisch, und dann, sobald es eine Ordnung gefunden hat, auch gesund… Die interessantesten Menschen gehören hierher, die Chamaeleons; sie sind nicht im Widerspruch mit sich, sie sind glücklich und sicher, aber sie haben keine Entwicklung, – ihre Zustände liegen neben einander, wenn sie auch siebenmal getrennt sind»).[363]

Таковы три основных способа конституирования дискурса тела: раздор, доминирование и сосуществование. Все три варианта являются универсальными способами бытия или жизни. Свои преимущества есть у каждого способа: даже раздор и болезнь могут быть путем к более высокому здоровью, к более сильной и монолитной конфигурации. Раздор, брожение и трансгрессия являются даже необходимым предусловием формирования созидающей воли и возникновения сверхчеловека: «Я говорю вам: нужно еще носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще хаос».[364]

Все живое есть определенная перспектива, а точнее – определенная конфигурация перспектив. Особенностью человека является то, что у него возникают перспективы, организованные на базе сознания. В первую очередь здесь следует выделять мораль, которая представляет собой универсальную «дискурсивную формацию», систему оценок, признаваемую строго обязательной и необходимой для всех (для всех представителей одного общества). Мораль есть система перспектив, которым должны подчиняться все. Такой императив обусловлен не тем, что в моральном дискурсе представлена какая-то истина. Власть морального дискурса обусловлена необходимостью сформировать единое и общеобязательное пространство смыслов и оценок, которое превратит людей в «приверженцев великой совокупной веры» («die Gläubigen des grossen Gesammtglaubens»): «He истина и достоверность оказываются антиподом мира помешанных, но общность и общеобязательность какой-либо веры, короче, отсутствие своеволия в суждениях. И величайшей работой людей было до сих пор достичь единодушия во взгляде на множество вещей и наложить на себя узы закона этого единодушия – все равно, истинны эти вещи или ложны».[365] Так конституируется пространство согласия и взаимопонимания, конституируется общность, точнее, сама возможность какого бы то ни было общества. Ибо перспективы, порождаемые сознанием, в отличие от инстинктов, характеризуются чрезвычайной многообразностью и своеобразностью, подвижностью и преобразуемостью. Не будь этой воли к усреднению, упрощению и созданию совокупной веры, мы бы жили не в одном мире, но во множестве миров, между которыми не было бы точек соприкосновения. Такой способ существования привел бы к преждевременной гибели человечества – этого слишком рискованного и склонного к авантюре вида животных. Чрезмерная доза сознательности губительна для человечества. Поэтому перво-наперво необходимо противонаправленное движение, затемняющее сознательность и формирующее некое усредненное пространство общности и солидарности. Так возникает стадная мораль, так возникает стадный человек – вовсе не изначальная данность, но продукт длительной работы и коллективных усилий, направленных на устранение трансгрессии. Изначально человек – никакое не общественное или родовое животное. Изначальный импульс возникновения человека – чудовищная трансгрессия, нарушение установившихся в природе границ. Стадная мораль и стадный человек необходимы, поскольку являются первейшим условием сохранения человечества, условием создания устойчивой платформы для дальнейшего роста могущества, для дальнейшего трансгрессивного движения – за пределы животного, за пределы только человеческого (слишком человеческого) – к сверхчеловеческому.

Одним из наиболее значимых и действенных в этом плане перспектив является религия. Религия позволяет сконституировать не просто общую систему взглядов и оценок. Она достигает значительно большего: человеческая масса превращается в народ, единое тело, выражающее волю к господству и самоутверждению своего типа существования. Механизм конституирования народа состоит в переходе от изначальной трансгрессии к трансценденции – к установлению в качестве метаперспективного центра «трансцендентального означаемого» – Бога. В следующем фрагменте из наследия Ницше, солидаризируясь с идеями Ф. М. Достоевского и предвосхищая разработки О. Шпенглера, раскрывает значение трансценденции для формирования народа как самостоятельного типа: «У народа, который еще верит в себя, есть еще и свой Бог. В его лице народ чтит те условия, в силу коих он процветает, – он проецирует довольство собой, свое ощущение власти на существо, которому можно выразить за это благодарность. Религия при подобных предпосылках – форма этой благодарности».[366] Так трансценденция становится доминирующей перспективой в конституированиии нового тела – тела народа, движимого единой сильной волей. Таких тел не существует в природе, поскольку животные и растения образуют только виды и роды, но не создают тела высшего порядка – народа, этого роскошного плода на дереве жизни. Народ есть одна из форм утверждения воли к власти. Это перспектива, осуществляющая перевод инстинктивных форм существования в план духа. Но и эта форма существования подвержена гибели и вырождению. То, о чем О. Шпенглер будет писать впоследствии в «Закате Европы», Ницше представляет в следующих словах: «Но когда народ погибает; когда он чувствует, как исчезает его вера в будущее, в свободу и в свое превосходство; когда он осознает, что выгодней всего подпасть под гнет, а добродетели угнетенного суть условия выживания, – тогда, конечно, изменяется и его Бог. Он превращается в тихоню-ханжу, становится пугливым, застенчивым, проповедует «душевный покой», прекращение ненависти, всепрощение, даже любовь к друзьям и недругам. Он заползает в нору личной добродетели, становится Богом маленьких людей: он больше не представляет агрессивную и жаждущую власти душу народа, его волю к власти…».[367] Так происходит трансформация религиозной метаперспективы: трансценденция из перспективы мощного утверждения воли к власти переводится в план нигилистического отрицания воли. Бог становится обезличенным и абстрактным, потусторонним, приближающимся к Ничто. Это растворение трансценденции в потустороннем Ничто и приводит к ставшему хрестоматийным тезису о смерти Бога.

Ницше последовательно, на протяжении всего творчества, разрабатывает идею другого пути осуществления воли к власти в пространстве перспектив человеческого существования. Возможно движение не в сторону интеграции индивидов в единое метаперспективное пространство, но наоборот: в направлении выхода за пределы пространства «совокупной веры» («Gesammtglaubens»). Это путь дальнейшего трансгрессивного движения: трансгрессия теперь осуществляется уже не в отношении природного, животно-растительного способа существования, но в отношении установленных специфически человеческих перспектив. Это трансгрессия стадной морали, трансгрессия коллективных форм существования, трансгрессия человеческого на пути к сверхчеловеческому. Тот, кто принимает такой способ существования, занимает по отношению к установленным перспективам позицию исключения: он не позволяет уловить себя никакой определенной перспективе, никакой вере; он становится по ту сторону существующих перспектив, ускользает от власти любой из них. Его положение – это положение на границе определенности: «И от тебя хотят они Да или Нет. Горе, ты хочешь поставить свой стул между За и Против?».[368] Такой «лиминальный человек»[369] движется в сторону самостановления, осуществляемого вне установленных перспектив: «Надо спросить себя: хочу ли я шагать впереди всех? Или хочу шагать в одиночку? Первый случай означает, что, самое большее, ты станешь пастырем, то есть потребностью стада. Второй – что нужно уметь другое: самочинно идти в одиночку, уметь идти не так и – не такими путями».[370] Ницше дает подробные практические рекомендации по реализации такого пограничного положения. Вот некоторые из них: «– какое-то время не делать, не говорить, не добиваться ничего, что не вызывало бы страха или презрения, что автоматически не ввергало бы людей приличных и добродетельных в состояние войны, – что не ставило бы вне общества…

– представляться прямо противоположным тому, что ты есть на самом деле (еще того лучше – не противоположным, а просто другим: это намного трудней)

– ходить по каждому канату, плясать на каждой возможности: ноги должны стать гениальными

– какое-то время действовать так, чтобы твои средства противоречили твоим целям, даже дискредитировали их».[371]

Суть всех этих рекомендаций одна: поставить себя вне какого бы то ни было пространства «совокупной веры» («Gesammtglaubens»), вне общественной (стадной) морали. В связи с этим возникает очень сложный вопрос: возможен ли еще дискурс там, где нет пространства согласия и взаимопонимания? Ведь дискурсы, и прежде всего дискурсы сознания, ориентированы по своему существу на установление консенсуса, на формирование общности. Дискурс предполагает правило и тип, исключение есть ускользание от правила и типа. Но, в свою очередь, исключение также предполагает правило, хотя и особым образом: как отправной пункт для трансгрессивного движения, как точку отталкивания. Более того: правило предполагает еще и исключения, трансгрессивные феномены, которые не позволяют определенности существования и смысла окончательно закостенеть и превратиться в полную противоположность жизни и становлению, в трансцендентное Ничто. Исключения апробируют новые пути, новые перспективы существования. Возможно, какая-то часть этих перспектив будет впоследствии ассимилирована обществом, получит статус правила. Но доля таких «успешных» экспериментов не велика. К тому же подобная ассимиляция исключения приводит к неизбежному искажению и извращению раскрываемых исключениями перспектив. Значительная же часть этих экспериментальных перспектив приведет к гибели самих экспериментаторов, что, однако, не следует рассматривать как возражение против исключений. Скорее наоборот: в таком трансгрессивном разбросе проявляется дионисийская избыточность жизни, ее превосходство над любым правилом, над любым дискурсом. Исключения не создают дискурсов, их бытие – это роскошь и риск трансгрессии дискурсивных форм существования как таковых. И Ницше вовсе не был романтиком, призывающим к такому пути всех и вся. Он трезво оценивал необходимость как того, так и другого способа бытия – как установления пространства дискурсов, так и трансгрессии дискурсивной определенности: «Мы, прочие, суть исключение и опасность – мы вечно нуждаемся в защите! – Что ж, и в пользу исключения можно сказать кое-что, при условии, что оно никогда не хочет стать правилом».[372] («Wir anderen sind die Ausnahme und die Gefahr, – wir bedürfen ewig der Verteidigung! – Nun, es lässt sich wirklich etwas zu Gunsten der Ausnahme sagen, vorausgesetzt, dass sie nie Regel werden will»).[373]

5. Трансгрессия в онтологии Гегеля и Ницше: сравнительный анализ[374]

Wir Deutsche sind Hegelianer, auch wenn es nie einen Hegel gegeben hätte…

F. Nietzsche

Вопрос о степени и характере непосредственного влияния Гегеля на Ницше является спорным. Как отмечает С. Л. Фокин: «Ницше не знал из Гегеля ничего, кроме распространенного переложения».[375]Однако общий ход гегелевской мысли был ко времени формирования собственных взглядов Ницше в достаточной степени ассимилирован философией. В то время как пессимизм и иррационализм А. Шопенгауэра еще находил себе первых приверженцев, гегелевское учение составляло саму атмосферу, контекст философской мысли той эпохи. Те идеи Гегеля, которые не были известны Ницше непосредственно из первоисточников, вполне могли быть восприняты им из этого контекста. Кроме того, перед Гегелем и Ницше стояли сходные задачи: преодолеть разрыв между имманентным и трансцендентным мирами, найти новые горизонты философствования.

Перспектива трансценденции в метафизической философии позволила раскрыть находящийся по ту сторону эмпирической действительности мир вечных и абсолютных сущностей. Результатом кантовских преобразований метафизики стало превращение трансценденции в чистый бытийный вектор, характеризующийся лишь своей направленностью на лишенную определенного содержания область сверхчувственного. «Снова привести это потустороннее к действительности и самосознанию», устранить разрыв между имманентным и трансцендентным, конечным и бесконечным, – в этом, согласно Гегелю, состояла задача духа и его собственной философии в тот период «страстной тоски по содержанию истины», охвативший философов после кантовских реформ.[376] Для выполнения данной задачи Гегель решился на отказ от той формы онтологической мысли, в которой в продолжение нескольких веков преимущественно разворачивалась перспектива трансценденции, – от метафизической теории двух миров. Формой гегелевской мысли становится трансгрессия как движение отрицания, перехода, становления и снятия (Aufhebung). Однако в содержательном плане главенствующая роль в гегелевской философии по-прежнему остается за Абсолютом, т. е. за трансценденцией. В гегелевской системе вновь сошлись лицом к лицу древние учения Гераклита и Парменида, как некогда в философии Платона. И вновь верх одержала линия

Парменида (бытие как абсолютное тождество и присутствие), – хотя трансгрессии в учении Гегеля отводится существенно более значимое положение, нежели в платоновской метафизике.

Прежде всего, Гегель выявляет в наличном бытии изначально присущее ему стремление к выходу за пределы своей определенности: «если нечто определено как предел, мы тем самым уже вышли за этот предел. Ибо некоторая определенность, граница, определена как предел лишь в противоположность к его иному вообще как к его неограниченному; иное некоторого предела как раз и есть выход за этот предел»[377] («daß etwas als Schranke bestimmt ist, darüber bereits hinausgegangen ist. Denn eine Bestimmtheit, Grenze ist als Schranke nur bestimmt im Gegensatz gegen sein Anderes überhaupt als gegen sein Unbeschränktes, das Andere einer Schranke ist eben das Hinaus über dieselbe»).[378] Таким образом, всякое определенное бытие включает в себя отрицание или трансгрессию как переход и становление иным.

Но при этом в гегелевской системе трансгрессия выступает лишь в качестве структурного компонента Абсолюта: трансгрессивное движение снятия направлено на разворачивание и реализацию всех внутренне присущих данной универсальной онтологической перспективе определенностей. Это означает, что трансгрессия здесь преодолевает (снимает) границы лишь частных определенностей, но не затрагивает границ определенности высшего порядка (абсолютной тотальности). Так, например, в развитии Истории непрестанно преодолеваются границы определенного духа народа, с каждой новой эпохой осуществляется переход в иное состояние, достигается новая ступень. Но границы Духа как такового, очерченные гегелевской системой, остаются незыблемыми.[379]

И. А. Ильин дает обобщенную картину движения отрицания в гегелевской диалектике: «когда прочные и «зафиксированные мнением» понятия начинают разлагаться и «исчезать»; когда «конечные определения» начинают «сами сниматься и переходить»; когда «противоречивые понятия» начинают «сами себя уничтожать», и в этом «всеобщем разложении» начинают «колебаться» самые достоверные содержания; когда, наконец, «извращение всех понятий и реальностей» и их разрешение в «ничто» охватывает весь объем мыслимого, и «фурия исчезновения» воцаряется над миром предметов; тогда душа человека, приобщившаяся истине, но остановившаяся в смущении, действительно испытывает ужас при виде гибнущего «разума».[380] Данный вполне фрагмент подходит для характеристики ницшевского понимания дионисийского начала. И, тем не менее, речь идет о Гегеле: текст представляет собой компиляцию выражений преимущественно из «Феноменологии духа». Гегель и Ницше сходятся в позитивной оценке становления (Werden), отрицания, исчезновения и уничтожения, т. е. трансгрессии. Однако для Гегеля становление представляет собой момент тождества (высшего, абсолютного), в то время как для Ницше тождество есть момент становления – как будто бы учения Гегеля и Ницше находятся по разную сторону зеркала. Очевидно, что оба мыслителя столкнулись со схожей проблемой, но пошли разными путями в ее решении.

Таково учение Гегеля в аспекте его системы. Добился ли Гегель своей цели, а именно – устранения трансцендентности Бога и достижения царства Бога (Разума) на земле, примирения конечного с бесконечным? Очевидно, что нет. Мир эмпирически данного проявил себя в качестве абсолютной трансгрессии, то безразличной, то откровенно враждебной по отношению к гегелевской системе. Всегда сохраняется остаток, не поддающийся предзаданному ритму внутренней трансгрессии: это «упорствующее иное» это «живой хаос»,[381] это «гнилое существование».[382] Система Гегеля не выдержала проверки эмпирической действительностью,[383] не поддающейся безостаточной интеграции в сферу абсолютной Идеи и Духа. Этот момент гегелевского учения стал предметом подробного анализа в работе И. А. Ильина: «Однако эмпирический мир, объемлющий природу и человека, не только уклоняется от следования спекулятивным законам и от осуществления истинного строя; он осуществляет свой строй, подобный полному отсутствию строя, и свой порядок, изливающийся в отсутствие истинного порядка. Этот строй и порядок резко отличаются от спекулятивной закономерности. Спекулятивный ряд един и единствен; эмпирический мир сплетается из множества пересекающихся и обрывающихся рядов».[384]

Таким образом, философия Гегеля столкнулась с абсолютной трансгрессией в качестве негатива собственной системы. В XX столетии найдется немало последователей и противников, которые сделают предметом своего философствования именно этот негатив гегелевской системы. Прежде всего, здесь следует назвать С. Кьеркегора и Ж. Батая, которые, отталкиваясь от учения Гегеля, исследовали именно эту уклоняющуюся от осуществления истинного строя действительность (которая, по Гегелю, не заслуживает названия действительности). Мир как схождение и расхождение гетерогенных рядов будет представлен в философии Ж. Делёза.[385]Т. Адорно разрабатывает «негативную диалектику», в которой различие и отрицательность, по замыслу автора, должны быть освобождены от подчинения тождеству.[386] Порядок, выливающийся в отсутствие истинного порядка, будет детально исследован в синергетике.[387]

Однако мы не хотим утверждать, что этот, по существу, негативный результат – пункт, в котором гегелевская система терпит поражение, сталкиваясь с абсолютной трансгрессией, с тем, что ускользает от сущности и не поддается диалектическому снятию, – что это и есть высшее достижение философии Гегеля. Раскрытие внутренней трансгрессии принадлежит к числу не менее значимых позитивных результатов философских исканий немецкого мыслителя. Система Гегеля в качестве своей магистральной линии утверждает перспективу реализовавшегося во всей своей полноте божественного Разума, достигшего тождества с собой в своем инобытии. Но этот метафизический каркас божественного (обожествленного) Разума, этот «капкан гегелевского дискурса»[388] содержит в себе гераклитовский поток, живой ритм трансгрессии – подобно тому, как слой льда скрывает под собой течение реки. И именно этот ритм внутренней трансгрессии, пульсирующий внутри абсолютно завершенной системы, можно рассматривать как фундаментальное открытие философии Гегеля, как ее душу. Здесь и там натыкающаяся на свои пределы система абсолютного идеализма может быть рассмотрена как необходимое для разворачивания движения внутренней трансгрессии (диалектики) дискурсивное пространство – поскольку трансгрессия не может осуществляться вне дискурсивного пространства, полагающего границы, необходимые для снятия (Aufhebung).

Трансгрессия самой метадискурсивной системы (составляющей корень европейской культуры и по-разному раскрывающейся в философских и религиозных учениях) будет представлена в философии Ф. Ницше. В философии Гегеля еще не осуществляется выход за пределы этого метадискурса, но отдельные дискурсы подвергаются у него последовательному снятию. Ни один частный дискурс не застывает в своей определенности, но в перспективе диалектического движения трансгрессии постоянно преодолевает свои границы, восходит к более многообразной определенности, к единству многообразных определений. Каждый дискурс у Гегеля преодолевает себя, возвышается над своей ограниченностью, включая в себя все большее количество бытийно-смысловых перспектив. Так, например, в философии духа преодолевается конечность и ограниченность человека, осуществляется самопреодоление человека.[389] Позднее лейтмотивом ницшевского учения станет тезис: «Человек есть нечто, что должно превзойти (Der Mensch ist etwas, das überwunden werden soll)». Для Гегеля самопреодоление человека есть одновременно самопреодоление Бога в его инобытии: «Я должен сделать себя таким, чтобы дух жил во мне, чтобы я был духовен. Это моя, человеческая работа, ее же совершает бог со своей стороны. Он движется к человеку и есть в нем посредством снятия человека».[390] Для Ницше уже нет Бога как определяющего субъекта этого движения, «снятие человека» у него осуществляется в перспективе ни к чему не привязанной трансгрессии как воли к власти: «Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя». («Alle Wesen bisher schufen etwas über sich hinaus»).

Для Гегеля «в себе бытие» существует, правда, не в кантовском смысле, но как необходимый исходный (и одновременно завершающий – на стадии синтеза) момент диалектического саморазвития. Вместе с тем именно поэтому замысел теодицеи у Гегеля потерпел поражение, столкнувшись с абсолютной трансгрессией. Ницше, действуя как бы в точке слома гегелевской системы, разворачивает свой проект преодоления метафизической раздвоенности бытия и возвращения смысла земле – проект теодицеи без «тео», в условиях приближающейся гибели метафизического метадискурса. Трансгрессия в учении Ницше будет освобождена от подчиненного положения по отношению к трансценденталистскому метадискурсу и раскроется в качестве самостоятельной перспективы бытия.

Ницше, таким образом, разрабатывает поставленную Г. В. Ф. Гегелем задачу преодоления метафизической раздвоенности мира и раскрытия трансгрессии в качестве значимой перспективы бытия. Всестороннюю критику трансценденталистского метадискурса – в том виде, в каком он был сформирован в немецкой классической философии, в том числе в учении Гегеля, – до Ницше осуществил А. Шопенгауэр. Однако у Шопенгауэра отрицанию подвергается лишь содержательный аспект этого метадискурса, в то время как сам метадискурсивный каркас, его форма, остается незатронутой. Трансценденталистская метаперспектива Разума заменяется в его учении метаперспективой Воли – иррациональной, отнюдь не божественной и не человеческой, но при этом такой же трансцендентной и всеохватывающей, как и универсальный Разум. Мировая воля, по существу являясь трансгрессией, чистым движением, переходом и становлением, оказывается у Шопенгауэра запакованной в трансценденцию кантовской вещи в себе, в форму метафизической теории двух миров (мир как воля и представление). Будучи метафизическим Абсолютом, Воля является трансцендентальным означаемым, как и Абсолютная идея, Бог, вещь в себе. И в этом плане учение Ницше по своим антитрансценденталистским тенденциям оказывается ближе к философии Гегеля, нежели Шопенгауэра. В своем философствовании Ницше идет не по метафизическому пути Шопенгауэра, но по пути Гегеля, разоблачающему трансценденцию в ее притязаниях на абсолютное и исключительное положение, раскрывающему движение становления и отрицания, трансгрессии во всем ставшем и наличествующем.

Ницше формулирует свое отношение к гегелевской диалектике следующим образом: «Мы, немцы, – гегельянцы, даже если бы никогда не было никакого Гегеля, поскольку мы (в противоположность всем латинянам) инстинктивно отводим становлению, развитию более глубокий смысл и более богатую значимость, чем тому, что «есть», – мы едва ли верим в правомочность понятия «бытия».[391](«Wir Deutsche sind Hegelianer, auch wenn es nie einen Hegel gegeben hätte, insofern wir (im Gegensatz zu allen Lateinern) dem Werden, der Entwicklung instinktiv einen tieferen Sinn und reicheren Werth zumessen als dem, was «ist» – wir glauben kaum an die Berechtigung des Begriffs «Sein»).[392] При этом он не приемлет попытку Гегеля «убедить нас напоследок в божественности бытия с помощью нашего шестого чувства, «исторического чувства».[393] Ницше, таким образом, принимает диалектический, связанный с трансгрессией, отрицанием, становлением аспект учения Гегеля и подвергает критике его трансценденталистский аспект, связанный с утверждением Бога, высшего Разума, абсолютной тотальности. Учение Ницше высвобождает трансгрессию из подчиненного положения по отношению к трансценденции, прорывая тем самым границы всеохватывающей и всезавершающей гегелевской системы.

При этом Ницше не утверждает трансгрессию в качестве единственной или хотя бы приоритетной перспективы бытия. Трансценденция, согласно Ницше, принадлежит к необходимым условиям существования не в меньшей степени, чем трансгрессия. Трансгрессия может даже оказаться губительной для существования: «Если же, напротив, учения о верховности становления, о текучести всех понятий, типов и родов, об отсутствии серьезного различия между человеком и животным, – учения, которые я считаю хотя и истинными, но смертоносными, – будут хотя бы в течение одного человеческого века распространяться среди народных масс…, то никто не должен удивляться тому, что народ будет гибнуть благодаря эгоистической мелочности и эгоистическому ничтожеству».[394] Одним из таких учений о «верховности становления, о текучести всех понятий, типов и родов» является диалектика Гегеля – возможно, именно поэтому Гегель снабдил свою систему мощным противовесом трансценденции, дабы избежать смертоносного воздействия такой истины. Все это показывает, что взаимоотношения между трансгрессией и трансценденцией носят в философии Ницше весьма сложный характер и не могут быть сведены к банальному переворачиванию платонизма.

В первом приближении все многообразие перспектив существования, представленных в учении Ницше, можно распределить по двум группам. Во-первых, это перспективы трансгрессии, характеризующиеся стремлением к разрушению, к изменению, к новому, к будущему, к становлению. Во-вторых, это перспективы трансценденции, характеризующиеся установкой на фиксацию, увековечение и бытие.[395] Это перспективы Гераклита и Парменида. На первый взгляд, может сложиться впечатление, что выделение этих перспектив полностью соответствует у Ницше разграничению морали рабов и господ. Однако такое предположение будет ошибочным: и трансгрессия и трансценденция могут, согласно Ницше, быть перспективами как восходящей, сильной, так и нисходящей, ослабевающей жизни,[396] как морали господ, так и морали рабов. Поэтому в учении Ницше следует выделять четыре группы перспектив: перспективы трансгрессии и трансценденции и перспективы восходящей и нисходящей жизни (или воли к власти). Взаимоотношения между этими перспективами можно представить в таблице:

Все четыре фундаментальные бытийно-смысловые перспективы вписываются у Ницше в одну универсальную перспективу, которую он называет жизнью. Подобно тому, как у Гегеля Дух не был трансцендентной субстанцией, но представлял собой имманентный процесс развертывания заложенных в нем потенций бытийно-смысловой определенности, у Ницше жизнь не являет собой некую метафизическую сущность и первоначало, но есть процесс становления, созидания и отмирания, восхождения и нисхождения множества гетерогенных бытийно-смысловых перспектив. Сама жизнь есть перспектива и перспективность, организация, движение и деструкция перспектив.

Перспективы восходящей и нисходящей жизни, так же, как и трансгрессии и трансценденции, сами по себе у Ницше лишены моральных оценок: каждая перспектива устанавливает свои критерии добра и зла, свою шкалу моральных ценностей. Для жизни необходимы все виды перспектив существования в их диалектическом взаимодействии, поскольку сама жизнь в понимании Ницше представляет собой диалектический и трансгрессивный феномен: «Смотри, – говорила она, – я то, что всегда должно преодолевать самое себя. Конечно, вы называете это волей к рождению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному: но все это единое и тайна. Лучше погибну я, чем отрекусь от этого единого; и поистине, где гибель и листопад, там, смотрите, жизнь жертвует собой – ради власти! Пусть буду я борьбой, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти! Что бы ни создавала я и как бы ни любила я это, – скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля».[397] («Siehe, sprach es, ich bin das, was sich immer selber überwinden muss. Freilich, ihr heisst es Wille zur Zeugung oder Trieb zum Zwecke, zum Höheren, Ferneren, Vielfacheren: aber all diess ist Eins und Ein Geheimniss. Lieber noch gehe ich unter, als dass ich diesem Einen absagte; und wahrlich, wo es Untergang giebt und Blätterfallen, siehe, da opfert sich Leben – um Macht! Dass ich Kampf sein muss und Werden und Zweck und der Zwecke Widerspruch: ach, wer meinen Willen erräth, erräth wohl auch, auf welchen krummen Wegen er gehen muss! Was ich auch schaffe und wie ich’s auch liebe, – bald muss ich Gegner ihm sein und meiner Liebe: so will es mein Wille»).[398]

Жизнь как воля к власти есть самопреодоление (Selbst-Überwindung), гибель (Untergang), борьба и становление (Kampf und Werden), противоречие (Widerspruch). Данные понятия (Selbstüberwindung, Untergang, Kampf, Werden, Widerspruch) являются ключевыми моментами как в философии Ницше, так и в философии Гегеля, и имеют общий источник: учение Гераклита.

Перспектива трансценденции формируется, во-первых, ввиду необходимости интеграции многообразия существующего: восхождения к единству, тождеству, конституирования общего, «интерсубъективного» пространства бытия, ценностей и целей: «И величайшей работой людей было до сих пор достичь единодушия во взгляде на множество вещей и обложить себя законом этого единодушия – все равно, истинны эти вещи или ложны».[399] В этом плане трансценденция организует людей в некую общность как «приверженцев совокупной веры» («die Gläubigen des Gesammtglaubens»), как носителей полезных, поддерживающих род, жизнеохранительных заблуждений. Трансценденция формирует необходимые для поддержания существования определенного рода существ (человека) фикции. В качестве одной из таких полезных фикций выступает представление о субстанции, положенное позднее в основу метафизики трансценденции: «Равным образом для возникновения столь необходимого для логики понятия субстанции, хотя ему в самом строгом смысле не соответствует ничего действительного, понадобилось в течение длительного времени не видеть и не воспринимать изменчивого характера вещей; недостаточно зоркие существа обладали преимуществом над теми, кто видел все в «потоке».[400] («Ebenso musste, damit der Begriff der Substanz entstehe, der unentbehrlich für die Logik ist, ob ihm gleich im strengsten Sinne nichts Wirkliches entspricht, – lange Zeit das Wechselnde an den Dingen nicht gesehen, nicht empfunden worden sein; die nicht genau sehenden Wesen hatten einen Vorsprung vor denen, welche Alles «im Flusse» sahen»).[401] Гераклитовское восприятие всего в потоке, трансгрессия, как уже указывалось выше, может быть губительным для существования человека: такая перспектива не пригодна для организации необходимого для жизни единого пространства бытия и смысла. Отсюда возникает необходимость в другой, противоположной перспективы: трансценденции, фиксирующей изменчивое и текучее многообразие посредством феноменов единства, постоянства, тождества, субстанции. Так конституируются вещи и субъекты, сохраняющие свою самотождественность в потоке преобразований, подчиняющиеся логике причинно-следственных взаимосвязей, обладающие качественными и количественными характеристиками, сущностью и акциденциями. Логику и диалектику такого бытия детально исследовал Гегель (прежде всего в «Науке логики»). В рамках трансцендентальной философии этот способ бытия проанализирован И. Кантом, позднее Э. Гуссерлем. Ницшевский генеалогический подход, раскрывающий становление базовых метафизических категорий, ближе – до определенного момента – гегелевской диалектике, в отличие от утверждающих априорный характер этих категорий трансценденталистских подходов. У Ницше трансценденция апостериорна, что отличает его учение не только от философии Канта и Гуссерля, но и от системы Гегеля – в том пункте, где Гегель настаивает на первичности абсолютной Идеи по отношению к диалектическому процессу.

Трансценденция может стоять на службе у трансгрессии, когда речь идет о преодолении установленного на базе трансценденции же всеобщего метадискурсивного пространства существования («совокупной веры»). Трансценденция в данном случае раскрывает новые горизонты, новые цели, идеалы, новые «ради чего», направляющие движение трансгрессии. В противном случае, трансгрессия, лишенная этого освященного трансценденцией нового «ради чего», была бы голым отрицанием и ниспровержением устоявшихся ценностей и идеалов, была бы нигилизмом, волей к Ничто. Обеспечиваемая трансценденцией перспектива высших целей позволяет отдельным индивидам выходить за рамки «совокупной веры» и полезных, сохраняющих род фикций.

Таким образом, Ницше не отрицает трансценденцию, но лишает ее самостоятельного онтологического статуса, раскрывая ее перспективный характер. Отсюда: «не существует никаких вечных горизонтов и перспектив».[402] Они могут лишь полагаться в качестве вечных – в определенной перспективе, либо утверждающей общее пространство совокупной веры, либо раскрывающей иные способы существования («формировать себе новое и собственное зрение»), [403] выходящие за пределы установленного метадискурса. Перспектива трансценденции устанавливает ступени («Stufen», один из ключевых терминов гегелевской диалектики) диалектического процесса, перспектива трансгрессии осуществляет переход от одной ступени к другой: «В высоту хочет она строить себя, столбами и ступенями, сама жизнь; в дальние дали хочет смотреть она и на блаженные красоты, – для этого ей нужна высота! И так как ей нужна высота, нужны ей ступени и противоречие ступеней и восходящих! Восходить хочет жизнь и, восходя, преодолевать себя».[404] («In die Höhe will es sich bauen mit Pfeilern und Stufen, das Leben selber: in weite Fernen will es blicken und hinaus nach seligen Schönheiten, – darum braucht es Höhe! Und weil es Höhe braucht, braucht es Stufen und Widerspruch der Stufen und Steigenden! Steigen will das Leben und steigend sich über winden»).[405]

Восхождение в высоту (Steigen in die Höhe) представляет собой вектор трансценденции. У Ницше этот вектор уже не устремлен к потустороннему (Jenseits), но представляет собой чистую направленность движения. Условием для восхождения является трансгрессия (Überwindung), позволяющая преодолевать достигнутые ступени (Stufen). Так возникает формула жизни и воли к власти: «восходя, преодолевать себя» («steigend sich überwinden»).

Если перспектива трансценденции обеспечивает временную и относительную фиксацию и интеграцию существования, то перспектива трансгрессии не позволяет существованию застыть и окаменеть в этом состоянии. Любой фиксацией и интеграцией осуществляется ограничение возможных бытийно-смысловых перспектив, сужение горизонтов существования. Такое ограничение необходимо для того, чтобы вообще можно было формировать какие-то определенности, конституировать пространство деятельности, полагать цели, совершать оценки, чтобы вообще действовать и мыслить. Но эта ограниченность не должна абсолютизироваться, не должна превращаться в непреодолимое препятствие для раскрытия новых, иных перспектив. В этом пункте Ницше одновременно сближается и расходится с позицией Гегеля. Как и Гегель, он признает, что любая определенность и ограниченность есть лишь момент, который должен быть снят, превзойден. И Гегель и Ницше настаивают на необходимости восхождения к более богатой определенности, включающей большее количество перспектив. Однако у Гегеля такое восхождение осуществляется в рамках тотальности абсолютной Идеи, объективного и абсолютного Духа. У Ницше становление не имеет завершающего горизонта какой-либо тотальности, вследствие чего существование освобождается от последних пределов, очерченных гегелевской системой. Мир становится открытым для бесконечности возможных перспектив, становится игрой: «где всякое становление казалось мне божественным танцем и божественной шалостью, а мир – выпущенным на свободу, необузданным, снова ищущим пристанище в самом себе».[406] («Wo alles Werden mich Götter-Tanz und Götter-Muthwillen dünkte, und die Welt los– und ausgelassen und zu sich selber zurückfliehend»).[407]

Таким образом, в учении Ницше представлено не многообразие в единстве (что мы находим у Спинозы, Лейбница и Гегеля), но многообразие различных «самостных» единств, не единство многоразличных определенностей (Гегель), но многоразличие самих себя творящих определенностей («собственных солнц»); не трансгрессия как момент трансценденции, но трансценденция как момент трансгрессии. И у Гегеля и у Ницше взаимоотношения трансгрессии и трансценденции носят сложный, диалектический характер, но это две разные диалектики. О диалектике Ницше правомерно говорить в том смысле, в каком правомерно говорить о диалектике Гераклита.

Философское учение Гегеля обращается к трансгрессии как к основе своей диалектики. Данная перспектива раскрывается в его системе в качестве диалектического движения отрицания, снятия, преодоления границ определенности отдельных дискурсов. Однако у Гегеля трансгрессия оказывается включенной в метадискурс Абсолюта – определенностей высшего, метафизического и трансценденталистского порядка, границы которых не преодолеваются никаким диалектическим движением. Трансгрессия здесь останавливается, выполнив свою функцию по расширению определенностей отдельных конечных дискурсов до максимальной и бесконечной определенности трансценденталистского метадискурса. Поэтому в учении Гегеля представлена внутренняя трансгрессия, включенная в метаперспективу трансценденции. Абсолютная трансгрессия обнаруживается у него косвенно – в тех пунктах, где его система сталкивается с неразрешимыми противоречиями, с тем, что ускользает от приведения к диалектическому синтезу и тождеству.

В философии Ницше трансгрессия освобождается от подчинения трансценденции, но перспектива трансгрессии сама включает в себя трансценденцию в качестве ступени, в качестве подлежащего преодолению момента диалектического процесса. Тем самым Ницше закладывает основы онтологии неклассического типа, позволяющей осмыслить множественность и гетерогенность способов бытия, не сводя их к всеохватывающему единству трансценденции. Воля к власти представляет собой не единое метафизическое основание всего существующего (на манер шопенгауэровской мировой воли), но гетерогенное множество бытийно-смысловых перспектив, которые борются между собой за доминирующее положение (отсюда – воля к власти), устанавливают и подвергают деструкции различные дискурсы и метадискурсы. Волю к власти нельзя свести и к отдельному субъекту, поскольку каждый субъект включает в себя множество таких воль (перспектив) и борьба за гегемонию идет и в нем самом. У Ницше перспективы воли к власти не гипостазируются на манер лейбницевских монад, они принадлежат к порядку эмпирического существования со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно: они лишаются метафизических характеристик вечности, постоянства и субстанциальности.[408]

Сравнительное исследование трансгрессии в учениях Гегеля и Ницше можно продолжить на материале анализа проблемы Бога и христианства в философии двух мыслителей.

6. Трансгрессия Бога в философии Гегеля и Ницше [409]

…es ist der Schmerz, der sich als das harte Wort ausspricht, daß Gott gestorben ist.

G. W. F. Hegel

Философские учения Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше включают в свой состав тщательно разработанную философию религии. Однако недостаточно было бы сказать, что проблема Бога и христианства является одной из основных тем философских исследований двух мыслителей. Для Гегеля и Ницше философия религии составляет узловой пункт их онтологии: невозможно в полной мере раскрыть подход философов к проблеме бытия и мира в целом без учета их разработок в области религиозной философии. Сравнительный анализ основных положений «Лекций по философии религии» и «Антихриста» позволит выявить как точки пересечения, так и пункты расхождения в онтологических воззрениях Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше.

6.1. Проблема Бога и христианства в философии Г. В. Ф. Гегеля. Учение о смерти Бога

Специфический характер трактовки понятия Бога в гегелевской философии дает повод к диаметрально противоположным оценкам учения философа. Его система характеризовалась то как философская теология, то как скрытый атеизм.[410] Бруно Бауэр зашел в своих леворадикальных воззрениях настолько далеко, что объявил Гегеля антихристом: «В Гегеле воплотился и «открылся» антихрист».[411] Впрочем, при ближайшем рассмотрении аргументы Бауэра не выдерживают критики. Основной его тезис заключается в утверждении, что Гегель фактически отрицает онтологический статус Бога в пользу «единовластия самосознания».[412] Такова вообще позиция младогегельянцев – вплоть до К. Маркса: учение Гегеля сводится к идеалистической философии сознания. Достаточно вспомнить ставшее хрестоматийным место из предисловия ко второму изданию «Капитала»: «Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление».[413] Однако направленность мысли самого Гегеля в корне иная: он стремился не утвердить приоритет одной из сторон (мышления или действительности, сознания или Бога), но достичь их абсолютного примирения и единства. Речь идет о таком примирении, в котором ни одна из сторон не получает онтологического приоритета по отношению к другой, но обретает полноту бытия только в рамках тотальности. Последняя для Гегеля не является ни объективной, ни субъективной, ни внешней, ни внутренней, но представляет собой диалектическое единство, в котором названные противоположности находятся в снятом состоянии. «Как понятие, так и бытие, мир, конечное – оба являются односторонними определениями, каждое из которых переходит в другое и являет себя в другом как несамостоятельный момент, а также как производящее другое определение, которое оно несет в себе».[414] Данный момент имеет принципиальное значение для понимания гегелевской онтологии, а также для отмежевания от прочтений левогегельянского и марксистского толка. Гегель не постулирует существование ни абстрактного и безмирного Бога, ни самовластного сознания. Ни та, ни другая сторона не является в его философии метафизическим первоначалом, но «как одна, так и другая сторона есть движение».[415] Как уже было показано выше, онтология Гегеля выстраивается уже не на основе перспективы трансценденции, но на базе перспективы трансгрессии.

Онтология трансгрессии накладывает свой отпечаток на трактовку понятия Бога в гегелевской системе. Прежде всего, отметим два значимых последствия включения трансгрессии в «философскую теологию». Во-первых, Бог для Гегеля не является трансцендентным первоначалом, находящимся по ту сторону конечного мира. Во-вторых, Бог не рассматривается как самотождественная и неизменная сущность-субстанция. Бог для Гегеля есть процесс. Оба положения выводят учение Гегеля за границы собственно религиозного дискурса – и в этом пункте критические выпады Бауэра следует признать отчасти справедливыми. Нельзя не согласиться с правотой следующего утверждения: «Доколе, однако, религия имеет силу как таковая, примирение невозможно, так как действительно-религиозная душа имеет свою суть в потустороннем мире, следовательно, никогда не может прийти в единство с этим миром».[416]Религия действительно основана исключительно на утверждении перспективы трансценденции, на учении о высшем, потустороннем мире, который превосходит все земное и конечное. Любой отход от этого положения – будь то мистическое учение Мейстера Экхарта, или пантеистическая система Николая Кузанского, или «философская теология» Гегеля – есть уже выход за пределы собственно религиозного понимания сущности Бога.

Гегель вполне последователен в своем движении за границы религиозного дискурса, поскольку с самого начала ставит своей задачей возвысить религию до высший ступени самосознания духа – до абсолютного и конкретного разума, до идеи. Последние достигают своего полного воплощения только в сфере философии.[417] Гегель, таким образом, говорит о Боге в сугубо философском смысле. Однако этот философский смысл Бога выступает для мыслителя в качестве обнаружения той истины, которая в собственно религиозном понимании Бога содержится еще в не проявленной форме. Вся история религиозных учений – от естественной религии восточных народов и религии «духовной индивидуальности» иудеев, греков и римлян до абсолютной религии христианства – есть путь к раскрытию и самообнаружению философской сущности Бога. Ближе всех к этому конечному и высшему пункту подошла христианская религия, но и она получает свое завершение и высшее самосознание только в философском дискурсе – в системе самого Гегеля. В связи с этим вопрос об атеизме Гегеля остается спорным и сложным и как таковой не имеет однозначного решения. Безусловно, мыслитель преодолевает границы какой бы то ни было религии, в том числе и христианской, поскольку его взгляды не согласуются с основными догматами христианского вероучения. Но делает это он в целях обнаружения истины религии в целом и христианства в частности. Более того, такое обнаружение не является личным предприятием Гегеля, но представляет собой движение, логику становления самого Духа.

А Дух по Гегелю и есть Бог. Получается, что сам Бог выходит за пределы частных религиозных систем, сам Бог преодолевает границы религиозного дискурса в целом и поднимается на высоту философии, где он постигает себя в наиболее адекватной форме. Сам Бог (а вовсе не «антихрист» и «сатанист» Гегель, как это пытался представить Бауэр) снимает с себя покров религии, чтобы познать и явить свою высшую сущность. Но если на этот процесс посмотреть с точки зрения религии (а Гегель постоянно практикует такое перспективное рассмотрение предмета с точек зрений различных ступеней и формообразований Духа), то получится известный преимущественно благодаря Ницше тезис: Бог умер. Для Гегеля тезис о смерти Бога имеет не менее принципиальную значимость, чем для Ницше. Этот тезис составляет корень, фундамент его онтологического учения – хотя конечный смысл данного утверждения окажется иным, нежели у Ницше, что мы покажем в настоящем исследовании.

Свое философское понимание Бога Гегель сформулировал уже в молодые годы: «Чистый, не знающий пределов разум есть само божество», – так начинает он свое сочинение под названием «Жизнь Иисуса».[418] В этой небольшой работе разум Гегель понимает еще не диалектически, а в духе кантовской философии – как сферу свободы и морального закона, противостоящую миру природной необходимости. Впоследствии мыслитель придет к трактовке разума (соответственно Бога и Духа) в качестве того, что содержит в себе момент негативности и отрицания, момент выхода за собственные пределы и перехода в иное состояние.[419] Это будет означать переход к онтологии трансгрессии, поскольку трансгрессия и есть не что иное, как нарушение установленных границ бытийно-смысловой определенности. Бог как Дух, Бог как разум, Бог как процесс – все это в гегелевской системе означает, что Бог есть трансгрессия самого себя.

Ответим на вопрос, что же представляет собой Бог как трансгрессия и как этот тезис связан с положением о смерти Бога.

Гегель различает степень приближенности того или иного религиозного учения к высшему, конкретному (то есть философскому) пониманию Бога в соответствии с тем, как, в какой степени это учение допускает отрицание и негативность в качестве сущностного момента самого Бога. Абстрактный Бог еще не знает отрицания как своей собственной субстанции, он представляет лишь пустое тождество с самим собой, исключенное из процесса становления, из жизни и мира. Переход от абстрактного к конкретному Богу связан с утверждением имманентности отрицания и смерти божественной природе: «Момент отрицания здесь, следовательно, имманентен божественному понятию, так как он существенно присущ его явлению. В других религиях сущность бога определяется, как мы видели, только как абстрактное в-самом-себе-бытие, абсолютная субстанциальность его самого, здесь смерть не относится к субстанции, она считается лишь внешней формой, в которой бог являет себя; совсем иное, если эта смерть есть нечто происходящее с самим богом, а не только с индивидуумом, в котором он воплотился. В этом определении, следовательно, выступает сущность бога».[420] Бог, для которого, отрицание, негативность, смерть не имманентны его сущности, не является подлинно бесконечным и всеобъемлющим божеством. Он – лишь абстракция всего конечного и становящегося и как таковой – сам конечен, поскольку имеет иное вне себя и им ограничен. Конкретный Бог включает иное в себя самого, но это означает, что он принимает в себя ограниченность и конечность, принимает в себя смерть и трансгрессию. Бог должен выходить за свои пределы, переходить в инобытие, претерпевать раскол и раздвоение, страдание и смерть. Такова его высшая сущность, его природа.

Из сказанного становится ясно, что наибольшей степени конкретности в сфере религиозного дискурса Бог достигает в христианстве. Гегель говорит: «Умер сам Бог», – поется в известном лютеранском гимне; это сознание того, что человеческое, конечное, хрупкое, бессильное, отрицательное составляет сам момент божественного, есть в самом Боге; что инобытие, конечное, отрицательное не внешне Богу и в качестве инобытия не препятствует единству с Богом.

Инобытие, отрицание сознается как момент самой божественной природы. Это высшее познание природы идеи Бога».[421]

Предвосхищая Ницше, Гегель возвещает событие смерти Бога и указывает на те катастрофические преобразования в жизни человечества, которые несет с собой эта весть: «Бог умер, бог мертв – это самая страшная мысль: все вечное, все истинное не существует, само отрицание заключено в боге; с этим связана высшая боль, чувство совершеннейшей безнадежности, утрата всего высшего».[422] Здесь мы слышим почти те же слова, которые произносит безумный человек из «Веселой науки» Ницше: «Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть весь горизонт? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не сгущается ли все больше ночь?».[423]

Смерть Бога приводит к утрате иерархического порядка бытия, к ощущению падения высших ценностей, к чувству экзистенциального страха и богооставленности – Гегель предстает здесь в качестве экзистенциального философа не в меньшей степени, чем Ницше или Кьеркегор, чем Хайдеггер и Ясперс.[424] Однако дальше вскрываются существенные различия в трактовке значения смерти Бога в философии Гегеля и Ницше. Описав экзистенциальный шок, вызванный смертью Бога, Гегель продолжает: «Но процесс здесь не останавливается, наступает обращение, а именно бог сохраняет себя в этом процессе, который есть только смерть смерти. Бог вновь возрождается к жизни, тем самым он обращается в противоположность. Воскресение также существенно принадлежит к вере».[425]У Ницше это обращение, воскресение недвусмысленно отсутствует: «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешиться нам, убийцам из убийц! Самое священное и могущественное, что только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь?».[426] «Ибо нет в живых уже этого старого бога: он основательно умер», – говорит Заратустра старому папе.[427] («Dieser alte Gott nämlich lebt nicht mehr: der ist gründlich tot»).[428]

Для Ницше событие смерти Бога имеет значение завершения эры религиозного человечества, это переломный момент, за которым следует наступление совершенно иного времени, радикальный эксперимент в сфере бытия и существования. Для Гегеля смерть Бога есть необходимый момент диалектического процесса становления Духа (то есть самого Бога, но Бога конкретного). Завершением этого процесса станет, согласно Гегелю, единство божественной и человеческой природы – тезис, который венчает гегелевскую философию религии, есть ее высший и последний результат.

Достижение этого результата Гегель связывает с Христом. В Христе, во-первых, снимается абстрактная и трансцендентная природа Бога: «Посредством веры этот индивидуум осознается как обладающий божественной природой, благодаря чему снимается потусторонность бога».[429] («Durch den Glauben wird dieses Individuum als von göttlicher Natur gewußt, wodurch das Jenseits Gottes aufgehoben werde»).[430] Во-вторых, в нем снимается единичный, эмпирический, природный характер человека. Посредством этой двойной трансгрессии – стирания границ только божественного и только человеческого – осуществляется «сознание примирения человека с богом».[431] Бог становится человеком, а человек – Богом: «Субстанциальное единство божественной и человеческой природы, осознаваемое человеком, состоит в том, что человек выступает для него как бог, а бог – как человек».[432] («Es ist das Substantielle der Einheit der göttlichen und menschlichen Natur, was dem Menschen zum Bewußtsein kommt, so daß der Mensch ihm als Gott und Gott ihm als Mensch erscheint»).[433] Этот момент гегелевской онтологии был подробно исследован И. А. Ильиным: «высшее откровение, совершающееся в «Логике конца», есть откровение Бога человеку. Но человек сам по себе есть не более, чем модификация или состояние Божества, сущего в инобытии».[434]

Таким образом, для Гегеля не остается ни трансцендентного Бога, ни конечного человека. И Бог и человек, взятые в своей абстракции, в своей оторванности друг от друга и изолированности есть нечто, что должно превзойти. В процессе самопознания Духа осуществляется переход от человека к богочеловеку («der Übergang vom bloßen Menschen zu einem Gottmenschen»).[435] Если у Ницше горизонтом преодоления человеческого и божественного выступает сверхчеловек (Übermensch), то у Гегеля в качестве такого горизонта представлен богочеловек (Gottmensch).

6.2. Смерть Бога и образ Христа в учении Ф. Ницше

Ницше в отличие от Гегеля позиционирует себя в качестве атеиста и противника христианства. Вместе с тем, отношение философа к проблемам религии не было однозначным и лишенным противоречий. У Ницше был свой Бруно Бауэр – Карл Ясперс, показавший, что мыслитель противостоял христианству из христианских побуждений.[436] Действительно, следует признать, что философия Ницше как таковая не могла бы состояться вне контекста глубочайшего внутреннего переживания христианского вероучения и без установки на восприятие христианства в качестве исторической судьбы человечества.[437] Ницше не мог быть безразличным и сторонним по отношению к религии: его атеизм и антихристианство есть специфическая позиция, занимаемая в контексте религиозного и христианского дискурсов. Данную позицию можно определить как энантиодромию или, используя гегелевскую терминологию, как переход в инобытие, как стадию разрыва и отрицания.

Сохранившиеся записи «юного» Ницше показывают, что атеизм не был для философа исходной жизненной установкой. В следующем фрагменте 13-летнего Фридриха едва ли возможно узнать будущего автора «Антихриста»: «Я пережил уже так много всего. Радостного и печального, веселого и омрачающего, но Господь во всем надежно руководил мною, как отец – своим слабым дитятей. Он послал мне уже много скорбей, но во всем я с почтением признаю Его величественную власть, которая устрояет все наилучшим образом. Я принял твердое решение навсегда посвятить себя служению Ему. Дай мне Бог силу и крепость, чтобы я мог осуществить мое намеренье, и да хранит Он меня на путях моей жизни».[438] Мы не допускаем прочтение данного фрагмента в том смысле, что ребенок здесь просто слепо следует традициям своего воспитания и еще не осознает себя. Напротив, мы склоняемся к мысли, что для Ницше как человека христианское мировоззрение было бы более приемлемым и соответствовало бы его характеру, его психологии и физиологии самым наилучшим образом. Во всяком случае, христианство больше подходит конституции Ницше, нежели атеизм и враждебная позиция к церковным догмам. Последние есть следствие философской установки мыслителя: превзойти самого себя, преодолеть границы любой веры и выйти к новым горизонтам существования. Его «Антихрист», его проклятие христианству есть добровольный эксперимент над самим собой (а заодно и над мировой историей), эксперимент, в котором Ницше приносит себя как частного человека в жертву себе как философу, как фигуре исторического и мирового масштаба. Можно было бы сказать, что антихристианство Ницше – это его крест, который он берет на себя. И отрицая христианство, Ницше в максимально возможной в сложившихся исторических обстоятельствах степени следует Христу, идет на свою Голгофу.

Из сказанного, однако, не следует другой крайний вывод: что Ницше всегда оставался христианином, а его антихристианство было лишь маской (подобно тому, как Б. Бауэр в своем памфлете на Гегеля надевает на себя маску ревностного защитника церковного учения и почитателя Священного Писания). Борьба с христианством не была для Ницше лишь сценическим амплуа, рассчитанным на публику. Решившись на радикальный эксперимент над собой и над человеческой природой в себе, он принимает выбранную позицию всерьез, переживает ее на экзистенциальном уровне.

Задача, которую ставит Ницше, была сформулирована уже в философии Гегеля: преодолеть абстрактного трансцендентного Бога и природного человека. Только в решении поставленной задачи Ницше берет иной курс, нежели Гегель. Последний движется в сторону устранения разрыва между Богом и человеком, в направлении тождества и единства божественной и человеческой природы (die Einheit der göttlichen und menschlichen Natur). Ницше, напротив, идет по пути усиления разрыва, увеличения дистанции и различия, следствием чего должно стать полное преодоление как Бога, так и человека.

Следуя выбранному направлению, Ницше может мыслить христианского Бога исключительно в аспекте его смерти. Однако если вспомнить результат гегелевской философии, то смерть Бога окажется имманентной самой природе Бога. Но Ницше хочет пойти дальше – к тому предельному горизонту, который подобен открытому морю: «наконец, нам снова открыт горизонт, даже если он и затуманен; наконец, наши корабли снова могут пуститься в плавание, готовые ко всякой опасности; снова дозволен всякий риск познающего; море, наше море снова лежит перед нами открытым; быть может, никогда еще не было столь «открытого моря».[439]

Как же Ницше мыслит Бога в раскрытой им новой перспективе существования? Бог для него не есть трансцендентное первоначало, не есть метафизическая причина всех вещей. Изначально Бог представляет собой волю к власти отдельного народа, который чувствует себя преисполненным сил и жизненной энергии. Такой народ устанавливает свои ценности как перспективы роста собственного могущества. Бог – высшая проекция этих ценностей, возведение их в абсолют.[440] Но когда народ вступает в фазу своей гибели, когда начинается эпоха декаданса, Бог меняет свое экзистенциально-смысловое наполнение. Из проекции воли к власти он превращается в выражение воли к Ничто: «На деле нет для богов иной альтернативы – либо ты воплощаешь волю к власти и остаешься божеством племени, народа, либо ты воплощаешь бессилие к власти, а тогда ты непременно хорош, благ…».[441]

Переход Бога во вторую фазу своего существования означает значительный рост коэффициента абстрактности, высшим выражением чего становится учение об абсолютной трансцендентности Бога. Бог народа был конкретным, поскольку выражал волю к власти конкретного способа существования определенной группы людей. Но трансцендентный Бог уже не связан ни с какими конкретными условиями жизни, он просто их не учитывает, отрицает. Затем следует смерть Бога – собственно уход в недосягаемую потусторонность абстракции уже есть начало этой смерти.

В знаменитом фрагменте под названием «Как «истинный мир» наконец стал басней» Ницше на одной странице прослеживает генезис этого умирания Бога. Истинный мир (собственно говоря, тот же Бог в своем метафизическом аспекте) становится недостижимым, недоказуемым, только мыслимым. Как результат этого события возникает активный нигилизм: «Истинный мир» – идея, ни на что больше не нужная, и даже ни к чему более не обязывающая, – бесполезная, ставшая излишней идея, следовательно, опровергнутая идея – упраздним ее!».[442] Но эта стадия не знаменует окончание процесса. За «нет» должно последовать «да», отрицание должно привести к новому утверждению: «Мы упразднили истинный мир – какой же мир остался? Быть может, кажущийся?… Но нет! Вместе с истинным миром мы упразднили также и кажущийся!».[443](«Die wahre Welt haben wir abgeschafft: welche Welt blieb übrig? die scheinbare vielleicht?… Aber nein! mit der wahren Welt haben wir auch die scheinbare abgeschafft!»).[444]

Как видно из приведенных фрагментов, смерть Бога у Ницше в общем характеризуется сходной онтологической направленностью с философией Гегеля. В гегелевской диалектике умирает абстрактный Бог, у Ницше Бог умирает вследствие превращения в абстракцию. Результатом, как у Гегеля, так и у Ницше, становится снятие границ между трансцендентным и имманентным. У Гегеля божественный и человеческий миры (миры бесконечный и конечный) соединяются в абсолютной тотальности. У Ницше оба противостоящих друг другу мира (истинный и кажущийся) взаимно нейтрализуются. Сама эта оппозиция перестает существовать. Открываются новые перспективы существования.

Таков философский аспект идеи смерти Бога в учении Ницше. В «Так говорил Заратустра» мыслитель предлагает несколько версий смерти Бога.

1) Бог умер из-за сострадания к людям.[445] Христианский Бог определяется как Бог любви. Как таковой он должен любить всех людей. Но такая позиция приводит к отрицанию иерархических различий между людьми, становится неодолимым препятствием на пути к возникновению высших типов, преградой для самопреодоления человека. Бог должен любить любое состояние наличного бытия человека, должен сострадать любым неудачам. Как следствие человек фиксируется в своей фактической определенности и вместо того, чтобы развиваться, деградирует. От подобного противоречия Бог гибнет. Ответом на эту смерть становится ницшевский тезис: человек есть нечто, что должно превзойти. «Всякая великая любовь выше всего своего сострадания: ибо то, что она любит, она еще хочет – создать!»[446] («alle große Liebe ist noch über all ihrem Mitleiden: denn sie will das Geliebte noch – schaffen!»).[447]

2) Боги засмеяли себя до смерти. Причиной этого смертельного смеха становится тезис о существовании единого Бога: «И все боги смеялись тогда, качаясь на своих тронах, и восклицали: «Разве не в том божественность, что существуют боги, а не бог!».[448] («Ist das nicht eben Göttlichkeit, dass es Götter, aber keinen Gott gibt?»).[449] Итак, боги умирают от смеха. Данный момент заслуживает особого внимания. Здесь Ницше наиболее радикальным образом порывает с классической традицией и ниспровергает все многовековое наследие метафизики. Как отмечает в этой связи В. А. Подорога: «Смех… принадлежит… тому Иному, что внезапно вторгается в привычные представления о мире и отменяет его прежнее начало, Тождественное».[450] Смех опрокидывает порядок трансценденции, представление о высшем тождестве и максимально интегрированном единстве, он вскрывает нетождественность тождественного. Смех – это трансгрессия.

3) Бог умирает от старости. Эту версию высказывает старый папа. Когда Бог был молод, он был жесток и мстителен, но затем «он состарился, стал мягким, дряблым, сострадательным, более похожим на деда, чем на отца, и всего больше похожим на ковыляющую старую бабушку».[451] Сострадание здесь снова выступает в качестве основной причины смерти Бога. Дополнительно вводится идея генезиса божественного существования. Бог перестает мыслиться как неизменяющаяся субстанция, он подвержен власти времени, как и все земное и человеческое. Он стареет вместе со своим народом и, в конце концов, умирает естественной смертью.

4) Бога убивает самый безобразный человек (der hässlichste Mensch).[452] Последний не вынес вечного присутствия того, кто постоянно видел все – все глубины человеческой души и человеческого страдания. Здесь высказывается версия, что причиной смерти Бога становится человек – данный тезис совпадает с вестью безумного человека из «Веселой науки». Существование самого безобразного человека – возможно, подобного Ставрогину, способного на самые отвратительные злодеяния, – само по себе есть вызов Богу и установленному им миропорядку. В не вошедшей в окончательную редакцию романа главе из «Бесов» доведенный Ставрогиным до самоубийства ребенок говорит: «Я Бога убила». Достигая пределов нравственного падения, переступая пределы, человек уничтожает божественную инстанцию, эти пределы полагающую. Он совершает абсолютную трансгрессию, от которой гибнет как Бог, так и он сам.

Смерть Бога предполагает смерть человека. Эту мысль высказывает М. Фуко: «через филологическую критику, через биологизм особого рода Ницше достиг той точки, где человек и бог сопринадлежны друг другу, где смерть бога синонимична исчезновению человека и где грядущее пришествие сверхчеловека означает прежде всего неминуемость смерти человека».[453] Бог был условием бытия человека – но не в метафизическом, а в онтолого-семиотическом плане. Бог – это трансцендентальное означаемое, означающим которого и был человек. Исчезновение Означаемого ведет к исчезновению означающего – рушится весь порядок репрезентации, вся конструкция знака. Раскрывается новый план существования – не детерминированный семиотической бинарной оппозицией «означаемое-означающее», метафизическим коррелятом который выступает оппозиция трансцендентного и имманентного.

В завершении рассмотрения вопроса о ницшевской трактовке Бога необходимо обратиться к проблеме Христа в философии Ницше. Общий обзор специфики ницшевского понимания типа Спасителя представлен в работе Ясперса.[454] Мы укажем только на связь воззрений Ницше с положениями гегелевской философии религии. Смысл благой вести, которую несет людям Христос, Ницше интерпретирует следующим образом: «Грех» и любая дистанция между богом и человеком упразднены».[455] («Die «Sünde», jedwedes Distanz-Verhältniss zwischen Gott und Mensch ist abgeschafft»).[456] Христос «устранил пропасть, разделявшую бога и человека, его жизнь была этим единством бога и человека – его «радостной вестью»[457] («er hat jede Kluft zwischen Gott und Mensch geleugnet, er lebte diese Einheit vom Gott und Mensch als seine «frohe Botschaft»).[458] Но буквально в тех же самых словах интерпретирует значение Христа Гегель: «die Einheit der göttlichen und menschlichen Natur». Различие состоит в том, что Гегель воспринимает этот пункт как завершающую фазу становления Духа, как абсолютное примирение. Для Ницше это лишь этап на пути к сверхчеловеку. Сначала человек мыслился в рамках оппозиции божественного и человеческого, трансцендентного и имманентного. Так формируется горизонт, необходимый для возвышения человека над сугубо природным, животным состоянием. Затем достигается стадия снятия противоположности Бога и человека, момент примирения – весть Христа. Человек осознает свою божественную природу. Здесь заканчивается философия Гегеля. Ницше указывает, что «радостная весть» была искажена в учениях Павла и церкви. Ошибка Гегеля (с позиций ницшевского учения) состоит в том, что он признал церковную общину в качестве реализации завета Христа. В то время как в «Антихристе» показывается, что этот завет не был реализован, по сути, даже не был услышан. Поэтому должен последовать третий этап, на котором будет достигнуто не тождество Бога и человека, но исчезновение как Бога, так и человека. Тождество предполагает различие, включает его в себя как необходимое условие (таков абсолютно справедливый вывод всей гегелевской диалектики). Следовательно, тождество Бога и человека должно содержать в снятом виде и различие между Богом и человеком. Задача философии Ницше – упразднение самой оппозиции, соответственно и устранение тождества Бога и человека. Сверхчеловек мыслится уже вне пространств тождества-различия божественной и человеческой природы: incipit Zarathustra.[459]

6.3. Философия религии Гегеля и Ницше: общие замечания

Подводя итоги проведенному анализу, отметим следующее. Трактовки философских вопросов религии Гегеля и Ницше имеют явные пункты пересечения. Общими для двух мыслителей моментами являются следующие положения:

1) Отрицание трансцендентности Бога. Потусторонний Бог рассматривается и Гегелем и Ницше как неадекватная форма бытия Бога, которая должна быть превзойдена или подвергнута отрицанию.

2) Учение о смерти Бога как ключевой момент онтологии божественного.

3) Толкование вести Христа как учения о единстве божественной и человеческой природы.

Все три пункта указывают на то обстоятельство, что онтология Гегеля и Ницше выстраивается на отрицании перспективы трансценденции (1) и утверждении перспективы трансгрессии (2, 3).

Вместе с тем, отмечая точки пересечений онтологических учений Гегеля и Ницше, не следует оставлять без внимания не менее существенные зоны несовпадения их философских воззрений. Прежде всего, Ницше выводит философский дискурс за пределы парадигмы философии духа. Вступая в заочную полемику с Гегелем и традицией немецкой классической философии (И. Канта, И. Г. Фихте, Ф. В. Й. Шеллинга), он отмечает: «Мы переучили все. Во всем стали скромнее. Мы уже не выводим человека из «духа», из «божества», мы опять поместили его среди животных».[460] Не следует, однако, на основании приведенной цитаты делать поспешных выводов о близости Ницше антропологическому материализму Л. Фейербаха. Для последнего человек и в своей чисто материальной, эмпирической природности остается высшим существом. Ницше идет дальше, утверждая, что «в сравнении с другими человек получился хуже – он опасно отклонился от своих инстинктов жизни…».[461] Человек не просто помещается среди животных, но он представляет собой животное трансгрессивное: того, кто решился на опасный и рискованный выход за границы только природного, инстинктивного существования. Результатом этого отклонения и является Дух. Дух для Ницше вторичен по отношению к биологической природе, но (!) он является попыткой человека совершить трансгрессию этой самой природы, он является тернистым путем проб и ошибок (ein Versuchen, Tasten, Fehlgreifen, als eine Mühsal).[462]Дух – это первый опыт, первая попытка человечества выйти за свои пределы как только природных существ. По Ницше эта первая пытка оказалась неудачной. Но отсюда не следует, что человек должен оставить эти самые попытки и вернуться к животной жизни. Он и не смог бы этого сделать, поскольку уже сама биологическая конституция человека содержит в себе отклонение от общего инстинкта жизни. Попытка должна быть продолжена – но следует выбрать иное направление. Вместо перспективы Бога Ницше предлагает перспективу сверхчеловека. Это новый бросок человека себя самого за пределы себя самого, новый акт трансгрессии.

Философию Ницше нельзя рассматривать как учение атеизма. Конечно, не является она и теистической – хотя мыслитель и обращался к богу Дионису, но едва ли правомерно определять его позицию как религию дионисизма. Дионисизм, как и атеизм, служил для него антитезой христианству, перспективой, позволявшей смотреть на вещи в радикально ином ракурсе. Сам Ницше не останавливался ни на одной из перспектив: «чтобы судить о ценном и неценном, нужно, чтобы ты преодолел, превзошел пять стен своих убеждений…».[463] Выступая против христианства, Ницше выступал против самого себя – за пределы самого себя и своего времени: «как таковые, мы вышли из-под опеки и христианства и чужды ему, именно потому, что мы выросли из него и что наши предки были самыми беспощадно честными христианами христианства, жертвовавшими во имя веры имуществом и кровью, сословием и отечеством. Мы – делаем то же. Но во имя чего? Во имя нашего неверия? Во имя всякого неверия? Нет, вам это лучше известно, друзья мои! Скрытое да в вас сильнее, чем любые нет и может быть, которыми вы больны вместе с вашим веком; и когда вам придется пуститься по морям, вы, невозвращенцы, то и вас вынудит к этому – вера\..».[464]

«Что слышу я! – сказал тут старый папа, навострив уши. – О Заратустра! ты благочестивее, чем ты веришь, при таком безверии! Какой-нибудь бог в тебе обратил тебя к твоему безбожию. Разве не само твое благочестие не дозволяет тебе более верить в Бога? А твоя чрезмерная честность уведет тебя по ту сторону добра и зла!».[465](«Was höre ich! sprach hier der alte Papst mit gespitzten Ohren; oh Zarathustra, du bist frömmer als du glaubst, mit einem solchen Unglauben! Irgend ein Gott in dir bekehrte dich zu deiner Gottlosigkeit. Ist es nicht deine Frömmigkeit selber, die dich nicht mehr an einen Gott glauben lässt? Und deine übergrosse Redlichkeit wird dich auch noch jenseits von Gut und Böse wegführen!»).[466] Но даже Заратустра – как проекция высшего «Я» Ницше – колеблется под тяжестью взятой на себя задачи. Что же говорить о самом Ницше – в конце концов, он оказался разорван изнутри тем, к чему он был устремлен всем своим существованием. Будущее, которое он хотел открыть, уничтожило его настоящее.

Гегель избрал настоящее, которое он диалектически осмыслил и сделал местом бытия своего духа. Но этот выбор одновременно определил границы его философской системы, в то время как учение Ницше свободно от таких границ. Следует, однако, помнить о предостережении в адрес подобной безграничной философии, высказанном неогегельянцем Ж. Ипполитом: «Но существование в качестве только преодоления, как неосуществимая авантюра человека, также является тупиком».[467] У философской системы Гегеля есть свои преимущества – в том, что трансгрессия в его учении не получает таких масштабов, как в ницшевском философствовании.

Философия Гегеля и Ницше дает нам два различных варианта ответа на экзистенциально-онтологическую ситуацию кризиса фундаментальных метанарративов, каковыми являются христианская религия, христианская философия и культура. Современная философская мысль – идет ли речь о неомарксизме, постструктурализме или социальном конструктивизме – до сих пор движется в этом проблемном поле, очерченном двумя немецкими мыслителями.

7. Трансгрессивная этика[468]

Drei Verwandlungen nenne ich euch des Geistes: wie der Geist zum Kameele wird, und zum Löwen das Kameel, und zum Kinde zuletzt der Löwe.

F. Nietzsche

Фридрих Ницше известен как беспощадный критик и проницательный исследователь морали. Немецкий философ представляет тщательно разработанную концепцию истории и сущности морали как феномена,[469] вводит новые методологические принципы и установки проблематизации и концептуализации этических систем и учений.[470] А вот слава имморалиста и нигилиста, проповедника вседозволенности[471] не является для него заслуженной. Ницше не имморалист, напротив, вся его философия носит подчеркнуто этический характер: основная направленность его учения состоит в том, чтобы дать человеку новые ценностные и нравственные ориентиры. Ницшевские тексты пронизаны этическими императивами. Данное обстоятельство позволило А. А. Гусейнову поставить Ницше в один ряд с великими моралистами – Сократом, И. Кантом, Л. Н. Толстым.[472] Конечно, несомненным следует признать тот факт, что этика Ницше обнаруживает значительные расхождения и противоречия с тем, что в последнее время вообще принято называть нравственностью и моралью. Отсюда и возникает склонность зачислить философа в ряды имморалистов. Но подобный пафос оппозиции по отношению к действующей и общепринятой морали был свойствен многим учителям и созидателям этических систем: Сократ, Христос, Л. Н. Толстой представляют наиболее значительные примеры в этом ряду. Все они были осуждены современниками как нарушители нравственных (религиозных, юридических) законов. И все они впоследствии были восприняты как творцы новых моральных и этических горизонтов. То же самое должно произойти и с восприятием учения Ницше. Более ста лет со дня смерти философа – достаточный период, чтобы перейти от представления Ницше в качестве морального пугала и чудовища к осмыслению этического послания, которое содержится в его философии.

Этика представляет собой универсальный проект человеческого существования. Любое этическое учение – это выбор определенного способа быть и поиск критериев, обосновывающих приоритетное положение данного выбора по отношению к другим возможным способам бытия. Создание новой этики, выбор иной перспективы существования предполагает опровержение оснований уже существующих этических учений, критику уже сделанных выборов и проектов. В этом горизонте и следует прочитывать ницшевский пафос борьбы с моральными идолами. Он ниспровергает этические системы Сократа и Платона, Канта и христианства. Эта война ведется по разным направлениям. Во-первых, философ показывает, что моральные учения носят не абсолютный, а исторический характер. Те или иные этические воззрения возникают как необходимые моменты в процессе исторического существования человечества. Изменение исторических условий приводит к тому, что одни системы нравственности начинают устаревать и на их смену приходят другие. Однако утратившие жизненную значимость формы моральных оценок не спешат перейти в небытие, но упорно держатся за жизнь, всеми средствами ведут борьбу за свое право на существование – вопреки тому, что такого права у них уже нет. Отсюда императив: «Падающего подтолкни»! («Aber ich sage: was fällt, das soll man auch noch stossen! Das Alles von Heute – das fällt, das verfällt: wer wollte es halten! Aber ich – ich will es noch stossen!»).[473] Так, согласно Ницше, условия для господства кантовской этики долга миновали: «Пошлость, присущая этому веку: существование бога нельзя больше доказать тем доводом, что кто-то должен вознаграждать добрых и наказывать злых. В то, что это необходимо, уже не верит никто (как в это еще верил Кант). У нас иные представления о справедливости».[474]

Во-вторых, Ницше направляет критику на те основания, которые санкционируют моральные системы. В качестве метафизических постулатов, утверждающих наличие безусловных и предельных инстанций, все эти основания ложны. Ничего безусловного и абсолютного не существует, следовательно, все метафизически обоснованные этические учения – от Платона до Канта – ложны в своей основе: «Философия сбилась с пути потому, что вместо того, чтобы видеть в логике и категориях разума средство упорядочивания мира в целях достижения пользы (стало быть, «принципиально» – для полезного искажения), думали, будто они должны служить критерием истины и соответственно реальности».[475] («Die Verirrung der Philosophie ruht darauf, daß man, statt in der Logik und den Vernunftkategorien Mittel zu sehen, zum Zurechtmachen der Welt zu Nützlichkeits-Zwecken (also «principiell», zu einer nützlichen Fälschung) man in ihnen das Criterium der Wahrheit resp. der Realität zu haben glaubte»).[476] Означает ли это, что Ницше предлагает заменить ложные основания истинными? На этот вопрос без колебаний следует дать отрицательный ответ. Ницше вообще перестает рассматривать истину в качестве критерия для обоснования какой-либо позиции. Сама истина в его философии – это эффект, перспектива, точка зрения, возведенная в абсолют посредством метафизического или религиозного дискурса. Истина – это ложь, которой придается статус истины. Границы между истиной и иллюзией в ницшевском философствовании стираются, становятся подвижными и открытыми. Но если так, тогда любая этическая позиция будет иметь ложные основания. Задача Ницше состоит не обнаружении истины под напластованием ложных подходов, но в раскрытии того обстоятельства, что истины нет. Отсюда возникает моральный перспективизм – допущение существования множества гетерогенных нравственных горизонтов: «Если подумаешь о том, как действует на каждого человека общее философское оправдание его образа жизни и мыслей – именно, подобно греющему, благословляющему, оплодотворяющему, только ему и светящему солнцу, – если подумаешь о том, сколь независимым от похвалы и порицания, самодостаточным, богатым, щедрым на счастье и доброжелательство делает его такое оправдание, как оно, не переставая, продолжает превращать зло в добро, доводит все силы до цветения и созревания и не дает взойти малому и большому сорняку скорби и досады, – то страстно воскликнешь наконец: о, если бы было создано еще много таких солнц! («oh dass doch viele solche neue Sonnen noch geschaffen würden!») И злой, и несчастный, и исключительный человек – все они должны иметь свою философию, свое право, свой солнечный свет!»..[477]

В связи с этим пунктом возникает, однако, вопрос: если Ницше утверждает плюралистичный характер этики, то в чем тогда смысл его критики основ западно-европейской морали? Если вопрос об истинности оснований для него вообще утрачивает значимость, то зачем тогда прилагать столько усилий для раскрытия ложного характера метафизических моральных систем? Истины-то все равно ведь нет! Ответ на данный вопрос приводит нас к третьему направлению ницшевской критики морали. То, против чего выступает философ, может быть обозначено как седиментация моральных перспектив. Утверждая истинность своих оснований и предпосылок, этические учения имеют в виду вовсе не гносеологический аспект проблемы. Дело в том, что между различными моральными перспективами идет борьба за доминантную позицию, за гегемонию в сфере этического дискурса[478] Необходимым способом достижения власти является сокрытие конструктивного, исторически обусловленного и перспективного характера оснований собственной позиции. Возведение той или иной этической позиции в статус безусловного метафизического порядка делает фактически недопустимой возможность иных перспектив. Соответственно, раскрытие конструктивного и перспективного характера моральных учений приводит к обнаружению возможности принципиально иных экзистенциальных выборов и решений.

Этическая философия Ницше и направлена на выявление, осмысление и экзистенциальное апробирование возможности иных способов существования человека. «Какое великое множество зорь еще никогда не занималось!», – такие слова избирает философ в качестве эпиграфа к одному из своих сочинений, посвященных проблеме морали.[479]

Если посмотреть на те этические системы, которые попадают под острие ницшевской критики в первую очередь, то у всех них можно обнаружить одну фундаментальную общую черту. Все моральные учения, образующие ряд от Сократа и Платона до Канта, относятся к метафизическим нравственным системам, то есть таким, в основе которых лежит перспектива трансценденции. В качестве основания нравственных законов в данном случае полагается нечто высшее, абсолютное, безусловное, находящееся вне времени и пространства. В религии таким трансцендентным источником и гарантом нравственности выступает Бог. У Канта это безусловное приобретает статус недоступной человеческому познанию вещи в себе, которая, тем не менее, продолжает выполнять свои морально-этические функции: «Истинный мир недостижим, недоказуем, не может быть обещан, но даже в качестве мыслимого он является утешением, долгом, императивом».[480] («Die wahre Welt, unerreichbar, unbeweisbar, unversprechbar, aber schon als gedacht ein Trost, eine Verpflichtung, ein Imperativ»).[481] Закономерным историческим ответом на это превращение трансценденции в чистую потусторонность, не обладающую никаким позитивным содержанием для нас, является позитивизм: «Истинный мир недостижим? Во всяком случае не достигнут. А поскольку не достигнут, то и неведом. Следовательно, он и не утешает, не спасает и не обязывает: к чему может обязывать нас нечто неведомое?..».[482] («Die wahre Welt – unerreichbar? Jedenfalls unerreicht. Und als unerreicht auch unbekannt. Folglich auch nicht tröstend, erlösend, verpflichtend: wozu könnte uns etwas Unbekanntes verpflichten?…»).[483] Позитивизм просто отрицает трансценденцию, утверждая взамен приоритет имманентного и эмпирического в качестве единственного основания моральных оценок.

Ницше, как известно, уделял внимание позитивистскому направлению современной ему философии. Однако сторонником предложенного позитивистами подхода он сам не был. Для него это учение являлось одним из знаковых моментов, симптомов времени – наряду с нигилистической этикой А. Шопенгауэра. Еще одно указание на то, что наступил момент переоценки ценностей, поиска принципиально новых путей. Взамен трансценденции Ницше предлагает вовсе не «абсолютизированную имманентность», как это пытался доказать К. Ясперс.[484] Пафос имманентизма чужд философу не в меньшей степени, чем допущение существования высшего потустороннего мира. Отказываясь от перспективы трансценденции, Ницше утверждает перспективу трансгрессии как новый горизонт философствования и существования. Трансгрессия предполагает не установление иерархического порядка бытия путем восхождения к максимально интегрированному единству, но нарушение установленных и фиксированных границ, переступание пределов. Соответственно, позиция Ницше в этике не является моральным нигилизмом. Мыслитель разрабатывает другую этику, основанную на трансгрессии.[485]

Каковы же основные императивы разрабатываемой Ницше трансгрессивной этики? Основной императив сформулирован в главной книге философа в форме отточенного афоризма, подобного стреле, пущенной из туго натянутого лука: «Человек есть нечто, что должно превзойти». («Der Mensch ist etwas, das überwunden werden soll»). Это императив сверхчеловека, ключевым моментом которого является Überwindung или трансгрессия. Ницше, впрочем, не ограничивался постулированием этого императива в афористической форме, но осуществил тщательную теоретическую разработку данного положения. Прежде всего, следует ответить на вопрос, какова направленность этой трансгрессии человека? Горизонтом, ориентиром трансгрессивного движения служит сверхчеловек. Но контуры данного понятия в текстах Ницще всегда остаются крайне расплывчатыми. «Сверхчеловек» – это даже и не понятие в строгом смысле этого слова, потому что означаемое здесь отсутствует. Вместо означаемого, денотата – горизонт возможностей. Сверхчеловек – не идеал, который можно было бы описать в четких дефинициях, это слово у Ницше означает не некую данность, но путь, направленность движения. То, к чему движение должно привести, конечный пункт пути, остается необозримым. Нельзя говорить о сверхчеловеке как об определенной цели. Имеет место не цель, но путь как таковой.

Это бытие в пути Ницше определяет как эксперимент, эксперимент человека над самим собой. Результаты и конечная цель этих экспериментов не известны заранее. Это движение наощупь, наугад – на свой страх и риск: «Слепые звери, которые постоянно тыкаются вокруг себя, пытаясь что-нибудь съесть, открывают продукты питания (но и легче погибают или вырождаются). Другие же звери живут, питаясь признанными продуктами».[486] («Blinde Thie-re, die fortwährend um sich greifen und etwas zu essen versuchen, entdecken Nahrungsmittel (gehen aber auch leichter zu Grunde oder entarten) Andere Thiere leben von den anerkannten Nahrungsmitteln»).[487] В этом фрагменте из чернового наследия в сжатом виде представлено основное содержание ницшевской этики. Те, кто питаются «признанными продуктами» («den anerkannten Nahrungsmitteln»), – это моральные люди. Мораль здесь соответствует введенному Ницше понятию «нравственности нравов» («Begriff der Sittlichkeit der Sitte»). Суть моральных предписаний – сформировать единое пространство смыслов и целей существования, сформировать некую общность: социум, государство. Люди, входящие в эту общность, получают статус «приверженцев великой совокупной веры («die Gläubigen des grossen Gesammtglaubens»)».[488] Формирование этого пространства совокупной веры есть первостепенная задача становления человека как человека. Условие возникновения человека есть трансгрессия природного, животного, инстинктивного. Инстинкт не оставляет возможности выбора, заранее предопределяя любое решение. Выход за пределы инстинктивной жизни животного дает возможность сознательного выбора. Но таких возможностей в каждый миг существования оказывается сотни и тысячи («Возможно, существуют сотни тысяч субъективных представлений»).[489] («Vielleicht giebt es hunderttausend subjektive Vorstellungen»).[490] Подобный разброд целей, смыслов, путей существования неизбежно приведет к гибели только что возникнувший род человеческих существ. Вот здесь и нужна «нравственность нравов»: «нравственность не что иное (стало быть, главным образом не более чем!), как слепое повиновение обычаям, какого бы рода они ни были; обычаи же суть традиционные формы поступков и оценок».[491] Требуется подчинение ради подчинения, традиция ради традиции – чтобы привести гетерогенное и необозримое множество вариантов существования к некоему единому знаменателю. Так формируется то, что Ницше образно охарактеризовал как питание «признанными продуктами» («den anerkannten Nahrungsmitteln»). Выбор «продуктов» (то есть поступков и оценок) продиктован моральным принуждением. Здесь же возникает перспектива трансценденции – как необходимая инстанция высшего порядка, санкционирующая установленные и общепринятые способы существования: «то, чего следует безусловно опасаться в нравственном отношении, должно вызывать страх в высшей степени; по этой причине обычай повсеместно вошел в обиход в виде божественной воли и спрятался за внушающими страх богами и демоническими способами наказания».[492]

Таковы, согласно Ницше, исторические условия возникновения этики трансценденции. Путь трансгрессии, Überwindung, на фоне морали трансценденции неизбежно будет получать значение безнравственного, неморального способа существования. Трансгрессия будет в данной перспективе, в данной системе оценок не чем иным, как преступлением (например, в английском языке «transgressor» – один из вариантов обозначения правонарушителя).[493] Но подобная оценка перспективно обусловлена: трансгрессия может определяться в качестве преступления только в перспективе морали трансценденции. Если же мы встанем на другую точку зрения, то эта негативная коннотация отпадет. Тогда трансгрессию можно будет рассматривать в качестве иного варианта этики. Если этический императив трансценденции гласит: «Подчиняйся! Следуй долгу! Соблюдай обычаи и традиции!», то императив трансгрессии утверждает: «Экспериментируй! Ищи и пробуй новые пути существования, новые системы оценок! Не замыкайся в фиксированных горизонтах, преодолевай пределы!». Трансгрессия – не преступление, но эксперимент.

Результатом этого эксперимента могут стать вырождение или гибель. Следует признать, что таков наиболее закономерный результат нарушения границ коллективной морали. Подчинение традициям и моральным законам формирует тип. Это не индивид, но элемент в некой общей системе оценок и как таковой – полноправный член социума. Он представитель своего народа, государства, класса, рода, культуры. То есть единичное здесь выступает в качестве репрезентации всеобщего, и именно в качестве такового единичное становится типичным, становится определенным типом. Трансгрессия коллективной («стадной») морали в первую очередь нацелена на выход за пределы всего типического и на формирование индивидуального. Но такой выход есть уже отклонение от нормы: «Отклоняющиеся и переходные натуры (между двумя видами) или же вырождающиеся натуры и есть натуры индивидуальные, иначе говоря, это попытки образовать внутри вида некий особый тип».[494] («Die abweichenden Übergangsnaturen (zwischen zwei Gattungen) oder die entartenden sind die individuellen oder die Versuche, innerhalb der Gattungen eine Species aufzustellen»).[495] Индивид – более позднее изобретение, чем коллектив, социум, «стадо». Поэтому чаще встречаются неудачные попытки образования индивидов, нежели сами индивиды. Но такие неудачные попытки, вырождение, переход и гибель (ein Übergang und ein Untergang) необходимы в качестве условий, при которых вообще могут появиться индивиды. Это «экскременты» («der Koth»), выполняющие функцию навоза и удобрения: «Чудовищные крики, знаки, загадки – все, с чем пищеварение человека не умеет совладать («экскременты бытия»), – самое плодородное удобрение»[496] («die furchtbaren Schreie Zeichen Rätsel alles womit die Verdauung der Menschheit nicht fertig wird, – der «Koth des Daseins» ist der fruchtbarste Dünger gewesen»).[497]

Вероятность успешного исхода трансгрессии коллективной морали приблизительно равна вероятности того, что слепые звери наогцупь смогут найти что-то пригодное для питания. Тем не менее, Ницше первым делом ставит перед человеком именно это требование: сформировать из себя индивида. При этом следует учитывать, что подобный императив – не личный идеал Ницше и тем более не конечная цель его этического учения. Возникновение индивида есть такая же историческая необходимость, закономерный момент исторического процесса, как и формирование коллектива. Общество, союз «приверженцев совокупной веры» возникает как ответ на трансгрессию сугубо биологического, животного и инстинктивного существования. Это необходимый этап. Необходимый, но не вечный и не абсолютный. Разложение общественных отношений неизбежно следует за их формированием. Рано или поздно это происходит, и тогда создаются условия для новой трансгрессии: начинаются попытки созидания индивидов. «Таким образом, государство изначально не подавляет индивидуумы: их просто еще не существует! Государство делает возможным существование человека лишь в качестве стадного животного. <…> Как части целого, мы участвуем в его деятельности и в условиях его существования, усваивая при этом накопленный опыт и суждения. Позднее они вступят в борьбу и в отношения друг с другом, когда распадутся общественные связи; человек должен сам претерпеть последствия общественного организма, он должен искупить нецелесообразность условий существования, суждений и опыта, подходивших целому, и в конечном итоге ему удастся путем новой организации и ассимиляции, путем выделения инстинктов создать в себе возможность собственного существования в качестве индивидуума (seine Existenzmöglichkeit als Individuum). Как правило, такие подопытные индивидуумы (diese Versuchs-Individuen) гибнут».[498]

Если первая трансгрессия делает единичное элементом и функцией целого, то вторая трансгрессия направлена на высвобождение единичного из-под власти целого. Ницше тщательно разрабатывает целый моральный кодекс, практическую философию и психологию этого освобождения от коллективного и становления индивидуумом. Например, мы можем обнаружить у философа такой комплекс практических рекомендаций:

«Первая ступень: сносить жестокости творить жестокости

Вторая ступень, более трудная: сносить жалкие положения, ставить в них кого-нибудь, в том числе в качестве подготовительного упражнения: попадать в смешные положения самому, выставлять себя на посмешище.

– Вызывать к себе презрение, но вопреки ему держать дистанцию благодаря (загадочной) усмешке свысока

– брать на себя некоторые унижающие преступления, скажем кражу денег, чтобы испытать свое хладнокровие».[499]

Процитированный выше фрагмент относится к разделу «Об аскетизме сильных» («Vom Asketismus der Starken») из чернового наследия. Здесь же Ницше дает пояснение: «Задача такого аскетизма, представляющего собой всего лишь предварительную подготовку, но еще не цель: нужно освободиться от прежних эмоциональных импульсов, заданных традиционными ценностями. Надо учиться шаг за шагом идти по пути, ведущему «за пределы добра и зла». [500]

Таково содержание «моральных» постулатов новой этики, практиковать которую призывает Ницше. Если кто-то последует этим рекомендациям до конца (что не так-то просто), то обретет действительную свободу и независимость от традиционных ценностей. Но обратим внимание, что Ницше подчеркивает, что все эти упражнения представляют собой «всего лишь предварительную подготовку, но еще не цель» («nur eine Durchgangs-Schulung ist, kein Ziel»). Это момент принципиальной значимости, игнорирование которого может привести к серьезным искажениям в понимании ницшевской этики. Формирование свободного индивида не является для Ницше целью. Индивид – это всего лишь этап, момент исторического процесса – точно так же, как и коллективный человек. Отсюда следует вывод, что Ницше не является философом крайнего индивидуализма. Сколько много исследователей и интерпретаторов было сбито с толку этими высказываниями философа о необходимости освобождения индивида! Сколь часто Ницше зачисляют в разряд индивидуалистов![501] И сколь редко замечают, что Ницше в действительности вообще не имеет ничего общего ни с каким индивидуализмом! Да, он много говорит об индивидуализме. Но так же много он говорит и о «стадной морали». И то и другое для Ницше – факты самостоятельного процесса, моменты истории.

Читая множество рассуждений о необходимости формирования индивида, мы вдруг натыкаемся на следующее парадоксальное замечание: индивидуума не существует, он представляет собой заблуждение! «Вид – более грубое заблуждение, индивидуум – более тонкое, оно приходит позднее. Он борется за свое существование, за свой новый вкус и относительно уникальную позицию по отношению ко всем вещам – он считает их лучше, чем всеобщий вкус, который он презирает. Он желает господствовать. Но вдруг индивидуум обнаруживает, что он сам есть нечто изменчивое и что у него изменчивый вкус: его утонченность открывает ему тайну, что индивидуума не существует, что в каждый момент он не то, что в предыдущий (daß es kein Individuum giebt, daß im kleinsten Augenblick es etwas Anderes ist als im nächsten), и что условия его существования такие же, как и у бесчисленного множества других индивидуумов: бесконечно малое мгновенье есть высшая реальность и истина, молниеносный образ в вечном потоке».[502] Этот фундаментальный по своей значимости фрагмент опрокидывает тривиальные и набившие оскомину представления о Ницше как об индивидуалисте. Оказывается, что индивидуум – лишь более тонкое заблуждение, заблуждение, как и существование вида. Индивидуум есть лишь «молниеносный образ в вечном потоке».

Но если это так, если для Ницше не является высшей ценностью ни коллективная, ни индивидуалистическая мораль, то к чему же тогда в конечном итоге устремлена его этика? Какова цель его философии нравственности? Если этика индивидуализма должна быть преодолена, как и этика коллективизма, то какая же новая этическая система подлежит утверждению? Ответы на эти вопросы не являются тайной за семью печатями, как может показаться с первого взгляда. В форме притчи о трех превращениях из «Так говорил Заратустра» Ницше сформулировал все базовые положения своей этики. Именно здесь мы находим ключ. Стадии верблюда соответствует «стадная» мораль. Мы показали выше, что Ницше вовсе не является социопатом и снобом, презирающим общественные традиции (таковым был Шопенгауэр со своей притчей о стаде дикобразов, но не Ницше). Коллективная мораль для философа – необходимый этап становления человека. Человек должен быть сначала верблюдом, покорно усваивающим социальные ценности и идеалы. Но столь же необходимым – правда, уже не для всех – является и переход на следующую стадию – стадию льва. Это и есть этап индивидуализма (а также активного нигилизма). Императив «ты должен» заменяется здесь императивом «я хочу!». Но этот этап описан Ницше как переходный и подготовительный. Лев подготавливает третье превращение – превращение в ребенка. Таким образом, индивидуализм в восприятии Ницше – лишь промежуточный пункт на пути к гераклитовскому ребенку, играющему мирами. И это главный императив ницшевской этики, который можно сформулировать приблизительно следующим образом: «Стань ребенком, который играет мирами!». Или, перефразируя кантовскую формулировку категорического императива: «Поступай всегда так, как если бы ты был ребенком, играющим мирами!».

Теперь нам остается лишь разъяснить, что же подразумевает данный императив, что понимает Ницше под становлением ребенком. Существование ребенка не протекает в режиме борьбы, сопротивления, поиска истины и завоевания свободы. Все это добродетели героя, воина, высшего человека, индивидуума, который стремится к освобождению из пут коллективной морали. Существование ребенка протекает в режиме игры. Если игре придать универсальный, онтологический или космический смысл, то она будет представлять собой утверждение случая, созидания и разрушения, волю к вечному возвращению и перспективности бытия. Для играющего ребенка характерно отсутствие фиксированных определенностей, придающих существованию серьезный, тяжеловесный и общезначимый характер. Если западноевропейская метафизика со своими моральными императивами пошла по пути Парменида и Платона, то Ницше в своей этике выступает в качестве ученика и последователя Гераклита. Игра становится моделью мира как творческого процесса: «Становление и исчезновение, строение и разрушение без всякого нравственного осуждения, в вечно равной невинности составляют в этом мире игру художника и ребенка. <…> Дитя иногда бросает игрушку; но скоро берется за нее вновь по невинной прихоти. Но когда оно строит, – оно связывает, скрепляет и образует планомерно и сообразно внутреннему порядку».[503]

Такая этика игры, становления, созидания и разрушения не доступна индивидууму, который с пафосом держится за свою индивидуальность, за свою свободу и с напряжением душевных и физических сил борется за утверждение своей уникальной точки зрения на мир. Индивидуум находится в плену у своей индивидуальности, он не может изменить однажды сделанному выбору, отказаться от однажды принятого решения. Но подобная фиксированная самоидентичность есть фикция. Как и мир, индивидуум включает в себя множество гетерогенных состояний и перспектив. Это трансгрессивное, гераклитовское понимание человека мы находим не только у Ницше, но и у Л. Н. Толстого: «Люди как реки: вода во всех одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою».[504]

Раскрыть эту гетерогенную множественность может только играющий ребенок, гераклитовское космическое дитя. Родственным игре феноменом в данном случае является танец: «космический танцор не остается в тягостном покое на месте, но радостно и легко поворачивается и перемещается из одного положения в другое», при этом постоянное изменение его позиций и точек зрения не обесценивает прозрений, полученных в других положениях (Ницше)».[505]

Традиционная моральная точка зрения осуществляет выбор и фиксацию какой-либо одной перспективы. Следствием этого становится обесценивание всех других возможных позиций. Ницше ищет такой этики, которая сделала бы возможной утверждение ценности всех разнообразных перспектив существования. Но подобная установка предполагает редукцию морали к эстетике.[506] Этика Ницше – это эстетика творчества и игры.

Таким образом, на основе проведенного анализа мы можем выделить три этических позиции, которые описываются и исследуются в философии Ницше. Моральная позиция полагает тождество отдельных людей законам и традициям целого. Позиция индивидуума утверждает тождество отдельного человека самому себе. С точки зрения общественной морали такая позиция неморальна. Но она также является этической установкой, хотя и отличающейся от традиционных этических систем. Наконец, эстетическая позиция дает человеку возможность «не быть тем, что он есть, и быть тем, что он не есть» – подобно тому, как этот тезис сформулирован в гегелевской философии: «das nicht zu sein, was es ist, und das zu sein, was es nicht ist)».[507] Эстетическая позиция не является моральной, но она все же является этической, поскольку дает человеку указание на приоритетность некоторого способа существования. Из возможных способов бытия выбор осуществляется в пользу способа бытия ребенка. Но способ бытия последнего есть игра, оставляющая горизонты открытыми и позволяющая утверждать множество гетерогенных перспектив существования. Данный выбор, таким образом, не полагает никаких определенных границ, но утверждает безграничное. Такой выбор не требует следования раз и навсегда определенному образцу, но раскрывает перспективу перманентного Überwindung, горизонт непрекращающейся трансгрессии.

Характерно, что ребенок у Ницше возникает не в начале, но в конце, как заключительный этап пути, как возвращение к себе, как прозрение и опамятование: «занавес падает, и человек вновь приходит в себя, словно дитя, играющее мирами, словно дитя, что пробуждаясь на рассвете и со смехом проводя ладонью по лбу, забывает страшные сны».[508] Страшные сны – это предшествующая история человечества с ее моральными коллизиями, нравственными поисками и лабиринтами совести. Подлинная экзистенциальная свобода обретается не в борьбе, не в героическом утверждении своего «Я», но в игре ребенка. Способность к игре, способность к смеху и забвению составляют ключевые моменты этой новой этики. Трагический герой не может ни смеяться, ни забывать. Промежуточным звеном между героем и ребенком является шут, скоморох, поэт: «Nur Narr! Nur Dichter!». Это еще не ребенок, но уже не воин, не рыцарь познания.

Если спроецировать идею игры как способа бытия на космос, а образу играющего ребенка придать космический характер, то мы придем к идее вечного возвращения: «Если мир можно представлять себе как определенное количество силы и как определенное количество средоточий силы…. то отсюда следует, что за все время великой игры в кости, то есть своего существования, он непременно пройдет через исчислимое количество комбинаций».[509] Вечное возвращение – не физико-астрономическая гипотеза и не очередной вариант метафизики, но фундаментальный этический императив философии Ницше. Данный императив гласит: «Поступай всегда так, чтобы ты мог желать вечного повторения каждого мгновения своего существования». Желание вечности каждого мгновения своего существования влечет за собой утверждение всех мгновений существования вообще – поскольку все они являются звеном той цепи, в которую вплетен настоящий миг. Так достигается наивысшее утверждение бытия мира – в его случайности, временности, становлении, противоречивости. Конечному, возникающему и разрушающемуся существованию придается характер вечности. Императив вечного возвращения является краеугольным камнем этики сверхчеловека, но сверхчеловек – это играющий ребенок: «освободиться от воли к ничто для воления фатальности всего бытия и из самосознающего и потерянного для мира «я хочу» превратиться в самозабвенного ребенка, играющего мирами».[510] Отсюда следует, что идея сверхчеловека и идея вечного возвращения являются у Ницше детализациями одного императива: «Стань ребенком, который играет мирами».

В возрасте 18 лет Ницше делает такую запись: «Так вот человек вырастает из всего, что некогда его стискивало; ему не надо рвать свои оковы – нежданно, если будет на то воля Божья, они падут сами; и где то кольцо, в пределы которого он окажется заключен в конце концов? Мир? Бог?».[511] Ответ на поставленный вопрос появится позднее. Кольцо колец, беспредельный предел – это вечное возвращение. Предел, который является постоянным выходом за пределы, – это трансгрессия.

Так Ницше становится создателем принципиально нового этического учения – этики трансгрессии (Überwindung).

В этой связи будет продуктивным обратиться к предлагаемому В. Н. Финогентовым пути «построения последовательно нерелигиозного гуманистического мировоззрения, основанного на принципе инфинитизма» в качестве одного из вариантов преодоления мировоззренческого кризиса, связанного с осуществленным Ницше разрушением «веры в то, что ценность человека детерминирована его причастностью к некой мировой целостности и, в конечном счете, – его причастностью к абсолютной ценности Бога-творца»: «Последовательно нерелигиозное мировоззрение однозначно отрицает возможность полного, окончательного и позитивного решения всех человеческих проблем, однозначно отрицает достижимость совершенного (идеального, безгреховного) состояния человека и человечества. Фундаментальной причиной недостижимости человеческого совершенства, безусловным гарантом невозможности полного и окончательного исключения, уничтожения его собственных источников зла и неразумия является внутренняя, душевно-духовная бесконечность человека. Из этой же внутренней, душевно-духовной бесконечности человека однозначно следует невозможность его полной внутренней гармонизации, невозможность полного преодоления внутреннего душевно-духовного хаоса человека».[512] Описанный здесь подход в целом соответствует понятию трансгрессивной этики. Принцип «инфинитизма» трансгрессивен.[513]

Этика трансгрессии не требует от человека становиться «личностью» – в каком бы особом и новом смысле ни употреблялся данный обветшалый термин.[514] Личность – социально-психологическая категория, в целом чуждая духу философии Ницше. А центральным пунктом его философии является играющий ребенок. И меньше всего ребенок является личностью (если, конечно, не брать этот термин в узком юридическом смысле и в соответствии с современной европейской правовой системой, требующей признавать ребенка «личностью»).

Чтобы прояснить принципиальную специфичность ницшевской этики играющего ребенка, сопоставим трактовку фигуры ребенка у Ницше с пониманием ребенка в философии Г. В. Ф. Гегеля. Немецкий классик пишет: «Так, например, ребенок, как человек вообще, правда, есть, разумное существо, но разум ребенка как такового, есть сначала нечто внутреннее, т. е. имеется в нем как задаток, предназначение и т. д. Это же самое лишь внутреннее имеет для ребенка форму чего-то лишь внешнего, предстоит ему как воля его родителей, знание его учителя и вообще как окружающий его разумный мир. Воспитание и образование ребенка состоят в том, что он, существовавший сначала в себе и, следовательно, для других (для взрослых), становится также и для себя. Разум, наличный в ребенке сначала лишь как внутренняя возможность, осуществляется посредством воспитания, и, наоборот, религия, нравственность и наука, которые сначала рассматривались ребенком как внешний авторитет, начинают сознаваться им как свое собственное и внутреннее».[515]

Для Гегеля ребенок есть лишь «в себе», задаток объективного духа, которым он непременно должен стать посредством воспитания и образования. Объективный мир, основанный на религии, нравственности и науке, должен быть освоен ребенком в качестве его собственной сущности, должен быть принят им внутрь себя самого. Ребенок – это еще не развернувшийся в своем существовании муж, благочестивый ученый или государственный деятель. И только в этом качестве он обладает значимостью.

Если теперь сопоставить все это с учением Ницше о трех превращениях, то мы обнаружим, что описанный Гегелем переход от субъективного духа к объективному соответствует стадии верблюда: «Много трудного существует для духа, для сильного и выносливого духа, в котором живет почтение: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его».[516]

Абсолютный дух в гегелевской философии не порождает никакого нового содержания, но лишь раскрывает, доводит до более высокой ступени осознавания то, что уже составляет суть духа объективного. Поскольку все уже осуществилось – а именно: формирование европейского духа пришло к полному завершению – не остается никакого пространства для созидания. Ребенок должен лишь перейти от своей субъективности к принятию уже сложившегося и законченного в себе объективного мира: «Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: «Ценности всех вещей – блестят на мне». «Все ценности уже созданы, и всякая созданная ценность – это я. Поистине, никакого «Я хочу» не должно более существовать!».[517]

В этом пункте заканчивается диалектика духа и развертывается философия жизни. Ницше начинает свое движение с того момента, на котором останавливается Гегель. Дух, научившийся глубокому почитанию, достигший сущностного единства с ценностями религии, науки и государства, объективный дух, должен теперь превзойти самого себя. Он должен стать львом, чтобы обрести утраченную свободу для созидания, перейти от «Ты должен» к «Я хочу». А затем следует превращение льва в ребенка – возвращение к тому пункту, с которого начиналось разворачивание духа в гегелевской философии: «Но скажите, братья мои, что может еще сделать ребенок, чего не мог бы и лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, вечновращающееся колесо, первое движение, святое Да. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое Да: своей воли хочет теперь дух, свой мир обретает тот, кто потерял мир».[518] («Aber sagt, meine Brüder, was vermag noch das Kind, das auch der Löwe nicht vermochte? Was muss der raubende Löwe auch noch zum Kinde werden? Unschuld ist das Kind und Vergessen, ein Neubeginnen, ein Spiel, ein aus sich rollendes Rad, eine erste Bewegung, ein heiliges Ja-sagen. Ja, zum Spiele des Schaffens, meine Brüder, bedarf es eines heiligen Ja-sagens: seinen Willen will nun der Geist, seine Welt gewinnt sich der Weltverlorene»).[519]

Как можно заметить, Ницше выходит за пределы гегелевской схемы движения духа. Для Гегеля вся суть заключается в переходе от субъективного к объективному и абсолютному, которые уже существуют как таковые и фактически достигли полного воплощения. Ребенок уже сам в себе содержит все эти ценности, весь этот мир. Все что ему необходимо сделать – это устранить кажущееся, иллюзорное противоречие между его субъективностью и внешним миром объективного духа. Необходимо принять в себя все богатство, накопленное за длительный период существования европейского духа, осознать весь этот духовный капитал как свой собственный. Но Ницше уже находится за пределами всего этого осуществившегося и погрузившегося в тождество с собой духа европейской культуры. Поэтому и ребенок в его понимании уже не обременен от рождения всеми ценностями «мировой» истории. У Ницше ребенок становится подлинным началом того, чего еще нет, в то время как у Гегеля ребенок содержит в себе все то, что уже есть. И суть ребенка для Ницше не в разворачивании уже существующего, но в созидании нового: нового духа, вырастающего из жизни как воли к власти, новой культуры, нового горизонта существования и смыслообразования. Для Гегеля ребенок есть еще не осознавший себя дух. Для Ницше, напротив, ребенок есть тот, кто пробудился для созидания: «Преобразился Заратустра, ребенком стал Заратустра, пробудился Заратустра: чего же хочешь ты среди спящих?».[520] («Verwandelt ist Zarathustra, zum Kind ward Zarathustra, ein Erwachter ist Zarathustra: was willst du nun bei den Schlafenden?»).[521]

Этика Ницше обнаруживает кардинальные отличия от моральных систем Сократа, Платона и Канта. Но она также радикально отлична и от всевозможных индивидуалистических учений. На исходе XIX столетия Ницше возобновляет философские интенции Гераклита, разрабатывая его образ играющего ребенка. Но и Христос призывал быть как дети (Матф. 18:3). В XX столетии архетипическое значение образа ребенка было описано К.Г. Юнгом.[522] Предложенные Юнгом концептуальные разработки отчасти проясняют смысл ницшевского императива. Однако в целом этические императивы учения Ницше еще ждут своего осмысления. Значимым результатом проведенного нами исследования мы считаем указание на необходимость пересмотра традиционного восприятия философии Ницше как учения имморализма и индивидуализма. И в этом плане использование концепта трансгрессии может оказаться весьма продуктивным для создания нового образа этики Ницше.

Голова Франца Кафки

(философский этюд)

В Праге в центре города установлена десятиметровая скульптура из нержавеющей стали, изображающая голову Франца Кафки. Автор – известный чешский скульптор Д. Черный. Скульптура состоит из отдельных постоянно вращающихся дисков, так что голову Кафки можно созерцать только в продолжение незначительного промежутка времени. В течение нескольких секунд диски поворачиваются в различных направлениях, и голова писателя исчезает, на наших глазах растворяется в трансгрессивном движении. Спустя некоторое время лицо Кафки собирается вновь – чтобы затем снова подвергнуться деструкции. Постструктуралистские идеи «сборки субъекта» и деконструкции получили здесь наглядное воплощение. В Праге присутствуют в достаточно большом количестве и традиционные, выполненные из камня старинные скульптуры. Монолитные и неподвижные, переходящие из одного столетия в другое, они воплощают принцип классической идентичности: тождество субъекта с самим собой возведено здесь в абсолют. Они представляют само Бытие – are perennius. Голова Кафки изображает становление, перманентную трансгрессию существования и самоидентичности.

У самого Кафки есть фрагмент, описывающий подобное трансгрессивное мировосприятие: «Никогда не бывало такого времени, чтобы благодаря самому себе я был убежден в том, что действительно вижу. Все вещи вокруг я представляю себе настолько хрупко, что мне всегда кажется, будто они жили когда-то, а теперь уходят в небытие. Всегда, дорогой сударь, я испытываю мучительное желание увидеть вещи такими, какими они, наверно, видятся, прежде чем показать себя мне. Они тогда, наверно, прекрасны и спокойны. Так должно быть, ибо я часто слышу, что люди говорят о них в этом смысле».[523]

Глава 3

От Гегеля к Ницше: трансгрессия в европейской философии XX века

«Гегель и Ницше представляют собой два полюса, между которыми в подлинном смысле осуществлялась история немецкого духа XIX столетия», – отмечает К. Левит.[524] Учения Гегеля и Ницше с разных сторон высвечивают одно и то же событие: завершение эры трансцендентного Бога и европейской метафизики. Гегель стоит в конце этого длинного пути и бросает взгляд назад – прощальный взгляд. Можно ли еще диалектически спасти самое ценное, отбросив то, что утратило свою жизненность, можно ли что-то унести, взять с собой? И для Ницше наследие прошлого представляет собой ценность, прощание с которой не является таким уж легким делом, как это может показаться иному стороннему наблюдателю. Но его взгляд уже обращен вперед, в новый, только начинающий открываться горизонт.

Диалектика духа предполагает движение противоположностей внутри уже заранее очерченного круга. Никакого Иного в действительности нет, есть лишь иллюзия инобытия, саморазделение понятия, идеи. И в своем инобытии Идея остается тождественной с собой, и все движение направлено лишь на обнаружение этого тождества в Ином. «Движение понятия мы должны рассматривать как игру: полагаемое этим движением другое на деле не есть другое».[525] В конечном итоге Дух оказывается духом европейского (даже только германского) народа, духом христианской культуры. Это и есть тот метадискурс, которым Гегель завершает историю. Здесь, впрочем, нет ничего сверхъестественного: Гегель действительно жил в период завершения истории – в период конца великой истории европейского христианства и европейской культуры. Вся диалектика духа описывает исключительно то, что уже есть, что уже свершилось и завершилось «в себе», – направленность на будущее для нее не характерна в высшей степени. Философия жизни, напротив, устремлена в будущее, прошлое как таковое для нее отсутствует. Прошлое – это обломки будущего, материал, лишенный значения и нуждающийся в творческой воле, которая придаст всему разрозненному и случайному смысл. И все ставшее, седиментированное жизнь превращает в такие обломки, устремляясь вперед, за пределы самой себя в настоящем к самой себе в будущем. Это и есть воля к власти – созидание, не знающее завершения и конца. Ницше уже находится по ту сторону гегелевского дискурса, по ту сторону европейского и христианского духа.

Таким образом, оба мыслителя встречаются на одной той же границе. Это граница, разделяющая большие культурные эпохи, полагающая предел одному метанарративу (с более чем двухтысячелетней историей) и открывающая горизонты новой культуры. Гегель занимает позицию с внутренней стороны границы, Ницше – с внешней. Сама граница образует своеобразную зону пересечения взглядов двух крупнейших в истории человечества философов. Оба философа стоят на границе, знаменующей существенный перелом в истории и культуре человечества. Один завершает эпоху, другой открывает новую.

Формула «от Гегеля к Ницше» не ограничивается, впрочем, лишь отдельным периодом немецкой философской мысли XIX века, но распространяется и на последующую историю развития европейской философии. Позднее, уже в XX столетии, такие мыслители, как Ж. Батай, Т. Адорно, М. Фуко, Ж. Делёз и Ж. Деррида, во многом следуя Ницше, будут стремиться занять позицию «по ту сторону гегелевского дискурса». Но гегелевский дискурс не только завершает эпоху классики, но и открывает далекие горизонты нового стиля философствования. Учение Гегеля само содержит в себе «по ту сторону», включает в себя свое Другое – в полном соответствии с принципами гегелевской диалектики. Точно так же, как неклассическая философия содержит в себе свое Другое, в противостоянии которому она только и получает статус неклассической, – всю традицию философской классики, гегелевский дискурс.

Ницше, впрочем, был далек от того, чтобы выстраивать свою философию пить в качестве антипода метафизической традиции от Платона до Гегеля. Его учение не представляет собой банального переворачивания платонизма – как бы ни старался нас в этом убедить М. Хайдеггер.

Что касается Гегеля, то эксплицитно, экзотерически он выступает, прежде всего, в качестве наследника лежащей в основании европейского духа сократической традиции. Но Гегель делает этому духу прививку учением Гераклита. И эта прививка заставляет бродить всю сократическую закваску как виноградный сок. И в этом плане Гегель – латентный ницшеанец и диверсант сократизма, проникающий во вражеский стан под маской логика и диалектика с тем, чтобы заложить взрывчатку в самый фундамент этой культуры. Что с того, что взрывчатка не сработала, диверсия не удалась, а сам Гегель «примирился с действительностью»? Следом за ним идет Ницше с более мощным зарядом. «Предстоит длительная череда сплошных обвалов, разрушений, погибелей, крахов: кто бы нынче угадал все это настолько, чтобы рискнуть войти в роль учителя и глашатая этой чудовищной логики ужаса, пророка помрачения и солнечного затмения, равных которым, по-видимому, не было еще на земле?..».[526] «Я не человек, я динамит».[527] По ту сторону гегелевского дискурса находится наше будущее – то все еще далекое будущее, в которое устремлен взгляд Ницше.

1. Гегель и постструктурализм[528]

Но чтобы реально освободиться от Гегеля, нужно точно оценить, чего стоит это отдаление от него; нужно знать, насколько Гегель, быть может каким-то коварным образом, приблизился к нам.

М. Фуко

Уровень и значение мыслителя определяется спектром влияния его идей на дальнейшее развитие философской мысли за пределами определенной школы. Так, влияние Гегеля не ограничивается Марксом и различными ветвями гегельянства, но распространяется на многие основополагающие течения неклассической философии. Говоря о воздействии мысли немецкого классика на современную философию, необходимо учитывать не только прямых последователей, но и тех, кто занимал по отношению к нему ярко выраженную антагонистическую позицию. В философии жизни, экзистенциализме и «постмодернизме» сложилась традиция противостояния Гегелю, жесткой критики немецкого мыслителя в качестве «панлогиста». Однако и в этом противостоянии четко прослеживается влияние Гегеля, причем не только негативное, но и позитивное. Даже в постструктурализме, самом радикальном по своим антигегельянским установкам направлении, идеям Гегеля принадлежит определяющая роль. Следующее высказывание М. Фуко проясняет ситуацию: «Нужно знать, что все еще гегелевского есть в том, что нам позволяет думать против Гегеля, и нужно понять, в чем наш иск к нему является, быть может, только еще одной хитростью, которую он нам противопоставляет и в конце которой он нас ждет, неподвижный и потусторонний».[529]

Рецепция учения Гегеля постструктуралистами осуществлялась через посредство французского неогегельянства. Такие исследователи, как А. Кожев, Ж. Валь и Ж. Ипполит, развенчали сформировавшийся стереотип о Гегеле как о замкнувшемся в клетке из понятий и логических схем рационалисте. В работах названных авторов философия Гегеля была представлена в качестве живой мысли, непосредственно соприкасающейся с существованием человека в его «фактичности», «конечности» и «заброшенности в мир». Был эксплицирован иррационалистический аспект гегелевского учения – в том числе через указание на связь с воззрениями немецких мистиков (Я. Беме, М. Экхарт) и романтиков (Новалис, Ф. Гельдерлин). Знаменитые лекции А. Кожева посещали Р. Арон, Ж. Батай, А. Бретон, Ж. Валь, Ж. Ипполит, П. Клоссовски, Ж. Лакан, М. Мерло-Понти.[530] Ж. Ипполит был учителем М. Фуко.

Так или иначе, французское неогегельянство не только возродило живой интерес к Гегелю, но и выступило в качестве одного из направлений, на базе которого сформировалась постструктуралистская парадигма в философии XX столетия. И в своих работах философы-постструктуралисты будут неоднократно обращаться к идеям и текстам Гегеля. Уже названия двух фундаментальных трудов Ж. Делёза имеют ярко выраженную гегелевскую окраску: «Различие и повторение» и «Логика смысла». В качестве кропотливого исследователя и «деконструктивиста» гегелевских текстов выступает Ж. Деррида.[531]

Ниже мы рассмотрим наиболее значимые моменты влияния основных идей и установок учения Гегеля на философию постструктурализма.

1.1. Критика трансцендентализма и метафизической теории двух миров

Гегель является одним из наиболее последовательных критиков метафизической традиции, основанной на противопоставлении мира трансцендентных вечных субстанций и имманентных конечных явлений. Немецкий классик, конечно же, не столь радикален в своей борьбе против метафизики, как Ф. Ницше и постструктуралисты. В отличие от последних он не отвергает того, что на протяжении тысячелетий выступало в качестве основного содержания философской мысли от Платона до Канта: Идею, Дух, Разум. Но Гегель подвергает сокрушительному и безапелляционному опровержению форму метафизической теории: нет никаких двух миров, само противопоставление бесконечного трансцендентного и конечного имманентного носит характер подлежащего снятию момента в развитии философской мысли. Фундаментальный недостаток метафизики, по Гегелю, состоит в том, что она полагает конечное и бесконечное как два крайних термина, как противоположенные друг другу и находящиеся за пределами друг друга различные области бытия, отделенные непереступаемой границей: «Имеются, таким образом, две определенности, имеются два мира, бесконечный и конечный, и в их соотношении бесконечное есть лишь граница конечного и, следовательно, само есть лишь определенное, конечное бесконечное»[532] («es gibt zwei Welten, eine unendliche und eine endliche, und in ihrer Beziehung ist das Unendliche nur Grenze des Endlichen und ist damit nur ein bestimmtes, selbst endliches Unendliches»).[533] Потустороннее бесконечное есть лишь результат отрицания конечного налично-данного или, как говорится в «Феноменологии духа», – бегства из царства наличного, бегства из действительного мира.[534]

Гегель, таким образом, не трансценденталист, не субстанциалист и не субъективист. В своей «Науке логике» он вскрывает конструктивный, процессуальный характер базовых метафизических категорий, таких как сущность, субстанция. Он лишает их самостоятельного онтологического статуса и трансцендентного характера неких в себе сущих метафизических субстанций, превращает их в моменты, подлежащие снятию. В «Феноменологии духа» и в «Философии духа» Гегель проделывает то же самое в отношении субъекта и сознания.

И в этом плане разработки Гегеля предвосхищают основополагающую для постструктурализма установку на преодоление метафизики. В частности, у Ж. Деррида метафизические категории субстанции, тождества и единства переосмысливаются в качестве эффектов языка – возведения некоторых означающих в привилегированный статус «трансцендентального означаемого», выполняющего функцию метафизического основания.[535] Деконструкция Деррида направлена на ниспровержение трансцендентального означаемого путем разоблачения его в качестве всего лишь означающего. Трансценденция, таким образом, сводится к комбинации означающих, установлению между ними иерархических отношений. Но к аналогичному результату пришел уже Гегель, у которого трансцендентное-потустороннее становится лишь подлежащим снятию моментом и не может уже выступать в качестве по себе сущей субстанции.

И Ж. Делёз отмечает в качестве наиболее значимого достижения гегелевской философии опровержение метафизической теории двух миров: «Ведь «Феноменология духа» – это как раз та великая книга, которая провозглашает исчезновение двух миров; отныне существует лишь один-единственный мир».[536]

1.2. Раскрытие конструктивного характера субъекта

Другим значимым пунктом, позволяющим провести параллель между Гегелем и постструктуралистами, является раскрытие конструктивного характера субъекта. Гегель выступает против представлений о «покоящемся субъекте, неподвижно несущим свои акциденции».[537] Субъект (и эмпирический и трансцендентальный) и сознание представляют собой результат диалектического процесса, результат забвения своего опосредствования, своего становления и генезиса. «Поскольку душа, первоначально еще совершенно всеобщая, обособляется указанным нами способом и в конце концов определяет себя к единичности, к индивидуальности, постольку она вступает в противоположность по отношению к своей внутренней всеобщности, к своей субстанции. Это противоречие между непосредственной единичностью и наличной в ней, в себе субстанциальной всеобщностью составляет основание жизненного процесса индивидуальной души».[538]

Гегель детально анализирует процессы, в которых субъект и объект переходят друг в друга, меняются местами в движениях «овнешнения» (Entäußerung) и «овнутрения» (Erinnerung), вскрывает множественный характер субъекта.

В рамках постструктурализма эти идеи Гегеля получат свой отклик в постулате о «смерти субъекта», превратившемся ныне в расхожее клише, подвергающееся всесторонней критике. Однако философы-постструктуралисты, по сути, не выдвинули здесь никаких чрезмерно радикальных утверждений, но лишь указали на конструктивный и множественный характер субъекта. Тем самым была поставлена под сомнение возможность полагания субъекта в качестве обладающего субстанциальным единством метафизического основания бытия всего сущего. Все это более чем за столетие до появления постструктурализма было сделано Гегелем.

1.3. Преодоление бинаризма

Гегелевская диалектика понятий обнаруживает значительную степень родства с развернутой в постструктурализме критикой бинарных оппозиций. Можно с полным правом утверждать, что Гегель был одним из первых, кто довел установку на преодоление бинаризма до крайних пределов. На этот аспект гегелевского учения указывает Р. Гайм: «Наконец, должно быть уничтожено постоянное разделение определений, деление на части, противоположности, объединение: категории – диалектическим путем – должны перейти одна в другую… понятия… приобретают способность уничтожаться и переходить в противоположные себе. Дело идет о том, как говорит Гегель, чтобы привести твердые мысли в состояние мягкости».[539]

Бытие и Ничто, трансцендентное и имманентное, бесконечное и конечное, внутреннее и внешнее, субъект и объект, сущность и явление, Бог и человек – все эти фундаментальные метафизические оппозиции у Гегеля утрачивают свои жесткие границы, обнаруживают трансгрессивное движение взаимопроникновения и взаимо-перехода, раскрываются в качестве подлежащих снятию моментов.

Аналогичное отношение к базовым бинарным оппозициям метафизики характерно для постструктурализма. Помимо перечисленных выше категорий постструктуралисты подвергли процедуре деконструкции связку «означаемое-означающее», которая в их учениях приобрела статус фундаментальной оппозиции всего сооружения западной метафизики. И вопреки критике Серла,[540] смысл деконструкции Деррида заключается вовсе не в том, чтобы поменять местами две оппозиционные категории в противовес сложившейся иерархии (например, выдвинуть означающее на передний план вместо означаемого). Подобно гегелевскому Aufhebung, деконструкция обнаруживает онтологическую несамодостаточность обоих членов бинарной оппозиции, раскрывает их взаимозаменяемость и трансгрессивность.

1.4. Игра

Взгляд на мировой процесс с позиции Абсолютного духа представляет все происходящее в качестве игры: «Все движение во времени, весь «труд» истории, низводится до простой игры, в которую абсолютное играет само с собой…это можно уподобить действию актера на сцене, который, по воле поэта, играет какое-то время лицо короля».[541] Однако сам Абсолют для Гегеля еще не является игрой. Тождество и тотальность сохраняют для него онтологический приоритет, хотя и включают в себя моменты отрицания, разрыва и разделения. Это игра с заранее известным результатом, где все негативное подчинено общему плану.

В постструктуралистской философии будут актуализированы именно эти моменты «негативного», моменты освобождения от власти тотальности и тождества посредством трансгрессии. Игра становится утверждением трансгрессии: играть – значит в рамках определенного дискурса смещать границы, переходить от одной перспективы к другой, продуцируя двусмысленность, многосмысленность, открытость, вариативность. Давать всему существующему возможность «не быть тем, что оно есть, и быть тем, что оно не есть»: ускользать от необходимости быть действительностью, идентичностью, определенностью, понятием. Просвечивать данность множественностью вариантов, раскрывать наличное в качестве актуального среза этой множественности, лишать данность преимущества перед множественностью, растворять ее во множественности.

Если попытаться подыскать образы для характеристики феномена игры в гегелевской и постструктуралистской философии, то для Гегеля это будет шахматная партия – со сложными комбинациями и четким планом, просчитывающим и подчиняющим себе все множество возможных вариантов. Для постструктурализма это будет бросок игральных костей – гераклитовский образ, часто встречающийся у Ж. Делёза.[542] В отличие от шахмат бросок игральных костей предполагает утверждение множественности и случайности.

Таковы наиболее значимые пункты, по которым философия Гегеля обнаруживает связь с разработками постструктуралистов. Сказанное выше, однако, не является поводом, позволяющим игнорировать различия между учениями немецкого философа и французских мыслителей XX столетия. Как и сходства, эти различия не являются случайными совпадениями и носят существенный характер. Постструктурализм генетически восходит к Гегелю – как в плане сближения, так и в плане отталкивания и противостояния. Если философию Гегеля правомерно охарактеризовать как учение об интегральной имманентности,[543] то постструктурализм представляет собой учение о дифференциальной имманентности. Философия Гегеля осуществляет множественное утверждение единого, постструктурализм – утверждение множественности единого. У Гегеля представлено движение различия внутри тождества и тотальности (Aufhebung), у постструктуралистов – движение различия вне целого (трансгрессия). Диалектика Гегеля – это любовь к себе в ином («обнаружение себя в своем инобытии»), учение постструктуралистов – любовь к иному в себе. Можно заметить, что представители постструктурализма сознательно выстраивают свою философию как антитезу гегелевскому дискурсу. Но и в качестве антитезы они сохраняют существенную связь с тем, отрицанием чего являются они сами.

Проведенное в настоящем параграфе рассмотрение позволяет также уточнить вопрос о месте постструктурализма в историко-философском процессе. Философские учения Р. Барта, М. Фуко, Ж. Деррида, Ж. Делёза, М. Бланшо и других авторов представляют собой ступень в рецепции гегелевской философии (которая, в свою очередь, вобрала в себя всю философскую классику) современностью. Первой ступенью является гегельянство со всеми своими ответвлениями (старогегельянством, младогегельянством, включая К. Маркса, и неогегельянством). Постструктурализм – это вторая ступень, ступень антитезы, радикального разрыва с гегелевской философией и поиска принципиально негегелевских путей философствования. Открытым остается вопрос о третьей ступени – ступени, на которой Гегель и философская классика смогут вернуться обогащенные своим отрицанием. Намеки на такой синтез можно найти у Ф. Ницше, в тех местах его учения, где он от тотальной критики переходит к утверждению. Для современной философии в целом этот синтез, этот переход к третьей ступени является задачей, подлежащей осуществлению в будущем.

2. Антигегель: К. Г. Юнг (от философии к психологии)[544]

Факты мало заботят их, и эмпирическая множественность явлений нисколько их не беспокоит: они насильственно вводят данные в свои идеологические построения и все сводят к своим предпосылкам. Достаточно по этому поводу вспомнить Гегеля, который а priori установил число планет!

К. Г. Юнг

2.1. К. Г. Юнг и Г. В. Ф. Гегель: психологический и философский дискурс о духе

Отношение выдающегося психолога XX столетия Карла Густава Юнга к философскому учению Гегеля носит по преимуществу негативный характер. Уже первое знакомство с творчеством мыслителя не вызвало у него положительной реакции: «Гегель напугал меня своим языком, вымученным и претенциозным. Я не испытывал к нему никакого доверия. Он казался мне человеком, который заключен в тюрьму из собственных слов и с важным видом прохаживается по камере».[545] Впоследствии неприятие гегелевской философии у Юнга только усилилось и систематизировалось. Наиболее значимое свидетельство на этот счет мы находим в работе «О природе психе»: «Когда Гегель восторжествовал над Кантом, это нанесло весомый удар разуму [то есть здравому смыслу] и всему дальнейшему развитию немецкой и, к сожалению, европейской мысли, – удар тем более губительный, поскольку Гегель был, хотя и неявно, психологом, проецирующим великие истины из области субъективного на космос, который он сам же создал. Мы знаем, насколько далеко сегодня простирается влияние Гегеля. Силы, компенсирующие такое пагубное положение дел, персонифицировались отчасти в позднем Шеллинге, отчасти в Шопенгауэре и Карусе, и в то же время тот необузданный «дионисийский (вакхический) Бог», присутствие которого уже Гегель почуял в природе, ошеломительным образом предстал наконец перед нами у Ницше».[546] В учении Гегеля швейцарский психолог обнаруживает «инфляцию – и практическое отождествление философского разума с Духом, раздвигающее границы разума, фактически приравнивая его к Духу, что делает возможным умозрительное жонглирование объектом, достигающее потрясающей изощренности в его философии государства. Гегель предложил решение проблемы, поднятой эпистемологическим критицизмом, дав возможность идеям доказать свою неведомую автономную силу. Это они пробудили ту самую hybris разума, которая вела к появлению ницшевского сверхчеловека и, далее, к катастрофе, имя которой – Германия».[547] И, наконец, диагноз: «Философия, подобная гегелевской, является самооткровением психических предпосылок, а в философском смысле – предположением. Психологически это равнозначно вторжению бессознательного. Своеобразный высокопарный язык Гегеля лишь подтверждает такое мнение: он напоминает выдающий манию величия язык шизофреников, которые прибегают к завораживающе чудовищным словам, чтобы свести трансцендентное к субъективной форме, придать банальному пленительность новизны, представить общие места как глубины мудрости. Такая терминология – симптом, свидетельствующий о бессилии, скудости ума и пустоте».[548]

Это, пожалуй, одна из наиболее уничижительных характеристик Гегеля, сопоставимая разве что с язвительными замечаниями А. Шопенгауэра. На первый взгляд, мотивы такого сверхнеприязненного отношения к немецкому мыслителю кажутся очевидными. В эпистемологическом, гносеологическом и онтологическом плане Юнг разделяет воззрения И. Канта, о чем он неоднократно свидетельствует, в том числе и в цитируемой выше работе: «Мы должны прежде всего уяснить, что всякое знание – результат наложения некоего порядка на реакции психической системы, проникающие в наше сознание, – порядка, отражающего характер метафизической реальности – реальности в себе».[549] Для последователя Канта отрицающий трансцендентную метафизическую реальность «вещей-в-себе» гегелевский абсолютный идеализм будет совершенно неприемлемым шарлатанством в философии. Так это было с Шопенгауэром и так же с Юнгом, в студенческие годы зачитывавшимся Шопенгауэром и Кантом. Обвинения, предъявляемые Юнгом Гегелю, носят достаточно стандартный характер и широко представлены в исследовательской и философской литературе: это переоценка разума, отождествление его с Духом, Богом и бытием – со всеми вытекающими отсюда последствиями.[550] Однако если читать сочинения Гегеля вместе с работами Юнга, то можно обнаружить, что ситуация не так проста и однозначна. Психологические разработки Юнга выявляют множество параллелей с гегелевскими идеями – как в частных моментах, так и в отношении системы в целом. Этот факт тем более вызывает вопросы и требует объяснения, если учесть приведенную выше крайне негативную оценку Гегеля. Находился ли Юнг под влиянием гегелевской системы неосознанно? Или же следует говорить о параллелизме, о совпадении отдельных концептуальных ходов без прямого воздействия? До какой степени гегелевские воззрения имплицитно пронизывают юнговскую психологическую теорию, и где находится граница, полагающая предел этому проникновению? Для ответа на эти вопросы мы предлагаем подробно рассмотреть гегелевские мотивы в учении Юнга.

Как исследователей и Гегеля и Юнга отличает чрезвычайная широта интересов и кругозора. Гегель, как известно, помимо собственно онтологии охватил в своей философии проблемы антропологии, натурфилософии, истории, эстетики, религии, теории государства и права, истории философии. Все эти области были детально разработаны мыслителем в рамках собственной системы. Юнг помимо специфически психологических сфер затрагивал области этнографии, мифологии, религии, мистики и алхимии, астрологии, фольклора, литературы и искусства, философии и политики. Ко всем этим областям он подходил с позиции психолога-эмпирика, многие его разработки оказали значимое влияние на развитие соответствующих научных дисциплин. Во всем этом многообразии исследовательских интенций точкой пересечения интересов Гегеля и Юнга является область человеческого духа. Гегель выстраивает философский дискурс о духе, представленный, прежде всего, в «Феноменологии духа» и в третьем томе «Энциклопедии» – «Философии духа». Юнг, в свою очередь, разрабатывает психологический дискурс о духе, который представлен во многих его основополагающих теоретических работах по психологии коллективного бессознательного.[551]Именно в этой сфере обнаруживаются многочисленные параллели между концептуальными разработками обоих мыслителей.

Прежде всего, обращает на себя внимание склонность Юнга к диалектике. Учение о совпадении противоположностей – центральный пункт его теории. Базовые противоположности в юнговском психологическом дискурсе – это внутреннее и внешнее, коллективное бессознательное и социальная действительность. Средним термином в этой паре является Я: «Поначалу, конечно, ощущаются лишь несовместимые требования снаружи и изнутри, а Я стоит между ними, как между молотом и наковальней. <…> Наверное, лучше постараться представить себе, что эта трагическая игра противоположностей между внутренним и внешним (изображенная в Иове и Фаусте как спор с Богом), в сущности, есть энергетизм процесса жизнедеятельности, то напряжение между противоположностями, которое необходимо для саморегуляции. Как бы ни были различны в исполнении и намерении эти противоположные силы, они, в сущности, означают жизнь индивидуума и на нее нацелены; они колеблются вокруг этой жизни, как вокруг оси весов».[552]

Не следует специально указывать, что взаимопереход внутреннего и внешнего – основной пункт гегелевского учения о сознании и духе. Юнг, однако, ссылается не на Гегеля, а на алхимические трактаты[553] и на восточную религиозно-философскую мысль: «К сожалению, наш западный дух вследствие недостатка культуры в этом отношении еще не нашел понятия для выражения единения противоположностей на срединном пути – этой наиважнейшей определяющей части внутреннего опыта, не говоря уже об имени, которое можно было бы сделать пристойным соратником китайского Дао».[554] Гегель, исключивший восточную мысль из своей истории философии, видит истоки своей диалектики в античности, в учениях Гераклита и Платона.[555] Источники гегелевской и юнговской диалектики, таким образом, различны. Более того: гегелевская диалектика в конечном итоге направлена на обоснование того самого западного духовного склада, который Юнг критикует за его приводящую к энантиодромии односторонность. Это, конечно, один из наиболее значимых пунктов, отличающих учение Юнга от системы Гегеля. Однако не стоит забывать, что Юнг работал в совершенно иную эпоху, в других социально-культурных условиях, нежели Гегель. Новейшие открытия в области естествознания, возрастающее влияние философии Ф. Ницше, мировые войны – эти и другие события XX столетия вызвали необходимость критического пересмотра многих положений гегелевской системы, и Юнг был далеко не единственным представителем этого течения.[556] Окажись сам Гегель в этих условиях, возможно, многое он бы мыслил иначе. Философское значение немецкого классика отнюдь не исчерпывается абсолютизацией разума и прославлением существующего в современной ему Германии государственного устройства. Ниже мы постараемся показать, что основные концептуальные положения юнговского учения были предвосхищены Гегелем и что Юнг во многом следует путями, проложенными именно гегелевской диалектикой. Это означает, что философия Гегеля содержит в себе достаточно мощный неклассический потенциал. Явно или неявно этот потенциал был востребован неклассической философской мыслью, в то время как обусловленные эпохой (бюргерская Германия, немецкий идеализм) элементы его учения были подвергнуты жесткой критике и фактически отброшены. Логике диалектического снятия оказалась подвержена и сама гегелевская система.

Начнем с рассмотрения центрального концепта юнговской психологии – с коллективного бессознательного. Мы бы допустили серьезную ошибку, если бы стали утверждать, что коллективное бессознательное представляет собой феномен, аналогичный кантовской «вещи-в-себе». Коллективное бессознательное и содержащиеся в нем архетипы имеют опытное происхождение и, следовательно, относятся к феноменальной, а не трансцендентной реальности. Правда, речь идет об опыте значительно удаленном во времени от ныне живущих индивидов. Это даже не сам опыт, а «осадки всего опыта ряда поколений предков».[557] Поскольку такие коллективные осадки предшествуют индивидуальному опыту, превосходят и обусловливают его, их можно назвать трансцендентальными, но не трансцендентными. Точнее, их следует определять как надындивидуальные, что, собственно, и выражает термин «коллективное». Коллективное бессознательное надындивидуально также, как и гегелевский дух: и в том и в другом случае речь идет о чем-то, что не принадлежит непосредственно никому из индивидов, что превосходит их по времени и по объему, и вместе с тем осуществляется в индивидах, через индивидов, пронизывая все их индивидуальное существование. Вот как говорит об этом Юнг: «Мы, пожалуй, окажемся ближе всего к истине, если представим себе, что наша личная психика покоится на широком фундаменте унаследованной и всеобщей духовной диспозиции, которая как таковая бессознательна, и что наша личная психика относится к коллективной психике так, как индивидуум к обществу».[558]

Всеобщая духовная диспозиция по существу и есть дух в гегелевском смысле: всеобщая субстанциальность, всеобщим образом для себя сущая всеобщность.[559] Выступая в качестве ученого-эмпирика, Юнг дает материалистическое обоснование феномена коллективного бессознательного или духа: «Из универсального сходства мозга следует универсальная возможность для однотипной духовной функции. Эта функция и есть коллективная психика».[560] Гегель мыслит дух идеалистически, будучи философом-идеалистом. Но это различие по существу носит парадигмальный характер и потому не должно служить препятствием для выявления общности содержания рассматриваемых понятий. Для философа экспликация мирового духа может проистекать из посылок умозрительного характера, для ученого введение таких концептов – весьма скользкий путь, требующий эмпирического обоснования, например, ссылкой на универсальное строение мозга. При этом у Юнга коллективное бессознательное не сводится лишь к отправлению мозговой субстанции, речь идет о психической, как говорит он сам, духовной функции – следовательно, о специфически духовной реальности. У Гегеля, в свою очередь, дух не является самотождественной гипостазированной субстанцией в спинозовском смысле. Дух в его учении рождается, развивается, переходя от одной стадии к другой: «Дух существует лишь в рождении себя, в свидетельствовании о себе и в обнаружении себя».[561] Дух у Гегеля не есть трансцендентная реальность (каковую он вообще не признает), существующая до начала мира и независимо от человечества. «В-себе» у него означает скорее бессознательное, а не кантовскую трансцендентность «вещей-в-себе». Таким образом, несмотря на формальные различия между психологическим и философским дискурсами, концепты коллективного бессознательного и духа обнаруживают значительную степень сходства в своем содержании.

Далее Юнг отмечает: «Поскольку существуют различия, соответствующие расе, роду или даже семье, то есть также ограниченная расой, родом или семьей коллективная психика, выходящая за уровень «универсальной» коллективной психики».[562] Это членение вполне соответствует гегелевскому выделению духа отдельных народов, каждый из которых является ступенью в движении мирового духа.[563]Юнг, правда, не делает подобных спекулятивных утверждений о всеобщей целенаправленности мирового исторического процесса. Но мысль об определенности исторических событий факторами коллективной психики отдельных народов можно найти и у него.[564]

Следующей ступенью рассмотрения является индивидуальная психика в ее отношении к коллективному бессознательному. Это основной предмет исследования для психологии, поэтому в работах Юнга данная тема разработана наиболее подробно. И здесь мы можем обнаружить весьма значительную степень родства юнговской концепции с гегелевской философией духа. Согласно Юнгу: «Сознательная личность есть более или менее произвольно выбранный фрагмент коллективной психики»; «личностное вырастает из коллективной психики и глубочайшим образом с ней связано».[565]У Гегеля мы читаем: «Поскольку душа, первоначально еще совершенно всеобщая, обособляется указанным нами способом и в конце концов определяет себя к единичности, к индивидуальности, постольку она вступает в противоположность по отношению к своей внутренней всеобщности, к своей субстанции. Это противоречие между непосредственной единичностью и наличной в ней, в себе субстанциальной всеобщностью составляет основание жизненного процесса индивидуальной души, – процесса, посредством которого непосредственная единичность этой души приводится в соответствие с всеобщим, а это последнее осуществляется в этой непосредственной единичности, и таким образом первое, простое единство души с собой поднимается до единства, опосредованного противоположностью, и первоначально абстрактная всеобщность души развивается до конкретной всеобщности. Этот процесс развития и есть образование».[566] На место слова «образование» вполне можно поставить юнговский термин «индивидуация» – настолько точно здесь описан и предвосхищен этот важнейший для психологии Юнга феномен.

Итак, личность, персона, единичная душа является результатом обособления коллективной, всеобщей души – положение, в котором Гегель и Юнг абсолютно сходятся друг с другом. Процесс индивидуации (по Гегелю – образования) и заключается в достижении определенного равновесия между этой субстанциальной всеобщностью коллективной психики (духа) и единичностью обособленной индивидуальности (персоны, Я), то есть, по сути, в диалектике всеобщего и единичного. Если в этом процессе перевес берет та или иная сторона, индивидуации не происходит. Единичная персона слишком абстрактна, произвольна и потому эфемерна, чтобы занимать центральное положение. Доминирование коллективного, в свою очередь, приводит к гибели индивидуального Я. Необходимо именно то, о чем говорит Гегель: единичность должна быть приведена в соответствие с всеобщим, а всеобщее должно осуществиться в единичном. Или, как говорит об этом Юнг: «Но поскольку эти сами по себе универсальные факторы всегда наличны лишь в индивидуальной форме, то их полное осознание не порождает индивидуальное же действие, не превзойденное ничем иным, и менее всего индивидуализмом. Цель индивидуации, таким образом, – не что иное, как освобождение самости от лживых покровов персоны, с одной стороны, и от суггестивной власти бессознательных образов – с другой».[567]

Более детальная характеристика процесса индивидуации соответствует описанному Гегелем переходу от субъективного духа к объективному: «Но чем больше путем самопознания и соответствующего ему поведения мы сознаем сами себя, тем интенсивнее исчезает слой личного бессознательного, залегающий поверх коллективного бессознательного. Благодаря этому возникает сознание, не втиснутое больше в мелочный и личностно чувствительный мир Я, а сопричастное более широкому миру, объекту. Это более широкое сознание – уже не тот чувствительный, эгоистический клубок личностных желаний, опасений, надежд и амбиций…. а та функция отношений, связанная с объектом, миром, которая перемещает индивидуума в безусловное, обязывающее и нерушимое сообщество с миром».[568] Мы предлагаем читателю самостоятельно сравнить приведенный фрагмент с известным местом из «Философии духа» о возрастных стадиях индивида.[569] Разбирательство с личным бессознательным сопоставимо со стадией субъективного духа, переход на следующий уровень – со ступенью объективного духа.

Итогом процесса индивидуации становится достижение некоего Mittelpunkt – средоточия личности: «Если сопоставлять сознание и Я как его центр с бессознательным и если, кроме того, иметь в виду процесс ассимиляции бессознательного, то эту ассимиляцию можно мыслить как своего рода сближение сознания и бессознательного, причем центр целостной личности теперь уже не совпадает с Я, а выступает как точка посредине между сознанием и бессознательностью».[570] Эту же идею, но выраженную в другой форме, средствами философского дискурса, мы находим у Гегеля: «Если, поэтому, душа была истиной лишь в смысле непосредственной, бессознательной тотальности, в то время как, напротив, в сознании эта тотальность была разделена на «я» и внешний для него объект, т. е., знание, не имело, следовательно, еще никакой истины, – то свободный дух должен быть познан как сама себя знающая истина. Знание истины само не имеет, однако, с самого начала формы истины; ибо это знание, на достигнутой теперь ступени развития, есть еще нечто абстрактное – формальное тождество субъективного и объективного. Только когда это тождество разовьется до действительного различия и сделается тождеством самого себя и своего различия, когда дух выступит тем самым как определенным образом различенная в себе тотальность, – только тогда упомянутая выше достоверность его достигнет своего внутреннего оправдания».[571]Непосредственная, бессознательная тотальность почти буквально соответствует по своему смыслу коллективному бессознательному. Разделение этой тотальности на Я и внешний объект, опять же почти буквально, соответствует позиции персоны. Определенным образом различенная в себе тотальность есть, по сути, самость, как единство бессознательного и сознательного, целостность, которая вместе с тем содержит в себе различие (тождество самого себя и своего различия).

Как видно из приведенных выше фрагментов, процесс индивидуации, становления самости, носит целиком диалектический и, соответственно, трансгрессивный характер. Мы не беремся утверждать, что Юнг напрямую заимствовал все эти идеи из гегелевской философии. Как было показано выше, источники юнговской диалектики совершенно иные и, говоря о единении противоположностей, Юнг не ссылается на Гегеля (по крайней мере, в известных нам текстах). Тем не менее, факт параллелизма между положениями гегелевской диалектики и юнговской психологией является очевидным и, надеемся, что нам удалось достаточно убедительно это продемонстрировать. Сошлемся еще на один весьма показательный пример. Анализ одной сказки Юнг завершает таким выводом: «Наша сказка на редкость отчетливо показывает… запутанную сыгранность антиномий по достижению одной большой цели – наивысшего осознавания. Юный свинопас, который из животно-чувственной бездны взбирается на гигантское мировое древо и уже совсем наверху, в светлом сверхмире обнаруживает свою деву-Аниму, знатную принцессу, – символизирует восхождение сознания из чуть ли не животных областей к многообещающей вершине, откуда сознанию раскрывается самый широкий горизонт».[572] Достижение наивысшего осознавания – это и есть с точки зрения гегелевской философии основная цель движения духа, духа, который из своего инобытия в природе возвышается до знания самого себя, который и есть само это знание и его порождение. И в этом плане Юнг оказывается близок Гегелю, а вместе с ним и тому западному духовному складу, критику которого он стремился осуществить путем обращения к восточной мысли и к мистическому опыту алхимии.

Читая «Философию духа», можно обнаружить множество предвосхищений более частных идей юнговской психологии. Укажем лишь на некоторые из них. Так, у Гегеля представлено немало замечаний о природе сна и сновидений, как возвращающих человека «назад из обособляющего расщепления направленной на внешний мир деятельности к субстанциальной тотальности и гармонии жизни».[573] Гегель предлагает трактовку душевной болезни, вполне соответствующую юнговском пониманию данного феномена: «в душевной жизни болезнь наступает тогда, когда чисто душевное в организме, освобождаясь от власти духовного сознания, присваивает себе функцию последнего, и дух, теряя власть над подчиненной ему душевной стороной, перестает владеть самим собой и низводится сам до формы чего-то душевного… То обстоятельство, что душевная сторона приобретает самостоятельность по отношению к духу и даже захватывает его функцию, возможно потому, что душевная сторона в такой же мере отлична от духа, как и тождественна ему».[574] Мы можем сопоставить этот фрагмент с описанной Юнгом ситуацией существования архетипа Анимы в качестве автономного комплекса, который в силу своей неосознанности и автономности, нарушает целостность психики, приводит к многочисленным конфликтам между сознательной и бессознательной установкой. В этом случае как раз и происходит то, о чем говорит Гегель: душевная сторона (Анима) приобретает самостоятельность по отношению к духу и захватывает его функцию – вместо того, чтобы служить функцией духа, функцией отношения Я к бессознательному.

Согласно Юнгу, неосознанная Анима, как и любой архетип в этом состоянии, может проецироваться вовне, на внешний объект. Проекция порождает болезненную зависимость индивида от этого внешнего объекта и одновременно способствует сохранению неосознанности собственных бессознательных содержаний. Один из важнейших моментов индивидуации заключается в снятии проекции и в осознании содержания архетипа как части своего внутреннего психического мира. В этом случае архетип утрачивает свою автономность и превращается в функцию, обеспечивающую целостность психики. В философском аспекте этот процесс был детально проанализирован Гегелем в его диалектике Entäußerung («овнешнение») и Erinnerung («овнутрение»). Разумеется, в пространстве философского дискурса дается более обобщенная, распространяющаяся на бытие всего сущего характеристика данного феномена: «Сознанию предмет является не как положенный посредством «я», но как непосредственный, сущий, данный; ибо оно не знает еще, что предмет в себе тождествен духу и лишь через саморазделение духа приобретает видимость полной независимости».[575]У Юнга мы, конечно, не найдем таких глобальных обобщений (по крайней мере, представленных эксплицитно), но описание сущности процесса, на наш взгляд, обнаруживает достаточную степень сходства.

В гегелевской «Эстетике» можно также обнаружить предвосхищающую разработку такого центрального концепта юнговской психологии, как архетип. У Гегеля этому понятию соответствует пафос, под каковым он понимает «те всеобщие силы, которые выступают не только сами по себе, в своей самостоятельности, но также живут в человеческой груди и движут человеческой душой в ее сокровеннейших глубинах».[576] Пафос – это субстанциальное, нравственное, божественное начало, ставшее содержанием души и мотивом сознательной деятельности отдельного индивида. Подобно архетипу, содержание пафоса надындивидуально, оно не является продуктом его личной сознательной деятельности, но имеет коллективную природу. Но пафосом это содержание становится только тогда, когда оно актуализируется в сознании конкретного индивида. Точно так же архетипы Юнга представляют собой сверхличностные силы коллективной психики, которые активируются в сознании отдельных индивидов. Пафос и архетип способны полностью захватить и детерминировать сознательную установку отдельного человека, так что всю свою жизненную силу и психическую энергию он будет подчинять воплощению этого сверхличностного содержания. Однако захваченность одним архетипом или пафосом ведет к односторонности, следствием которой неизбежно становится энантиодромия, выступление противоположных начал (другого архетипа). Гегель анализирует этот процесс на материале греческой трагедии: «индивидуальное действие стремится при определенных условиях провести в жизнь такую цель или такой характер, которые при этих предпосылках, односторонне замыкаясь в своей определенности, законченной самой по себе, необходимо возбуждают против себя противоположный пафос, приводя тем самым к неизбежным конфликтам».[577] Подлинной целью как индивидуации (Юнг), так и диалектического становления духа (Гегель) является не одностороннее утверждение определенных нравственных сил, но их единство, которое Юнг определяет с помощью термина «самость». Для Гегеля в этом случае речь идет о субстанциальном: «Истинно же субстанциальное, которое должно обрести реальность, не есть борьба обособленностей… а представляет собой примирение, когда определенные цели и индивиды осуществляют себя в полной гармонии, не противореча и не нанося друг другу ущерба».[578]

Из всего сказанного не следует, однако, что можно ставить знак равенства между гегелевской философией и юнговской психологией. Отмеченные параллели не отменяют не менее существенных различий, в том числе и онтологического характера. Здесь мы имеем в виду уже отмеченную выше приверженность Юнга кантовским воззрениям на метафизическую природу миравоззрениям, несовместимым с гегелевской системой: «О сущности и об абсолютно сущем мы не знаем ничего. Но мы переживаем различные воздействия – через чувства «снаружи», через фантазии – «изнутри». Как мы ни за что не возьмемся утверждать, что зеленый цвет существует сам по себе, так же нам не должно бы прийти в голову, что переживание фантазии следует понимать как нечто сущее само по себе… Это выражение, видимость чего-то, скажем, неизвестного, но действительного».[579]

Наличия подобных убеждений достаточно, чтобы воспринимать гегелевское учение как абсолютно неприемлемое и подвергать его самой жесткой критике. Но чем же в таком случае объяснить столь значительное количество параллелей между гегелевской философией духа и юнговской психологией? Как должно было стать ясно из приведенных примеров, речь не идет о случайных и несущественных совпадениях. Вся конструкция юнговской теории (коллективное бессознательное, персона и самость) обнаруживает корреляцию с основными пунктами гегелевской диалектики духа – несмотря на разногласия метафизического порядка.

На наш взгляд, истоки всей этой коллизии следует искать в том решении, которое Юнг принял в молодости – в то время, когда возникший интерес к теологическим и философским проблемам побудил его обратиться к изучению философской литературы. Юнг вполне мог бы пойти по пути специфически философского решения этих проблем и стать философом. К. Ясперс, как и Юнг, получивший медицинское образование, стал одним из самых выдающихся мыслителей XX столетия. Но одно соображение удержало Юнга от такого шага: «Я стал понимать, что новые идеи, или даже старые, но в каком-то необычном ракурсе, можно было сообщать лишь посредством фактов. Факты долговечны, от них не уйдешь, рано или поздно кто-нибудь обратит на них внимание и вынужден будет признать. Я понял, что за неимением чего-то лучшего я лишь рассуждал, вместо того чтобы приводить факты, и я понял, что именно этого мне и недостает. У меня не было ничего, что можно было бы «взять в руки», более чем когда-либо я нуждался в чистой эмпирии. Я стал считать это недостатком философов – их многословие, превышающее опыт, их умолчание там, где опыт необходим».[580]

Юнг уловил распространенное в то время умонастроение позитивизма, свидетельствующее о кризисе спекулятивной философской мысли. Это побудило его обратиться от перестающей внушать доверие философской спекуляции к поиску фактов, которые значительно сложнее подвергнуть сомнению. Так Юнг встал на путь ученого-эмпирика и на протяжении всей своей творческой деятельности оставался верен критериям эмпирического исследования. Философскому дискурсу он предпочел научный психологический дискурс. Но проблематика юнговских изысканий сохранила тот изначальный импульс, который выходит далеко за пределы научного дискурса. Помимо специфически научных проблем Юнг затрагивает вопросы, исконно проходящие по ведомству философии. Решение данных философских вопросов он осуществляет средствами научного дискурса, сознательно сужая сферу обобщений и ограничивая возможные выводы узким горизонтом того, что может иметь фактическое подтверждение. Об этом свидетельствует и то обстоятельство, что значительная часть юнговской терминологии имеет специфически философское происхождение: бессознательное, архетип, самость, энантиодромия, трансцендентальная функция. Юнг – скрытый философ, устыдившийся того, что в век господства научной рациональности и веры в факты, он еще должен быть философом.

Чем же в такой ситуации должна представляться для Юнга система Гегеля? Гегель, один из самых спекулятивных философов, возвысивших философскую спекуляцию до уровня абсолютного духа, с презрением смотрящий на пиетет его современников перед фактами, – это полный антипод ученого-эмпирика. Используя юнговскую терминологию, можно сказать, что Гегель представляет собой один из аспектов тени Юнга. Персона Юнга – это образ исследователя, строго следующего канонам научного дискурса. Изначально присущая склонность к философскому мышлению при такой установке сознания неизбежно должна быть подвергнута вытеснению, образуя в бессознательном своеобразный комплекс alter ego, проецируемый впоследствии на Гегеля. Этим можно было бы, по крайней мере отчасти, объяснить столь резкие нападки на данного философа, – учитывая при этом, что в теории самого Юнга так много параллелей с Гегелем.

С другой стороны, мы не станем утверждать, что Юнг был абсолютно бессознательным в отношении своих спекулятивных интенций. Следующий фрагмент показывает, что он вполне отдавал себе отчет в том обстоятельстве, что в своих изысканиях подходит к границам эмпирического исследования: «С ощущением самости как чего-то иррационального, неопределимо сущего, чему Я не противостоит и не подчиняется, но чему оно привержено и вокруг чего оно в некотором смысле вращается, как Земля вокруг Солнца, цель индивидуации достигнута. Я употребил слово «ощущение», чтобы подчеркнуть перцептивный характер отношений между Я и самостью. В этом отношении нет ничего познаваемого, ибо мы не в состоянии высказаться о содержаниях самости. Единственным содержанием самости, о котором нам известно, является Я. Это индивидуированное Я ощущает себя объектом неизвестного и вышестоящего субъекта. Мне кажется, что психологическая констатация подходит здесь как будто к своему пределу, так как идея самости сама по себе – уже трансцендентный постулат, который хотя и может быть психологически оправдан, но не может быть научно доказан».[581]

За пределами психологической констатации научного дискурса начинается область философской спекуляции, пространство философского дискурса, царство Гегеля. Юнг сознательно отказался от этой сферы, но в своих исследованиях он постоянно подходит к самым границам научного дискурса. А как отмечает Гегель: «Уже тот факт, что мы нечто знаем о пределе, есть доказательство того, что мы находимся вне его, не ограничены им».[582] Поэтому аналитическая психология Юнга представляет собой нечто большее, чем просто научную теорию. Перед нами сравнительно редкий пример функционирования научного дискурса в состоянии незавершенного перехода, в трансгрессивном режиме, приводящим его к границам трансформации в философский дискурс.

Во многих аспектах затронутая здесь проблема соотношения психологии Юнга с философией Гегеля носит уже не столько онтологический, сколько эпистемологический характер. Все свои исследовательские силы Юнг посвятил одной в его времена еще сравнительно молодой науке – психологии. Себя он мыслил в качестве ученого-эмпирика и никак иначе, против любых попыток квалифицировать его теорию коллективного бессознательного как метафизическую, восставал самым решительным образом, а титул философа всегда отвергал.[583] Открытие коллективного бессознательного для Юнга было сопоставимо с открытием микромира в квантовой физике.[584] Вместе с тем невозможно не признать того факта, что в своей теории Юнг смог сделать из психологии нечто большее, чем просто психология, – и одновременно не преступить окончательно ту черту, за которой научный дискурс превращается в философский. В этом плане весьма показательна последняя глава «Психологических типов», посвященная определению терминов. Здесь Юнг отмечает параллели используемых им понятий с концептуальными разработками Гераклита, Платона, Канта, Гегеля, Шопенгауэра, Когена и других философов.[585] Можно сделать вывод, что в случае с Юнгом научный дискурс функционирует в трансгрессивном состоянии незавершенного перехода: тенденция движения в расширительном направлении к философскому дискурсу постоянно сдерживается установкой на соблюдение принципов эмпирического исследования.

2.2. К. Г. Юнг и Ф. Ницше: философская психология и горизонты новой философской парадигмы

В свое время перед сходной проблемой эпистемологического характера оказался и Ф. Ницше. В определенный момент жизни он почувствовал, что его поглощенность классической филологией и шопенгауэровским идеализмом не соответствуют его собственному психическому и умственному складу, а также той задаче, которую он брался решить как мыслитель. От метафизики Ницше обратился к современной естественно-научной литературе и к идеям позитивистов. Однако, в отличие от Юнга, он не стал ученым-эмпириком, не стал и позитивистом. Позитивизм был для него лишь другой крайностью, которую можно использовать как средство для борьбы с метафизикой – и не более того. Собственный путь Ницше пролегает в стороне как от заоблачных мечтаний метафизики, так и от приземленной ограниченности позитивизма.

Ницше обращался к психологии как к действенному инструменту деструкции метафизических учений. Метод здесь один: в сознательных метафизических конструкциях философов вскрыть действие неосознаваемых ими самими «инстинктов»: «Мало-помалу для меня выяснилось, чем была до сих пор всякая великая философия: как раз исповедью ее творца, чем-то вроде memoires, написанных им помимо воли и незаметно для самого себя; равным образом для меня выяснилось, что моральные (или не-моральные) цели составляют в каждой философии подлинное жизненное зерно, из которого каждый раз вырастает целое растение. В самом деле, мы поступим хорошо (и умно), если для выяснения того, как, собственно, возникли самые отдаленные метафизические утверждения данного философа, зададимся сперва вопросом: какая мораль пробивается (какую он хочет утвердить)? Поэтому я не думаю, чтобы «позыв к познанию» был отцом философии, а полагаю, что здесь, как и в других случаях, какой-либо иной инстинкт, порыв пользуется познанием (и незнанием!) только как орудием. А кто приглядится к основным инстинктивным порывам человека, исследуя, как далеко они могут простирать свое влияние именно в данном случае, в качестве вдохновляющих гениев (или демонов и кобольдов), тот увидит, что все они некогда уже были побуждающими началами для философии, и что каждый из них очень хотел бы представлять собою последнюю цель здесь-бытия и изображать правомочного господина всех остальных инстинктов. Ибо каждый инстинкт властолюбив и, как таковой, пытается философствовать».[586]

Ключевым словом в данном фрагменте является «der Trieb», которое обозначает не только инстинкт (в специфически биологическом смысле), но и порыв, побуждение, импульс, стремление, позыв. Данный термин у Ницше не исчерпывается физиологическими аспектами своего содержания: когда Ницше нужно говорить об инстинкте в собственном смысле этого слова, он употребляет соответствующий термин латинского происхождения: «der Instinkt». По своим коннотациям «der Trieb» сближается с понятием пафоса и с понятием архетипа. Эти инстинктивные порывы и побуждения способны выступать «в качестве вдохновляющих гениев (или демонов и кобольдов)» («als inspirierende Genien (oder Dämonen und Kobolde)»).[587] И познание (Erkenntnis) у Ницше в данном фрагменте уже не противостоит инстинктивному порыву (Trieb) – как это было в «Рождении трагедии», где еще ощутимо влияние метафизических оппозиций Шопенгауэра, – но само выступает в качестве позыва, стремления, инстинкта (Trieb zur Erkenntnis), которое оказывается подчинено другому позыву и стремлению (ein andrer Trieb): «Ich glaube demgemäss nicht, dass ein «Trieb zur Erkenntnis» der Vater der Philosophie ist, sondern dass sich ein andrer Trieb, hier wie sonst, der Erkenntnis (und der Verkenntnis!) nur wie eines Werkzeugs bedient hat».[588]

Так Ницше кладет в основу своей философской критики философскую психологию – установку на экспликацию лежащих в глубинах сознательной установки мыслителя побуждений (Trieb).[589] Этот метод будет активно использовать и потерявший доверие к спекулятивной философии К. Г. Юнг.

Вспоминая студенческие годы в Базеле, Юнг приводит следующие сведения о своем опыте знакомства с Ницше: «Одно время я включил в свою программу Ницше, но так и не решился приступить к нему, я чувствовал себя недостаточно подготовленным. О нем в то время много говорили, в большинстве враждебно, причем «компетентные» студенты-философы, из чего я заключил, что он вызывает неприязнь в академических философских кругах. Высшим авторитетом там был, разумеется, Якоб Буркгардт, и его критические замечания о Ницше передавались из уст в уста. Более того, в университете были люди, лично знававшие Ницше, и они могли порассказать о нем разного рода нелестные вещи. В большинстве своем они Ницше не читали, но говорили преимущественно о его слабостях и чудачествах: о его желании играть в «денди», о его манере играть на фортепиано, о его стилистических несуразностях – о всех тех странностях, которые так действовали на нервы добропорядочным жителям Базеля. Такие вещи, конечно, не могли заставить меня отказаться от чтения Ницше, скорее наоборот, были лишь поводом, порождая тайный страх, что я, быть может, схож с ним, по крайней мере в том, что касалось моей «тайны» и моей отверженности. Может быть, – кто знает – у него были тайные мысли, чувства и прозрения, которые он имел несчастье открыть людям, и никто не понял его. Очевидно, он был исключением из правил или по крайней мере считался таковым, своего рода lusus naturae, чем я не желал быть ни при каких обстоятельствах. Я боялся, что и обо мне будут говорить, как о Ницше, – «один такой»… Конечно, si parva componere magnis licet, – он уже профессор, написал много книг и достиг невообразимых высот. Он родился в великой стране – Германии, в то время как я был только швейцарцем и сыном деревенского священника. Он говорил на изысканном Hochdeutsch, он знал латынь и греческий, а может быть, и французский, итальянский и испанский, тогда как единственный язык, на котором с уверенностью изъяснялся я, был Waggis-Baseldeutsch. Он, имея в своем распоряжении все это великолепие, мог себе позволить быть несколько эксцентричным. Но я не мог себе позволить узнать в его странностях – себя».[590]

Сколь многие переживали и будут еще переживать нечто подобное при знакомстве с Ницше? Притяжение, завороженность, страх, неотвратимое желание следовать тем же путем, что и он, или – боязнь оказаться похожим на него, опасение разделить его судьбу. И, наоборот, сколь многие еще будут оставаться совершенно равнодушными, отпуская высказывания в снисходительном тоне или вовсе обходя молчанием эту фигуру… Двойственное отношение швейцарского психолога к Ницше имеет под собой куда более серьезное основание, нежели простое опасение прослыть чудаком: «Но понимаем ли мы, что это значит – сказать «да» инстинкту? Ницше хотел этого и учил этому, и это было для него серьезно. Да, он с необычайной страстью принес в жертву себя, всю свою жизнь идее сверхчеловека, а именно – идее человека, который, повинуясь своему инстинкту, выходит вместе с тем за пределы самого себя. И как же проходила его жизнь? Так, как Ницше напророчил сам себе в «Заратустре»: в том исполненном предчувствия смертельном падении канатного плясуна, «человека», который не хотел, чтобы через него «перепрыгивали».[591] Юнг не стал похожим на Ницше, не стал отшельником, не стал философом. И вместе с тем, он, так или иначе, шел в одном из открытых Ницше направлений: «я пришел из психиатрии, будучи с помощью Ницше хорошо подготовлен для восприятия современной психологии».[592]

Случай с К. Г. Юнгом подтверждает справедливость слов А. Белого: «Его нельзя миновать: он – это мы в будущем, еще не осознавшие себя. Вот, что такое Ницше».[593] Ницше не просто создает философское учение, которое затем обретет своих последователей. Он открывает горизонты новой философской парадигмы. Можно не читать Ницше и, тем не менее, переживать то же, что и он, идти в том направлении, которое было впервые открыто им. Такова ситуация в философии и культуре XX и XXI столетий: образ и дух Ницше запечатлен во всем, что происходит существенного в настоящее время, во всем, что имеет будущее. К. А. Свасьян так характеризует сферу влияния «По ту сторону добра и зла»: «книга, раскупленная современниками в считанных экземплярах, разойдется в ближайшие десятилетия баснословными тиражами, если допустить, что счет мог бы вестись не только по ней самой, но и по: Шпенглеру (в теме гибели Европы), Ортеге (в теме «восстания масс»), Гуссерлю (в теме «кризиса европейских наук»), Максу Шелеру (в теме «ниспровержения ценностей»), Вернеру Зомбарту (в теме героического противостояния гешефту), Вальтеру Ратенау (в теме революции как вертикальной миграции масс), Хайдеггеру (в теме метафизических углублений феномена нигилизма), Андрею Белому (в теме Европы-мулатки и томагавка грядущего хама, грозящего Джоконде), Бердяеву, Шестову, философам жизни, экзистенциалистам, всей волне доктринеров немецкой консервативной революции, от Меллера Ван ден Брука до Эрнста Юнгера, и прочая, прочая, предположив, что центральное место в этой веренице остается за новым типом и качеством восприятия как такового, уже и вовсе не нуждающегося в текстах Ницше, чтобы воспринимать и чувствовать «по Ницше».[594]

Новый тип и новое качество восприятия. Кто бы понял, что в действительности стоит за этими словами, какие новые горизонты открывает опыт Ницше – при условии, что мы сами окажемся открытыми этому опыту, готовыми принять его?«Предстоит длительная череда сплошных обвалов, разрушений, погибелей, крахов: кто бы нынче угадал все это настолько, чтобы рискнуть войти в роль учителя и глашатая этой чудовищной логики ужаса, пророка помрачения и солнечного затмения, равных которым, по-видимому, не было еще на земле?.. Даже мы, прирожденные отгадчики загадок, мы, словно бы выжидающие на горах, зажатые между сегодня и завтра и впрягшиеся в противоречие между сегодня и завтра, мы, первенцы и недоноски наступающего столетия, на лица которых должны были бы уже пасть тени, вот-вот окутающие Европу: отчего же происходит, что даже мы, без прямого участия в этом помрачении, прежде всего без всякой заботы и опасения за самих себя, ждем его пришествия? Быть может, мы еще находимся под слишком сильным воздействием ближайших последствий этого события – и эти ближайшие последствия, его последствия, вовсе не кажутся нам, вопреки, должно быть, всяким ожиданиям, печальными и мрачными, скорее, как бы неким трудно описуемым родом света, счастья, облегчения, просветления, воодушевления, утренней зари…».[595]

Таково учение странствующего по горам базельского профессора классической филологии в отставке: на высоте 6000 футов по ту сторону времени и человека. Ницше предвещает глубочайший кризис европейской культуры, кризис целой парадигмы европейской философской мысли и зарождение новой философской парадигмы: онтологии трансгрессии. Сама философия Ницше, сам его опыт стоит в этой точке перехода, трансгрессии старого европейского духа.

3. Антигегель: О. Шпенглер (история и трансгрессия)

По крайней мере, тем немногим, чьи глаза и подозрение в глазах достаточно сильны и зорки для этого зрелища, кажется, будто закатилось какое-то солнце, будто обернулось сомнением какое-то старое глубокое доверие: с каждым днем наш старый мир должен выглядеть для них все более закатным.

Ф. Ницше

3.1. Ф. Ницше и кризис европейской культуры

«Те, от кого зависит прогресс, – это свободные от связей, чувствующие себя гораздо менее уверенно и гораздо более слабые индивиды, которые опробывают новое и делают это на самые разные лады: они гибнут без числа, не оставив никакого следа, но в целом разрыхляют и время от времени ослабляют участки стабильности, привнося что-нибудь новое в то или иное ослабевшее звено. Это новое постепенно усваивается в целом исправным организмом».[596]

Эта идея, в различных вариациях встречающаяся в сочинениях Ницше, составляет одно из наиболее значительных достижений мыслителя в области переоценки ценностей. Для прогресса, развития, возникновения нового необходимы: трансгрессия, бифуркация, выведение из равновесного и устойчивого состояния, – т. е. нужны слабые, вырождающиеся, больные, злые, ненормальные и аномальные, отклоняющиеся – или те, кто считаются таковыми в рамках определенной перспективы, установленной видом. Все это распространяется не только на сферу биологического существования, но и на культуру. И в области духа действует та же закономерность: нужны дестабилизирующие факторы, выводящие систему за пределы установленных границ. Вот как говорит об этом Ницше в «По ту сторону добра и зла»:

Возникновение вида, упрочение и усиление типа совершается под влиянием долгой борьбы с одинаковыми по своей сути неблагоприятными условиями. Напротив, из опытов заводчиков известно, что виды, на долю которых достаются излишки корма и вообще много ухода и заботы, тотчас же начинают обнаруживать склонность к варьированию типа и богаты диковинными и чудовищными отклонениями (а также и чудовищными пороками). Посмотрим же теперь на какое-нибудь аристократическое общество, скажем, на древний греческий полис или Венецию, как на добровольное или недобровольное учреждение для целей культивирования породы: мы увидим там живущих вместе и предоставленных собственным силам людей, которые стремятся отстаивать свой вид главным образом потому, что они должны отстаивать себя или подвергнуться страшной опасности быть истребленными. Тут нет тех благоприятных условий, того изобилия, той защиты, которые благоприятствуют варьированию типа; тут вид необходим себе как вид, как нечто такое, что именно благодаря своей твердости, однообразию, простоте формы вообще может отстаивать себя и упрочить свое существование при постоянной борьбе с соседями или с восставшими, или угрожающими восстанием угнетенными. Разностороннейший опыт учит его, каким своим свойствам он главным образом обязан тем, что еще существует и постоянно одерживает верх, наперекор всем богам и людям, – эти свойства он называет добродетелями и только их и культивирует.[597]

Таков механизм формирования духа, народа, культуры: требуется отказ от многих возможных вариантов, от плюрализма ценностей и значений, установление жестких, фиксированных границ, фактически исключающих выбор. В неклассической философской мысли появится немало учений, разрабатывающих это положение. Например, в дискурс-аналитическом подходе Э. Лаклау и Ш. Муфф подобное явление будет описано в терминах борьбы за установление значений, артикуляции и гегемонии.[598] Таким способом конституируются дискурсы и метадискурсы (под последними мы понимаем конфигурацию значений, значимостей и смыслов, составляющую единое бытийно-смысловое поле культуры). Чтобы возник духовный тип, культура как универсальная матрица порождения смыслов, требуется предварительное сужение горизонта возможностей и раскрытие единой перспективы бытийно-смысловой определенности:

Таким образом на много поколений вперед прочно устанавливается тип с немногими, но сильными чертами, устанавливается вид людей строгих, воинственных, мудро-молчаливых, живущих сплоченным и замкнутым кругом (и в силу этого обладающих утонченным пониманием всех чар и nuances общества); постоянная борьба со всегда одинаковыми неблагоприятными условиями, как сказано, является причиной того, что тип становится устойчивым и твердым.[599]

Этой установке на формирование устойчивой и твердой перспективы бытия и смысла противостоит другая тенденция, которая выходит на передний план при определенных условия:

Но наконец наступают-таки благоприятные обстоятельства, огромное напряжение ослабевает; быть может, среди соседей уже нет более врагов, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, имеются в избытке. Разом рвутся узы, и исчезает гнет прежней дисциплины: она уже не ощущается необходимостью, условием существования – если бы она хотела продолжить свое существование, то могла бы проявляться только в форме роскоши, архаизирующего вкуса. Вариации, в форме ли отклонения (в нечто высшее, более тонкое, более редкое) или вырождения и чудовищности, вдруг появляются на сцене в великом множестве и в полном великолепии; индивид отваживается стоять особняком и возвышаться над общим уровнем. На этих поворотных пунктах истории сосуществуют и часто сплетаются друг с другом великолепное, многообразное, первобытно-мощное произрастание и стремление ввысь, что-то вроде тропического темпа в состязании роста и чудовищная гибель и самоуничтожение из-за свирепствующих друг против друга, как бы взрывающихся эгоизмов, которые борются за «солнце и свет» и уже не знают никаких границ, никакого удержа, никакой пощады, к чему могла бы их обязывать прежняя мораль. Ведь сама эта мораль и способствовала столь чудовищному накоплению сил, ведь сама она и натянула столь угрожающе тетиву лука: вот теперь она «отжила» или еще отживает свой век. Достигнута та опасная и зловещая граница, за которой поверх старой морали вживается более высокая, более разносторонняя, более широкая жизнь; увлеченный ее потоком «индивидуум» вынужден теперь сделаться своим собственным законодателем, измышлять разные уловки и хитрости для самосохранения, самовозвышения, самоосвобождения. Мы видим сплошные новые «зачем», сплошные новые «как», больше нет никаких общих формул, непонимание и неуважение заключают тесный союз друг с другом, гибель, порча и высшие вожделения ужасающим образом сплетаются между собой, гений расы изливается из всех рогов изобилия Доброго и Дурного, наступает роковая одновременность весны и осени, полная новой прелести и таинственности, которые свойственны юной порче, еще не исчерпавшей своих сил и не знающей усталости.[600]

В этом фрагменте дано предельно точное описание трансгрессии социокультурной самости. Появляются вариации, отклонения и вырождения – все то, что нарушает устойчивость и определенность типа («Die Variation, sei es als Abartung (ins Höhere, Feinere, Seltnere), sei es als Entartung und Monstrosität, ist plötzlich in der größten Fülle und Pracht auf dem Schauplatze, der Einzelne wagt einzeln zu sein und sich abzuheben»).[601] Происходит нарушение установленных ранее границ, тех границ, благодаря которым ценой чудовищных усилий и был сформирован некий культурно-исторический тип. Исчезают общие перспективы (ценности и смыслы), индивид высвобождается из родового и культурного единства. Теперь он должен выстраивать свои собственные перспективы, свои собственные «зачем» и «как». Многое из этого обречено на гибель, происходит дестабилизация, расшатывание, трансгрессия установленной бытийносмысловой определенности. Конечно, приносятся слишком большие жертвы, однако таким и только таким путем создаются условия для возникновения нового, для перехода на более высокий уровень. В данном контексте Ницше не говорит об этом открыто, речь идет о подготовительной работе по преодолению человека (как культурного типа) в целях создания возможностей для возникновения Сверхчеловека. Большая часть всех этих трансгрессивных феноменов окажется лишь неудачной попыткой, большая часть стрел, выпущенных из этого лука, не достигнет своей цели. Но другого пути нет: многие, очень многие должны обречь себя на гибель, апробируя новые пути, нарушая границы, двигаясь в направлении неизведанного и запретного. В конце концов из этого хаоса трансгрессии, возможно, родится новый порядок, новый тип, который будет находиться по ту сторону всего того, что сейчас называется человеком и культурой.

И вот в этом пункте обнаруживается существенное расхождение Ницше с О. Шпенглером. Все те события, о которых говорится в приведенном выше фрагменте, для Шпенглера есть не что иное, как свидетельство наступления эпохи декаданса, кризиса и распада культуры, гибели наций и народов и появления цивилизации, массы, феллахов. Ницше также видел и осознавал все это, фактически предвосхищая основные положения «Заката Европы»:

Что же должны проповедовать теперь философы морали, появляющиеся в это время? Они обнаружат, эти проницательные наблюдатели и поденщики, что все идет к близкому концу, что все вокруг них портится и наводит порчу, что ничто не устоит до послезавтрашнего дня, кроме одного вида людей, неизлечимо посредственных. Одни посредственные только и имеют шансы продолжать существовать и плодиться, – они люди будущего, единственные, кто переживет настоящее; «будьте такими, как они! сделайтесь посредственными!» – вот что повелевает единственная мораль, которая еще имеет смысл и которой еще внемлят. – Но ее трудно проповедовать, эту мораль посредственности! – она ведь никогда не посмеет сознаться, что она такое и чего она хочет! она должна говорить об умеренности и достоинстве, об обязанностях и любви к ближнему, – ей будет трудно скрывать иронию!». [602]

Но Ницше во всем этом видел еще и нечто другое, чего не видел Шпенглер: новую надежду, новый горизонт, новое будущее.

3.2. История культуры в учении О. Шпенглера

Начнем с рассмотрения одного из основополагающих концептов «Заката Европы» – высокой культуры:

С возникновением типа высокой культуры на месте космического («es») появляется сильная единая тенденция. Внутри примитивной культуры одушевленными существами являются, кроме отдельных людей, только племена ироды. Здесь же одушевленность свойственна самой культуре. Все примитивное является суммой форм выражения примитивных связей. Высокая культура – это бодрствование единого громадного организма, который делает носителями единого языка форм с единой историей не только нравы, мифы, технику и искусство, но и входящие в него народы и сословия[603].

Высокая культура представляет собой единую центрированную систему смыслополагания, т. е. метадискурсивное образование с единым центром, распространяющим свою власть на все подчиненные ему элементы. Культура становится самостью более высокого порядка, нежели отдельные индивиды, народы и сословия. Последние получают статус самости только через соотнесенность с этой высшей самостью, только посредством репрезентации лежащего в ее основании «внутреннего значения», трансцендентального означаемого. Важным моментом является то, что Шпенглер утверждает множественный и гетерогенный характер таких метадискурсивных образований, не сводя их к более крупному метафизическому единству, что происходит, например, у Гегеля. Существует множествоза мкнутых метадискурсивных бытийно-смысловых перспектив, которые возникают и исчезают друг подле друга, но не обнаруживают подлинной коммуникации. Их монадообразность обусловливается полаганием в качестве незримого центра специфической «внутренней духовной сущности», «души» которая одна наделяет собственным смыслом все элементы культуры. Формирование таких замкнутых строго центрированных и высоко организованных систем требует не только безоговорочного подчинения всех элементов трансцендентальному означаемому, но и установления непроницаемых границ, отделяющих культуру от всего инородного, прежде всего от других репрезентативных систем такого же порядка, как и она сама (от других культур). Другая культура – другой мир со своей душой.

Вне этого метадискурсивного бытийно-смыслового пространства невозможна самость:

…человек не имеет истории не только до возникновения культуры, но и снова лишается ее, как только цивилизация достигает своего полного и окончательного вида и заканчивается живое развитие культуры., исчерпываются последние возможности осмысленного существования. <…> В реальной истории развитого человека…на карте всегда стояла реализация чего-то насквозь одушевленного, претворение идеи в живой исторический образ.[604]

Возможность осмысленного существования обеспечивается метафизическим процессом реализации потенций души или идеи. Явное отличие от классической метафизики состоит в том, что душа как первоисточник образования смысла у Шпенглера отнюдь не оказывается вечной и неизменной сущностью, наподобие платоновских идей. Трансцендентальное означаемое не вневременно (даже если оно полагает себя в качестве вневременного), оно также вовлечено в исторический процесс становления, оно возникает, развивается и гибнет. Как только душа исчерпает все свои потенции и будет полностью переведена в реализовавшееся состояние, т. е. из трансцендентального становящегося в чистую имманентность ставшего, культура исчезнет, уступив место цивилизации. В противоположность культуре последняя являет собой пространство, лишенное глубинного, пронизывающего все существование и придающего ему единство смысла:

Уходят в небытие великие решения, в которых проявляется внутренний смысл всей культуры. Начинается господство бессмыслицы, зоологии. <…> У этих народов уже нет души. Поэтому у них не может быть собственной истории.[605]

Что представляет собой существование без души, без истории, без объединяющего смысла? Оно есть не что иное, как застывшие формы выражения, лишившиеся того, что они выражали: пустые означающие, утратившие свое трансцендентальное означаемое, т. е. – симулякры. Посткультурная стадия, стадия цивилизации – это период господства симулякров. Смыслы привязаны к соответствующему метадискурсивному пространству и целиком находятся во власти трансцендентального означаемого. Репрезентация образует соответствующий язык форм выражения, который является непосредственным продуктом данной культуры. Однако этот язык форм является более свободным существованием и может быть оторван от породившей его основы. Здесь Шпенглер близок соссюровскому пониманию структуры языкового знака. Означающее может быть освобождено от связи с означаемым. В случае если оно не привязывается к другому означаемому, мы получаем чистый симулякр, не отсылающий ни к чему, кроме самого себя. Или же другое метадискурсивное пространство, еще не выработавшее своего языка, присваивает эти пустые формы для репрезентации собственных глубинных смыслов:

Имеет значение не первоначальный смысл формы, а только сама форма, в которой действенное ощущение и понимание наблюдателя открывает возможность собственного творчества. Сами смыслы не передаются. Глубокое душевное одиночество, лежащее между существованием двух людей различного склада, не становится меньше. Даже если в то время индийцы и китайцы вместе ощущали себя буддистами, внутренне они по-прежнему оставались далеки друг от друга. Те же слова, те же ритуалы, те же знаки – но две различные души, каждая из которых идет своей дорогой.[606]

Перед нами одна система означивания и две различных системы означаемого. Шпенглер приводит пример, когда один и тот же язык (античное право) использовался как средство выражения души трех различных культур – античной, арабской и европейской. Подобное заимствование, однако, не столь безобидно, как может показаться:

Если же ученые хотят собственное право втиснуть в чужую правовую схему, написанную на чужом языке понятий, то понятия остаются пустыми, а жизнь немой. Право становится не оружием, а бременем, и действительность разворачивается не внутри истории права, а параллельно ей.[607]

Симулякр не перестает быть симулякром, даже если означающему привито новое означаемое. Вопрос лишь в том, что окажется сильнее: либо трансцендентальное означаемое сможет пробиться сквозь толщу чужеродных форм выражения и навязать им свою волю, либо пустые означающие задавят и оттеснят вглубь душу культуры, что может стать непреодолимым препятствием на пути разворачивания метадискурсом собственной бытийно-смысловой перспективы. Так или иначе, культура как самость высшего порядка находится под угрозой других культур, причем в первую очередь со стороны формального означающего уровня. Существенного влияния на уровне означаемых Шпенглер справедливо не признает: «Смыслы не передаются».

Однако нас в настоящем исследовании в большей степени интересует вопрос формирования индивидуальной самости посредством социокультурного контекста и пути ее трансгрессии. Статус самости субъект получает не через культуру напрямую, но через такие конститутивные для данного метадискурса единицы, как народы, нации и сословия. Перед нами трансценденция, включающая уже не два, но три уровня: индивид трансцендирует себя в направлении сословия и нации, через них – в направлении культуры и, наконец, через последнюю – к лежащему в ее основании трансцендентальному означаемому (душе, идее). Сословия, нации и народы по отношению к культуре представляют собой самость второго порядка, конституируемую исключительно в рамках первой, но не наоборот:

Со всей решительностью необходимо констатировать: великие культуры – это нечто совершенно изначальное, поднимающееся из самых глубин душевности. Народы же в рамках культуры по своей внутренней форме и в соответствии со всем их явлением выступают не ее инициаторами, а творениями. <…> Не «арабы» создали арабскую культуру. Магическая культура., зародившаяся при Христе, в качестве одного из последних своих великих достижений создала арабский народ… Мировая история – это история великих культур, а народы представляют собой лишь символические формы, в которых люди этих культур реализуют свои судьбы.[608]

Субъекты более низшего порядка (народы) конституируются субъектами более высшего порядка – метадискурсивными образованиями. Этот тезис следует отличать от постструктуралистского утверждения конституированного характера субъективности. В последнем случае речь идет о неопределяемости первоисточника: любая субъективность (индивидуальная или коллективная) конституируется на пересечении множества гетерогенных бытийносмысловых перспектив и ее единство представляет собой перманентно преобразующуюся конфигурацию. Важно: не множественность и гетерогенность как таковые (поскольку они не существуют сами по себе наподобие субстанций), но именно множество гетерогенных перспектив, которые сами сконституированы на основе других перспектив, в свою очередь, также сконституированных. У Шпенглера представлена стандартная репрезентативная иерархическая метафизическая модель. На основе души (трансцендентальное означаемое) формируется метадискурсивное пространство репрезентации (культура), в рамках которого образуются единицы следующей ступени в иерархии репрезентации первоначала – народы и нации, а на другой ступени – классы и сословия. Однако, как уже было отмечено, само первоначало здесь оказывается вовлеченным в поток времени и становления – душа рождается, развивается, стареет и гибнет.

Народы Шпенглер подразделяет на пранароды, нации и феллахов. В этой классификации только средний элемент имеет подлинно культурный смысл, два крайних представляют собой нечто несамодостаточное, переходное. Нация формируется в рамках созревающей культуры посредством репрезентации развернувшейся во всей полноте идеи. Пранароды еще не сконцентрировали свое существование вокруг единого метафизического центра, феллахи уже лишились такого центра. Их бытие – это хаотичное блуждание, уклоняющееся от определенности перетекание из одной формы в другую, т. е. трансгрессия. Или же это застывшие формы порядка, означающие, лишившиеся означаемых, – симулякры. Это и есть трансгрессивный режим бытия самости в социокультурном измерении.

Метафизический режим, формирующий нации и внутри них классы и сословия, неизбежно предполагает практику исключения, порождения остатка:

Не бывает культурного народа, в который входили бы все без исключения. Такое возможно только среди пранародов и «феллахов», в существовании народов, не имеющем глубины и исторического значения. До тех пор пока народ является нацией и реализует судьбы нации, в нем имеется меньшинство, которое от имени всех представляет и вершит его историю.[609]

Нация включает только ограниченный круг избранных, меньшинство, обладающее правом на репрезентацию центра и на насильственное подчинение магистральной перспективе всех прочих элементов. Посредством такой организации выстраивается строгий символический социальный порядок. Но такой порядок сопряжен с выпадением множества субъектов в сферу остатка, бытия, лишенного самостного значения, что особенно ярко проявляется в сословной иерархии:

Внутри любой культуры крестьянство представляет собой часть природы и бодрствования, то есть чисто безличное выражение, а аристократия и духовенство, напротив, являются продуктом отбора и образования и, таким образом, выражением совершенно личностной культуры, и смотрят свысока не только на варваров или отверженных, но и на всех не относящихся к их сословию. Этот остаток отверженных отстраняется дворянством как «народ» и духовенством – как профанизм, и критерием выступает развитие формы.[610]

В сословной иерархии крестьянство имеет значение несословия – бесформенного, лишенного исторического (т. е. репрезентирующего культурный центр) существования. Этот нередуцируемый остаток составляет первую ступень трансгрессии социально-культурной самости. Это стадия пассивной трансгрессии: остаток формируется как необходимый и одновременно побочный результат установления репрезентативного иерархического порядка. Он не оказывает сколь либо существенного воздействия на порядок, но сам находится в вынужденном подчинении у него. Глубоко символический смысл власти и веры для них не доступен, как латынь католического богослужения, они подчиняются символическому порядку только внешне. Их собственное существование протекает в ином режиме по сравнению с подлинными сословиями. Трансгрессия и трансценденция сосуществуют друг подле друга в рамках метадискурсивного пространства, которое и обеспечивает нейтрализацию трансгрессии. Широкие слои пассивной трансгрессии составляют ту платформу, на которой возвышается иерархическое здание самости-трансценденции. Так продолжается до тех пор, пока трансцендентный центр имеет достаточно власти, чтобы подчинять себе трансгрессивные элементы. Как только эта власть начинает ослабевать, трансгрессия приходит в движение и из пассивной стадии переходит в активную:

На исходе позднего периода любой культуры более или менее насильственными методами прекращается и история сословий. Стремление к свободной жизни, лишенной корней, одерживает верх над великими культурными символами, которые городское население уже не понимает и не выносит. [611]

Центр утрачивает свою символическую власть, символы из представителей трансценденции превращаются в симулякры, которые сразу же становятся мишенями для активизировавшихся трансгрессивных слоев. Сначала возникает так называемое третье сословие, которое, по Шпенглеру, сословием не является, поскольку конституируется не на основе репрезентации высшей идеи, но на базе протеста против существования высших сословий (дворянства и духовенства) и идей. Это протест против символической власти как таковой, протест против трансценденции и выстраиваемого на ее основе порядка. Эту ступень можно обозначить как направленную трансгрессию. Она осуществляется в рамках утрачивающего свою значимость порядка трансценденции и направлена на его устранение. Трансгрессия здесь выступает в качестве бытийно-смыслового вектора, объединяющего людей разного рода на основе протеста и идущего вразрез с вектором трансценденции. Здесь мы имеем пример единства, сформированного трансгрессией. Но это единство, не скрепленное печатью трансценденции и возникшее только в движении отрицания, остается внешним и непрочным. Направленная трансгрессия сменяется хаотизацией или разнонаправленной трансгрессией – возникает «четвертое сословие» или масса:

Это нечто абсолютно бесформенное, испытывающее ненависть к любой форме, к любым иерархическим различиям, к любой собственности и упорядоченному знанию. Это новые городские кочевникидля которых рабы и варвары античности, шудры в Индии и вообще все, что представляет из себя человек, в равной мере является чем-то текучим, совершенно оторванным от своих истоков, отказывающимся признавать свое прошлое и не имеющим будущего. Таким образом, четвертое сословие является выражением истории, переходящей во внеисторическое состояние. Масса – это конец, радикальное ничто.[612]

Здесь социально-культурная самость уже полностью переходит в трансгрессивный режим существования: трансценденция в качестве горизонта формирования самости в контексте истории и культуры устранена; трансгрессия, бывшая в лице третьего сословия оформленной в устремленный в одно направление вектор, теперь распадается на множество разнонаправленных, находящихся в хаотическом блуждании векторов. Собственно, такое существование уже не может называться самостью, это просто существование. Тема масс является одной из центральных для философии XX столетия и современности. Для Шпенглера, как и для большинства авторитетных мыслителей, уделявших внимание данной проблеме, этот термин является маркированным: при всей беспристрастности изложения нельзя не заметить негативной тональности, которая особенно усилена формулировкой «конец, радикальное ничто». Проблема, однако, состоит не в том, чтобы реабилитировать массу как способ бытия социально-исторического посредством обнаружения в ней различного рода смысловых конфигураций, ничуть не уступающих первичным сословиям. Подобные попытки раскрыть в массах определенный организующий смысл противоречат самому понятию массы, превращая его во что-то другое. Масса – не новый способ организации, но способ радикальной дезорганизации, деструкции установившегося порядка и сформированной на его основе самости. Важно показать, что такая характеристика сама по себе не является чем-то негативным. Онтологическое исследование вообще работает не с оценками, а если оно в итоге и оказывается от них не свободным, то это еще совершенно ничего не говорит об их фундаментальности и первичности. Так же, как обнаружение фрейдистами различного рода сексуальных комплексов и фиксаций в произведениях искусства еще ничего не говорит об их фундаментальном значении для самого произведения искусства. Оценочная тональность – равно как и сексуальная подоплека – может возникать и в качестве побочного продукта – это всегда следует иметь в виду всем искателям и глашатаям фундаментальности.

Рассмотрим еще раз механизм конституирования социально-исторической самости на примере шпенглеровского осмысления политики:

Политикой называется тот способ, с помощью которого это текучее существование самоутверждается, растет, одерживает верх над другими жизненными потоками. Вся жизнь – это политика, в каждой своей инстинктивной черте, до самой глубинной сути. <…> Такие потоки существования в рамках высоких культур, где только и может существовать высокая политика, возможны только во множественном числе. Ведь народ является таковым только по отношению к другим народам. Именно поэтому самое естественное и расовое отношение между ними – это война. Таков факт, который не могут отменить никакие истины. Война – это первичная форма политики всех живых существ. Можно даже сказать, что в глубине борьба и жизнь суть одно и то же и что с желанием борьбы угасает и бытие. <… > Если всякая высокая политика является заменой меча более духовным оружием, а честолюбие государственного деятеля на высших стадиях любой культуры направлено на то, чтобы сделать войну почти ненужной, то все же остается глубинная связь между дипломатией и военным искусством: тот же характер борьбы, та же тактика, та же военная хитрость, необходимость материальных резервов в тылу для придания веса операциям. Даже цель одна и та же: рост собственной жизненной единицы – сословия или нации – за счет других.[613]

Конституирование самости требует конституирования множественности Других, по отношению к которым самость и будет определяться в качестве таковой. Поэтому для существования народа, нации, сословия необходимы другие народы, нации и сословия, с которыми будет вестись борьба за власть и признание, борьба за самость. Очень точная формулировка цели: рост собственной жизненной единицы – самости – за счет других. Метадискурсивные образования формируются только на базе установления жестких границ, поддерживающих самость в оформленном, определенном состоянии, отделяющем ее от всего другого. Любой альтруизм здесь губителен, поскольку он предполагает ослабление собственных границ и грозит потерей самости. Самость должна противополагаться другому и должна вести борьбу с другим за власть, за право быть центром – т. е. устанавливать магистральную бытийно-смысловую перспективу, которой будет подчинено все существование. Вот как это происходит:

…индивидуум идентифицирует себя с судьбой и центром мира и ощущает свою личность лишь как оболочку, в которую облачается история будущего.

Наипервейшая задача заключается в том, чтобы сделать что-то самому. Вторая кажется менее заметной, но она труднее и имеет далеко идущие последствия: создать традицию и побудить остальных продолжить ее как свое собственное дело, в том же ритме и духе, высвободить поток единообразной деятельности, для которого уже не нужен первоначальный вождь, чтобы быть «в форме».[614]

Так конституируется историческая личность: за счет самоидентификации с метадискурсивным центром и распространения власти этого центра на других. Сама личность изначально не является центром и не создает его, но только отождествляет себя с ним, тем самым переводя его из метафизического плана на феноменальный уровень, делая его зримым, осязаемым, слышимым, способным оказывать воздействия. Это Наполеон и Гегель как две формы воплощения Абсолютного духа, завершающего историю в гегелевской трактовке. Историческая личность не творит историю, но через личность легче развернуть порядок репрезентации, необходимый для формирования культурно-исторической самости как первого, так и второго порядка. Необходимо заставить других служить центру, репрезентировать его всем своим существованием. Это принципиальный момент:

…создание традиции означает уменьшение фактора случайности. [615]

Вот против чего направлено конституирование таких метадискурсивных образований, как высокие культуры. Случайность устраняется путем повышения коэффициента определенности до максимальных пределов, путем установления пределов возможного, которые нельзя переступать:

Характерным для политика высокого ранга является то, что ему редко приходится приносить жертвы из-за переоценки границ возможного и в то же время он не упускает ничего из того, что может быть осуществлено. <…> Основные формы государства и политической жизни, направление и состояние его развития уже заданы в свое время и неизменны. Все политические успехи достигаются в этих границах, а не за их пределами.[616]

Культура – это всегда бытие в границах, а политика – способ поддержания существования в рамках этих границ. Это трансценденталистский режим бытия. Но есть и другой путь:

Но есть и опасная граница возможного, которую совершенный такт дипломатов периода барокко почти никогда не затрагивал, но о которую постоянно спотыкаются идеологи. Существуют повороты в истории, когда умелый дипломат позволяет себе некоторое время плыть по течению, чтобы не утратить власть. Каждая ситуация имеет свой предел эластичности, который необходимо тонко чувствовать. Любая свершившаяся революция всегда доказывает недостаток политического такта и у правительства и у его противников.[617]

Во введении к своему труду Шпенглер обращается к вопросу соотношения философии и социально-исторического контекста. Для него подлинный философ – рупор трансцендентального означаемого, лежащего в основании современной ему социокультурной действительности:

Вот почему пробным камнем ценности мыслителя я считаю степень понимания им великих фактов современности. Только тут выясняется, является ли такой-то только ловким конструктором систем и принципов, обладает ли он только известной начитанностью и ловкостью в определениях и анализах, – или сама душа эпохи говорит из его произведений и интуиций.[618]

Но как быть в ситуации, когда у эпохи больше нет души, когда сменяющая культуру цивилизация утрачивает трансцендентальное означаемое и весь язык форм превращается в конгломерат симулякров? Какая душа говорит из философских произведений XX столетия, в том числе «Заката Европы»? Не является ли первостепенной и единственной задачей современной философии выражение отсутствия души как определяющего факта современности? Из подобных вопросов вытекает более радикальный вопрос о принципиальной возможности философии в период цивилизации или, как принято говорить сейчас, в ситуации постмодерна:

Речь идет о деле величайшей серьезности: возможно ли вообще сегодня или завтра существование настоящей философии? В противном случае было бы благоразумнее стать плантатором или инженером, чем-нибудь настоящим и подлинным, вместо того, чтобы пережевывать затасканные темы, под предлогом «новейшего подъема философского мышления», и лучше построить мотор для летательного аппарата, чем новую и столь же излишнюю теорию апперцепции. Действительно, жалкое содержание жизни, посвященной тому, чтобы еще лишний раз и немножко по-иному, чем это делала сотня предшественников, формулировать понятие воли и психофизического параллелизма. Допускаю, что это может быть «профессией», но это отнюдь не философия.[619]

Шпенглер, впрочем, нашел путь, позволяющий его собственной философии не быть профессией в кавычках, но занимать свое строго необходимое место в современной эпохе. Единственная подлинная задача, оставшаяся философии в настоящий момент, состоит не в созидании, но в деструкции сформированной на базе старой культуры самости через разоблачение ее историчности, т. е. конструктивности:

Западный скептицизм, если он хочет быть внутренне необходимым и явить собой символ нашей клонящейся к концу душевной стихии, должен быть насквозь историчным. Он упраздняет, признавая все относительным историческим феноменом. [620]

Важно заметить, что такая позиция в философии, согласно Шпенглеру, является строгим проявлением культуры, точнее цивилизации. Таким образом, ему удается интегрировать свое существование в качестве философа в пусть и исчезающее единство социально-исторического контекста и тем самым сохранить свою самость:

Все сводится к тому, чтобы уяснить себе это положение, эту судьбу, и понять, что, как бы мы ни обманывали себя относительно действительного состояния вещей, мы не можем перешагнуть через него. Кто не сознает этого, не имеет места среди своего поколения. Он останется глупцом, шарлатаном или педантом.[621]

Благодаря этой позиции удается сохранить многое от порядка трансценденции. Прежде всего, остается незатронутым бытие в границах: мы не можем перешагнуть через определенное современным состоянием культуры (цивилизацией) положение вещей, мы должны оставаться внутри него, должны видеть в нем свою судьбу. Тем самым сохраняется и последней остаток трансценденции посредством утверждения нынешнего состояния в качестве судьбы – т. е. того, что превосходит волю отдельного индивида или коллектива, что превосходит саму наличную ситуацию в качестве обеспечивающего ее единство и осмысленность основания. Взятая сама по себе современная ситуация есть бессмысленность в чистом виде, что было доказано Шпенглером в ходе последующего за введением исследования. Но в качестве момента и проявления судьбы даже эта бессмысленность обретает свой смысл как особый период завершения великой культуры. Завершение великого само составляет часть или момент великого – призрак Гегеля проходит сквозь весь замысел «Заката Европы». Благодаря осознанию судьбоносного характера настоящих событий оказывается возможным говорить о современном поколении и о своей принадлежности к нему. Пусть это и будет поколение феллахов, но все же иметь свое место среди этого поколения лучше, нежели находиться по ту сторону какого бы то ни было единства и быть «глупцом, шарлатаном или педантом». Оставаясь в конечном итоге верным трансценденции, Шпенглер утверждает, что для философа это последний путь. Но мы знаем, что есть и другой путь, который отверг Шпенглер и который принял Ницше. Это путь трансгрессии.

3.3. Ницше contra Шпенглер

Трансгрессивный режим бытия стремится не удержать существование в рамках очерченных границ возможного, но довести его до предела возможного и переступить этот предел, тем самым разрушив его. Философия возможного – это философия трансценденции. Философия трансгрессии требует невозможного – такова философия Ф. Ницше, такова философия Ж. Батая. Не замыкаться в границах самости, очерченных кругом возможного в целях самосохранения, но превосходить всякую заданность и определенность, любить в человеке то, что он переход и гибель, мост, а не цель («was geliebt werden kann am Menschen, das ist, dass er ein Übergang und ein Untergang ist»).[622] Шпенглер охарактеризовал бы такой способ бытия как радикальное ничто. Его философия есть ностальгия по трансценденции, которая уже не определяет его собственное социально-историческое существование. Но когда мы читаем Ницше, нас охватывает чувство глубочайшего освобождения, освобождения от гнета трансценденции, от необходимости быть самостью и репрезентировать какую бы то ни было идею: «Я северный ветер для спелых плодов». [623] («Ein Nordwind bin ich reifen Feigen»).[624]

Каково было Шпенглеру ощущать себя представителем феллахов, частью не имеющей ни будущего, ни прошлого массы – и при этом писать о высоких культурах, нациях и сословиях, находящихся в самом средоточии исторического бытия, в каждом своем жесте и взгляде обнаруживающих печать великой идеи, волю полной сил и надежд души? Но вопрос может быть поставлен и иначе: возможно ли было бы столь ясное и отчетливое уразумение существа социально-исторической трансценденции без мрака и хаоса абсолютной трансгрессии? И возможно ли было бы разоблачение ее конструктивности, перспективности и, следовательно, лживости, неистинности (в ницшевском смысле), не будь у нас другой перспективы, позволяющей смотреть на трансценденцию иначе, нежели ее собственными глазами? Объявив себя последователем Ницше, Шпенглер взял из его многогранного учения только тотальный пессимизм, следовательно, больше Шопенгауэра, чем Ницше.

В трансгрессии он не смог увидеть того, что видел Ницше: новый бросок игральных костей, переигрывание уже сыгранной партии, новый шанс, новые горизонты. То, в чем Шпенглер видел вершину культурного существования (группу высоких культур), Ницше все еще рассматривал как неудачную попытку, как то, что должно быть переиграно и превзойдено:

Чем выше вещь родом, тем реже она удается. О высшие люди, разве не все вы – не удались?

Не падайте духом, что с того! Сколь многое еще возможно! Учитесь смеяться над собой, как надо смеяться!

Что ж удивительного, что вы не удались или удались наполовину, вы, полуразбитые! Не бьется ли и не толкается ли в вас – будущее человека?

Все, что в человеке самое далекое, самое глубокое, звездоподобная высота и необыкновенная сила его, – не бурлит ли все это в котле вашем?

Что же удивительного, если иной котел разбивается! Учитесь смеяться над собой, как надо смеяться! О высшие люди, сколь многое еще возможно!

И, поистине, сколь многое удалось уже! Как богата эта земля меленькими, хорошими, совершенными вещами, вещами, – вполне удавшимися!

Окружайте себя малыми, хорошими, совершенными вещами, высшие люди! Их золотая зрелость исцеляет сердце! Совершенное учит надеяться.[625]

Ницше видел достойное смеха даже там, где Шпенглер обнаруживал высокое и противопоставлял его низкому – неорганизованному, хаотичному. Смех – одно из наиболее характерных проявлений трансгрессии – задает совершенно иной режим существования и открывает иную бытийно-смысловую перспективу, в которой все вещи предстают в другом свете. То, что в меланхолической перспективе Шпенглера раскрывалось как утрата ценного объекта, в перспективе Ницше представало как то, что должно быть превзойдено.

Высшее достижение культуры – культурно-историческая самость – всего лишь разбивающийся со временем кипящий котел. И он должен разбиться: «Was Wunders, dass mancher Topf zerbricht! Lernt über euch lachen, wie man lachen muss! Ihr höheren Menschen, oh wie vieles ist noch möglich!».[626]

В «Так говорил Заратустра» есть место под названием «О прохождении мимо». У ворот большого города Заратустру встречает шут, называвшийся «обезьяной Заратустры». В красноречивых выражениях он критикует город как пространство, абсолютно лишенное того, что можно было бы назвать культурой (как раз в шпенглеровском смысле). Шпенглер и сам считал большой город, мировую столицу, прямым выражением цивилизации. Но Заратустра не приемлет критики и предостережений шута:

«Зачем так долго жил ты в болоте, что сам должен был сделаться лягушкой и жабою?

Не течет ли теперь у тебя самого в жилах гнилая, пенистая болотная кровь, что научился ты так квакать и поносить?

Почему не ушел ты в лес? Или не пахал землю? Разве море не полно зелеными островами?

Я презираю твое презрение; и, если предостерегал ты меня, – почему не предостерег ты самого себя?

Из одной только любви должно воспарить презрение мое и предостерегающая птица моя – но не из болота! —

Тебя называют моей обезьяной, ты, бесноватый шут; но я называю тебя своей хрюкающей свиньей, – хрюканьем портишь ты мне мою хвалу шутовства.

Что же заставило тебя хрюкать? Никто достаточно не льстил тебе, поэтому и сел ты вблизи этой грязи, чтобы иметь основание вдоволь хрюкать, —

– чтобы иметь много поводов для мести! Ибо месть, ты, тщеславный шут, и есть вся твоя пена, я разгадал тебя!

Твое шутовское слово вредит мне даже там, где ты прав! И если бы слово Заратустры было даже сто раз право, – ты бы все-таки, моим словом, – вредил мне!»

Так говорил Заратустра; потом он посмотрел на большой город, вздохнул и долго молчал. Наконец он заговорил так:

– Мне противен этот большой город, не только этот шут. И здесь и там нечего улучшать, нечего ухудшать!

Горе этому большому городу! – Мне хотелось бы увидеть огненный столб, в котором сгорит он!

Ибо такие огненные столбы должны предшествовать великому полдню. Но всему свое время и своя собственная судьба. -

И такое поучение даю я тебе, шут, на прощание: где нельзя уже любить, там нужно – пройти мимо! —

Так говорил Заратустра и прошел мимо шута и большого города.[627]

Ницше принял то, что отказался принять Шпенглер: трансгрессивное существование вне какого-либо единства, без родины, вне культурно-исторического контекста. Но не лучше ли в данной ситуации как раз не иметь места среди своего поколения, не иметь истории и культуры, не существовать внутри каких-либо метадискурсивных образований? Это означает полностью отказаться от бытия в качестве культурно-исторической самости, стать для своих современников (своего поколения) призраком или, еще хуже, – глупцом, шарлатаном или педантом. Ницше и ощущал себя таким призраком, несовременным и несвоевременным, не имеющим духовной общности ни с кем из окружавших его в настоящем людей. Он даже готов был назвать себя шутом и поэтом: «Nur Narr, nur Dichter». Скоморох и поэт – две наиболее характерные формы трансгрессивного бытия, позволяющие ускользать от самости и идентичности, не быть тем, кто ты есть. Но есть и еще одно значимое отличие: там, где Шпенглер видит закат и определяет роль философа как могильщика испускающей дух культуры, Ницше ожидает великий полдень. Закат Европы – это закат классической метафизики и порядка трансценденции как основания конституирования культурно-исторической самости. Полдень – это отнюдь не переход к новому порядку (который, правда, наступит в той или иной форме),

но, собственно, сам момент перехода, «мгновение самой короткой тени», когда иллюзия трансценденции становится явной и существование предстает как вечно возвращающаяся игра света и тени, освобожденная от бремени идеи, культуры и истории, от Платона и Гегеля. И от Шпенглера. Это и есть трансгрессивный режим бытия, трансгрессия культурно-исторического контекста бытия самости. И это также философия – но не из горизонта трансценденции, а из горизонта трансгрессии. Смысл высвобождается из детерминированного метадискурсом магистрального направления и начинает разворачиваться сразу в нескольких разнонаправленных перспективах, не устанавливая никакого иерархического порядка. Смысл начинает играть.

4. История доктора Мартина Хайдеггера[628]

Попал он в дурную компанию, кинул святое писание за дверь и под лавку и стал вести безбожную и нечестивую жизнь.

Народная книга. История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике

Феномен временности (темпоральности) является ключевым моментом, узловым пунктом хайдеггеровской онтологии. Именно здесь лежит точка соприкосновения философии Хайдеггера с учением Ницше. Но здесь же заложен и момент глубочайшего расхождения между двумя немецкими мыслителями. Для Ницше время как вечное возвращение есть утверждение становления: «Все идет, все возвращается, вечно вращается колесо бытия. Все умирает, все вновь расцветает, вечно бежит год бытия. Все погибает, все вновь складывается; вечно строится тот же дом бытия. Все разлучается, все снова друг друга приветствует; вечно остается верным себе кольцо бытия».[629] («Alles bricht, Alles wird neu gefügt; ewig baut sich das gleiche Haus des Seins. Alles scheidet, Alles grüsst sich wieder; ewig bleibt sich treu der Ring des Seins»).[630] Важно с самого начала не ошибиться, что понимает здесь Ницше под «бытием»: не присутствие, не сущее, но – становление, в котором бытие и сущее есть лишь эффекты этого становления. Для Хайдеггера акценты иные: временность есть горизонт бытия именно как присутствия. Временность есть тот способ, каким бытие (Sein) становится доступно («открыто») пониманию в нашем существовании (Dasein). Вместе с бытием в философии Хайдеггера сохраняет (или вновь приобретает) свою значимость базовый концепт классической метафизики – Истина. Истина есть просвет бытия. Тем самым Хайдеггер возрождает дискурс о бытии, начало которого было положено Парменидом. Задача Ницше состоит как раз в обратном: в деструкции этого дискурса – того дискурса, который задавал направление философской мысли на тысячелетия. Отказ от бытия означает и отказ от истины: «На Севере – шепну стыдливо – // Любил каргу я, дрянь на диво, // Карга та «истиной» звалась…».[631] («Im Norden – ich gestehs mit Zaudern – // Liebt ich ein Weibchen, alt zum Schaudern: // «Die Wahrheit» hieß dies alte Weib…»).[632] Взамен утверждается новая перспектива, перспектива игры: «У птиц уроки тщился брать я, // И вот теперь созрел я, братья, // Для новой жизни, для игры…».[633] (««Im Fliegen lernt ich, was mich äffte, – // Schon fühl ich Muth und Blut und Säfte // Zu neuem Leben, neuem Spiel…»).[634]

Современной философии еще только предстоит научиться мыслить в этой перспективе: заново или с самого начала. Ницше возвращает нас к гераклитовскому пониманию вечности как ребенка, играющего в кости, – к тому образу мыслей, который не был в достаточной мере усвоен западной метафизикой вследствие ориентации на линию Парменида и Платона. Возобновляя линию Гераклита, Ницше говорит: «становление – вовсе не иллюзорное состояние; быть может, наоборот, мир сущего – иллюзия».[635] «Коль скоро все течет, мимолетность есть какое-то качество («истина»), а непреходящая долговечность – простая видимость».[636] Но не менее значимой задачей является и подведение итогов уже пройденного пути: Хайдеггер не просто восстанавливает дискурс о бытии, но одновременно доводит его до своего логического предела, до точки завершения.

В области онтологии и метафизики М. Хайдеггер занимает такое же положение на изломе и повороте горизонтов философствования, как Кант и Гегель. Его мышление зарождается и начинает свое движение на распутье, в точке схождения и расхождения принципиально различных способов философского познания. По отношению к классической философской традиции (от античности до Нового времени включительно) Хайдеггер не занимает позицию находящегося вовне: он философствует в рамках проблематики, сформированной всем предшествующим опытом философского мышления. Даже используемый им категориально-понятийный аппарат во многом есть аппарат немецкой классической философии. Его философствование осуществляется изнутри классики, движется в заданном ею направлении, но одновременно уходит в сторону, движение непрестанно смещается с определенной траектории, подобно тому, как постоянно происходит смещение орбиты движущейся планеты. Смещается сама традиция, сквозь нее начинает просвечивать нечто иное. В случае с Хайдеггером мы имеем дело с палимпсестом наоборот: не старое прочитывается сквозь новое, но новое проступает сквозь старое.

В. А. Конев пишет по этому поводу: «На заре европейской культуры, в начале пути европейской философии Парменид поставил камень, на котором было два указателя: направо пойдешь – истину обретешь и вечность бытия, которое всегда есть; налево пойдешь – множество мнений и смерть обретешь, здесь непостоянство, случай и произвол. Вся европейская культура выбрала правую дорогу – путь истины, путь необходимости и долженствования. Этот тип мысли и действия породили религию, науку, технику и долг. Хайдеггер, возвращаясь к камню Парменида, выбирает другой путь, другое направление постижения бытия – путь времени, путь смерти и рождения, путь конечности. Нужно суметь пройти этим путем, нужно решиться признать временность бытия, отвергнутую Парменидом».[637]

Хайдеггер продолжает философствовать из горизонта трансценденции, но сама трансценденция приобретает у него совершенно иную смысловую наполненность, по сравнению с классическим употреблением этого понятия. У немецкого мастера трансценденция по своему характеру приближается к трансгрессии. Наиболее отчетливо эта тенденция обнаруживается в его разработке базовой онтологической категории времени.

4.1. Темпоральность как горизонт понимания бытия в учении М. Хайдеггера

Для адекватного понимания хайдеггеровского истолкования феномена времени необходимо с самого начала удерживать в поле зрения различие между временностью Dasein и темпоральностью. Это разграничение заявлено Хайдеггером уже в заголовке первой части «Бытия и времени»: «(1) Интерпретация присутствия (Dasein) на временность и (2) экспликация временности как трансцендентального горизонта вопроса о бытии».[638] Интерпретация Dasein (1) направлена на раскрытие временности в качестве основного условия, делающего возможным тот факт, что Dasein разомкнуто самому себе и вместе с этой разомкнутостью ему соразомкнут мир и раскрыто внутримирное сущее. Проще говоря, временность предстает как онтологическое основание бытия Dasein, как то, что составляет фундамент его способа бытия.

Экспликация временности как трансцендентального горизонта вопроса о бытии (2) предполагает выявление феномена времени как условия, делающего возможным нечто подобное пониманию бытия как такового. Здесь предполагается переход от временности как горизонта понимания бытия Dasein к временности как горизонту понимания бытия вообще. Временность, выступающую в качестве такого условия, Хайдеггер называет темпоральностью. Разработка данной проблемы должна была составить третий, оставшийся неопубликованным раздел первой части «Бытия и времени», заявленный в плане под названием «Время и бытие». В 1927 в Марбурге Хайдеггер читает курс лекций, текст которых был опубликован в 1975 году Фридрихом-Вильгельмом фон Херрманном под названием «Основные проблемы феноменологии». В этом тексте представлена уже не подготовительная аналитика Dasein, но подход к разработке фундаментально-онтологического вопроса о смысле бытия вообще через выявление временности как горизонта всякого понимания бытия. Непосредственно анализу проблемы темпоральности в «Основных проблемах феноменологии» посвящены три последних параграфа второй части (20–22). Мы остановимся на этих параграфах достаточно подробно с целью прояснения содержания понятия темпоральности и выявления в нем тенденции к переходу от трансценденции к трансгрессии.

Мы не придерживаемся мнения, что изложение положений Хайдеггера «простым языком» способствует лучшему уяснению его идей. Напротив, всякое упрощение приводит, на наш взгляд, только к выхолащиванию основополагающих интенций его мысли. Поэтому при анализе хайдеггеровских текстов мы будем стараться максимально сохранять авторскую терминологию.

Подступ к раскрытию понятия темпоральности Хайдеггер начинает с анализа феномена понимания[639] Такой подход обусловлен тем, что темпоральность, временность как условие понимание бытия, предполагает выявление чего-то подобного бытию вообще, которое не может быть схвачено в понятии непосредственно. Бытие как таковое никогда не может быть постигнуто само по себе. И все же, по Хайдеггеру, мы постоянно и неизбежно находимся в каком-то определенном отношении к бытию как таковому, а именно – через посредство феномена понимания: «экзистирующему Dasein принадлежит нечто такое, что названо пониманием бытия. Мы стоим перед тем фактом, что мы понимаем бытие, или, лучше, – мы стоим в самом этом факте».[640] Таким образом, к бытию как таковому возможно прийти только через анализ экзистирующего Dasein, которому принадлежит нечто такое, как понимание бытия, причем не задним числом, но в качестве основного условия его экзистирования.

Понимание в экзистенциальной аналитике Хайдеггера не является специфической разновидностью познавательной деятельности, но принадлежит сущностному устроению Dasein, т. е. представляет собой экзистенциал. Так взятое понимание не тождественно постижению сущего в понятии. Экзистенциальное понимание вообще направлено не на сущее, а на бытие сущего. Такое понимание не обязательно должно быть тематически выражено, всякое допредикативное высказывание о сущем уже понимающее. Вообще любое отношение к сущему представляет собой понимание, независимо от того, является ли это отношение теоретическим, практическим или каким-либо иным по своему характеру. Практическое обхождение с сущим предполагает не меньше понимания, чем теоретическое познание. Но что это значит, что любое обхождение с сущим представляет собой понимание? Хайдеггер уточняет структуру понимания как набросок: «Понимать – означает точнее – набрасывать себя в направлении некоторой возможности, и в наброске всякий раз в некоторой возможности удерживаться».[641] Под возможностью Хайдеггер подразумевает определенный способ бытия того или иного сущего. Понимание, таким образом, есть набросок сущего в направлении его способа бытия, т. е. определенной возможности быть, или набросок бытия сущего. Позднее Ж. П. Сартр будет говорить о проекте как «ничтожении данного» посредством горизонта некой цели – того, чего еще нет. Однако целью данного анализа у Хайдеггера (темпоральность как источник понимания бытия) является не бытие сущего, а бытие как таковое. Каким образом понимание бытия сущего предполагает одновременно и понимание бытия как такового? Или: каким образом разнообразные способы бытия ведут к бытию как таковому? Хайдеггер говорит об этом следующее: «Мы понимаем сущее только в той мере, в какой мы набрасываем его в направлении бытия; само же бытие должно при этом некоторым образом быть понято, т. е. бытие, в свою очередь, должно набрасываться в некотором направлении, на что-то».[642] Данный тезис является решающим для всего дальнейшего анализа проблемы темпоральности. Понимание сущего требует наброска в направлении бытия – т. е. в понимании сущего уже содержится определенное понимание бытия, а именно – бытия сущего. Переход от понимания бытия сущего к пониманию бытия как такового требует, чтобы само бытие набрасывалось в направлении чего-то еще.

Здесь сразу же может возникнуть вопрос о правомерности разграничения бытия сущего и бытия как такового: не обозначают ли оба понятия одно и то же? Разве бытие не есть всякий раз бытие сущего? Но сущее в своем многообразии обладает и различными способами бытия: бытие сущего характера Dasein отличается от бытия сущего характера подручного средства и от бытия сущего характера наличной вещи. Способы бытия несоразмерного Dasein сущего истолковываются в категориях и составляют содержание философии как метафизики, начиная с греков. Способ же бытия того сущего, которым являемся мы сами, Dasein, истолковывается в экзистенциалах. Вопрос же о бытии как таковом представляет собой уже не вопрос о многообразии бытия сущего, но, по выражению Фридриха-Вильгельма фон Херрманна, вопрос о простом многообразного в бытии сущего: «Вопрос Хайдеггера о смысле бытия вообще нацелен на то простое бытия, которое предшествует многообразному бытийных способов и их категориям».[643] По Хайдеггеру, метафизика изначально отдавала приоритет вопросу о бытии сущего, он же предпринимает попытку перенести центр вопрошания на вопрос о бытии как таковом и на поиск оснований для подобного вопрошания. Тем самым Хайдеггер остается в рамках метафизики как таковой, преодолевая лишь определенные исторически сложившиеся ее варианты. Вопрос о бытии как таковом, действительно, избегался предшествующей метафизикой, но и в качестве избегаемого этот вопрос остается метафизическим, даже самым метафизическим из всех возможных. Постановку этого вопроса можно считать жестом метафизики, когда она сбрасывает все свои пестрые одежды и предстает в абсолютной наготе. Хайдеггеру удалось добраться до самого дна метафизического способа философствования: простое бытия, как условие всех многообразных способов бытия.

Возвращаясь к рассматриваемому выше тезису: понимание сущего требует наброска в направлении бытия сущего (т. е. его бытийных возможностей). Чтобы подобное понимание бытия сущего было возможным, необходимо предварительное понимание бытия как такового, т. е., как теперь стало известно, – простого многообразного в бытии сущего. Но, так как всякое понимание имеет структуру наброска, само бытие как таковое должно быть в направлении на что-то наброшено. Для традиционной метафизики подобный проект должен представляться чем-то невероятным: требовать выхода за пределы бытия, т. е. за то предельное, за которым уже нет возможности вопрошать. Но Хайдеггер мыслит не просто метафизически, а фундаментально-онтологически, или, по-другому, сверхметафизически. Поэтому вопрос, на что должно быть наброшено бытие как таковое, чтобы быть понятым, для него неизбежен и проистекает из определяющих установок его философствования. Мысль Хайдеггера как бы кружит на подступах к наипредельнейшему – бытию как таковому, и ищет точку опоры, на которой можно было бы основать подобное вопрошание. Такой «точкой опоры» для Хайдеггера становится временность, понятая как темпоральность.

Теперь, когда показано, каким образом Dasein принадлежит нечто такое, как понимание бытия, перед Хайдеггером стоит двойная задача: показать, «каким образом экзистирующее отношение к сущему… в качестве понимания имеет свое основание во временности, и каким образом, далее, понимание бытия, принадлежащее этому экзистирующему отношению к сущему, в свою очередь обусловлено временем».[644]Иными словами, каким образом как экзистентное, так и экзистенциальное понимание укоренены во временности как в своем условии?

Ответ на первую часть вопроса – об укорененности понимания бытия сущего во временности – содержится уже в экзистенциальной аналитике Dasein. Понимание было определено как набросок в направлении определенной возможности, из чего следует, что «понимание исходно настающее, поскольку оно подступает к себе, отправляясь от выбранной возможности». [645] Понимание, таким образом, определяется будущим (настающим) в единстве с остальными экстазисами временности – бывшим и настоящим (актуализацией).

Здесь нет необходимости более подробно рассматривать экзистентное понимание, структуру заботы и укорененность данных феноменов во временности Dasein. Для дальнейшего исследования, направленного на выявление временности как условия понимаемости бытия вообще, важен следующий момент: Dasein на основании заботы, укорененной во временности, сущностным образом принадлежит «самостная разомкнутость», соразомкнутость мира, других и открытость внутримирно встречного сущего. Отсюда следует: «то сущее, которое есть мы сами, – Dasein – есть нечто трансцендентное».[646] Возникает вопрос: каким образом трансценденция, как основное условие заботы делающая возможным то, что Dasein вступает в отношение с сущим, укоренена, в свою очередь, во временности?

Специфику хайдеггеровского понимания трансценденции можно представить в трех пунктах:

• Трансцендентны не вещи и предметы, а само Dasein.

• Трансценденция есть преступание как таковое, а не то, куда (или откуда) осуществляется преступание. Трансценденция не представляет собой некую область, внутри которой или за пределами которой располагается некое трансцендентное сущее (метафизическое первоначало), но сама по себе есть преступание.

• Трансценденция не есть некое свойство Dasein, присоединяющееся к нему задним числом. Dasein не представляет собой свободно парящий, безмирный субъект, который затем преступает себя, чтобы вступить в отношение с сущим. Напротив, трансценденция есть способ бытия Dasein как такового: только поскольку Dasein трансцендирует, оно есть. Иными словами, Dasein существует только в качестве преступающего. Теперь снимается вопрос, каким образом субъект может вступать в отношение с объектом. Поскольку трансценденция есть способ бытия Dasein, постольку его собственная разомкнутость одновременно предполагает соразомкнутость мира: «неверно, что трансценденция учреждается только тогда, когда некий субъект сходится с неким объектом или некое Ты с неким Я, но само Dasein как «бытие субъектом» трансцендирует. Dasein как таковое есть бытие-к-себе, совместное бытие с другими при подручном и наличном».[647]

Из экспозиции хайдеггеровского понимания трансценденции становится ясным следующее: выражение «Dasein трансцендентно» означает: Dasein изначально и всегда вне себя. Оно изначально предполагает соотнесенность с собой, миром и внутримирно встречным сущим. Причем соотнесенность с собой также основана на трансценденции, так как Dasein не представляет собой некую имманентную сферу, но существует только как преступающее, трансцендирующее.

Структурные моменты трансценденции Dasein Хайдеггер концептуализирует как «к-себе», «с-другим», «при-наличном». Но «к-себе» возможно только на основе настающего, поскольку Dasein способно настать для себя. Равным образом и «бытие-при» укоренено в актуализации, поскольку Dasein способно удерживать, вовлекать в настоящее. Отсюда следует, что трансценденция основывается в специфическом экстатическом характере временности Dasein. Только поскольку временность изначально представляет собой единство экстазов («вне себя», «из себя»), возможна специфическая трансценденция Dasein – как преступание по направлению к себе, другим, внутримирно встречному сущему. Но для этого экстазисы должны быть не просто «остранением к…», исчезающим в неизвестном направлении, но должны иметь некое определенное направление, некое «куда» отстранения. Здесь Хайдеггер подходит к центральному пункту в определении временности и основанной на ней трансценденции Dasein, – к понятию горизонта: «Каждый экстазис как отстранение к… заодно имеет в себе… предначертание формальной структуры «к чему» отстранения. Мы называем это «куда» экстазиса горизонтом или, точнее, горизонтальной схемой экстазиса»[648]. Таким образом, временность представляет собой экстатически-горизонтное единство. На этой основе становится более ясным, каким образом временность Dasein и укорененная в ней специфическая трансценденция делают возможным нечто такое, как отношение к сущему, т. е. набросок в направлении бытия сущего, понимание. Это возможно именно на основании принадлежности экстазисам временности определенных горизонтальных схем: «С фактичным присутствием (Dasein) всякий раз в горизонте настающего набросана какая-то способность быть, в горизонте бывшести разомкнуто «уже-бытие», а в горизонте актуальности раскрыто озаботившее».[649]

Однако до сих пор говорилось о понимании бытия сущего на основе временности. Пока остается все еще не проясненным в полной мере главный вопрос: каким образом экстатически-горизонтальное единство временности может выступать в качестве условия понимания бытия как такового, простого многообразного в бытии сущего? Данный вопрос открывает 21-й параграф «Основных проблем феноменологии», озаглавленный как «Темпоральность и бытие»: «Теперь дело идет о том, чтобы понять, как на основе временности, основывающей трансценденцию Dasein, темпоральность Dasein делает возможным понимание бытия».[650] Исходной точкой анализа для Хайдеггера служит сущее характера подручного средства. Он проводит темпоральную интерпретацию бытия этого сущего, чтобы на ее основе прийти к возможности темпорального понимания бытия как такового.

Специфические черты подручного средства конституируются «обстоятельствами бела» – с подручным средством всегда каким-то определенным образом «обстоят дела», с ним всегда «в чем-то имеется дело». Для всякого обхождения с сущим характера подручного средства необходимо предварительное понимание целости обстоятельств дела. Единство временных экстазисов, обусловливающее этот набросок, определяется как удерживающе-ожидающая актуализация. В ожидании «для-чего» и удержании «того-с-чем» сущее характера подручного средства выходит навстречу, т. е. становится доступно в своем бытии – подручности. Например, ложка становится ложкой, молоток молотком только в определенном и соответствующем временном горизонте, делающим возможными те возможности, которые и составляют бытийный смысл таких предметов, как ложка или молоток. Сами эти предметы должны быть под рукой, присутствовать в настоящем из своего прошлого и одновременно отсылать к будущему – к тем целям, которые мы как Dasein можем достичь с их помощью. Этот временной горизонт и есть то, что Хайдеггер определяет как удерживающе-ожидающую актуализацию.

Теперь встает вопрос: как от временности, обусловливающей понимание бытия сущего (в данном случае – подручности), перейти к временности как горизонту понимания бытия вообще, т. е. темпоральности? Ввиду этого вопроса Хайдеггер обращает внимание на возможную модификацию подручного средства в «не-находящееся-под-рукой»: подручное средство может затеряться, прийти в негодность или быть полностью уничтоженным. Такое не-нахождение-под-рукой составляет дефективный модус подручности. Оно не означает небытие, но, напротив, высвечивает нечто такое, что относится непосредственно к бытию – благодаря тому, что не-на-хождение-под-рукой «бросается в глаза», нарушая характерную для повседневного обхождения с сущим незаметность. Именно: на свет выходит тот факт, что сущему находящемуся– или не-находящемуся-под-рукой, присуще нечто такое, как присутствие или отсутствие, то, что Хайдеггер концептуально схватывает в понятии превенции. Презенция не тождественна настоящему, так как настоящее – только один из экстазисов временности. Не определяется презенция и через феномен «теперь», который есть результат «расхожей», «неподлинной» интерпретации феномена временности (т. е., когда время понимается как нечто сущее). Наконец, презенция не есть и феномен «мнгновения-ока» (раскрытие вечности во мгновении), представляющий собой определенный модус экстазиса настоящего. Но вместе с тем, презенция непосредственно принадлежит настоящему, – а именно – как соответствующий этому экстазису горизонт. Экстазис настоящего как отстранение к… обладает рождающимся из него самого направлением этого отстранения – горизонтом презенции, определяющим специфическое «куда» этого отстранения: «Все, что выходит навстречу, вовлекается в настоящее в настоянии, понято на основании отстраненного в экстазисе горизонта – презенции – как присутствующее, т. е. понято как присутствие».[651] Выход сущего навстречу, вовлечение в настоящее в настоянии – это, как уже было сказано, конституируемое единством экстазисов (удерживающе-ожидающая актуализация) допущение обстоятельств дела, которое как предварительный набросок позволяет сущему раскрыться как сущему бытийным-способом-подручного, т. е. в его специфическом бытии. Но для того, чтобы это произошло, чтобы сущее характера подручного средства могло раскрыться в своем специфическом бытии, подручности, не достаточно одного предварительного понимания целости обстоятельств дела, конституируемого единством временных экстазисов во главе с настоящим. Прежде само понимание обстоятельств дела, само вовлечение в настоящее должно быть определенным образом просветлено в определенном направлении – в направлении принадлежащего экстазису настоящего горизонту презенции. Чтобы с сущим могло таким-то и таким-то образом обстоять дело (чтобы сущее могло быть раскрыто в бытии подручного средства), сущее предварительно должно быть раскрыто как присутствующее, а это значит, – нечто такое, как присутствие должно быть уже заранее понято. Отметим здесь, понято для Хайдеггера не равнозначно познано. Мы не знаем присутствия раньше присутствующего, но понимаем (пред-понимаем) его до начала, а точнее, в самом начале, в моменте любого нашего обращения с сущим, будь то практика или познавание. В определенном смысле это пред-понимание априорно, с учетом того, что здесь речь идет о постоянно ошозарождающейся, ошоконституирующейся априорности.[652] Но что такое присутствие, как ни временным образом понятое бытие, простое многообразного бытия сущего? Бытие понимается из горизонта временности – как теперь показано в отношении экстазиса настоящего – из горизонта презенции – как присутствие. Так понятая временность и есть темпоральностъ – временность как горизонт всякого понимания бытия. Здесь Хайдеггер снова возвращается к названной в самом начале анализа последовательности набросков: (1) понимание сущего требует наброска в направлении бытия этого сущего; (2) набросок в направлении бытия сущего требует, в свою очередь, понимания бытия; в понимании бытия бытие само должно быть наброшено – в направлении временности, понятой как темпоральность. В направлении чего должна набрасываться сама временность, спрашивать, по Хайдеггеру, уже нельзя, так как временность есть изначально набросок-себя как таковой: «Поскольку экстатически-горизонтальное единство временности в себе есть в чистом виде набросок-себя, поскольку такой набросок как экстатический вообще делает возможным набрасывание в направлении… и представляет собой вместе с принадлежащим экстазису горизонтом условие возможности всякого вообще «по-направлению-к», «вовне-к», здесь больше нельзя спрашивать, в направлении чего набрасываются со своей стороны сами схемы, и так до бесконечности. Упомянутая выше последовательность как бы накладываемых друг на друга набросков – понимание сущего, набросок в направлении бытия, понимание бытия, набросок в направлении времени – имеет конец в горизонте экстатического единства времени».[653] Иными словами, временность как темпоральность есть условие всякой возможности как таковой и потому является наиболее ранней, т. е. apriori. «Более раннее» подразумевает здесь не порядок познания – познается сначала сущее, – но порядок фундирования: «Время раньше всякого возможного «раньше»,… поскольку оно вообще есть фундаментальное условие «раньше». Говоря об априорном характере времени, Хайдеггер не имеет в виду, что время представляет собой некое первое или вечное сущее. Время вообще не сущее. О нем нельзя сказать: «время есть», поскольку оно является условием всякого «есть»: «временность есть вот (ist da) в своей выявленности, поскольку она сама делает возможным «вот» и его выявленности».[654] В этом тезисе представлен важнейший пункт хайдеггеровской интерпретации бытия и временности как условия понимания бытия, проходящей сквозь все творчество Хайдеггера. «Вот» есть просвет бытия, внутри которого стоит и способом которого существует то сущее, для которого в его бытии дело идет о самом его бытии, – Dasein. В этом же просвете разомкнут мир, внутри которого раскрыто внутримирно встречное сущее. Просвет, разомкнутость, открытость, непотаенность бытия составляют исконную простую сущность бытия. Сущее стоит внутри просвета бытия, оно просветлено бытием. Экстатически-горизонтальная временность представляет собой не что иное, как этот просвет бытия: «Где вообще обнажено в себе самом некое «вот», там открывает себя временность».[655] Хайдеггер проводит аналогию с дневным светом: как свет является основным условием видения предметов, хотя сам остается незамеченным в повседневном обиходе, так и временность представляет собой изначальное условие вообще всякого обхождения с сущим, всякого раскрытия сущего. В любом обхождении с сущим временность всегда уже выявлена (хотя и не тематически постигнута), что было показано на примере темпорального анализа бытия сущего характера подручного средства и презенции как горизонта, соответствующего экстазису настоящего.

В «Основных проблемах феноменологии» Хайдеггер не рассматривает другие горизонтные схемы, соответствующие экстазисам настающего (будущего) и бывшести (прошлого). Выбор в качестве примера именно горизонта презенции не является для Хайдеггера случайным. Такой подход мотивирован особым приоритетным положением горизонта презенции в философской традиции (хотя последняя и не имела об этом отчетливого представления). Тем самым он остается в ряду наиболее ярких представителей и завершителей этой традиции.

В конце 21-го параграфа Хайдеггер вновь обращается к заявленной с самого начала проблеме истолкования бытия у Канта. В предыдущих разделах им было показано: бытие в понимании Канта равнозначно восприятию или – воспринятости воспринятого. Здесь нет необходимости подробно останавливаться на значении этого тезиса. Хайдеггер ставит всю кантовскую проблематику исключительно на онтологическую основу: философия Канта – не теория познания, но онтология, учение о бытии. Говоря о восприятии, Кант имеет в виду, прежде всего, бытие, а не познание.

Данную проблему Хайдеггер подробно исследовал в книге «Кант и проблема метафизики». Здесь же его интересует следующий вопрос: каким образом восприятие, составляющее, по Канту, бытие сущего, укоренено в экстатически-горизонтном единстве временности? Иными словами, каким образом Кант понимает бытие, исходя из темпоральности?

Прежде всего, необходимо отметить следующее: Кант, как и греческие философы, понимает все сущее как наличную вещь. Здесь заложено следующее:

1. Такое истолкование «перескакивает» через то сущее, которое, по Хайдеггеру, является ближайшим по отношению к Dasein, – сущее характера подручного средства. Раскрытие сущего как наличного возможно только через нивелирование у подручного средства всех бытийных черт подручности, но не наоборот.

2. Сущее, каким являемся мы сами, Dasein, истолковывается онтологически неадекватно – как наличный субъект.

Бытие сущего характера наличной вещи, т. е. бытие-в-наличии, по Канту, есть восприятие. В восприятии как бытии сущего определенным образом должно быть понято и бытие как таковое. Структуру восприятия Хайдеггер определяет как интенциональ-ность – самосоотнесение с чем-то. Интенциональность укоренена в трансценденции Dasein, последняя принадлежит сущностному устроению Dasein и укоренена во временности. Сущность восприятия как интенционального отношения заключается в том, что оно позволяет сущему выйти навстречу как некоему «телесному в себе», т. е. как наличной вещи. Чтобы это было возможно, необходим предварительный набросок бытия этого сущего – наличия наличного. Возможность предварительного понимания наличия наличного требует, в свою очередь, наброска в направлении чего-то еще более исходного, в данном случае – в направлении присутствия. Так понятое восприятие оказывается модусом экстазиса настоящего в единстве с присущим этому экстазису горизонтом – презенцией: «В интенциональном восприятии только потому может заключаться понимание бытия, что временение экстазиса как такового, настояние как таковое, понимает то, что оно вовлекает в настоящее, в своем горизонте, т. е. исходя из презенции, как присутствующее».[656]Таким образом, Кант в своем тезисе, что бытие равняется по латанию, восприятию, понимает бытие из настоящего, из горизонта презенции, т. е. темпорально. Равным образом, греческие философы, а также вся западноевропейская метафизика понимали бытие сходным образом. В соответствии с ориентацией философской традиции, начиная с греков, на наличное, бытие всегда понималось как присутствие, т. е., хотя и неявно, из горизонта презенции. Тем самым еще раз подтверждается возможность понимания бытия из горизонта временности.

Возможна ли вообще философия, исходящая не из горизонта присутствия и трансценденции, а из иных временных экстазисов, иных онтологических перспектив? Хайдеггер подходит к этой возможности только в своем диалоге с учением Фридриха Ницше.[657] Не случайно именно на пересечение концептуальных разработок Ницше и Хайдеггера М. Фуко указывает как на основной источник формирования своего образа мыслей: «Все мое становление как философа было обусловлено моим прочтением Хайдеггера. Но признаю, что Ницше одержал над ним верх. Хайдеггера я знал недостаточно, я практически не был знаком ни с «Бытием и временем», ни с вещами, опубликованными недавно. Мое знакомство с Ницше гораздо основательнее, нежели знакомство с Хайдеггером; тем не менее оба знакомства относятся к моему основополагающему опыту. Вероятно, если бы я не прочел Хайдеггера, я не читал бы Ницше. Я пытался читать Ницше в пятидесятые годы, но Ницше сам по себе ничего мне не говорил! Тогда как Ницше вместе с Хайдеггером произвели настоящий философский шок! Но я никогда ничего не писал о Хайдеггере, а о Ницше написал совсем небольшую статью; однако же двух этих авторов я читал больше всего».[658] Если Хайдеггер исходит в своей онтологии из присутствия и трансценденции, то Ницше строит свою философию на горизонте становления и трансгрессии. На заре философской мысли перспективы трансценденции и трансгрессии были представлены в учениях Парменида и Гераклита. Европейская метафизика в целом пошла по пути Парменида и разрабатывала онтологию в рамках горизонта присутствия и трансценденции. Но наступают времена, когда песочные часы бытия оказываются снова перевернутыми: философии снова предстоит сделать решающий и судьбоносный выбор между двумя онтологическими горизонтами. И если в античности выбор делался между Парменидом и Гераклитом, то сегодня мы выбираем между Хайдеггером и Ницше.

4.2. Время, трансгрессия, бытие

Традиционное для метафизики понимание бытия как присутствия, из горизонта презенции, представляет собой только одно направление «темпоральной интерпретации бытия», т. е. является определенным модусом «просвета», «непотаенности бытия». До сих пор это направление было господствующим и едва ли не единственным в философской традиции, без того, чтобы последняя отдавала себе в этом отчет. Возможности темпоральной интерпретации бытия, исходящей из других горизонтов временности, в традиционной метафизике остаются невскрытыми. После Хайдеггера на эту тему будет много сказано Ж. Деррида, предпринявшим одну из наиболее радикальных попыток выхода за рамки метафизики присутствия, в которой остается Хайдеггер.

Пожалуй, только в своей интерпретации философии Ницше Хайдеггеру удается в определенной степени подойти к раскрытию возможности иных способов понимания бытия, исходящих не из горизонта присутствия. Воля к власти, по Хайдеггеру, предполагает двойной горизонт: сохранение достигнутой ступени и ее превосхождение. Первый горизонт является лишь необходимой платформой для второго: воля к власти должна иметь то, что она будет преодолевать. Она сама создает эту ступень, чтобы затем подняться по ней выше, перешагнуть с нее на другую ступень, которую постигнет та же участь. Каждая ступень (die Stufe) создается только ввиду ее дальнейшего преступания (Überwindung). Смысл имеют не сами ступени, но именно преступание, переход, оставляющий все созданное и фиксированное позади себя. Чтобы заместить его другим созданным и так же оставить, превзойти (überwinden).

Хотя Хайдеггер в исследовании о Ницше и не обращается к проблеме темпоральности напрямую, опираясь на его предыдущие работы, мы без труда можем вскрыть в предложенной им конструкции временные горизонты. «Сохранение достигнутой очередной ступени власти состоит всякий раз в следующем: воля окружает себя всем тем, на что она может в любое время уверенно положиться, всем тем, в надежности чего может почерпать свою безопасность. Такое окружение ограничивает со всех сторон постоянный состав всего того налично-присутствующего…, что находится в непосредственном распоряжении воли».[659] Здесь конститутивными являются экстазис настоящего и горизонт присутствия. В своих работах Хайдеггер достаточно часто эксплицировал его в античной и средневековой философии, в учениях Декарта и Канта в качестве определяющего горизонта их философствования. Однако в случае с Ницше этот горизонт утрачивает свое доминирующее значение. На передний план выходит другой горизонт: «стойко постоянное, взятое само по себе, никогда не бывает способно дать то, в чем испытывает потребность воля к власти в самую первую очередь и прежде всего – для того чтобы возвыситься над самой собою и тем самым впервые войти в возможности повелевания. Таковые представляются ей лишь благодаря провидящему насквозь взгляду вперед, неотмыслимому от сущности воли к власти; ибо как воля к большей власти («больше власти!»), воля сама в себе нацелена в определенной перспективе взгляда на возможности».[660] Здесь присутствие больше не выступает в качестве универсального горизонта онтологической мысли. Оно полагается теперь лишь как определенное состояние, постоянно преодолеваемый момент движения, которое само по себе не имеет никакой конечной точки-цели – гегелевского абсолютного тождества-присутствия. Это горизонт самопреступания, для которого конститутивным является экстазис будущего, а не настоящего: «Воля должна заглянуть в известный кругозор, должна прежде всего распахнуть его, – тогда только и покажутся возможности, которые укажут путь возрастанию власти».[661] Такой режим бытия раскрывает не горизонт присутствия, а горизонт превосходящего себя и ниспровергающего любую определенность избытка (der Überfluß), горизонт трансгрессии: «Поскольку воля волит свое собственное властвование над самой собой, она не успокаивается, какого бы богатства, изобилия жизни ни достигла. Она владычна в сверхизобильном – в изобилии своей собственной воли».[662]

Тем не менее, Хайдеггер сохраняет приверженность своей установке в интерпретации учения Ницше как остающегося в рамках метафизического способа постижения бытия: «Ницше же, когда он попросту именует бытием, или сущим, или истиной все прочно утвержденное в воле к власти ради ее сохранения, Ницше несмотря на все совершаемые им переоценки и оборачивания метафизики последовательно остается на пути ее преданий».[663] В приведенной цитате на место Ницше можно поставить имя самого Хайдеггера – для его философствования эти слова подходят даже в большей степени. Хайдеггер сам остается на путях преданий традиционной метафизики, он так и не пришел к возможности постижения бытия из какого-либо иного горизонта, кроме присутствия. Причина тому в том, что он продолжал искать путь к бытию как таковому, что само единое бытие оставалось основным содержанием его философствования. В этом поиске Хайдеггер прошел до конца: он пропустил сквозь фильтр онтологической дифференции всю метафизическую традицию и вывел оттуда квинтэссенцию основного вопроса онтологии, подошел к границам вопрошания бытия, к каким не подходили ни Кант, ни Гегель. После Хайдеггера ставить вопрос о бытии как таковом уже невозможно без учета его разработок. Но, возможно, этот вопрос больше вообще не следует ставить?

Хайдеггер не просто исчерпал тему, показав, например, непостижимость бытия средствами конечного человеческого разума (Кант), или устранив само понятие (позитивизм). Он сделал нечто большее: подготовил условия для раскрытия конструктивного и перспективного характера бытия как такового. Бытие в учении Хайдеггера – то, что всегда открывается как необходимая перспектива (горизонт) конечного и временного существования – человеческого существования. Существование человека разворачивается не в вечном и всеобъемлющем бытии, но во времени, причем во времени, опять же, не однородном (наподобие кантовского или ньютоновского), но разнородном, полагающем разнородные горизонты бытия. Кант трактовал время исходя из горизонта присутствия – именно эта перспектива позволила ему представить время как одно из условий конституирования мира налично-данного в восприятии. Но присутствие – только один из возможных бытийных горизонтов, который образуется на основе специфической конфигурации временных экстазисов (о чем подробно было сказано выше). Другая конфигурация раскрывает другой бытийный горизонт – как было показано на примере с Ницше. Время в мысли Хайдеггера и есть не что иное, как конфигурация разнонаправленных экстазисов, суть которых в непрестанном выходе вовне и устремленности к Иному. Временной экстазис имеет место только постольку, поскольку он вне себя, поскольку он не равен самому себе, не есть то, что он есть. В качестве самотождественной сущности, устойчивого и определенного существования его нет. В этом плане временной экстазис сопоставим с квантовой частицей, которой именно в качестве частицы (определенного тождества) нет: «вообще если речь идет о «свойстве», то свойство «быть» не подходит без ограничения к элементарной частице. Есть только тенденция, возможность «быть».[664]Точно так же мы не можем (хотя наш язык это не только допускает, но и предполагает) сказать «есть» о временном экстазисе – его всегда нет там, где его пытаются найти, он не равен самому себе. Экстатичное движение гетерогенных временных векторов и образуемые ими конфигурации – вот что такое время.

Но так понятое время есть не что иное, как трансгрессия, а не трансценденция, как говорит сам Хайдеггер, следуя классической традиции. Ближе к такому пониманию времени подошел Ж. Батай: «будучи объектом экстаза, время отвечает экстатическому пылу моего я-которое-умирает; равно как и время, мое я-которое-умирает сводится к чистому изменению, ни то, ни другое не имеют реального существования. <…> Время не означает ничего, кроме убегания всего, что казалось истинным. Субстанциональное существование мира имеет для моего я исключительно скорбный смысл: в его глазах настоятельность субстанционального существования сравнима с приготовлениями к смертной казни».[665] При этом само время не есть бытие, но то, чему неотъемлемо присуще бытие как горизонт, перспектива, а точнее – множество горизонтов, множество перспектив. Отсюда можно сделать вывод, что бытие есть только временная перспектива, возникающая во времени, полагаемая временем. Эффект или даже иллюзия, необходимо присущая времени, вот в чем «смысл» бытия.

Данный вывод сделан нами на основе исследования работ Хайдеггера, прежде всего, двух последних параграфов «Основных проблем феноменологии», подробный анализ которых был представлен выше. Тем не менее, такой вывод по своим установкам оказывается ближе учению Ницше, нежели Хайдеггера. Основной результат философских поисков Хайдеггера составляет, на наш взгляд, темпоральный анализ многообразных способов бытия. Но самого Хайдеггера этот результат не удовлетворяет в качестве основного, он упорно продолжает держаться в русле кантовского варианта гипостазирования в качестве негипостазируемого. Кант решительно доказал невозможность гипостазирования вещи в себе в качестве каких угодно умопостигаемых сущностей. Но именно в качестве принципиально негипостазируемой вещь в себе гипостазируется Кантом. Подобным образом у Хайдеггера обстоят дела с бытием как простым многообразных способов бытия. Возможность гипостазирования бытия в качестве сущности он отвергает еще более решительно, чем Кант, но вместе с тем полагает бытие как имеющее место само по себе: «Бытие светит человеку в экстатическом «проекте», наброске мысли. Но бытие не создается этим «проектом». <…> «Бросающее» в «проекте», выбрасывании смысла – не человек, а само Бытие, посылающее человека в экзистенцию бытия-вот как в существо человека».[666] Хайдеггер не только не хочет, подобно Ницше, признать бытие как таковое метафизической фикцией, но и игнорирует предоставляемые его собственной философией возможности для такого шага. Бытие как таковое постоянно возникает в его мышлении как последний призрак почившей европейской метафизики. Маниакальную привязанность к бытию неоднократно отмечали многие оппоненты хайдеггеровского образа мысли, в частности, Б. Хюбнер: «Противоречие, расхождение между уверенностью в том, что Бытие имеется, и незнанием о том, как обстоит дело с Бытием самим по себе, должно будить сомнения. Может ли все-таки вообще иметься то, о чем мы не знали бы, что это? Имеется ли Бытие только потому, что оно должно иметься, – логически, так как нет ничего без основания, и психологически, так как логический пробел пробивает брешь в нашей душе, Ничто, le trou d’etre [дыру бытия]?».[667] Хайдеггеру, подобно Канту, удалось преодолеть отдельные формы метафизики, именовавшие бытие то идеей, то материей, то монадой. Но, как и Канту, ему не удалось преодолеть метафизику как форму философии. Устранив из нее всякое содержание, Хайдеггер вполне закономерно пришел к Ничто, к которому и отсылает его Бытие. На деле такое Бытие не в меньшей степени метафизическая сущность, чем Бог. Хайдеггер просто соскреб с нее все исторические напластования и представил ее как сущность сущности, как сущность более тонкую и неуловимую, которую, ввиду ее отличия от всех прочих сущностей, не следует определять как сущность. Такое бытие просвечивает абсолютно через все, даже через самое толстокожее сущее. Ему можно петь гимны и курить фимиамы, а все трагические события современности объяснять его забвением. В связи с этим распространенное отнесение Хайдеггера к «атеистическому экзистенциализму» выглядит весьма сомнительным. Хайдеггер не старался упоминать Бога на каждой странице своих сочинений, подобно Ясперсу, но его Бытие выполняет ту же самую функцию ничуть не хуже.

Может снова возникнуть вопрос, не происходит ли в таком случае у Хайдеггера полагание наряду с призрачным Бытием времени как замены бытия – т. е. не ставится ли время просто на место бытия? Однако при более пристальном взгляде на проблему выясняется, что для Хайдеггера это не так: правильнее будет сказать, что время есть единственный доступный нам опыт бытия, но не само бытие. Подобно тому, как для Канта доступ к бытию открывался через опыт сознания.[668] Бытие открывается нам через время. Но само время, как было показано выше, Хайдеггер мыслит не как монолитную данность, но как конфигурацию гетерогенных экстазисов, разворачивающих различные бытийные горизонты. Время не дает нам бытия как такового, но множество способов или горизонтов бытия.

Одно из наиболее важных в этом плане свидетельств Хайдеггер дает на известном семинаре с Э. Кассирером: «Бытие как таковое расколото, и важная проблема заключается в том, чтобы из идеи бытия постичь это внутреннее многообразие способов бытия».[669]Утверждение о расколотости бытия – значимый шаг на пути раскрытия иных горизонтов онтологической мысли. То, что благодаря времени для нас становится возможным понимание «быть» как условие понимания сущего, еще не свидетельствует в пользу единства и однородности этого «быть». Существует множество гетерогенных способов бытия, где «быть» всякий раз нечто иное и предполагает различную конфигурацию временных экстазисов. Бытие в горизонте ускользания, точнее, бытие как горизонт ускользания не то же самое, что бытие как горизонт присутствия. Во всех названных случаях речь идет о принципиально различных «бытиях» и различных конфигурациях временных экстазисов, а вовсе не об одном и том же «простом многообразного». Ничто не существует одним и тем же способом, в одном и том же универсальном горизонте, – даже, если речь идет об одном предмете или субъекте.

Вместе с тем утверждение о расколотости бытия как такового все еще оставляет бытие как то, что расколото. Поэтому многообразие способов бытия Хайдеггер называет внутренним, как присущим единому бытию. Перед нами по-прежнему различие внутри тождества, как и в случае с Гегелем. В мифах эта идея выражалась в представлениях о расчлененном первочеловеке или боге. Дионисийские культы позволяли вновь переживать когда-то бывшее, но утраченное единство бога. Хайдеггеровская философия восстанавливает ныне забытое единство бытия – тоже через особого рода культ, где сам Хайдеггер выступает жрецом. Сложно сказать, имеет ли здесь место проявление мифического способа мышления в философии или же влияние метафизики на восприятие мифов. Но существует и ницшевское понимание дионисийского, где разброс, множественность и гетерогенность утверждаются, а не сводятся к тождеству: «Говорить жизни «да» даже в самых непостижимых и суровых ее проблемах; воля к жизни, ликующая, когда она приносит в жертву собственной неисчерпаемости свои высшие типажи, – вот что назвал я дионисическим, вот в чем угадал я мост к психологии трагического поэта. Не для того, чтобы освободиться от ужаса и сострадания, не для того, чтобы очиститься от опасного аффекта бурной его разрядкой – так понимал это Аристотель, – но для того, чтобы, наперекор ужасу и состраданию, самому быть вечной радостью становления, – той радостью, которая заключает в себе также и радость уничтожения…»[670]. («Das Jasagen zum Leben selbst noch in seinen fremdesten und härtesten Problemen, der Wille zum Leben, im Opfer seiner höchsten Typen der eignen Unerschöpf-lichkeit frohwerdend – das nannte ich dionysisch, das erriet ich als die Brücke zur Psychologie des tragischen Dichters. Nicht um von Schrek-ken und Mitleiden loszukommen, nicht um sich von einem gefährlichen Affekt durch dessen vehemente Entladung zu reinigen – so verstand es Aristoteles sondern um, über Schrecken und Mitleid hinaus, die ewige Lust des Werdens selbst zu sein, – jene Lust, die auch noch die Lust am Vernichten in sich schließt…»). [671]

4.3. «Время как таковое»

«Какова суть всех таких метафизических выражений, a priori, aei on, eusia? Все они возможны и понятны только потому, что само время обладает свойством горизонта, в котором посредством предвосхищения и припоминания я всегда обладаю горизонтом настоящего, будущего и прошлого, всеми сразу. Это указывает на трансцендентально-онтологическое понимание времени, которое само является составляющей постоянства субстанции. Именно таким образом следует понимать мою трактовку временности. <…> Если понимание «сущего» (von Seiendem) основано на понимании того, что значит «быть» (des Seins) и если, более того, это понимание, будучи онтологическим, ориентировано относительно времени, то наша проблема должна быть в том, чтобы установить временность существования относительно интеллегибельности Бытия».[672] Бытие постижимо только из горизонта времени, все метафизические сущности, в которых до сих пыталась мыслить бытие философия, обусловлены временем, – таков тезис, который Хайдеггер считал не только (и не столько) основным выводом своего философствования, но поворотным моментом всей философии. Выше мы показали, что подобное положение приводит в конечном итоге к перспективизации бытия, к превращению его в эффект времени. И бытия как такового нет, как бы Хайдеггер ни настаивал на его существовании. Если бытие открывается нам только через время, и открывается только как расколотое на множество способов бытия, то отсюда следует, что есть время и множество способов бытия, а не само единое бытие. Постулирование чего-то находящегося за горизонтом нашего понимания (бытия как такового) и доступного лишь через что-то другое (время) – метафизический трюк, который уже давно перестал производить впечатление на публику. Так же из того, что наше понимание сущего предполагает понимание бытия, вовсе не следует, что бытие не полагается самим пониманием как необходимая для него фикция. Хайдеггер не хочет замечать всех следствий, к которым ведет предпринятая им онтологическая интерпретация бытия через время, а именно того, что бытие просто превращается в эпифеномен, время же выходит на передний план. Но как обстоит дело с самим временем? Не должна ли философия из онтологии превратиться в темпоралогию и направить свои силы на раскрытие сущности времени как такового?

Г. Башляр в одном своем исследовании сопоставляет две противоположные философские трактовки времени: «Для Бергсона истинная реальность времени – это длительность; мгновение – лишенная всякой реальности абстракция. Оно извне навязано интеллектом, который способен познавать становление, лишь помечая лишенные движения состояния. <…> Для Рупнеля же истинная реальность времени – это мгновение; длительность же – не более чем конструкция, лишенная абсолютной реальности. Она навязана извне памятью и прежде всего силой воображения, которая хочет грезить и переживать, но не понимать».[673] Далее автор сообщает о своей неудачной попытке привести обе концепции к синтезу и разрабатывает вторую трактовку. Делает он это искусно и весьма убедительно доказывает, что сущность времени – мгновение, а не длительность. Мы не ставим задачу оспаривать или защищать данный тезис (лично нам он весьма импонирует, но здесь речь не об этом), но хотим поставить под сомнение целесообразность и необходимость самой постановки вопроса. Зачем нужно во что бы то ни стало отыскивать единую сущность времени, почему, вообще, у времени должна быть только одна сущность, а все другие его модусы должны быть признаны акциденциями? Правомерно ли, наконец, говорить о времени как о единой сущности, т. е. что существует одно время, а не множество разных времен? Мы можем найти только один аргумент в пользу единого времени – метафизическая трансценденталистская установка, полагающая тождество в качестве источника всего и конечного пункта движения мысли. Если отказаться от этой установки, от маниакально-параноидального стремления все свести к одному и во всем найти проявление одного, то можно будет раскрыть качественную и сущностную разнородность времени, понять, что существуют различные несводимые друг к другу режимы времени, а не одно время. Спор между философскими концепциями времени в этом случае теряет свой смысл: все они говорят о различных режимах времени, а не о единственной подлинной сущности единого времени. Правда, при таком подходе мы теряем определенность знания, но зато расширяем поле нашего философского опыта. Определенность предполагает ограничение и сужение горизонта мысли. Но мы не можем ответить на вопрос о подлинной сущности времени, о времени как таковом, потому что такой сущности и такого времени нет. Точнее, они есть только в качестве философем метафизической философии, т. е. есть в определенной перспективе. Такой ответ, возможно, не удовлетворит ученого, но придется по душе философу и поэту. В конечном счете, в пользу такого ответа говорит наш опыт. Те, кто не мыслят время как абстрактную категорию, но переживают его, знают по опыту, насколько оно неоднородно и несводимо к однозначной определенности.

У Ж. Делёза мы находим подход, в котором он выделяет два различных прочтения времени, не приводя их к единству и не делая выбора в пользу одного: «Хронос – это настоящее, которое только одно и существует и которое превращает прошлое и будущее в два своих ориентированных измерения так, что мы всегда движемся от прошлого к будущему, но лишь в той мере, в какой моменты настоящего следуют друг за другом внутри частных миров или частных систем. Эон – это прошлое-будущее в бесконечном делении абстрактного момента, которое непрестанно разлагается во всех смыслах-направлениях сразу, всегда уклоняясь от настоящего».[674] Важно учитывать, что Хронос и Эон у Делёза не бинарные оппозиции, но именно различные и самостоятельные способы бытия времени, можно сказать, самостоятельные разновидности времени. Это две несводимых друг к другу временности, которые предполагают различные способы бытия: «Мы уже видели, что прошлое, настоящее и будущее – отнюдь не три части одной временности. Скорее, они формируют два прочтения времени, каждое из которых полноценно и исключает другое. С одной стороны, всегда ограниченное настоящее, измеряющее действие тел как причин и состояние их смесей в глубине (Хронос); с другой – по существу неограниченные прошлое и будущее, собирающие на поверхности бестелесные события в качестве эффектов (Эон)».[675]

У Хайдеггера мы также находим выделение разных модусов раскрытия временности. Однако, следуя метафизической установке, он разделяет эти модусы на «подлинные» и «неподлинные». Хотя он и оговаривается, что подлинность и неподлинность берутся только в онтологическом, а не в оценочном ключе, такая онтология может быть только метафизической. Со временем у Хайдеггера дела обстоят так же, как и с бытием, несмотря на существенное внедрение элементов неклассической философии. Время становится у него универсальным и приоритетным горизонтом «интеллегибельности бытия», онтологическим основанием. Почему такой же смысл не был вскрыт, например, в пространстве как движении горизонтов «здесь» и «там»? Или в модальностях, которые так же полагают различные горизонты? В учении Хайдеггера философия все еще продолжает играть в игру сведения всего к одному. Значимым для онтологии трансгрессии вкладом Хайдеггера следует считать осмысление времени как трансгрессивного по существу горизонта, которому соответствует множество способов бытия. В основу времени Хайдеггер полагает различие, но само время продолжает мыслить из горизонта тождества. Такой вывод позволяет ставить Хайдеггера в один ряд с Кантом и Гегелем, немецкой классической философией в целом.

4.4. Ничто и Бытие

Базовые для философии Хайдеггера проблемы Бытия и Времени укоренены в третьей, наиболее фундаментальной проблеме Ничто. Хайдеггер в первую очередь философ Ничто и только потом и исходя из Ничто философ Бытия и Времени. Хайдеггер углубил разработку этой проблемы, подойдя тем самым к корню метафизического способа философствования, «…само бытие в своем существе конечно и обнаруживается только в трансценденции вдвинутого в Ничто человеческого бытия».[676] Но трансценденция человеческого бытия – это время как экстатически-горизонтное отстранение-к… Иными словами: опыт бытия предполагает опыт Ничто как свое условие, только через Ничто открывается бытие. Поскольку же основанием человеческого бытия (его трансценденции) является время (как экстатическое выхождение вне себя – трансгрессия), человек всегда находится в отношении к Ничто, а через него к бытию. «Только потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас теснит отчуждающая странность сущего, оно пробуждает нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления – т. е. открытости Ничто – возникает вопрос «почему?».[677] Здесь Хайдеггер говорит не о философских абстракциях, но о реальном опыте, который может испытать каждый (то, что на деле его испытывает далеко не каждый, это другой вопрос). Но говорит он об этом опыте посредством философских абстракций, точнее, метафизических категорий. То непосредственное переживание, когда нас захватывает и теснит отчуждающая странность сущего, Хайдеггер описывает из горизонта трансценденции через отсылку всего сущего к тому, что превосходит все метафизические сущности, к Ничто. Мы бы сказали – любую дискурсивную определенность он нивелирует через раскрытие неопределенности, гипостазируемой в качестве Ничто. У Канта неопределенность есть то, что не раскрывается в рамках человеческого опыта, но определяет его, – вещь в себе. У Хайдеггера Ничто входит в человеческий опыт в качестве предельного горизонта возможностей сущего и, прежде всего, самого человека. Любое сущее и сам человек могут не быть – это их предельная возможность, которая высвечивает другую – возможность быть. Т. е., какой бы определенностью или набором определенностей сущее ни обладало, оно всегда стоит перед крайней возможностью неопределенности («вдвинуто в Ничто»). По отношению к сущему Ничто неизбежно остается трансцендентной инстанцией, хотя и не является сущностью в традиционном понимании этого слова. И Ничто всегда просвечивает сквозь сущее – отсюда, по Хайдеггеру, отчуждающая странность. Сущее – или возможность нашего обращения с сущим, что для Хайдеггера то же самое, – покоится на Ничто как на своем наипредельнейшем основании. Таков последний вывод метафизики, когда она достигает наивысшей точки сознания себя самой исходя из себя самой. «Почему вообще есть сущее, а не Ничто?» – основной вопрос метафизики, согласно Хайдеггеру.

Но мы можем поставить и иной, неметафизический вопрос: есть ли вообще сущее? Не является ли оно скорее метафизическим конструктом, нуждающимся для поддержания своего существования в горизонте трансценденции со всеми отсылкам к Идее, Материи, Сознанию, Времени, Бытию, Ничто? И другой вопрос: если сущего нет, значит ли это, что остается только Ничто? Если мыслить из горизонта трансгрессии, то вместо сущего как носителя фиксированной определенности у нас будут подвижные горизонты, смещающиеся границы, перетекающие определенности, многократно пересекающиеся перспективы, варьирующиеся значимости. Это не сущее, но и не сущность и не Ничто, поскольку в данном случае нет трансценденции, разграничивающей области имманентного сущего и трансцендентной сущности (или Ничто как последнего отголоска, лебединой песни метафизики). В трансгрессивном режиме ничто не противостоит друг другу, но все переходит друг в друга, пересекается друг с другом. Вместо стекания всего разнообразного сущего в общую воронку Бытия или Ничто имеет место схождение и расхождение перспектив, образование новых рядов и их перекрещивание под разными углами. Еще раз отметим – речь ни в коем случае не идет о потусторонней феноменальному миру полу-мистической области, о трансцендировании сущего в направлении чего-то ему внеположенного. Дело в том, что сущее – такой же метафизический концепт, как и сущность, он также конституируется в горизонте трансценденции. В горизонте трансгрессии (который не следует превращать в изнанку трансценденции!) сущее утрачивает свои строго очерченные и фиксированные смысловые границы, обеспечивающие его изолированность и самотождественность. Оно перестает быть тем, что оно есть с точки зрения метафизики,

и раскрывается в качестве точки схождения и расхождения разнонаправленных смысловых векторов. Подтверждение этой мысли мы находим у Бахтина: «Предмет, так сказать, уже оговорен, оспорен, освещен и оценен по-разному, на нем скрещиваются, сходятся и расходятся разные точки зрения, мировоззрения, направления».[678] Или у Деррида: «В этой цепочке восполнений обнаруживается своего рода необходимость – необходимость в бесконечном сцеплении звеньев, в неотвратимом умножении восполняющих посредников, которые и вырабатывают смысл того, что при этом отодвигается-отсрочивается, а именно иллюзию самой вещи, непосредственного наличия, изначального восприятия. Все непосредственное уже заведомо оказывается производным. Все начинается с посредника, и именно это оказывается «непостижимым для разума».[679] В горизонте трансгрессии сущее с фиксированной однонаправленной определенностью – не более чем искусственно выделенный конструкт, именование которого «сущим» – метафизическое недоразумение. Но в горизонте трансценденции размывающие фиксированную определенность гетерогенные перспективы – не более чем трансцендентное Ничто, обусловливающее «отчуждающую странность сущего». И в этом пункте Хайдеггер соприкасается с другим, отличным от трансценденции горизонтом философствования, но сам остается на стороне трансценденции. Трансгрессия в его философии представлена как бы в обратной перспективе зеркального отражения – и в обрамлении метафизики.

Тем не менее, Хайдеггер не является только метафизиком. Сквозь доводимые до предела интенции классической философской мысли у него начинают проявляться совсем другие тенденции. Прежде всего, необходимо учитывать и реально оценивать степень разрыва с Гуссерлем – насколько Хайдеггер заслуживает наименования «Антигуссерля». Гуссерль был целиком ориентирован на разворачивающееся в рамках четко очерченного трансцендентального поля сознания конституирование четко определенных смыслов-ноэм. Последние обусловливают акт восприятия-переживания сущего в качестве объекта (ноэма как таковая тематизируется только посредством процедур феноменологической редукции). Хайдеггер освобождает феноменологический подход от привязанности к смысловым единствам посредством прохождения сквозь эти единства в направлении экстатической временности, Бытия и Ничто. Коэффициент неопределенности в его философствовании значительно возрастает: возвращается тот хорошо ощущаемый в работах Канта фон неподдающегося дискурсивной фиксации, который был выброшен за скобки гуссерлевской редукцией. Правда, освобождаясь от привязанности к сущему, Хайдеггер попадает в зависимость от Ничто, иными словами: трансгрессия подвергается негативной субстанциализации и упаковывается в трансценденцию. Переход к трансгрессивному режиму в хайдеггеровской философии не осуществляется. Впоследствии Сартр именно на базе Ничто выстроит свою философию проекта как «ничтожения данного» в горизонте некой цели. Тем самым поколебленная Хайдеггером интенциональность восстанавливается в своих правах приоритетного горизонта. Хайдеггер шел от гуссерлевской интенциональности к тому, что не могло быть тематизировано в качестве определенного смыслового единства: бытие не есть сущее, ничто из сущего не есть бытие. Сартр от Ничто пришел к интенциональности – не удивительно, что он заодно восстанавливает и оставленное Хайдеггером позади сознание. Вместе с тем, итогом любого фундаментального проекта, по Сартру, является поражение – то, чего преданный трансценденции и рационализму Гуссерль еще не мыслил. Более радикальный по сравнению с Сартром переход к философствованию из горизонта трансгрессии мы находим у Ж. Батая в его разработке концепта внутреннего опыта как экстаза и оспаривания или, по-другому, как негативного проекта, проекта упразднения проекта. Именно Батай одним из первых улавливает идущий от Ницше импульс философствования в режиме трансгрессии, нивелирующей любую фиксированную определенность не через трансценденцию к Ничто, но исходя из нее самой, из льющейся через край избыточности смысла, смещающей любые границы. Именно этого не сделал Хайдеггер, заперев Ницше в клетку метафизического наследия. То, что Ницше было преодолено, Хайдеггер продолжал нести и пытался заставить других нести эту ношу вместе с ним. Сизифов труд, возведенный во вторую степень, – толкать камень Бытия к вершине, которой нет. «Чтобы избежать рожденной вершиной болезненной ностальгии, следует указать пальцем на ее обманчивость» (Батай).[680]

5. Антигегель: Ж. Делёз (онтология смысла и трансгрессии)[681]

Вечность есть играющее дитя,

которое расставляет шашки:

царство над миром принадлежит ребенку.

Гераклит

Вы мудрецы сухие —

а мне все стало игрой

Ф. Ницше

В 1970 году М. Фуко высказал предположение, что, возможно, однажды XX век назовут веком Делёза.[682] Справедливость этого утверждения, наверное, еще ожидает своей проверки временем. Во всяком случае, мы не ставим своей задачей ни подтверждение, ни опровержение данного тезиса. Масштабность и многогранность наследия Ж. Делёза не подлежат сомнению.[683] Мы хотим указать только на один значимый момент. Из представителей постструктурализма Делёз выделяется тем, что именно в его философии мы можем обнаружить тщательно разработанную онтологию. В текстах Р. Барта, Ю. Кристевой, М. Фуко, Ж. Деррида и Ж. Бодрийяра онтологический аспект либо вовсе не затрагивается, либо представлен в имплицитной форме. На передний план у перечисленных авторов выходят проблемы текста, языка и дискурса, а также функционирования названных феноменов в социальной сфере. После Парменида и Платона, после Гегеля и Ницше, после Хайдеггера вопрос о бытии вновь получает новый импульс в мысли Делёза.[684]

Г. В. Ф. Гегель оставил наиболее полную картину своего понимания бытия в книге под названием «Наука логики» («Wissenschaft der Logik»). Онтологические воззрения Ж. Делёза представлены в книге под названием «Логика смысла» («Logique du sens»). В период между выходом в свет этих двух книг появляется «Веселая наука» («Die fröhliche Wissenschaft») Ф. Ницше. Каждая из трех работ составляет своеобразную точку бифуркации в истории онтологической мысли Европы. Логика Гегеля была логикой Идеи как абсолютной тотальности бытия. Наследие Платона здесь последовательно отделяется и освобождается от наследия платонизма и европейской метафизической традиции. Гегель настаивает на том, что мысль Платона не метафизична, но диалектична, что Платон в действительности утверждал не метафизическую теорию двух миров, но диалектическую конкретность идеи.[685] «Веселая наука» Ницше знаменует прощание с Идей – будь то метафизически трансцендентная или диалектически конкретная идея. Ницше открывает новые горизонты онтологии, которые подобны бескрайним и еще неизведанным морям.[686] Делёз был одним из тех, кто услышал призыв Ницше, и кто пустился в странствие по новым морям. Его онтология уже не является логикой Сущности или Идеи, но предстает в качестве логики смысла. Тем самым Делёз разрабатывает новую парадигму онтологической мысли: парадигму не метафизическую и не диалектическую, парадигму, в которой определяющее место будет принадлежать не трансценденции и не противоречию, но трансгрессии. Смысл не трансцендентен и не трансцендентален, смысл не представляет собой диалектического единства противоположностей. Смысл трансгрессивен.

5.1. Низвержение платонизма: трансгрессивность смысла и события

«Какая философия не пыталась низвергнуть платонизм?», – говорит М. Фуко в своей статье, посвященной работам Делёза.[687]Исследователь А. А. Глухов отмечает: «Для философов, ориентировавшихся на Ницше, мысливших «после Ницше», т. е. для постницшеанцев, антиплатонизм – фундаментальная черта и задача мысли, в основе которой лежит особая логика – логика свободы. <…> Постницшеанскую волну представляют Мартин Хайдеггер, Лео Штраус, Ханна Арендт, Мишель Фуко, Жиль Делёз, Жак Деррида, а также многие другие».[688]

Платон ввел в философию фундаментальное разграничение мира идей и мира вещей. Или, по крайней мере, в этом направлении он был понят и воспринят последующей философской традицией. Преодоление платонизма может быть осуществлено посредством отказа от подобного метафизического дуализма. К этому призывает Ницше, когда говорит о необходимости устранения метафизической теории двух миров: «Мы упразднили истинный мир – какой же мир остался? Быть может, кажущийся?… Но нет! Вместе с истинным миром мы упразднили также и кажущийся!».[689] («Die wahre Welt haben wir abgeschafft: welche Welt blieb übrig? die scheinbare vielleicht?… Aber nein! mit der wahren Welt haben wir auch die scheinbare abgeschafft!»).[690] Но возможен еще один путь: когда за платоновским дуализмом вскрывается другой дуализм, уже не определяющийся архитектоникой метафизической теории двух миров. На этот путь указывает Делёз: «Обладающие мерой вещи лежат ниже Идей; но нет ли ниже этих вещей еще какой-то безумной стихии, живущей и действующей на изнанке того порядка, который Идеи накладывают, а вещи получают?».[691] Вещи и идеи представляют собой единый порядок – это порядок метафизики, утверждающей тождество и фиксированную определенность в качестве фундаментальных характеристик бытия и сущего. Бытие, помысленное как Идея, есть источник этого порядка, а сущее как вещи – это продукты, копии и репрезентанты данного порядка. Но есть другой срез или план бытия, о котором сам Платон говорит неохотно, чаще всего в форме вопросов и сомнений («Так ли обстоит дело со становлением, как и с бытием, или иначе?»).[692] Этот план бытия, уклоняющийся от метафизического порядка, есть становление.[693] План становления трансгрессивен по отношению к метафизическому порядку тождеств и фиксированных определенностей: «Но когда существительные и прилагательные начинают плавиться, когда имена пауз и остановок сметаются глаголами чистого становления и соскальзывают на язык событий, всякое тождество из Я, Бога и мира исчезает».[694] Делёз берет три фундаментальные категории европейской метафизики: Я (субъект), Бог и мир. И. Кант подверг эти категории существенному переосмыслению: из сущностей и субстанций Я, Бог и мир преобразовались в его учении в идеи чистого разума. Но и идеи Канта остаются самотождественными и фиксированными определенностями – платоновский мир идей заменяется здесь областью трансцендентального субъекта, продуцирующего идеи чистого разума. Только трансгрессивный план становления способен нарушить этот метафизический порядок тождества и раскрыть иной срез бытия. Мы переходим к другому типу организации онтологической мысли – к онтологии трансгрессии.

Трансгрессивная онтология не является онтологией Идеи, Субъекта, Бога и мира, не является онтологией сущностей и субстанций. Согласно Делёзу, это онтология смысла и события.[695] Прежде всего, возникает вопрос, что же может представлять собой смысл в онтологическом плане, если мы намеренно отказываемся мыслить его в качестве идеи, в качестве сущности или продукта сознания? Делёз определяет смысл как тонкую пленку на границе слов и вещей: «смысл – это отнюдь не только лишь один из двух терминов дуальности, противопоставляющей вещи и предложения, существительные и глаголы, дессигнации и выражения;… он также является границей, чертой, сочленением различия между этими двумя терминами».[696] Итак, смысл не принадлежит ни области вещей, ни области предложений. Данный тезис означает, что смысл не может быть локализован ни в одном из терминов стандартных метафизических оппозиций: он не находится ни в мире вещей, ни в царстве идей, ни в сфере субстанций, ни в сфере акциденций, ни в феноменальном, ни в ноуменальном мире, ни в материи, ни в сознании. Смысл ускользает от структуры метафизического бинаризма, он возникает в зазоре между двумя крайними терминами, в некоем третьем измерении. Но это третье измерение не может быть определено как некая трансцендентная (или трансцендентальная) область, оно является лишь границей, которая артикулирует различие между тем, что она сама не есть. Смысл есть граница и различие.

Для прояснения и иллюстрации этого основного положения Делёзовской «Логики смысла» возьмем оппозицию означаемого и означающего. Если попытаться локализовать смысл в означаемом (понятие или денотат), то смысл неизбежно окажется несамодостаточным и требующим восполнения. Само по себе означаемое есть нечто невыраженное и как таковое нуждающееся в чем-то другом, а именно в означающем. Чистое означаемое, означаемое само по себе еще не есть смысл, поскольку смысл – это всегда нечто выраженное. Означаемое скорее ожидает становления или события смысла. Но, точно так же и с другой стороны, смысл не локализуется и в означающем самом по себе. Означающее – это пустая оболочка, которая должна быть заполнена означаемым. Если бы мы мыслили в гегелевской парадигме, то сказали бы, что смысл – в тождестве двух крайних терминов (означаемого и означающего). Однако, согласно логике Гегеля, данное единство образовывало бы новый крайний термин, который требовал бы своего снятия в тождестве более высокого порядка. Таким путем мы бы вновь пришли к тотальности Идеи, и задача преодоления платонизма не была бы решена. Поэтому, если мы действительно хотим раскрыть новые горизонты онтологической мысли, от парадигмы тождества нам необходимо перейти к парадигме различия. И если смысл не локализуется ни в одном из терминов оппозиции, ни в тождестве этих терминов, то остается лишь граница. Граница – это та черта между означающим и означаемым, которую Ф. де Соссюр прочертил в своей схеме языкового знака.[697]

По поводу онтологического статуса границы необходимо сделать одно значимое уточнение. У Делёза граница не является чем-то предданным и неизменным. Граница как область смысла – это не первоначало, но то, что всегда возникает, порождается и смещается: «смысл… производится: он никогда не изначален, но всегда нечто причиненное, порожденное».[698] Смысл – не сущность, но событие: всегда вновь осуществляющееся различие, прочерчивание границы, которая разделяет и одновременно артикулирует крайние термины. Смысл-событие не является чем-то фиксированным и определенным-ограниченным, он есть само движение различия, прочерчивание границы. Как таковой смысл – всегда ни то, ни другое: ни вещь, ни предложение; ни феномен, ни ноумен и т. д. Смысл рождается «между», в зазоре, образованном крайними терминами, в точках сингулярности, в зонах перехода: «Это – поворотные пункты, точки сгибов и т. д.; узкие места, узлы, очаги и центры; точки плавления, конденсации и кипения и т. д.; точки слез и смеха, болезни и здоровья, надежды и уныния, точки чувствительности».[699]

Таким образом, смысл как событие есть по существу трансгрессивный феномен: «смысл характеризуется как раз тем, что у него нет какого-либо направления или «здравого смысла» и что он всегда расходится в двух направления сразу».[700] Конечно, существуют «здравый смысл» и «общий смысл»,[701] которые не обнаруживают трансгрессивного расхождения по двум направлениям сразу. Но эти феномены не являются событием рождения смысла, а представляют собой организацию, заданную систему фиксированных и ограниченных смыслов. По отношению к «здравому смыслу» и «общему смыслу» смысл-событие выступает в качестве парадокса и нонсенса. Он осуществляет трансгрессию направления, установленного в качестве единственно возможного пути образования смысла, расплавляет фиксированные тождества и идентичности. Трансгрессия позволяет смыслу высвободиться из тисков здравого и общего смысла, освободиться от тирании Идеи и «восстановить свое текучее движение на границах слов и вещей».[702]

5.2. Парадоксальная свобода в метафизике И. Канта

Преодоление платонизма не является разовой акцией, после которой о Платоне и метафизике можно было бы больше не вспоминать. Такое преодоление само должно выступать в качестве события, которое вновь и вновь будет возобновляться, прочерчивать новую демаркационную линию, заново определяющую смысл и значение как платоновской метафизики, так и того, что приходит ей на смену. Это событие возобновляется в учениях Гегеля, Шопенгауэра, Ницше, Хайдеггера и многих других мыслителей (как до, так и после названных авторов). Так, И. Кант подверг критике возможность метафизики в качестве теоретического познания трансцендентных сущностей («вещей в себе» или, по существу, тех же платоновских идей). Однако он же обосновал значимость метафизики в качестве условия морали и свободы. Этот основной вывод кантовской философии может быть прочитан в рамках предложенной Делёзом концепции смысла-события.

В учении Канта описаны два гетерогенных измерения. Первое представлено серией обусловленных объектов, рядом причин и следствий. Данный ряд потенциально уходит в бесконечность. Это феноменальный мир или мир вещей, это сфера природы. Свобода в этом ряду обусловленного отсутствует, здесь царит необходимость, строгий детерминизм. Второе измерение – это область безусловного, сфера «вещей в себе». Это, по существу, мир метафизических сущностей, который в философии Канта приобрел статус абсолютно непознаваемого. Свобода может быть помыслена только в отношении этого второго измерения безусловного. Однако ее там нет. Нет, поскольку человек не является полноправным обитателем именно этого второго измерения. Человек по своей сущности, «в себе», принадлежит ноуменальному миру, но вот только эта собственная сущность в теоретическом плане для него полностью закрыта, неведома и неопределима. Существование человека разворачивается в мире обусловленного, в феноменальном мире. Феномены по определению представляют собой явления чего-то другого, а именно – ноуменов. То есть феномены выступают в качестве означающих, а ноумены – в качестве означаемых (в этом направлении оппозиция структурализма становится инструментом для прочтения и деконструкции метафизических учений). Используя терминологию Делёза, мы можем сказать, что перед нами две серии: одна – означающая (феноменальный мир), другая – означаемая (ноуменальный мир). Сложность ситуации заключается в том, что означаемое в кантовской философии представляет собой трансцендентный икс. В означающей серии феномены отсылают друг к другу, обусловливают друг друга, но не указывают непосредственно на свое означаемое, на свою сущность. Фактически, означающие (феномены) означают отсутствие означаемого (поскольку средством для постижения ноуменов они не служат и не могут служить). Само означаемое «утоплено», основательно скрыто.

Возникает вопрос, каким же образом может осуществиться свобода, если ее как таковой нет ни в означающей, ни в означаемой серии, ни в феноменальном, ни в ноуменальном мире? Свобода не дана заранее как платоновская идея, но она представляет собой событие, каждый раз свершающееся заново. Суть этого события состоит в одновременном схождении и расхождении двух гетерогенных серий. Только на границе феноменального и ноуменального, только в трансгрессивном взаимодействии двух серий рождается событие свободы. По Канту свобода всегда осуществляется в феноменальном мире, в царстве обусловленного, но основанием для этого осуществления выступает проникновение безусловного в обусловленное, ноуменального в феноменальное. Такое трансгрессивное прохождение одной серии сквозь другую реализуется посредством выбора и поступка. Находясь в феноменальном мире, человек поступает так, как если бы он был обитателем мира умопостигаемых сущностей, как если бы он сам был не элементом причинно-следственного ряда, а безусловной сущностью. Таким образом, событие свободы есть эффект, порожденный прохождением одной серии сквозь другую. Результатом этого события становится нарушение замкнутого и изолированного существования двух серий, их схождение, «коммуницирование» (термин Делёза). При этом серии не сливаются друг с другом, не образуют одну единую серию: они только проходят друг через друга, продолжая существовать каждая сама по себе. Событие свободы рождается именно в точке мгновенного пересечения двух гетерогенных серий.

Согласно Делёзу, коммуникация серий осуществляется посредством особой парадоксальной инстанции, которая существует в двух сериях сразу и одновременно не принадлежит исключительно ни той, ни другой серии. «Каковы же характеристики этой парадоксальной инстанции? Она непрестанно циркулирует по обеим сериям и тем самым обеспечивает их коммуникацию. Это двуликая инстанция, в равной степени представленная как в означающей, так и в означаемой сериях. Она – зеркало. Она сразу – вещь и слово, имя и объект, смысл и дессигнант, выражение и дессигнация, и так далее.

Следовательно, это она обеспечивает схождение двух пробегаемых ею серий, но при условии, что сама же вынуждает серии все время расходиться. Ее свойство – всегда быть смещенной в отношении самой себя».[703] В метафизике свободы Канта роль такой парадоксальной инстанции играет человек. Человек Канта представлен сразу в двух сериях – в означающей (феноменальный мир обусловленных объектов) и в означаемой (ноуменальный мир безусловного). Как таковой, человек не может быть локализован ни в одной из этих серий, но существует одновременно в двух. К прочим объектам феноменального мира это не относится: хотя их сущность и находится в мире вещей в себе, но, в отличие от человека, они не обладают способностью соотноситься с этой областью трансцендентного и тем самым выпадать из ряда обусловленного. Только человек, находясь в феноменальном мире, способен не быть полностью детерминированным законами этого мира, выбирая в качестве источника своих поступков мир трансцендентных и непостижимых сущностей. Следовательно, именно человек как парадоксальная инстанция обеспечивает в метафизике Канта схождение двух гетерогенных серий и одновременно заставляет их расходиться. В акте свободы человек не только сводит в одну точку феноменальный и ноуменальный миры, но и раскрывает их принципиальную гетерономность по отношению друг к другу, делает зримым то обстоятельство, что тождество между двумя сериями никогда не станет возможным. Свобода всегда будет оставаться парадоксальным событием трансгрессивного взаимодействия двух гетерогенных серий, которые коммуницируют только в процессе своего расхождения.

Это обстоятельство означает, что и человек всегда будет «смещаться в отношении самого себя»: он никогда не отождествится окончательно ни с одной из серий, не станет полноправным элементом ни феноменального, ни ноуменального мира. Человек – это трансгрессивный элемент не только по отношению к двум сериям, но и по отношению к самому себе. Ему присущи базовые характеристики парадоксальной инстанции: «Нужно сказать, что эта парадоксальная инстанция никогда не бывает там, где мы ее ищем, и наоборот, мы никогда не находим ее там, где она есть. <…> Кроме того, ей недостает еще и самотождественности, самоподобия, саморавновесия и самопроисхождения».[704]

Такова парадоксальность свободы в философии Канта. Мы видели, что, с одной стороны, немецкий философ использует сформировавшуюся в платонизме метафизическую модель двух миров, но, с другой стороны, подвергает эту модель существенной трансформации. У Платона мир вещей и мир идей были связаны отношениями репрезентации. Свободный человек у греческого философа – это тот, кто покинул пещеру, кто поднялся в мир умопостигаемых сущностей. У Канта свобода уже не является таким восхождением к высшему миру (трансценденцией), но представляет собой нарушение (трансгрессию) законов феноменального мира посредством законов ноуменального мира. Используя платоновский образ, можно сказать, что кантовский свободный человек не покидает пещеры, но, оставаясь в ней, ведет себя так, как если бы он был по ту сторону пещеры. Делёз, в свою очередь, уже не использует модели двух миров. В его онтологии представлены не два мира, но гетерогенные серии, которые сходятся и расходятся друг с другом посредством парадоксальной инстанции.

5.3. Не Гегель, но Ницше. Бытие как вечное возвращение

В становлении онтологических воззрений Делёза значимое место занимает размежевание с Гегелем. Делёз движется к онтологии различия, к пониманию бытия как утверждения различия. На противоположном полюсе остается платонизм – как собирательное наименование онтологии тождества. Высшее тождество в метафизике мыслилось как вечная и неизменная субстанция сверхчувственного мира (трансценденция). Различие было помещено в имманентный мир и как таковое не обладало онтологической значимостью на фоне трансцендентной субстанции. Гегелевская диалектика является поворотным моментом в истории метафизики. Прежде всего, Гегель устраняет деление мира на трансцендентный и имманентный: «Ведь «Феноменология духа» – это как раз та великая книга, которая провозглашает исчезновение двух миров; отныне существует лишь один-единственный мир».[705] После Гегеля критика метафизической теории двух миров станет центральным пунктом в учениях Л. Фейербаха, Б. Бауэра и других младогегельянцев, К. Маркса и, наконец, Ф. Ницше.[706] Отказавшись от двух миров, Гегель устраняет из онтологии тождество, которое было бы лишено различия и становления. Это значимый шаг на пути к онтологии трансгрессии. Однако сам Гегель не приходит к пониманию бытия как утверждения различия. Его онтология остается онтологией тождества: тождества, которое включает в себя различие в качестве пути к высшему тождеству – к тотальности, соединяющей все противоположности и превращающей их в собственные моменты. Различие в философии Гегеля подчинено тождеству. «На самом деле диалектика не освобождает различий; напротив, она гарантирует, что их всегда можно вновь посадить на цепь», – отмечает Фуко.[707] Для утверждения различия в онтологии необходимо не только преодолеть платонизм, но и «освободиться от Гегеля».[708] «Хитрость» и «коварство» диалектики заключаются в том, что окольным путем, через движение отрицания и снятия она возвращает нас к метафизическому тождеству.

Утверждение различия, свободного от приоритета тождества, осуществляется в философии Ницше. Поэтому Делёз в своих онтологических изысканиях следует уже не Гегелю, но Ницше. Согласно Делёзу, мышление автора «Веселой науки» уже не определяется никаким «тождеством противоположностей». Его философия представляет собой не диалектику, но «позитивную дизъюнкцию», в которой «расхождение и децентрирование, задаваемые дизъюнкцией, становятся объектами утверждения как такового. Дизъюнкция отнюдь не сводится при этом к конъюнкции, она остается именно дизъюнкцией, поскольку сопровождает и продолжает сопровождать расхождение как таковое. Но это расхождение утверждается так, что или… или само становится чистым утверждением. Вместо исключения некоторых предикатов вещи ради тождества ее понятия, каждая «вещь» раскрывается навстречу бесконечным предикатам, через которые она проходит в то самое время, как утрачивает свой центр, то есть свою тождественность в качестве понятия или я [moi]».[709] Диалектика, как и онтология тождества, предполагает собирание множества различных определенностей к единому центру. Так возникает знаменитое гегелевское «единство различенных определенностей» (где единство стоит на первом месте, а различие на втором). Онтология различия, напротив, утверждает множество гетерогенных определенностей посредством трансгрессии установленных единств, центров, тождеств и фиксированных определенностей. У Ницше мы находим утверждение этого опыта трансгрессии своей тождественности собственного Я: «Нужно хотеть исчезнуть, чтобы снова возникнуть – перейти из одного дня в другой. Превращение через тысячи душ – вот что должно быть твоей жизнью, твоей судьбой. И в конце концов – снова пожелать пройти все это».[710] («Man muß vergehen wollen, um wieder entstehen zu können – von einem Tage zum anderen. Verwandlung durch hundert Seelen – das sei dein Leben, dein Schicksal. Und dann zuletzt: diese ganze Reihe noch einmal wollen!»).[711] Следует обратить внимание, что Ницше говорит не просто о необходимости пройти превращение через тысячи душ, но описывает этот опыт в качестве предмета воли: нужно хотеть (wollen) такой трансгрессии своей идентичности, нужно превратить это событие в свою судьбу. Речь, таким образом, идет не просто о трансгрессии, но о воле к трансгрессии. Более того, необходимо желать пройти все это (то есть опыт децентрации и утраты самотождественности) снова. Другими словами, необходимо желать вечного повторения, вечного возвращения трансгрессии как опыта саморазличия, как утверждающего различия. Это, в свою очередь, означает, что вечностью теперь наделяется не высшее и абсолютное тождество трансценденции, но абсолютное различие трансгрессии.

Здесь мы обращаемся к ницшевскому учению о вечном возвращении и проблеме его интерпретации. Согласно Делёзу, возвращению подлежит не тождество вещей и субъектов, но их различие. Такой подход не является результатом произвольной интерпретации, но имеет основания в текстах самого Ницше. В переводе приведенного нами фрагмента из наследия немецкого философа допущена одна неточность: в предложении «Und dann zuletzt: diese ganze Reihe noch einmal wollen!» переводчик опустил существительное «Reihe», заменив его сочетанием «все это». «Reihe» по-немецки означает ряд, а также серию. Таким образом, ницшевское высказывание может быть реконструировано на русском следующим способом: «И в конце концов – снова пожелать весь этот ряд». Возвращению подлежит не монолитный и самотождественный субъект, но весь ряд смен и превращений этого субъекта. При этом следует учитывать, что объем этих трансформаций у Ницше существенно расширен: речь идет о превращении через тысячи душ («Verwandlung durch hundert Seelen»). Это уже не просто частные изменения субъекта, но утрата идентичности, децентрация, исчезновение (Vergehen) и желание этого исчезновения (желание исчезнуть, «vergehen wollen»), которое становится императивом: Man muß vergehen wollen. Это трансгрессия, ставшая жизнью, судьбой и волей.

Серия (или ряд, die Reihe) – это также основной концепт онтологии Делёза. Вся «Логика смысла» есть, по сути, учение о коннекции, конъюнкции и дизъюнкции серий, образуемых сингулярными точками. Причем дизъюнктивный синтез Делёз полагает в качестве наиболее значимого в онтологическом плане. Делёз приводит цитату из работы П. Клоссовски о вечном возвращении у Ницше: «каждая индивидуальность должна пробегать по всей серии индивидуальностей, чтобы случайность той или иной из них сделала всех их необходимыми».[712] Предложенная Ницше идея множественности субъекта была подхвачена и разработана философами-постструктуралистами, в том числе П. Клоссовски и Ж. Делёзом. «Мы не возводим противоположные качества в бесконечность, дабы утвердить их тождество; мы возвышаем каждое событие до мощи вечного возвращения, чтобы индивид, рожденный исчезнуть, утверждал свою дистанцию по отношению к любому другому событию и, утверждая эту дистанцию, он следует ей и соединяется с ней, проходя через всех прочих индивидов, подразумеваемых другими событиями, и извлекает из этой дистанции уникальное Событие, которое опять же и есть она сама или, скорее, универсальная свобода».[713] Здесь Делёз практически повторяет процитированные нами слова Ницше из черновых заметок конца 1882 – начала 1883 годов. Индивид, рожденный исчезнуть (то есть утратить свою индивидуальную самотождественность, которая как таковая есть результат случая, случайной выборки и конфигурации), проходит через всех прочих индивидов (у Ницше – через тысячи душ (durch hundert Seelen)), которые суть возможности других выборок и конфигураций. Тем самым утверждается подлинное различие, не подлежащее редукции к тождеству (как это было в диалектике Гегеля). Индивид со своей особенной индивидуальностью не встраивается в некую всеобщность высшего порядка (Духа с его воплощением в государстве и истории и Идеи с ее осуществлением в религии, искусстве и философии), но осуществляет интерференцию с другими индивидуальностями, утрачивая себя в самом себе и находя себя в другом. В этом и состоит смысл дизъюнктивного синтеза: «Он превращает дизъюнкцию в синтез, утверждающий разъединение как таковое и вынуждающий каждую серию резонировать внутри другой. Каждая серия возвращается к себе, поскольку другая серия возвращается к ней; каждая серия уходит от себя, когда другие серии возвращаются к себе».[714] У Ницше: «Alles bricht, Alles wird neu gefügt; ewig baut sich das gleiche Haus des Seins. Alles scheidet, Alles grüsst sich wieder; ewig bleibt sich treu der Ring des Seins».[715]

Таким образом, вечное возвращение предполагает не монотонное и однообразное повторение Того же Самого, но повторение различия, трансгрессии гетерогенных рядов. Тот, кто сделал такое возвращение своей жизнью и судьбой, кто в своем существовании проходит через тысячи душ, есть сверхчеловек. Сверхчеловек – это тот, для кого бытие перестает быть вечностью трансценденции, но становится вечным возвращением, дизъюнктивным синтезом. Новая онтология задает новый образ человека – человека, который превосходит (überwindet) себя и становится сверх– (Über-).

Таковы основные аспекты онтологии Делёза. Бытие есть вечное возвращение, прочитанное как трансгрессия, как синтез дизъюнкции. Бытие есть не субстанция, но смысл и событие. К такой онтологии Делёз приходит через преодоление платонизма, через освобождение от Гегеля и обращение к Ницше.

Ницше в России

(философский этюд)

На одной странице посвященного теме России выпуска популярного немецкого журнала помещена фотография занесенной снегом улицы Норильска. Фотография сопровождается следующим комментарием: «Der Mensch ist etwas, das überwunden werden soll»: In Norilsk zitiert mancher gern Nietzsche, um sich das unwirtliche Leben auf philosophische Art erträglicher zu machen».

Иронический оттенок подобного комментария очевиден. Но все же случай заставляет задуматься: не в России ли представлены более подходящие условия для реализации замысла Ницше в отношении культуры и человека? Ницше, разочаровавшийся в немецкой культуре, наверное, с этим бы согласился – по крайней мере, частично (а может быть, и полностью)… Кто знает?..

Во всяком случае, следует признать справедливость слов Николая Бердяева: «В России Ницше всегда иначе понимали, чем на Западе, у нас он был прежде всего религиозным явлением, для западных людей он был прежде всего философом культуры».[716]

Глава 4

Становление парадигмы трансгрессии в русской философии и культуре

Европейская метафизика формируется в Средние века на основе усвоения метафизических разработок греческой философии и в связи с необходимостью осмысления положений католического христианства. К этому времени потенциал античной культуры уже был исчерпан. Европейская метафизика рождается в точке слома и гибели античности. Созревший к началу XX столетия кризис европейской философии имеет своим содержанием исчерпанность потенциала метафизики. Этот кризис отчетливо заявил о себе уже в учении И. Канта и получил свое выражение в философии Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше. Метафизические учения XX века во многом были лишь попытками возобновить угасающий пламень философской мысли. И попытки эти были обречены на неудачу. Такие мыслители, как К. Ясперс и М. Хайдеггер, вполне понимали свое положение в истории западной метафизики. Они – «гномы» или «смотрители галерей».[717] Торжество позитивизма и постструктурализма знаменует окончательный разрыв с метафизическими традициями. И конец европейской философии. Это осознается достаточно ясно самими европейцами: «Умерла ли философия вчера, после Гегеля, Маркса, Ницше или Хайдеггера – так что ей еще только предстоит направиться к смыслу своей смерти, – или же она всегда только тем и жила, что чувствовала свое приближение к смерти…». [718]

Для русской философской мысли кризис западной метафизики становится исходным пунктом развития. Импульс, идущий от Гегеля и Ницше, в пространстве русской философии отражается совсем иначе, нежели в сфере западной мысли. Там, где европейская метафизика срывается к собственной гибели, русский Логос начинает свое восхождение. Подобно тому, как европейская метафизика некогда начала свой путь от Платона и Аристотеля, русская философия движется, используя формулу Николая Бердяева, «от Канта через Гегеля к Ницше».[719] А именно: с того места, на котором остановилась западная философия в учениях Гегеля и Ницше, начинается русский путь.

1. Трансгрессия в русской музыке:

Альфред Шнитке и кризис метафизической парадигмы

Сейчас у меня есть ощущение сосуществования всех времен и возможности их проявления независимо друг от друга всегда.

А. Г. Шнитке

Одной из наиболее характерных особенностей творчества Альфреда Шнитке является тотальное нивелирование музыкального материала. Выход в пустоту – таков наиболее закономерный финал большинства шнитковских сочинений. В своих симфониях и концертах композитор развертывает невероятную по своим масштабам панораму: в рамках одного произведения можно обнаружить едва ли не все музыкальные стили и направления разных эпох – от барокко и классицизма до новейших авангардных разработок, от академической строгости до шлягерной банальности. Не менее поразительно концептуальное и эмоциональное содержание музыки Шнитке: здесь можно найти идеи христианской и восточной философии, экзистенциализма и постмодернизма, а по драматизму и лиризму произведения композитора сопоставимы с трагедиями Шекспира и романами Достоевского. Однако при более внимательном прослушивании создаётся впечатление, что всю эту грандиозную картину композитор создаёт только затем, чтобы в очередной раз убедиться, что, в конце концов, все с фатальной неизбежностью уходит в никуда, проваливается в пустоту, что умножение всего на все дает в итоге ноль. Музыкальные темы, не успев развиться, разрушаются на глазах, переходя в хаос и беспорядок, солирующие партии струнных заглушаются рёвом духовых или, подхватываясь оркестром, умножаются до бесконечности и искажаются до неузнаваемости. Какова бы ни была заявка в начале сочинения, к финалу все растворяется в абсолютной неразличимости и незначимости, звучит простая, состоящая из нескольких тактов мелодия, на фоне которой всё предшествующее богатство и разнообразие музыкального материала кажется смутно припоминаемым сном.

Такова общая схема, модель, под которую подходят многие произведения композитора, прежде всего, симфонии, концерты и сонаты. Деструкция музыкального материала и переход в потустороннее, запредельное составляют основные философские мотивы творчества Шнитке. В переводе на онтологический язык эти мотивы могут быть описаны с помощью таких фундаментальных философских категорий, как трансгрессия и трансценденция. Трансгрессия предполагает нарушение, смещение и стирание установленных границ между явлениями, предметами и ценностями. Трансценденция подразумевает обращение к потустороннему, выходящему за пределы возможного опыта. В музыке Шнитке получают свое выражение обе перспективы. Как композитор-философ Шнитке средствами музыкального языка стремится осмыслить те фундаментальные преобразования, которые произошли и продолжают происходить в современном мире и в современном мышлении. Кризис европейской культуры и поиск путей его преодоления составляет основную тему музыкальной вселенной Альфреда Шнитке.

1.1. Трансгрессия в музыкальных произведениях Шнитке

Музыка Шнитке дает онтологическую модель времени как не-прекращающегося трансгрессивного взаимодействия разнородных темпоральных пластов: в его произведениях воплощены различные формы и способы присутствия прошлого в настоящем, вечности в мгновении, показана просвеченность настоящего прошлым, а прошлого – будущим. Сам композитор так говорит об этом опыте времени: «И вот постепенно во мне окрепло ощущение, что все эти бесчисленные миры других времен продолжают жить. Как бы от каждой точки – целый мир. И в реальности, которая представляется линией (в то время как она линией не является, а существует во многих измерениях), в реальности все это и в самом деле выстраивается в гладкую, хотя и изменчивую линию. Но в действительности это не линия. Это бесчисленное количество выхваченных из разных пространств точек. И вот возникает такое ощущение бесконечного леса времени, где каждая линия времени – другая, каждое дерево – растет по-своему. И все, что в прошлом возникло, возникло на разных деревьях, но относилось к деревьям, которые живут и сейчас. Другое дело, что в нашей сегодняшней реальности мы забыли о них. Потом опять вспомнили. А они-то продолжают жить, эти деревья».[720] Подобное понимание времени, мира и бытия как трансгрессивного взаимодействия многомерных пластов и гетерогенных линий составляет одну из наиболее характерных идей неклассической философской мысли. В качестве примера можно сослаться на концептуальные разработки Ж. Делёза.[721]

В Концерте для фортепияно и струнных Шнитке использует композиционный прием «обращенных вариаций», вариаций «не на тему».[722] Тема появляется только в конце, как итог движения разнородного, фрагментированного материала. Если в классицизме вариации представляли собой разработку данной в экспозиции темы, то здесь тема есть лишь интегрирующий эффект изначально необъединенного множества и его трансгрессивного движения. Тема мыслится уже не как предданное субстанциальное единство, но как вторичный, интегративный эффект, накладывающийся на хаос многообразного ввиду его временного упорядочивания.

Другим характерным приемом творчества Шнитке является использование барочной, классицистической или романтической темы (в виде цитаты или стилизации) с ее последующей деструкцией: стройная и гармоничная мелодия рассыпается на мельчайшие фрагменты, исчезает, обнаруживая неустойчивость и призрачность своего существования. Здесь также имплицирована базовая универсалия неклассической философской мысли: порядок и единство как временное состояние хаоса и многообразия. Эти идеи нашли свое воплощение в учении Ж. Делёза и в синергетическом подходе.[723]

Шнитке разработал целую серию приемов трансгрессии музыкального материала. Перечислим наиболее характерные из них, а затем обратимся к вопросу о философском смысле данных ходов.

1. Заглушение диссонансами. Тема заглушается диссонансным звуковым материалом. Например, в Фортепианном концерте хоральная тема сопровождается аккомпанементом фортепиано. Причем фортепианная партия звучит резким диссонансом на фоне стройного, возвышенного и торжественного хорала в исполнении струнных. Создается впечатление, что клавишные специально стараются звучать как можно громче и жестче, чтобы заглушить партию струнных. Отчасти им это удается. Возникает эффект интерференции двух гетерогенных мелодических линий, целостность и единство хоральной темы оказываются нарушены.

2. Введение чужеродного материала. В произведении определенного жанра и стиля появляется музыкальный материал, носящий принципиально иную жанровую и стилистическую окраску. Например, барочная тема может неожиданно смениться джазовыми импровизациями, вальсом или танго. Этот прием Шнитке использует очень часто, он составляет ключевой момент его полистилистики. Наиболее известными, хрестоматийными иллюстрациями данного приема являются Симфония № 1 и Concerto grosso № 1.

3. Аналитическое разложение темы. Тема разлагается на составляющие элементы, распадается на атомы. Звучит уже не сама мелодия, но ее «скелет». Здесь композитор пользуется приемами авангардной музыки.[724] Данный прием встречается во многих произведениях Шнитке.

4. Пародирование, передразнивание. Тема в данном случае сопровождается одновременным звучанием другой темы, которая пародирует первую. Пример мы находим в кантате «История доктора Иоганна Фауста» в сцене ложного утешения Фауста. Один голос (контратенор) успокаивает Фауста, в то время как другой голос (контральто) передразнивает интонации первого. В результате партия контратенора приобретает оттенок двусмысленности, амбивалентности: это одновременно и утешение и издевка.

5. Гротескное преувеличение, самопародирование. В отличие от предыдущего приема, здесь не вводится дополнительная партия. Тема исполняется одна, но ее звучание чрезмерно преувеличено, доведено до гротеска, что приводит к появлению эффекта двусмысленности и амбивалентности. Самым известным примером здесь является лирическая тема из Альтового концерта: «Слишком сладкая гармония, слишком лирическая мелодия… возникает ощущение неустойчивости, двусмысленности».[725] Другим примером является фрагмент «Wie Faustus soll bekehrt werden» из второго акта оперы «История доктора Иоганна Фауста». Благочестивый старец и почитатель Священного писания пытается наставить Фауста на путь истинный. Однако в этой назидательной по содержанию и интонации партии тенора слышатся явные оттенки фальши, иронии, а иногда и неприкрытой злобы.

6. Дублирование, умножение темы. Тема соло подхватывается разными группами оркестра и повторяется на манер эхо, иногда с искажениями или с вариациями в тембре, громкости, высоте. В результате тема утрачивает свою индивидуальность и оригинальность, становится элементом ряда шаблонных копий, переводится в план симулякров. Этот прием представлен, например, во второй части Concerto grosso № 2.

7. Введение мерцающего, призрачного фона. Тема сопровождается специфическим мерцающим фоном (как правило, в исполнении струнных), который создает эффект нереальности, «небытийственности» звучащего музыкального материала. Данный прием используется, например, в Фортепианном концерте, а также во многих других сочинениях композитора.

8. Мерцание, таяние темы. Сама тема приглушается, замедляется, иногда становится едва слышимой. Достигается тот же эффект призрачности и нереальности. Прием встречается во многих произведениях Шнитке, в частности, в Фортепианном концерте, в Concerto grosso № 2, в Виолончельном концерте № 1.

9. Сбив, спотыкание и распад темы. Тема начинает звучать, но затем «спотыкается» и распадается. В эпизоде «Erscheinung der schönen Helena» из второго акта оперы «История доктора Иоганна Фауста» появление Елены изображается яркой, лирической мелодией. Она звучит полностью всего один раз, чуть более десяти секунд. Затем тема начинает исполняться снова, однако сразу же сбивается, разрушается и переходит в совершенно другую мелодию, которая постепенно нарастает и разрешается взрывом.

Таковы основные способы трансгрессии музыкального материала в сочинениях Шнитке. Рассмотрим, как данные приемы воплощаются в динамике конкретного произведения композитора. В качестве материала возьмем Concerto grosso № 2.[726] После медитативного вступления звучит ликующая барочная тема. Мы переносимся во времена Баха и Генделя. Однако всего на несколько секунд. Почти сразу тема начинает сбиваться, появляется джазовая вставка, в данном жанре и стиле совершенно неуместная, а затем происходит «атомизация» темы, переход на «микроуровень». На протяжении всей первой части барочная тема то всплывает, вырывается из хаоса чужеродного материала, то вновь растворяется в джазовых импровизациях и авангардных модуляциях. Allegro заканчивается резким обрывом, знаменующим катастрофическое уничтожение всего того разнородного материала, борьба и взаимодействие которого составляли содержание первой части. Во второй части разворачивается лирический дуэт скрипки и виолончели, который, однако, дан на фоне партии басов с пародийным оттенком. Тема успевает развиться, но затем начинает дублироваться другими группами оркестра, теряться в этом множестве голосов как в лабиринте. Снова выступают диссонантные речитативы и джазовые вставки, которые нарушают целостность и идентичность темы. Попытки пробиться сквозь это нагромождение разнородного материала оказываются неудачными: медные духовые и ударные заглушают партию струнных, не дают ей развиться еще раз. В конце части тема звучит вновь, но уже приглушенно, в исполнении виброфона и на фоне «мерцающих» струнных. Это слабое и отдаленное воспоминание, лишенное реальности и бытия. Третья часть вновь открывается радостной барочной темой, которую постигает такая же судьба, как и тему первой части. Тема заглушается чужеродным материалом, разлагается, пародируется и окончательно растворяется в хаосе кульминации. Четвертая часть переводит все содержание в некий медитативный, отстраненный план. Временно повторяются темы предыдущих частей, но они уже лишены жизни, превратились в припоминание чего-то утраченного и погибшего. В конце произведения все сворачивается и уходит в запредельную область или в небытие.

В этом, как и во многих других своих произведениях, Шнитке изображает средствами музыкального языка идею разорванности бытия, сознания и субъекта. Существование не является одномерным и линейным, оно не может быть адекватно описано в категориях тождества и единства, поскольку представляет собой трансгрессивное движение гетерогенных перспектив. Жизнь и культура суть незавершенные, противоречиво становящиеся явления. Трансгрессия, нарушающая замкнутость и самотождественность отдельных феноменов, есть фундаментальный способ бытия жизни, культуры и сознания.

В истории философии идеи разорванности, отчуждения, отрицания и перехода в иное состояние получили свое воплощение в философии Г. В. Ф. Гегеля. Так, говоря о диалектике самосознания и духа, немецкий классик пишет: «все равное растворено, ибо налицо имеется чистейшее неравенство, абсолютная несущественность абсолютно существенного, вне-себя-бытие для-себя-бытия»[727](«alles gleiche ist aufgelöst, denn die reinste Ungleichheit, die absolute Unwesentlichkeit des absolut Wesentlichen, das Außer-sich-sein des Für-sich-seins ist vorhanden»).[728] В музыкальных произведениях Шнитке посредством описанных выше приемов и техник показано именно это «чистейшее неравенство» (die reinste Ungleichheit): композитор вскрывает фундаментальную несамотождественность музыкального материала: тем, жанров и стилей. Поскольку темы, жанры и стили у Шнитке являются одновременно знаками, кодами разных культур и эпох, то трансгрессия музыкального материала (например, барочной темы, барочного кончерто гроссо) есть одновременно трансгрессия целых культурно-исторических пластов сознания и духа. Композитор демонстрирует, что ничто в культуре и сознании не обладает абсолютной устойчивостью, что все постоянно готово перейти в свою противоположность, что границы ценностей и смыслов являются зыбкими и подвижными, что все однажды возникающее должно быть готово к своему уничтожению или «снятию», к закату и гибели (Untergang). Каким бы гармоничным и прекрасным ни был мир отдельных эпох, получивший свое выражение в музыке барокко, классицизма или романтизма, этот мир представляет собой лишь ограниченную форму сознания и духа, он не является Абсолютом. Все ограниченное, будучи лишь моментом, подлежит отрицанию, переходу в противоположность и снятию. Поэтому темы, жанры и стили прошлых эпох подлежат у Шнитке растворению и переплавке. Композитор никогда не поддается соблазну успокоиться и остановиться на ограниченных и временных идеалах, какими бы великими и возвышенными они ни были. Поэтому трансгрессия в его творчестве не является проявлением нигилизма или «трагического» сознания. Трансгрессия для Шнитке есть способ освобождения от иллюзий всего конечного и ограниченного, она не позволяет ему застыть и остановиться – подобно тому, как Мефистофель не дает гетевскому Фаусту сказать: «Мгновенье, прекрасно ты, постой, продлись!». В этом плане художественное и философское мировоззрение Шнитке оказывается родственным духу гегелевской философии. Однако это родство не носит всеохватывающего характера. Музыка Шнитке близка отдельным моментам философии Гегеля, но не его системе в целом.

«Разорванность сознания, – пишет Гегель, – сознающая и выражающая самое себя, есть язвительная насмешка над наличным бытием, точно так же как над хаосом целого и над самим собой».[729]У Шнитке разорванность сознания, воплощенная в музыке, также является способом негативного отношения к наличному бытию в его конечности и ограниченности. Но для Гегеля эта разорванность (или, по-другому, «несчастное сознание») есть лишь момент в становлении духа, момент, который должен быть превзойден и снят в тотальности абсолютного духа. Абсолютный дух, по Гегелю, уже не ведает разрывов и противоречий между конечным и бесконечным, имманентным и трансцендентным, человеческим и божественным. Музыкальная вселенная Шнитке не знает такого, специфически гегелевского примирения. Для композитора разорванность сознания и бытия, противоречие между конечным и бесконечным сохраняет абсолютную значимость. Позиция «несчастного сознания» составляет корень художественно-философского мировоззрения Шнитке.[730] Примирение в мире имманентного, временного, земного существования невозможно, в этой области бытия имеет место только перманентная трансгрессия всего установившегося и определенного – так можно сформулировать основное положение философского содержания музыкальных произведений Шнитке. Разрыв между трансцендентным и имманентным не подлежит диалектическому устранению – в этом пункте Шнитке расходится с конечными выводами гегелевской системы.

Имманентный мир, мир истории, культуры и сознания в системе художественно-философских взглядов Шнитке полностью покрывается категорией трансгрессии. Уже Ницше пытался описать это трансгрессивное понимание мироздания, используя категории музыки: «Злая гармония, бешеные ритмы и невыразимые хроматические стенания, чередование всех возможных тональностей как символ непостоянства всех вещей под луной – вот так можно описать действительность»[731]. Однако для задачи экспликации философского содержания музыки Шнитке наиболее продуктивными оказываются не учения Гегеля или Ницше, но исследования М. М. Бахтина, посвященные творчеству Достоевского. Шнитке сопоставляют с Достоевским, только в качестве основания обычно берется категория «трагического». [732] Вместе с тем, эта категория классической эстетики при более тщательном рассмотрении должна быть признана нерелевантной как по отношению к Достоевскому, так и по отношению к Шнитке. У Шнитке представлено не само трагическое, но коды трагического, которые в его творчестве существуют наряду с другими кодами и вместе с ними образуют сложную картину мироздания. Этот образ мира может быть адекватно описан с помощью категории «полифония» – в том значении, в котором данный термин употребляется Бахтиным для характеристики поэтики романов Достоевского. Полифонический роман утверждает несводимое к единому центру множество разнородных центров мировоззрений – голосов: «Ни в одном романе это многообразие тонов и стилей не приводится к одному знаменателю. Нигде нет слова-доминанты, будь то авторское слово или слово главного героя. Единства стиля в этом монологическом смысле нет в романах Достоевского».[733] Такое же художественное и философское утверждение «многообразия тонов и стилей», не приводимых «к одному знаменателю», мы находим и в музыке Шнитке. Так, в пространстве рассматриваемого выше Concerto grosso № 2 доминантный центр отсутствует: ни барочные темы, ни джазовые импровизации, ни авангардные модуляции не обладают привилегированным статусом. В произведении утверждается именно несводимая к единству множественность и гетерогенность, а значимостью обладает сам факт смены, перехода одного элемента (темы, жанра, стиля) в другой, то есть – трансгрессия. «Множественность голосов не должна быть снята, а должна восторжествовать в его романе», – пишет Бахтин о Достоевском.[734] То же самое мы обнаруживаем и в симфониях и концертах Шнитке. Музыкальные произведения композитора развертывают перед слушателем полифонию «голосов борющихся и внутренне расколотых».[735] Правда, у Шнитке есть некое подобие разрешения этого фундаментального раскола – так же, как есть оно и у Достоевского. Здесь мы касаемся уже следующей проблемы – специфики трансценденции и трансцендентного в художественно-философском мировоззрении Шнитке.

1.2. Трансценденция и трансцендентное в музыкальных произведениях Шнитке

Характеризуя разорванное сознание, Гегель отмечает: «его взор отчасти обращен только на себя и негативно к миру, отчасти – от него к небу, и его предмет есть потустороннее этого мира».[736] Изображая мир как сугубо трансгрессивный феномен, где ничто не имеет абсолютной значимости и где все переходит в свою противоположность, Шнитке одновременно обращается к другому миру – к области потустороннего и сверхчувственного. Здесь необходимо разграничивать два термина. Под «трансценденцией» мы будем понимать сам акт восхождения от имманентного к потустороннему, состояние устремленности и тоски по вечному и абсолютному. В таком ключе трансценденция понимается в учении К. Ясперса.[737] Под «трансцендентным» мы понимаем само потустороннее, не доступное чувственному восприятию и категориям рассудка – так данный феномен трактуется в философии И. Канта. В музыке Шнитке представлены оба феномена. Рассмотрим способы изображения трансценденции и трансцендентного у композитора и затем перейдем к вопросу о философской значимости данных феноменов с точки зрения системы художественно-философского мировоззрения композитора в целом.

Трансценденция у Шнитке воплощается в восходящем и усиливающемся движении темы. Здесь композитор использует такие риторические фигуры, как anabasis, gradatio, crescendo.[738] Самым известным примером в данном случае является финал первого Виолончельного концерта. Соло виолончели постепенно поднимается, уходит ввысь, мы как будто становимся свидетелями и соучастниками вертикального восхождения к высшим сферам бытия. Аналогичным образом восхождение к абсолютному и безусловному представлено в финалах Симфоний № 2 и № 4. Трансценденция у Шнитке, как правило, имеет ярко выраженную религиозную окраску: это устремленность и восхождение к Богу. В произведениях для оркестра трансценденция появляется чаще всего в последней части, в финале – как завершающий и разрешающий итог блужданий, исканий и борьбы.

Вокальные и, особенно, хоровые сочинения композитора могут целиком и полностью становиться воплощением трансценденции. Самый яркий пример здесь – Концерт для смешанного хора. Направленность на высшее и божественное передается в данном случае как музыкой, так и средствами словесного языка.

В произведениях Шнитке трансценденция выражается не только в форме торжествующего восхождения и подъема, но и в экзистенциально и религиозно окрашенных мотивах тоски и страха. Так, две вокальные партии солистов (тенора и контратенора) в Симфонии № 4 передают состояния отчаяния и скорби. Это скорбь и тоска по высшему и недостижимому в земном, имманентном мире, это страх утраты связи с потусторонним и абсолютным.

Более сложной задачей для музыкального искусства является изображение трансцендентного. Для передачи устремленности и восхождения к высшему (трансценденции) у композитора под рукой достаточно разнообразный арсенал средств. Но как можно изобразить то, что по определению превосходит возможности любого чувственного восприятия и, следовательно, изображению не поддается? Трансцендентное – это то, что нельзя выразить ни звуком, ни словом, ни зрительным образом. Если трансценденция – это устремленность человека к Богу, то трансцендентное – это сам Бог – «Неизреченный и непостижимый, // Невидимый, извечный, необъятный» (из «Книги скорбных песнопений» Г. Нарекаци).

В музыкальном искусстве (как, впрочем, и в любом другом) трансцендентное может быть представлено только апофатически – ведь от слушателя в данном случае требуется услышать то, что нельзя услышать. Шнитке выражает это неслышимое с помощью постепенного угасания мелодии, которое не имеет реального завершения: тема как будто бы не перестает звучать, но переходит в такой высокий или, наоборот, низкий регистр, что слушатель просто уже не может ее воспринимать. Тем не менее, у слушателя сохраняется ощущение, что музыка не окончилась, но ушла в запредельное, где продолжает звучать до бесконечности. Например, в финале Виолончельного концерта № 1 после грандиозной кульминации оркестр затихает, а соло виолончели становится все тише и тоньше, пока не переходит за пределы доступного человеческому восприятию диапазона. Несколько секунд до аплодисментов мы слышим тишину, – но время здесь уже не имеет значения, музыка ушла в вечность.

Подобная концовка характерна для многих произведений Шнитке. Одним из самых известных литературных аналогов такого типа финала является последняя сцена гетевского «Фауста», описывающая переход Фауста в небесные сферы. Однако в таком финале есть что-то искусственное и неправдоподобное – недаром сам Шнитке для своего «Фауста» избрал сюжет народной книги, где Фауст гибнет окончательно и безвозвратно. Искусственным является и эпилог «Преступления и наказания», изображающий преображенного Раскольникова. Здесь мы сталкиваемся с предложенным Л. Шестовым различием философии и проповеди.[739] У Шнитке философия связана с раскрытием трансгрессивного характера бытия и мироздания, с изображением полифонии «голосов борющихся и внутренне расколотых» (Бахтин). Выход в запредельное и потустороннее принадлежит уже к сфере проповеди. Нельзя упускать из виду, что трансцендентное как таковое носит негативный характер: это отрицание временности и становления, отрицание противоречивого устройства бытия и мира, отрицание конечного, наличного бытия. Это описанная Гегелем диалектика «несчастного сознания», для которого мир предстает расколотым на конечное посюстороннее и бесконечное потустороннее. «Несчастное сознание» устремляется к бесконечному и трансцендентному, не ведая, что это бесконечное есть лишь результат отрицания конечного, лишь негатив посюстороннего и, как следствие, само конечно и ограничено. Наконец, выход в запредельное имеет композиционную и эстетическую значимость. Произведение должно быть завершено, однако трансгрессивное движение музыкального материала само по себе не знает завершения. Чтобы поставить точку, необходимо обратиться к противоположному модусу бытия – к трансцендентному, с помощью которого можно вывести все гетерогенное и несводимое к единому знаменателю многообразие в неразличимость потустороннего. Переход к трансцендентному в финале растворяет трансгрессию в непостижимом и запредельном, создавая тем самым эффект завершения музыкального произведения. Уместно будет вспомнить, что Кант сходным образом трактовал регулятивную функцию идей чистого разума: они должны были служить средствами для придания познанию целостности и завершенности.

На этом мы заканчиваем наше исследование трансгрессии и трансценденции в музыке Альфреда Шнитке. Анализируя философские аспекты творчества композитора, мы двигались в рамках концептуального горизонта современной неклассической философии. Этот горизонт соответствует содержанию и характеру музыкальной вселенной композитора, а не его личному мировоззрению. Несоответствие между художественным миром и собственным мировоззрением автора в сфере искусства встречается достаточно часто. В области литературы подобное несоответствие у Л. Толстого выявил Шестов, у Ф. Достоевского – Бахтин.[740] По этой причине мы не использовали в нашем исследовании такие категории, как «добро» и «зло», «трагическое». Неклассическая философская мысль не работает с этими категориями, и с их помощью нельзя адекватно осмыслить содержание современного искусства. Шнитке как художник и философ является создателем сложной модели мира, в которой отсутствуют четкие и незыблемые границы между ценностями, смыслами, эпохами и стилями. Такая модель мира является результатом кризиса метафизической парадигмы и становления новой парадигмы, в которой ведущая роль принадлежит уже не трансценденции, но трансгрессии.

2. Ницше в России: М. Бахтин и онтология трансгрессии[741]

Возносите сердца ваши, братья мои, выше, все выше! И не забывайте также и ног! Возносите также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше – стойте на голове!

Ф. Ницше

Философская значимость работ М. М. Бахтина признана как в отечественной, так и в зарубежной научно-исследовательской практике.[742] Однако при наличии большого количества исследований не уделяется достаточного внимания онтологическим аспектам философии русского мыслителя. Его работы, как правило, связывают со сферами философии языка, философии культуры, эстетики и этики. Вместе с тем даже в литературоведческих по форме и материалу исследованиях признанного классика содержится целостная и оригинальная онтологическая картина мира, которая требует тщательного анализа.

Одна из причин, по которым онтологические аспекты творчества Бахтина остаются не в достаточной степени эксплицированными, заключается в том, что его онтология носит ярко выраженный неклассический характер. Категории классической онтологии не релевантны философскому мировоззрению мыслителя. В своих работах Бахтин подчеркивает несоответствие своих философских установок не только метафизике, но и диалектике (данный тезис будет обоснован ниже). Онтология Бахтина не метафизична и не диалектична. Следовательно, ее нельзя адекватно описать, используя категории трансценденции, субстанции, трансцендентального субъекта, диалектического противоречия, снятия или отчуждения. Более того: собственная онтология Бахтина выстраивается на основе явной полемики с метафизическим и диалектическим подходами. Онтологические поиски русского мыслителя оказываются в большей степени близкими философии Ф. Ницше[743] и постструктуралистов.[744] Соответственно, для задачи экспликации онтологических аспектов творчества Бахтина наиболее адекватными будут концепты современной неклассической философии. В частности, такие исследователи, как Ch. Jenks и Р. Stallybrass, предлагают использовать для анализа творческого наследия Бахтина концепт «трансгрессия».[745] В настоящем параграфе мы постараемся показать, что применение данного концепта для исследования онтологических аспектов работ Бахтина не только оправдано и обосновано, но и что сам концепт «трансгрессия» получает благодаря такому анализу тщательную и разностороннюю разработку.

Сам Бахтин никогда не употреблял в своих работах термина «трансгрессия». Однако под семантическое поле данного концепта подпадают такие наиболее значимые разработки мыслителя, как карнавальное мироощущение, полифония, двутонное слово, гротеск, смех, праздник, игра.[746] В работах Бахтина можно найти и точное определение самого феномена трансгрессии. Так, характеризуя неофициальную, народную речь, Бахтин отмечает: «Твердые официальные границы между вещами, явлениями и ценностями начинают смещаться и стираться».[747] Трансгрессия и есть не что иное, как смещение и стирание границ – границ между вещами и между ценностями. Трансгрессия предполагает выход предмета за собственные границы. А. А. Грицанов отмечает, что «трансгрессия… являет собой невозможный (в данной системе отсчета) выход за пределы, прорыв вовне того, что принадлежит наличному».[748] У Бахтина мы читаем: «Праздник, связанные с ним поверья, его особая атмосфера вольности и веселья выводят жизнь из ее обычной колеи и делают невозможное возможным».[749] Праздник и карнавал, отменяющие иерархические отношения, допускающие временное нарушение существующих норм и запретов, представляют собой трансгрессивные феномены по существу.

2.1. Трансгрессия как становление: время и история

Для целей нашего исследования важно не просто показать наличие трансгрессивных феноменов в работах Бахтина. Необходимо раскрыть трансгрессивность как универсальный способ бытия. При этом важно учесть с самого начала, что трансгрессия является не бытием как таковым, не бытием в целом, но только одним из способов бытия. Наряду с трансгрессией существует как минимум еще один не менее универсальный и не менее значимый способ бытия. Обращение к трансгрессии как к онтологическому феномену направлено против безраздельного господства такого модуса, как трансценденция. Характеризуя значение шутки в период Средних веков и Ренессанса, Бахтин отмечает: «Освобождались прежде всего от тяжелых пут благоговения и серьезности (от «непрерывного брожения благоговения и страха божия») и от гнета таких мрачных категорий, как «вечное», «незыблемое», «абсолютное», «неизменное».[750] Все перечисленные категории имеют одну общую черту – они являются основополагающими категориями метафизики и характеризуют то, что находится вне времени («вечное» и «неизменное») и претендует на абсолютную значимость («незыблемое» и «абсолютное»). Это и есть трансценденция – область потустороннего, сверхчувственного бытия, царство вечного, безусловного, единого и тождественного.

Трансценденция является корнем, основой метафизической онтологии – от Парменида, Платона и Аристотеля, от Фомы Аквинского до И. Канта, К. Ясперса и Э. Гуссерля. В Средние века онтология трансценденции получает господствующее положение и формирует онтологическое основание официальной, «серьезной» культуры. Бахтин дает подробную характеристику этого основания посредством анализа облика и духа этой официальной «готической» культуры. Он показывает, что в трансценденции преобладает вертикаль, поскольку именно данный тип организации пространства наилучшим образом соответствует базовым установкам трансценденции – раскрытию вневременного и иерархически упорядоченного бытия: «В средневековой картине мира верх и низ, выше и ниже, имеют абсолютное значение как в пространственном, так и в ценностном смысле. Поэтому образы движения вверх, путь восхождения, или обратный путь нисхождения, падения играли в системе мировоззрения исключительную роль».[751]

Избрав предметом своего исследования неофициальную, народно-смеховую культуру Средних веков и Ренессанса, воплотившуюся в творчестве Рабле, Бахтин детально анализирует другую онтологическую модель мира, альтернативную господствовавшей метафизической. В этой альтернативной модели мира ключевым, базисным моментом является трансгрессия. Если трансценденция есть вертикаль – восхождение от низшего к высшему, то трансгрессия утверждает горизонтальное движение в реальном, земном и историческом пространстве и времени. Используя онтологическую терминологию, можно отметить, что трансгрессия отрицает трансцендентное с его категориями вечного и вневременного и утверждает имманентное, для которого характерно становление, рождение и смерть, рост и преобразование. Вот наиболее характерное место в этом плане: «Другими словами – он хочет увековечивания земного на земле, сохранения всех земных ценностей жизни: прекрасного физического облика, цветущей юности, веселья друзей. Он хочет продолжения жизни с сохранением этих ценностей для других поколений; он хочет увековечивания не какого-то статического состояния блаженной души, но именно сохранения жизненной смены, вечных обновлений, чтобы старость и дряхлость расцветали бы в новой юности».[752] В трансгрессии речь тоже идет о вечности, но это не вневременная вечность трансценденции, но вечность самого времени, вечность становления. В этом моменте заключается основная интенция онтологии Ф. Ницше: «Придать становлению характер бытия – вот в чем проявляется высочайшая воля к власти. (Dem Werden den Charakter des Seins aufzuprägen – das ist der höchste Wille zur Macht).[753] Что все возвращается – это наиболее тесное приближение мира становления к миру бытия: вершина созерцания».[754] Бахтин показал, что эта установка на придание становлению характера бытия выступала в качестве ключевого момента уже в модели мироздания, раскрывающейся в романе Рабле. Трансценденция стремится увековечить и зафиксировать определенную исторически сложившуюся систему оценок. Она отрицает исторический характер этой системы и возводит ее в абсолют: «Эта старая власть и старая правда выступают с претензиями на абсолютность, на вневременную значимость».[755] Трансгрессивное движение осмеяния, снижения и переворачивания направлено на отрицание именно этой претензии на вечность и абсолютность. Трансгрессия раскрывает время, становление и относительность там, где хотели утвердить нечто незыблемое и непреходящее. Если трансценденция претендует на окончательную завершенность и фиксированную тождественность бытия, то трансгрессия раскрывает, в свою очередь, вечную «неготовость» бытия как становления. В пространстве художественного текста выразить такое трансгрессивное понимание бытия позволяет гротеск, который «стремится захватить в своих образах само становление, рост, вечную незавершенность, неготовость бытия; поэтому он дает в своих образах оба полюса становления, одновременно – уходящее и новое, умирающее и рождающееся».[756] Гротескный образ трансгрессивен, поскольку фиксирует сразу два противоположных полюса, раскрывает состояние незавершенного перехода. Напротив, фиксированная определенность с жестко установленными границами не характерна для трансгрессивной онтологии: «все ограниченно-характерное, застывшее, готовое, сбрасывается в телесный низ для переплавки и нового рождения».[757]

Нарушая или смещая установленные границы между вещами и оценками, выводя жизнь за пределы обычной колеи, трансгрессия не просто релятивизирует трансценденцию. Бахтин постоянно настаивает на позитивном, утверждающем аспекте трансгрессивных феноменов (карнавала, гротеска, смеха). Нарушая фиксированные определенности, стирая установленные границы, трансгрессия тем самым раскрывает возможность иных определенностей и других границ. Трансгрессия «позволяет взглянуть на мир по-новому, почувствовать относительность всего существующего и возможность совершенно иного миропорядка».[758] Здесь фактически Бахтин предвосхищает деконструкцию Ж. Деррида, смысл которой состоит не в критическом отрицании, но в раскрытии возможности иной конструкции.

Таков один из основных аспектов трансгрессии как онтологического феномена: утверждение становления, незавершенности («неготовости») бытия в противовес иерархическому и фиксированному миропорядку трансценденции. Трансгрессия раскрывает становление во всем ставшем, временное во всем вневременном, относительное во всем абсолютном.

2.2. Трансгрессия как множественность и гетерогенность: полифония

На основе анализа работ Бахтина можно выявить и вторую существенную онтологическую характеристику трансгрессии: раскрытие множественности и гетерогенности в едином и тождественном. Если становление, временность и относительность как трансгрессивные аспекты бытия Бахтин выявил на основе анализа романа Рабле, то множественность и гетерогенность он эксплицирует на материале исследования творчества Достоевского.

Трансценденция утверждает тождество вещи или явления посредством полагания вечной и неизменной субстанции – идеи, духа, Бога. Любое явление получает онтологический статус репрезентации этой субстанции. Изменения во времени и истории становятся несущественными, поскольку не затрагивают и не изменяют субстанциальное ядро предмета. В этом ядре предмет всегда остается тождествен себе. Бахтин характеризует подобную установку в области литературы и культуры как принцип идеологического монологизма. Начиная с периода Нового времени в качестве метафизического основания единства и тождества бытия начинает выступать универсальное сознание: «Монистический принцип, то есть утверждение единства бытия, в идеализме превращается в принцип единства сознания».[759]

Трансгрессия, в свою очередь, раскрывает универсальную не-самотождественность бытия, обнаруживает, что предмет включает множество гетерогенных определенностей и что именно эта множественность и составляет бытие предмета. В философии эта идея была раскрыта в перспективизме Ницше. В художественной литературе она получает свое воплощение в произведениях Достоевского: «Там, где видели одну мысль, он умел найти и нащупать две мысли, раздвоение; там, где видели одно качество, он вскрывал в нем наличность и другого, противоположного качества».[760]

Таков второй аспект трансгрессивной модели мироздания: не один универсальный смысл, но «многосмысленность», конфигурация множества одновременно существующих смысловых перспектив, ни одна из которых не получает статуса определяющей и доминирующей смысловой инстанции. Эту трансгрессивную онтологию следует отличать, во-первых, от диалектической онтологии, а, во-вторых, от метафизического плюрализма.

На страницах своих работ Бахтин неоднократно вступает в полемику с Г. В. Ф. Гегелем. Так, характеризуя поэтику Достоевского, мыслитель отмечает: «Но все эти противоречия и раздвоенности не становились диалектическими, не приводились в движение по временному пути, по становящемуся ряду, но развертывались в одной плоскости как рядом стоящие или противостоящие, как согласные, но не сливающиеся или как безысходно противоречивые, как вечная гармония неслиянных голосов или как их неумолчный и безысходный спор».[761] На первый взгляд может показаться, что полифоническая, трансгрессивная модель мира обнаруживает родство с онтологией Гегеля. Действительно, немецкий классик сделал внутреннее противоречие ядром своей диалектической онтологии, а мастерством вскрывать многое и противоположное в одном, выявлять переход одного момента в другой он владел не в меньшей степени, чем Достоевский. И, тем не менее, сходство в данном случае носит лишь внешний характер. Гегель остается верен монологизму: множественность и гетерогенность оказываются у него лишь путем к высшему тождеству и единству. Качественно различающиеся смысловые перспективы не получают в его философии самостоятельного онтологического статуса, но полагаются лишь в качестве этапов становления единого Духа. Все противоречия для Гегеля представляют собой лишь несамостоятельные моменты, которые подлежат снятию в тотальности Абсолюта. Это означает, что, согласно концепции Бахтина, диалектическую онтологию следует относить не к полифонической, но к монологической модели мироздания. В художественной литературе такой онтологии соответствует монологический роман: «Всякий спор двух голосов в одном слове за обладание им, за доминирование в нем заранее предрешен, это только кажущийся спор; все полнозначные авторские осмысления рано или поздно соберутся к одному речевому центру и к одному сознанию, все акценты – к одному голосу».[762] В диалектике Гегеля происходит то же самое. Как справедливо отмечает Р. Гайм, у Гегеля «все движение во времени, весь «труд» истории, низводится до простой игры, в которую абсолютное играет само с собой».[763]

Художественный мир Достоевского выстраивается, согласно Бахтину, на принципах, противоположных диалектике Гегеля: «множественность голосов не должна быть снята, а должна восторжествовать в его романе».[764] Для Достоевского «основными являются динамические, напряженнейшие связи между высказываниями, между самостоятельными и полноправными речевыми центрами, не подчиненными словесно-смысловой диктатуре монологического единого стиля и единого тона».[765] В трансгрессивной онтологии утверждается подлинная полифоничность бытия: гетерогенные смысловые перспективы получают самостоятельную онтологическую значимость, они не подлежат снятию и растворению в тотальности духа или идеи. Трансценденция устанавливает доминирующую смысловую инстанцию. Трансгрессия освобождает бытие от деспотической власти единого и универсального смысла. «Карнавал освобождает нас от терроризма чрезмерного значения («Carnival releases us from the terrorism of excessive significance»)».[766]

Не менее значимой задачей является необходимость показать отличие трансгрессивной онтологии от метафизического плюрализма. Последний полагает множественность субстанциальных оснований бытия. Множественность в данном случае носит количественный характер, а различия являются только внешними. Множественные субстанции отличаются друг от друга, но не отличаются сами от себя. В себе они являются самотождественными сущностями, не способными к выходу за свои собственные границы, то есть к трансгрессии. Так, атомы Демокрита отличаются друг от друга по форме и по положению в пространстве, но сами остаются тождественными себе в любой момент существования. Отсюда следует, что плюрализм является вариантом метафизики и относится к трансценденции, а не к трансгрессии. Онтология трансгрессии, в свою очередь, вообще не допускает никаких субстанциальных оснований бытия – не важно, будет ли речь идти об одной субстанции или о множестве таких основ. Трансгрессия полагает не множество субстанций, но множество центров сил, которые, в отличие от субстанций, характеризуются преобразуемостью и не-тождественностью с собой. Центры силы временно локализуемы и трансгрессивны – подобно элементарным частицам квантовой физики. Бахтин в данном случае говорит о различии субстанций и функций, которое является значимой характеристикой карнавала: «Карнавал торжествует самую смену, самый процесс сменяемости, а не то, что именно сменяется. Карнавал, так сказать, функционален, а не субстанциален. Он ничего не абсолютизирует, а провозглашает веселую относительность всего».[767] Данный пункт весьма богат онтологическими импликациями. Здесь мы снова сталкиваемся с различиями трансценденции и трансгрессии. Трансценденция полагает субстанции – это утверждение справедливо как для монизма, так и для дуализма и плюрализма. Трансгрессия не является субстанцией и не допускает ничего субстанциального: завершенного, самотож-ественного, фиксированного и устойчивого, абсолютного. Трансгрессия знает только переход, стирание и смещение установленных границ. Трансгрессия – это функция, а не субстанция. В этом плане философия Бахтина вписывается в контекст онтологических поисков неклассической философской мысли – от Ницше до Делёза. Причем Бахтину принадлежит значимое слово в этом контексте.

2.3. Смех как трансгрессия

Среди трансгрессивных феноменов, исследуемых Бахтиным на материале художественной литературы, особая значимость принадлежит смеху.[768] В книге о Рабле автор говорит, что его работа может дать материал для философии и эстетики смеха. [769] Он настаивает, что смех в Средние века и в эпоху Возрождения представляет собой нечто, значительно большее, нежели простой литературный прием или психологическое состояние. Смех универсален, всенароден и амбивалентен, то есть содержит не только отрицание, но и утверждение. Смех – это «универсальная точка зрения на мир».[770]

Предметом смеха являются не те или иные отдельные стороны действительности, но мир в целом. Более того, что особенно важно для нашего исследования, смех не исключает из зоны своего действия и наиболее канонизированные, табуированные и сакральные сферы бытия. «Смех не только не делает исключения для высшего, но, напротив, преимущественно направлен на это высшее».[771] Высшее – это то, что занимает положение на вершине иерархически организованного мироздания. Это божественное, вечное и абсолютное. То есть, высшее – это трансценденция. Смех, таким образом, направлен против трансценденции, он осуществляет трансгрессию того, что было установлено в онтологической модели трансценденции. Бахтин неоднократно подчеркивает эту трансгрессивную направленность смеха: «Он освобождает не только от внешней цензуры, но прежде всего от большого внутреннего цензора, от тысячелетиями воспитанного в человеке страха перед священным, перед авторитарным запретом, перед прошлым, перед властью».[772]

Вместе с тем смех как трансгрессия не является односторонним отрицанием, кощунством и нигилизмом. Смех не уничтожает трансценденцию, но очищает ее от застывших и окостеневших форм. Смех компенсирует вневременной характер трансценденции, ее направленность на вечное и возникающую вследствие этого оторванность от становящегося временного мира. «Смех не дает серьезности застыть и оторваться от незавершимой целостности бытия».[773] Божественное не только в том, чтобы возвышаться над всем конечным и преходящим, земным и человеческим, но и в том, чтобы обнаруживать себя непосредственно в этом конечном, преходящем, земном и человеческом. Трансценденция, не уравновешенная трансгрессией, неизбежно становится предельной абстракцией, оторванной от всего, чем живет конкретный человек. Она становится догматизированной и не способной учитывать условия изменяющегося существования. Такой абстрактный Бог есть лишь пустое понятие, это мертвый Бог. Без трансгрессии трансценденция превращается в мертвую абстракцию, застывшую в своей односторонности и фиксированной определенности. Трансгрессия позволяет вдохнуть жизнь в трансценденцию, она приближает сверхчувственное и потустороннее к имманентному, к временному и становящемуся миру. Смех как трансгрессивный феномен нейтрализует границы между высшим и низшим, бесконечным и конечным, божественным и человеческим. Трансценденция отдаляет Бога от человека. Трансгрессивный смех сближает человека и Бога.

Постановку данной проблемы в философии Нового времени можно найти уже у Гегеля в его учении о снятии границ между конечным и бесконечным, между человеческим и божественным. Однако Гегель не рассматривает смех в качестве одного из наиболее действенных механизмов осуществления трансгрессии. Смех становится одним из ключевых моментов в философии Ницше: преодоление метафизики, критика метафизической теории двух миров осуществляется в его учении в том числе посредством категории смеха. Далее смех выступает в качестве одной из центральных тем работ Ж. Батая, повлиявшего на формирование постструктуралистской парадигмы, в которой смех также будет играть существенную роль. Бахтин как мыслитель занимает значимое место в осуществлении задачи философского осмысления смеха. Его роль в этой области сопоставима с ролью 3. Фрейда в становлении философской теории сексуальности.

Работы Бахтина позволяют эксплицировать не только культурный и эстетический, но и онтологический характер смеха. Как онтологический феномен смех раскрывает ту самую незавершенность и многосмысленность бытия, о которой мы уже говорили выше. Смех осуществляет трансгрессию всего однозначно определенного, фиксированного и ставшего: «Всякая определенность и завершенность, доступные эпохе, были в какой-то мере смешными, ибо были все же ограниченными. Но смех был веселым, ибо всякая ограниченная определенность (и потому завершенность), умирая и разлагаясь, прорастала новыми возможностями».[774]

Как видно из приведенной цитаты, существенную роль в онтологии смеха играет феномен границы, предела. Устойчивое и завершенное бытие конституируется посредством полагания границ, посредством определения: бытие, которому положен предел, бытие, заключенное в границы, есть определенное, ограниченное бытие. Отношение к установленным границам может быть либо статичным, либо динамичным. В первом случае граница лишь статично указывает на то, что находится за ее пределами. Граница как граница прежде всего свидетельствует, что за ее пределами есть что-то еще, что-то другое, – в противном случае она не являлась бы границей. Полагая за пределами всего ограниченного-определенного наличие чего-то безграничного, мы приходим к трансценденции. Подобным образом трансценденция мыслится в учении К. Ясперса, который, в свою очередь, опирается на И. Канта.

Динамическое отношение к границам есть трансгрессия. Здесь уже осуществляется активное нарушение фиксированных определенностей и обращение к возможностям конституирования иных конфигураций. Если трансценденция предполагает благоговение и пиетет, а также страх перед тем, что превосходит всякую определенность, то трансгрессия в первую очередь обнаруживает смешной характер любой застывшей определенности. В смехе-трансгрессии акцент переносится с потустороннего на саму границу. Смех высвечивает границу как ограниченность, он показывает, что та или иная определенность уже содержит в себе свою противоположность, в которую она переходит в акте трансгрессии. Смех вскрывает сам переход одной определенности в другую, он проявляет амбивалентность бытия: «Смех охватывает оба полюса смены, относится к самому процессу смены, к самому кризису. В акте карнавального смеха сочетаются смерть и возрождение, отрицание (насмешка) и утверждение (ликующий смех)».[775]

Таким образом, смех представляет собой трансгрессивный феномен, занимающий значимое место в онтологии трансгрессии.

2.4. Трансгрессивное тело

Смех осуществляет трансгрессию различного рода смысловых инстанций: ценностей, мировоззрений, иерархических систем. Предметом смеха является сфера идеального, мыслимого, высокого. Осмеяние подразумевает не только трансформацию вневременного во время и становление, но и перевод идеального в материальное, точнее, как говорит сам Бахтин, – в «материально-телесный низ». Смех выступает в качестве одного из инструментов «отелесивания» мира. Данный трансгрессивный акт не позволяет предметам и явлениям окончательно оторваться от земного и телесного начала, препятствует превращению вещей в чистые абстракции. Здесь мы сталкиваемся с еще одной значимой концептуальной рубрикой философии Бахтина – с темой тела.

Обращение к телу во времена Рабле было компенсирующей реакцией на отвлеченную духовность Средних веков. В философии Новейшего времени тело снова приобретает значение одного из основополагающих концептов неклассической онтологии. Причиной этому является кризис нововременного трансцендентализма: онтологический статус трансцендентального субъекта как источника смысла и существования (Р. Декарт, И. Кант) становится сомнительным и подвергается критическому переосмыслению. Ницше был одним из первых, кто вновь стал рассматривать феномен тела не в сугубо биологическом и вульгарно-материалистическом ключе, но в его универсальном, космическом и онтологическом масштабе.[776] Философские взгляды Бахтина занимают значимое место в этом контексте неклассической онтологии: без учета его разработок невозможно построить достаточно глубокую философию телесного.

Бахтин не просто показал, что тело в системе народно-смеховой культуры играет роль противоположного полюса по отношению к идеалам официального, «серьезного» мира. Мыслитель разработал оригинальную философскую концепцию самого телесного начала. Прежде всего, Бахтин продемонстрировал, что тело не является единым онтологическим полюсом, противоположным бессмертной душе (Средние века) или мыслящему субъекту (Новое время). Само тело представляет собой не один единый способ бытия, но несколько дифференцированных бытийных модусов. На основе анализа работ Бахтина можно выделить, как минимум, три онтологических модуса телесного начала: 1) готовое, завершенное тело; 2) открытое, становящееся тело; 3) разъятое на части тело.

Готовое тело характеризуется наличием четких и фиксированных границ, отделяющих тело человека от всего остального мира.[777]Готовое тело полагается не как становящееся, но как ставшее, законченное, достигшее полной тождественности с предначертанной ему формой (в аристотелевском смысле). Такое тело воплощает идею (в платоновском смысле). Онтологически готовое тело соответствует концепции готового, завершенного бытия, то есть бытия, в котором артикулирован момент тождества, фиксированной определенности и иерархии. Выше мы показали, что такая онтологическая модель мироздания базируется на перспективе трансценденции. Готовое тело – это тело метафизической онтологии.

Незавершенное, открытое тело соответствует онтологии другого типа. Такое тело трансгрессивно, причем в двух направлениях – во времени и в пространстве. В аспекте времени тело осуществляет перманентную трансгрессию самого себя посредством роста, становления и трансформаций. В потоке времени такое тело не остается тождественным некоему заданному образу (идее или форме), но постоянно становится другим. Используя известную формулировку, можно сказать, что трансгрессивное тело никогда не есть то, что оно есть, но есть то, чем оно может быть. Бытие этого тела есть становление, трансгрессия во времени. В сфере литературы трансгрессивное тело представлено в образах гротеска: «Гротескный образ характеризует явление в состоянии его изменения, незавершенной еще метаморфозы, в стадии смерти и рождения, роста и становления».[778] Гротескное тело «перерастает себя самого, выходит за свои пределы».[779]

В аспекте пространства трансгрессия направлена на границы, отделяющее тело от других предметов, от мира и от космоса: «неготовое и открытое тело… не отделено от мира четкими границами: оно смешано с миром, смешано с животными, смешано с вещами. Оно космично, оно представляет весь материально-телесный мир во всех его элементах (стихиях)».[780] Трансгрессивное тело перестает быть локализованным в ограниченной точке пространства, оно распространяется на весь мир. Здесь нет никакой мистики или фантастики. Речь идет о самых обыкновенных, бытовых явлениях телесной жизни, таких как еда, питье, испражнение и мочеиспускание, половое размножение. Однако у Бахтина эти биологические акты приобретают глубокий философский смысл. Именно в этих, казалось бы, примитивных и низких актах, которые столь долго и последовательно игнорировались философским дискурсом, тело осуществляет непосредственный выход за свои границы.

Пространственная трансгрессия тела имеет два направления – внутреннее и внешнее. В первом случае границы между телом и миром нарушаются путем перевода внешнего во внутреннее. Это еда и питье: «тело выходит здесь за свои границы, оно глотает, поглощает, терзает мир, вбирает его в себя, обогащается и растет за его счет. <…> Здесь человек вкушает мир, ощущает вкус мира, вводит его в свое тело, делает его частью себя самого. <…> Здесь человек торжествовал над миром, он поглощал его, а не его поглощали; граница между человеком и миром стиралась здесь в положительном для человека смысле».[781]

Трансгрессия тела вовне осуществляется в таких актах, как испражнение, мочеиспускание и половое размножение. Все эти акты представляют собой выход тела за свои пределы, преодоление границ между телом и другим телом, между телом и миром. Особую значимость здесь получает размножение, в котором тело «перерастает себя, выходит за собственные пределы и зачинает новое (второе) тело».[782] Здесь происходит не поглощение внешнего и перевод его во внутреннее, но выход тела вовне себя самого. Выходя за свои границы, тело отдает себя другим телам и миру. Продукты испражнения поглощаются землей, превращаются в питательный материал для растений и насекомых. Последние становятся пищей для других живых существ. В размножении пространственная трансгрессия объединяется с временной: новое тело не только занимает новое расположение в пространстве, но и выводит телесное существование за границы отведенного отдельному индивидууму биологического времени. Через размножение тело становится причастно будущему, в том числе и культурно-историческому.

Наконец, разъятое на части тело также представляет собой трансгрессивный феномен. Здесь тело приобретает космический масштаб. Это тело Вселенной, тело божества (индийский Пуруша, греческий Дионис), также тело народа. Божественное, космическое или народное тело не замкнуто в себе, не статично. Его жизнь – это постоянное чередование уничтожения и возникновения, смерти и рождения. Уничтожение и смерть есть условие нового возникновения и рождения. Это «образ веселого материально-телесного, вечного растущего и обновляющегося космоса».[783] Разъятие тела на части – это максимальное нарушение замкнутости и самотождественности тела, высшая степень трансгрессии. Но эта трансгрессия служит источником возникновения нового: расчлененное тело Бога дает начало целому миру. Нарушение одной организации (тела Бога) создает условия для возникновения возможности новой организации (мира). Замкнутость и самотождественность здесь отрицаются на космологическом уровне. В переводе на онтологический язык это означает отрицание готового и завершенного бытия и утверждение становления, различия и многообразия, то есть трансгрессии.

2.5. Языковая трансгрессия

Трансгрессия пронизывает практически все тематические рубрики работ Бахтина: игра, праздник, полифония суть трансгрессивные феномены по существу. Трансгрессивными феноменами у Бахтина являются также и язык и слово. Мыслитель раскрывает трансгрессивный режим функционирования языка и отдельных языковых единиц. В разнообразных играх словами и словесными выражениями слова могут освобождаться от жестко фиксированных значений и значимостей, репрезентативный порядок языка может быть временно нарушен и нейтрализован. «Это как бы рекреация слов и вещей, отпущенных на волю из тисков смысла, логики, словесной иерархии».[784] Трансгрессия языкового материала обнаруживает в словах «внутреннюю амбивалентность и многосмысленность и такие заложенные в них возможности, которые в обычных условиях не проявляются».[785]

Таков первый вид языковой трансгрессии, который может быть эксплицирован на основе анализа работ Бахтина. Трансгрессивное движение здесь направлено на отдельные слова и словосочетания. К этому типу трансгрессии относятся двухголосое слово[786] и двутонное слово.[787]

Другой вид трансгрессии связан с культурно-исторической ситуацией пересечения и взаимодействия разных языков и диалектов. Такой была ситуация формирования литературного языка во Франции в эпоху создания романа Рабле. Во взаимодействие и борьбу вступали классическая и средневековая латынь, различные диалекты национальных языков. «Языки прямо и напряженно глядели в лицо друг другу: каждый осознавал себя, свои возможности и свои ограничения в свете другого языка. Эта межа языков ощущалась в отношении каждой вещи, каждого понятия, каждой точки зрения. Ведь два языка – два мировоззрения».[788]

Два языка – это также две разные онтологические модели мира. Эта мысль представлена в работах Ницше, а также многих других философов XX столетия. Пересечение разных языков означает трансгрессию целых онтологических систем, складывавшихся в течение столетий в рамках той или иной культуры.

Таким образом, завершая данную часть исследования, можно сделать вывод, что онтологические аспекты философии М. Бахтина по своей направленности относятся к парадигме трансгрессии. Данная парадигма формируется в неклассической философии как ответ на кризис онтологии трансценденции, доминировавшей в философской мысли на протяжении многих веков. Бахтин в своих работах не просто обнаруживает причастность к парадигме трансгрессии, но и принимает самое непосредственное участие в формировании данного типа онтологии. Трансгрессия является основным онтологическим мотивом творчества русского мыслителя и получает в его исследованиях детальную и разностороннюю разработку. Для задачи изучения трансгрессии как онтологического (а также культурно-исторического, эстетического и этического) феномена работы Бахтина имеют непреходящую значимость.

3. Ницше и Бахтин: элементы народно-смеховой культуры в «Так говорил Заратустра»[789]

И у кого слишком много духа, тот может сам заразиться глупостью и безумством. Подумай о себе самом, о Заратустра!

Ты сам – поистине – даже ты мог бы от избытка мудрости сделаться ослом.

Ф. Ницше

Выявленные и проанализированные М. М. Бахтиным трансгрессивные по существу элементы народной смеховой культуры составляют определяющий момент философского мировоззрения Ф. Ницше. Стиль и содержание его философских текстов, разработанная им система образов имеют в качестве своего основного источника народно-смеховую культуру. В современном ницшеведении доминирует тенденция серьезного, академического подхода к изучению наследия философа. В данном направлении Ницше рассматривается как наследник традиции И. Канта и Г. В. Ф. Гегеля: он поднимает проблемы бытия и мышления, истины и заблуждения и предлагает новые пути их философского осмысления. Такой подход следует признать совершенно закономерным, ибо работы Ницше действительно содержат варианты решения фундаментальных вопросов онтологии – в противном случае его учение не смогло бы заслужить столь пристального внимания таких профессоров философии, как М. Хайдеггер и К. Ясперс, а также многих других. Однако данный момент не только не исчерпывает философию Ницше полностью, но даже не является ее основным содержанием. Подлинное, собственно ницшевское начало содержится в иной плоскости, корни которой следует искать в области народно-смеховой культуры.

В черновых записях 1883 года Ницше отмечает: «Сам Заратустра – шут, прыгающий через бедного канатоходца». И еще раз:

«Шут Заратустра, как божественно говорил ты с последним человеком, который еще верит в бога».[790] («Zarathustra selber der Possenreißer, der über den armen Seiltänzer hinwegspringt»; «Du Schalksnarr Zarathustra, wie göttlich hast du zu dem letzten Menschen geredet, der noch an Gott glaubt!»).[791]

Исследование шутовской ипостаси ницшевской экзистенции и ницшевского письма нуждается в соответствующем методологическом и концептуальном горизонте. Такой горизонт представлен в работах М. М. Бахтина, признанного исследователя и философа народно-смеховой культуры. Используя разработки русского мыслителя, можно раскрыть содержание ницшевского философского мировоззрения в существенно новом аспекте.

3.1. Философия смеха

Согласно М. Бахтину, смех представляет собой не частное явление психического порядка, но особую точку зрения на мир. Смех есть определенный способ бытия. Так, говоря о работе Л. Е. Пинского по проблеме комического у Рабле, Бахтин отмечает: «Его интересуют не внешние формальные приемы комического, а именно его источники в самом бытии, так сказать, комика самого бытия. Основным источником смеха он считает «движение самой жизни», то есть, становление, смену, веселую относительность бытия».[792]Смех как онтологический феномен есть, таким образом, утверждение становления, временности и преобразуемости всего существующего. В противовес застывшей определенности готового бытия смех раскрывает вечную «неготовость», открытость существования. Смех осуществляет трансгрессию официального и серьезного, полагающего запреты и вызывающего страх – страх «перед всем освященным и запретным («мана» и «табу»), перед властью божеской и человеческой, перед авторитарными заповедями и запретами, перед смертью и загробными воздаяниями, перед адом, перед всем, что страшнее земли».[793] Смех есть не что иное, как трансгрессия. [794]

Если теперь мы обратимся к Ницше, то обнаружим, что выявленные Бахтиным онтологические характеристики смеха представлены в философии Ницше не в меньшей степени, чем в творчестве Рабле. Смех как точка зрения на мир составляет основной мотив «Так говорил Заратустра». Вот первый, наиболее значимый в этом отношении фрагмент:

«Я хочу, чтобы вокруг меня были горные духи, ибо мужествен я. Мужество, которое отгоняет призраков, само создает себе горных духов, – мужество хочет смеяться.

Я уже не чувствую так, как вы: эта туча, что я вижу под собой, эта чернота и тяжесть, над которыми я смеюсь, – вот ваша грозовая туча.

Вы смотрите вверх, когда вы стремитесь возвыситься. А я смотрю вниз, ибо я возвышен.

Кто из вас может одновременно смеяться и быть возвышенным?

Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеется над всякой трагедией сцены и жизни».[795]

Первая функция смеха – победа над страхом перед мистическим, инфернальным, относящимся к загробному существованию. В официальной культуре Средних веков призраки и кобольды (Kobolde) должны были внушать ужас как представители потустороннего, загробного мира. Мужество переводит все это в разряд смешного: оно само нуждается в призраках – но в качестве повода для смеха, а не для трепета и страха. Истоки подобного перевода мистического и загробного в план смеха находятся, как показал Бахтин, в неофициальной народной культуре Средних веков, а также Античности.

Вторая функция смеха – освобождение от «черноты и тяжести» (Schwärze und Schwere) – также соответствует концептуальным разработкам Бахтина. Чернота и тяжесть характеризуют тот способ существования, который берет свои истоки в серьезной официальной культуре, построенной на принципах иерархического устройства бытия, вертикальной модели мироздания, исключающей время, становление и относительность.[796] Всему этому схоластическому, религиозному и метафизическому порядку Ницше противопоставляет смех как радикально иную перспективу оценок и существования. Смех как трансгрессия противостоит метафизике трансценденции. Последняя требует серьезности, неизбежными спутниками которой являются чернота (монашеских одеяний, траура) и тяжесть. Трансгрессия, напротив, вскрывает «веселую относительность» всего существующего.

Третья функция смеха состоит в раскрытии амбивалентности существования, где верх и низ, низкое и возвышенное обнаруживают тенденцию к взаимопереходу, способность поменяться местами. Возвышенный смотрит не вверх, а вниз. Вся средневековая метафизическая иерархия опрокидывается этим тезисом. Тот, кто находится на вершине, не торжественно-серьезен, но весел, он смеется.

Наконец, последнее предложение рассматриваемого нами фрагмента подчеркивает универсальный, мировоззренческий характер смеха, на котором настаивает Бахтин: «Wer auf den höchsten Bergen steigt, der lacht über alle Trauer-Spiele und Trauer-Ernste».[797]

Названные функции и аспекты смеха с еще большей силой проявляются в одном из центральных эпизодов «Так говорил Заратустра» – в повествовании о замке Смерти. Заратустра рассказывает ученикам сон, в котором он оказался в царстве самой Смерти. Сон заканчивается тем, что ветер распахивает ворота и бросает Заратустре черный гроб, из которого врывается «тысячеголосый хохот» («tausendfältiges Gelächter»):

«Поистине, подобно тысячеголосому детскому смеху, входит Заратустра во все склепы, смеясь над ночными и могильными сторожами и над теми, кто гремит ржавыми ключами.

Теперь детский смех всегда будет бить ключом из гробов; теперь всегда будет дуть могучий ветер, торжествующий над смертельной усталостью: в этом ты сам нам порука и предсказатель».[798]

Смех здесь торжествует над самой смертью посредством утверждения вечно становящейся, рождающейся, растущей и выходящей за собственные пределы жизни. Детский смех (Kindes Lachen) – это смех новой жизни, которая продолжается во времени, преодолевая смерть. И одновременно это смех играющего ребенка Гераклита, которому принадлежит власть над миром. Смехом побеждается мрачное и серьезное мировоззрение, полагающее в смерти конечную цель, высшую точку всего земного бытия. Наконец, соединение смеха со смертью является одним из наиболее характерных мотивов народно-смеховой культуры, а также карнавализованной художественной литературы, как это было показано Бахтиным. Смерти в данном случае не противопоставляется вечное существование в потустороннем мире трансценденции. Напротив, бессмертие утверждается во времени и становлении, а смерть становится неотъемлемым моментом самой жизни, которая постоянно обновляется, преодолевая себя.

Перечислим наиболее значимые места из «Так говорил Заратустра», в которых раскрывается универсальный мировоззренческий характер смеха. Смеется жизнь: «насмешливо смеялась ты, когда я тебя называл непостижимой».[799] Она осмеивает всякие притязания на постижение ее в каких-либо категориях, поскольку не признает завершенности и однозначной определенности: «Но я лишь изменчива и дика, и во всем я женщина, и притом недобродетельная».[800]

Жизнь есть трансгрессия, и смех является ее неотъемлемым атрибутом.

Смеется пастух, откусивший голову змее, которая заползла ему в глотку. Это смех человека, который избавился от отвращения и ужаса, смех человека, который стал сверхчеловеком: «Ни пастуха, ни человека более – предо мной стоял преображенный, просветленный, который смеялся\ Никогда еще на земле не смеялся человек, как он смеялся! О братья мои, я слышал смех, который не был смехом человека, – и теперь пожирает меня жажда, тоска, которая никогда не стихнет».[801] Этим эпизодом завершается раздел «О видении и загадке», в котором возвещается идея вечного возвращения. Побежденное отвращение – это отвращение перед временем и становлением. Вечное возвращение, утверждающее время и становление, учит человека новому смеху. Сверхчеловек – это смеющийся ребенок.

Смеются боги, причем этот смех приводит к их смерти. Поводом для смеха служит метафизический и теологический постулат о едином Боге: «И все боги смеялись тогда, качаясь на своих тронах, и восклицали: «Разве не в том божественность, что существуют боги, а не бог!».[802] Здесь мы снова встречаем соединение смеха со смертью, причем речь идет уже о богах. Ницше создает образ веселой смерти богов: «и поистине, у них был хороший, веселый божественный конец! («und wahrlich, ein gutes fröhliches Götter-Ende hatten sie!»)». В данном эпизоде проявляется амбивалентный, гротескный характер смеха.[803]

В четвертой части появляется образ смеющегося льва: «высших, более сильных, победоносных, более веселых, таких, у которых прямоугольно построены тело и душа: смеющиеся львы должны прийти!».[804] («lachende Löwen müssen kommen!»).[805] Это также гротескный, оксюморонный образ, однако он обладает глубоким философским содержанием. Лев, который смеется, становится ребенком, то есть сверхчеловеком.

Приведенных примеров достаточно, чтобы показать, что смех не просто является основным мотивом «Так говорил Заратустра», но и обнаруживает родство с традициями народно-смеховой культуры, исследование основных черт которой осуществил Бахтин. Функции и смысл смеха у Ницше в общих чертах такие же, как в романе Рабле, как в других литературных и фольклорных источниках, составляющих неофициальную линию культуры Средних веков и Возрождения. Хотя у Ницше по сравнению с упомянутыми источниками смех в значительной степени редуцирован.

3.2. Карнавализация

«Так говорил Заратустра» является глубоко карнавализован-ным произведением. Эта книга представляет один из наиболее ярких примеров карнавализованной литературы наряду с романами Рабле, Свифта и Достоевского. Укажем на некоторые наиболее значимые моменты, которые позволяют отнести книгу Ницше к разряду карнавализованной литературы.

В начале произведения Заратустра приходит на базарную площадь, где произносит речь о последнем человеке и о сверхчеловеке и становится свидетелем падения канатного плясуна. Весь этот эпизод носит подчеркнуто карнавальный характер. Площадь – это специфическое пространство праздничных действий в эпоху Средних веков и Возрождения. Как отмечает Бахтин: «Площадь была средоточием всего неофициального, она пользовалась как бы нравами «экстерриториальности» в мире официального порядка и официальной идеологии».[806] Пространство площади сугубо трансгрессивно, поскольку здесь «создается та особая площадная атмосфера вольной и веселой игры, в которой высокое и низкое, священное и профанное уравниваются в своих правах».[807] В этой площадной атмосфере Заратустра начинает свою проповедь: он учит о сверхчеловеке, а народ смеется над ним, после чего начинается выступление канатного плясуна. Таким образом, мы видим здесь характерное для карнавальных жанров сочетание глубоких философских идей с увеселительным праздничным действием. Само действие у Ницше имеет двойную значимость. Это элемент событийного ряда, занимающий свое место в структуре повествования, и одновременно – это символический образ, который истолковывается Заратустрой в рамках проповедуемой им идеи. Начавшееся выступление канатного плясуна сразу же переводится в идейно-образный план: «Человек – это канат, закрепленный между зверем и сверхчеловеком, – канат над пропастью».[808] Здесь, на площади, происходит первое испытание идеи и ее носителя, а мудрец Заратустра невольно выступает в роли шута – посмешища, веселящего толпу. Аналогичные сцены присутствуют и у Рабле, и у Достоевского (например, эпизод неудачной попытки публичного покаяния Раскольникова на площади, вызвавшей смех прохожих; речи князя Мышкина в гостиных (аналог площади, согласно Бахтину), провоцирующие насмешки).

Другой, наиболее известный карнавальный эпизод из «Так говорил Заратустра» – это праздник осла. Согласно исследованию Бахтина, осел – один из наиболее распространенных образов народно-праздничной культуры средневековья: «Служили особые «ослиные мессы». До нас дошел официум такой мессы, составленной строгим церковником Пьером Корбейлем. Каждая часть мессы сопровождалась комическим ослиным криком – «Hinham!». По окончании мессы священник, вместо обычного благословения, трижды кричал по-ослиному, и ему вместо «amen» трижды отвечали таким же криком. Но осел – один из древнейших символов материально-телесного низа одновременно снижающего (умерщвляющего) и возрождающего».[809] Для целей нашего исследования значимо то обстоятельство, что Ницше в этом разделе возвращает к жизни уже ставшую забытой традицию народно-смеховой культуры. Здесь представлен один из важнейших элементов карнавального мироощущения – мотив увенчания-развенчания.[810] Данный мотив подчеркивает «веселую относительность» и амбивалентность любой установленной и канонизированной системы воззрения на мир, любого фиксированного, иерархического порядка.

В этой же, наиболее богатой карнавальными образами и мотивами четвертой части книги Ницше представлен образ шутовского короля. Эту роль исполняет самый безобразный человек: «а самый безобразный человек надел на себя корону и опоясался двумя красными поясами – ибо он любил, как все безобразные, приодеваться и прихорашиваться».[811] Это яркий карнавальный образ. Ближе к концу книги – в соответствии с карнавальными традициями – этот шутовской король будет развенчан словами Заратустры, когда он скажет «высшим людям», что ждал не их. «О, все вы, проныры и шуты! Что притворяетесь и скрываетесь вы предо мной!», – так обращается Заратустра к высшим людям после праздника осла.[812] Все они оказываются шутами, участниками карнавального действа.

Не менее значимым элементом карнавальной традиции являются пиршественные образы и метафоры еды и питья, которыми переполнена книга Ницше. Пищевые метафоры у Ницше разнообразны и полны глубокого философского смысла. Это обстоятельство также роднит Ницше с Рабле и народной культурой средневековья и Ренессанса. Одной из значимых особенностей пищевых метафор «Так говорил Заратустра» является их направленность от идеального к материальному. Согласно Гегелю, метафоры, наоборот, «возникают благодаря тому, что слово, которое вначале означает лишь нечто совершенно чувственное, переносится на духовное».[813] У Ницше движение метафоризации имеет противоположную направленность: духовные, интеллектуальные феномены получают в его метафорах материально-телесное воплощение. Используя выражения Бахтина, они «отелесиваются», переводятся в «материально-телесный низ». Уже на первых страницах книги мы встречаем подобные метафоры: «Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду, мне нужны руки, простертые ко мне».[814] Другой характерный пример этого рода: «Слишком долго сидела моя душа голодной за их столом; не приучился я, подобно им, к познанию, как к щелканью орехов».[815] Среди метафор, выражающих духовные состояния через акты еды и питья, встречаются совершенно оригинальные, как, например: «Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил корову – скорбь свою, – теперь ты пьешь сладкое молоко ее вымени».[816] Еще один весьма показательный пример: «Долго буду я пережевывать слова их, как хорошие зерна; и зубы мои должны беспрерывно измельчать и дробить их, пока не потекут они в мою душу, как молоко!».[817] Слова здесь становятся зернами, а процесс осмысления – пережевыванием. Переработанный словесный материал становится молоком, свободно протекающим в душу.

Смысл подобных метафор (которых у Ницше очень много) заключается в устранении границ между духовным и телесным: мыслительные акты приближаются к телесным процессам потребления и переваривания пищи. Еда и познание – это акты, направленные на усвоение внешнего, перевод его во внутреннее. Интеллектуальные и духовные процессы представляют собой продолжение телесных.

Многие пиршественные образы у Ницше являются явными отсылками к Евангелиям и выполняют траверсирующую функцию. Например: «Хлеба? – отвечал Заратустра, смеясь. – Как раз хлеба и не бывает у отшельников. Не хлебом единым жив человек, но и мясом хороших ягнят, а у меня их два: – пусть их скорее заколют и приправят шалфеем: так люблю я. Также нет недостатка в кореньях и плодах, годных даже для лакомок и гурманов; есть также орехи и другие загадки, чтобы пощелкать» («noch an Nüssen und andern Rätseln zum Knacken»).[818] Функция образов здесь также заключается в снижении, переводе высокого в материально-телесный низ. Помимо этого, обращает на себя внимание трансгрессивное колебание границ между ментальным и телесным, сакральным и профанным, возвышенным и бытовым. Весь приведенный фрагмент построен на нарушении границ между названными оппозициями. Такие слова, как хлеб, коренья, плоды и ягненок помимо бытового имеют и сакральный смысл. В тексте актуализируются оба пласта, так что одни и те же слова становятся причастны сразу двум гетерогенным рядам. Орехи и загадки, наоборот, даны в одном ряду, как предметы, относящиеся к одной и той же сфере бытия. Глагол «пощелкать» относится одновременно и к орехам (данное слово здесь употребляется во вполне прямом смысле) и к загадкам. В итоге создается трансгрессивный образ орехов-загадок, где духовное и материальное находятся в состоянии незавершенного перехода друг в друга.

Данный фрагмент является частью раздела «Вечерняя трапеза», который представляет собой пародийное изображение тайной вечери: «Это и было началом той продолжительной беседы, которая названа «тайной вечерей» в исторических книгах. Но за нею не говорилось ни о чем другом, как о высшем человеке»[819]. Но пародией на Евангелия является и весь текст «Так говорил Заратустра»: на уровне стиля и тона повествования, системы образов, явных и скрытых цитат.[820] В этом плане книга Ницше занимает место в ряду пародийных евангелий, которые составляют целый пласт неофициальной литературы.[821] При этом, как показал Бахтин, сами Евангелия, а не только их пародии, являются карнавализованным литературным жанром.[822]

Помимо приведенных выше примеров в «Так говорил Заратустра» много других элементов карнавализации. Сюда относятся сны и видения, посещение преисподней, элементы диатрибы, солилоквиума и симпосиона.[823] Анализ этого материала мог бы составить целую книгу. Однако уже сказанного достаточно, чтобы обосновать тезис о принадлежности произведения Ницше к разряду карнавализованной литературы. Мы остановимся более подробно на двух характерных карнавальных темах: шутовства и гротескного тела.

3.3. Шут как трансгрессивный феномен

Бахтин отмечает, что шуты и дураки являются неотъемлемым элементом праздничной, карнавальной жизни периода Средних веков и Возрождения.[824] Шут, глупец представляет собой одну из наиболее трансгрессивных фигур. Глупость не является простым следствием недостатка интеллекта, но представляет собой определенную жизненную позицию, точку зрения на мир и способ бытия. Суть этого способа заключается в действенной трансгрессии всего официального, канонизированного и общепринятого: «Глупость – обратная мудрость, обратная правда. Это – изнанка и низ официальной, господствующей правды; глупость прежде всего проявляется в непонимании законов и условности официального мира и в уклонении от них».[825] У Ницше мы читаем: «Боль еще и радость, проклятие еще и благословение, ночь еще и солнце, – уходите или вы узнаете: мудрец еще и безумец».[826] («Schmerz ist auch eine Lust, Fluch ist auch ein Segen, Nacht ist auch eine Sonne, – geht davon oder ihr lernt: ein Weiser ist auch ein Narr»).[827] Это трансгрессивное, а не диалектическое сочетание противоположностей имеет чрезвычайную значимость в философском мировоззрении Ницше. Если Рабле противостоял хмурой серьезности, являвшейся наследием официальной культуры средневековья, то Ницше выступает против одностороннего рационализма Нового времени, против сократического стремления во всем найти разумное начало, все подчинить власти разума и рассудка. Сократ кладет начало этой традиции, заявляя, что добродетель есть знание. Гегель резюмирует эту тенденцию в своем хрестоматийном изречении: «Все разумное действительно, все действительное разумно». Ницше выходит за пределы данной парадигмы, заявляя: «ein Weiser ist auch ein Narr».

В этом противостоянии односторонней и ограниченной разумности Ницше, как и Рабле, не был одинок. Только в немецкой культуре существовал целый пласт «литературы дураков» («Narrenliteratur»)».[828] Вспоминается, конечно же, и «Похвала глупости», а также ряд других источников, перечислять которые здесь нет необходимости (они приведены в работе Бахтина о Рабле). Ницше следует этой традиции не только в «Так говорил Заратустра», но и в других своих произведениях. Особенно ярко это шутовское начало воплотилось в «Веселой науке». Уже само заглавие носит оксюморонный характер: веселая наука – это почти то же самое, что глупая мудрость. Итальянский подзаголовок («la gaya scienza») недвусмысленно указывает на традиции средневековой провансальской культуры.[829]Поэзия трубадуров являлась элементом второго, неофициального пласта культуры Средних веков. Книга Ницше обрамлена двумя подборками стихов, общая тональность которых может быть охарактеризована как веселая, шутливая и насмешливо-ироничная. Подобное сочетание различных жанров в рамках одного произведения также является характерной чертой карнавализованной литературы. Лейтмотив стихов – освобождающая пляска, игра, полет, шутка и вольная глупость:

Welt-Rad, das rollende,

Streift Ziel auf Ziel:

Not – nennts der Grollende,

Der Narr nennts – Spiel…

Welt-Spiel, das herrische,

Mischt Sein und Schein: —

Das Ewig-Närrische

Mischt uns – hinein!… [830]

В приведенном фрагменте шутовское начало приобретает космический и онтологический масштаб: Ewig-Närrische, вечно-дурацкое, смешивающее бытие и видимость (Sein und Schein), мировая игра (Welt-Spiel).

Наконец, немалое значение имеет и то обстоятельство, что весть о смерти Бога возвещает в «Веселой науке» безумный человек (der tolle Mensch).

Шут занимает значимое место в системе образов «Так говорил Заратустра». В начале книги на базарной площади появляется злой шут, который становится причиной гибели канатного плясуна.

Этот же шут обращается ночью к Заратустре с предостережениями от добрых и праведных. В частности, он говорит Заратустре: «Счастье твое, что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил, как шут».[831] («Dein Glück war es, dass man über dich lachte: und wahrlich, du redetest gleich einem Possenreißer»).[832] Таким образом, на базарной площади было два шута: один вверху, шедший за канатным плясуном, другой – внизу, произносящий речи, которые вызывали смех у народа. С точки зрения публики выступление Заратустры было частью площадного увеселительного действа: его учение о сверхчеловеке они восприняли как пролог к выступлению канатного плясуна. Шут предстает здесь не только в качестве самостоятельного персонажа, но и в качестве второго лица или тени (в юнговском смысле) самого Заратустры.

В третьей части в разделе «О прохождении мимо» появляется другой шут, которого народ называл «обезьяной Заратустры». Его слова похожи на речи Заратустры, однако их внутренний смысл и мотивы оказываются сплошь гнилыми. Разоблачая этого шута, Заратустра делает значимое замечание: «хрюканьем портишь ты мне мою хвалу шутовства»[833] («durch Grunzen verdirbst du mir noch mein Lob der Narrheit»).[834] Заратустра, таким образом, отнюдь не является противником шутовства. Он критикует лишь выродившееся шутовство, в котором присутствует голое и одностороннее отрицание, лишенное утверждения, ненависть, лишенная любви. Подлинное шутовство амбивалентно: отрицание в нем всегда сопряжено с утверждением, как это показал в своем исследовании Бахтин.[835]

Именно такое отрицающее и утверждающее, развенчивающее и обновляющее, уничтожающее и возрождающее шутовство является предметом похвалы Заратустры. И в таком смысле Заратустра сам выступает в роле шута, противостоящего официальной, тяжеловесно-серьезной правде.

В четвертой части в разделе «Песнь уныния» к этой шутовской самоидентификации добавляется мотив тоски:

Так я упал когда-то с высоты,

Где в сновиденьях правды я носился —

Весь полный ощущений дня и света,

Упал я навзничь в тьму вечерней тени,

Испепеленный правдою одною

И жаждущий единой этой правды. —

Ты помнишь ли еще, горячая душа,

Как мы тогда томились этой жаждой,

Томились тем, что ты в изгнанье вечном

От всякой правды далеко,

Лишь шут, поэт, и только.[836]

Эту песнь исполняет старый чародей, который находится еще только на пути к перерождению и освобождению. Необходимость сбросить маску искателя истины и признать в себе шута и поэта вызывает у него страдания. Песнь старого чародея повествует об этапе становления самого Ницше: когда-то он сам ощущал себя «женихом истины» и когда-то сам упал с этой высоты и был вынужден с горечью сказать о себе самом: «Nur Narr! Nur Dichter!». Но за этим разочарованием к Ницше пришла новая дионисийская мудрость Заратустры, гласящая: «ein Weiser ist auch ein Narr». Границы между мудростью и глупостью становятся такими же зыбкими, как и границы между истиной и заблуждением: оба крайних термина начинают обнаруживать тенденцию к трансгрессивному переходу друг в друга.

3.4. Гротескное тело

На основе анализа романа Рабле Бахтин разрабатывает концепцию гротескного тела. Это незамкнутое, не отделенное от мира и вещей четкими границами, становящееся и растущее тело.[837] Для гротескного тела характерны гипертрофированность отельных частей или расчленение тела на части. Так, Бахтин дает характеристику гротескного тела у Рабле: «какая-нибудь одна часть тела разрасталась до чудовищных размеров. И вот Рабле развертывает ряд типично гротескных образов отдельных чудовищно преувеличенных членов тела, совершенно заслоняющих остального человека. <…> Рабле изображает невероятной величины горбы, чудовищные носы, исключительно длинные ноги, громадные уши». [838]

Подобные образы мы находим и в ницшевском «Так говорил Заратустра», в разделе «Об избавлении» второй части: «Я вижу и видел худшее, иной раз столь отвратительное, что не обо всем хотелось бы говорить, а об ином не хотелось бы даже и молчать: например, о людях, которым недостает всего, кроме одного, что у них в избытке, – о людях, которые не что иное, как один большой глаз, или один большой рот, или одно большое брюхо, или вообще что-нибудь большое; калеками наизнанку называю я таких».[839] Это типичный гротескный ряд, построенный на преувеличениях.

Далее, в этом же разделе появляется образ разъятого на части тела: «Поистине, друзья мои, я брожу среди людей, как среди обломков и кусков людей! Для меня ужасное зрелище – видеть человека раскромсанным и разбросанным, как будто на поле кровопролитного боя и бойни».[840] Следует обратить внимание, что здесь говорится не о каком-нибудь конкретном теле отдельного человека, но речь идет о теле всего человечества – это народное тело, так же, как и у Рабле. Этот максимально трансгрессивный образ, порожденный трансгрессивной же онтологией: вместо единого, целого и завершенного бытия полагаются части, обломки и куски. В философии XX века такая онтология будет представлена у Ж. Делёза, а также у ряда других авторов (Ж. Батай, М. Бланшо, П. Клоссовски).[841]

Смысл концепции трансгрессивного тела заключается в утверждении становления, точнее – в сообщении становлению характера бытия. Образ разъятого на части тела актуализирует незавершенный, открытый характер существования. Обломки и куски – это элементы мировой игры, это условие будущего созидания. Ницше еще раз повторяет формулу расчлененного тела, однако на этот раз здесь появляется категория времени и горизонт будущего: «Я брожу среди людей, как среди обломков будущего, – того будущего, что вижу я. И в том мое творчество и стремление, чтобы творить и соединять воедино все, что является обломком, и загадкой, и ужасной случайностью».[842] Обломки, загадки и случайности являются ключевыми концептами трансгрессивной онтологии. Если бытие завершено, целостно и самотождественно, то созидание невозможно. Остается только созерцание и преклонение. Необходим хаос трансгрессии, чтобы можно было «родить танцующую звезду». В рамках гротескного, карнавального, народно-смехового мироощущения разрушение чревато новым созиданием, смерть чревата новым рождением, и наоборот. Это показал Бахтин, эту же идею выразил Ницше. Множественность и гетерогенность, вечная «неготовость» бытия открывают путь для времени, становления и игры созидания. Всему этому было отказано в метафизике трансценденции, утверждающей вневременный и абсолютный характер субстанциального первоначала.

Следует также напомнить, что идея разъятого на части тела имеет и мифологический аспект. Расчленению подвергается тело бога. Из частей тела Пуруши возникает мир. Части тела Диониса собираются и воссоединяются – бог возрождается из смерти.

В целом концепция тела в «Так говорил Заратустра» вполне укладывается в систему мировоззрения народно-смеховой культуры, которая получила свое обобщенное выражение в романе Рабле и в исследовании Бахтина. Ницше последовательно «отлесивает», снижает, переводит в сферу рождающей земли и растущего, обновляющегося тела все, что было оторвано, обособлено и абсолютизировано в метафизической, схоластической и картезианской парадигме. «Ведущею особенностью гротескного реализма, – отмечает Бахтин, – является снижение, то есть перевод всего высокого, духовного, идеального, отвлеченного в материально-телесный план земли и тела в их неразрывном единстве».[843] Заратустра призывает оставаться верными земле, а тело называет большим разумом, созидающей Самостью.[844]

3.5. Ницше и Рабле

В черновых записях 1888 года у Ницше есть набросок небольшой сценки, в которой представлены типично раблезианские образы. Сценка описывает беседу карликов, которые узнали, что великан собирается «оросить» их и им предстоит захлебнуться в весьма «одиозной субстанции».[845] В то время как карлики ищут способы воспрепятствовать великану совершить задуманное, вопрос приобретает философский характер: как помешать великому делать великое? Предлагается несколько вариантов (напугать, взять щекоткой, искусать пальцы на ногах). Вся эта сценка очень характерна для карнавализованной литературы и для духа народно-смеховой культуры. Бахтин говорит, что обливание мочой и потопление в моче играют большую роль у Рабле, приводит примеры соответствующих эпизодов из романа и указывает источники этого «традиционного снижающего жеста» в античной литературе.[846] Смысл подобных действий Бахтин усматривает в «приобщении к материально-телесному низу, к зоне производительных органов».[847] Одновременно он показывает, что эти жесты (обливание мочой, забрасывание калом) являются «частью карнавального целого, проникнутого единой образной логикой. Это целое – смеховая драма одновременной смерти старого и рождения нового мира. Каждый отдельный образ подчинен смыслу этого целого, отражает в себе единую концепцию противоречиво становящегося мира».[848]

Отвлекаясь от этого частного примера и подводя итоги проведенному нами исследованию, можно сделать вывод, что многие выявленные Бахтиным характеристики творчества Рабле оказываются вполне пригодными для произведений Ницше. В учении Ницше, как и в художественном мире Рабле, представлена концепция «противоречиво становящегося мира», а идея смерти старого и рождения нового мира воплощена у него в самых разнообразных вариациях. Философии Ницше также «чужда всякая односторонняя серьезность и всякий догматизм», а его философское мировоззрение «не знает ни абстрактного и чистого отрицания, ни одностороннего утверждения».[849] О Ницше, как и о Рабле, можно с полным правом сказать, что он «последовательно материалистичен. Но материю он берет только в ее телесной форме. Тело для него – наиболее совершенная форма организации материи, поэтому оно – ключ ко всей материи».[850] И в философии Ницше «в человеческом теле материя становится творческой, созидательной, призванной победить весь космос, организовать всю космическую материю».[851]

Наличие всех этих значимых точек совпадения между двумя авторами может быть объяснено общностью культурно-исторической ситуации и культурных источников. Ницше, как и Рабле, осмысливал переломную эпоху, когда кризис старых способов бытия и рождение новых путей существования принимали очень резкие формы. Как и Рабле, Ницше предвосхищал будущие пути культуры, будущие формы мировоззрений, ставил эксперименты с различными философскими идеями, проверял их пригодность для новой, нарождающейся жизни. Что касается источников, то Ницше как филолог-классик был очень хорошо знаком с античной литературой, в которой наличествовал большой пласт карна-вализованных жанров, таких как сократический диалог, мениппова сатира, мимы, симпосионы.[852] Кроме того, для становления философских взглядов Ницше большое значение имели традиции дионисийских празднеств, которые также являются древнейшими формами народной праздничной культуры. Дионисийское начало и карнавальное мироощущение представляют собой родственные по содержанию и духу концепты. В юные годы Ницше был увлечен «Тристрамом Шенди» Л. Стерна, книгой, которую Бахтин охарактеризовал как «своеобразный перевод раблезианского и сервантевского мироощущения на субъективный язык новой эпохи». [853]

Выявление параллелей между воззрениями Рабле и Ницше стало возможным благодаря исследованиям Бахтина. Его концептуальные разработки позволяют глубже понять философские идеи Ницше через раскрытие их укорененности в традициях народно-смеховой культуры. Кроме того, опираясь на открытия Бахтина, можно уточнить особенности поэтики «Так говорил Заратустра», книги, в которой элементы народно-смеховой культуры получили наиболее полномасштабное выражение в творчестве Ницше.

4. Русский Ницше: Николай Бердяев (трансгрессия и философия творчества)

…aber doch bin ich kein Gott…

F. Nietzsche

Наиболее отчетливую форму осознание необходимости преодоления «трансцендентизма» получает свое выражение в философии творчества Н. Бердяева. В своей центральной работе «Смысл творчества» Бердяев обосновал неизбежность выхода философской мысли за пределы метафизики трансценденции.

Первые строки «Смысла творчества» задают перспективу трансценденции в качестве магистрального направления движения мысли: «Дух человеческий – в плену. Плен этот я называю «миром», мировой данностью, необходимостью. «Мир сей» не есть космос, он есть некосмическое состояние разобщенности и вражды, атомизация и распад живых монад космической иерархии. И истинный путь есть путь духовного освобождения от «мира», освобождения духа человеческого из плена у необходимости. Истинный путь не есть движение вправо или влево по плоскости «мира», но движение вверх или вглубь по линии внемирной, движение в духе, а не в «мире».[854] Все высказывание построено на сугубо метафизических терминах и метафизических оппозициях: дух-мир, мир сей-космос. Данными понятиями утверждается метафизическая теория двух миров, сформировавшаяся еще в античной метафизике. Миру противопоставляется дух. Дух не есть мир и не есть в мире. Бытие духа в мире есть плен, разобщенность. «Истинный путь» духа – вне мира и по ту сторону мира, то есть в вертикальном направлении трансценденции («движение вверх или вглубь»). «Истинному пути» как пути освобождения от мира уже в древности учили Парменид и Платон. Перед нами встает образ пещеры с ее томящимися в цепях узниками, а также образ освободившегося пленника, узревшего подлинное бытие вне пещеры.

Однако уже на следующей странице мысль Бердяева приобретает иную направленность. Мы видим, что освобождение от мира не означает для него бегства в потустороннюю действительность. Царства свободы не существует в качестве метафизической данности, поскольку данность как таковая есть категория мира необходимости. Если у Платона истинный мир, ослепляющий своим божественным сиянием, пребывает извечно по ту сторону пещеры (в трансценденции), то в философии Бердяева такого истинного мира просто нет. По ту сторону, в трансценденции для него находится Ничто, а не мир. И тот, кто заглядывает за пределы мировой данности, смотрит в бездну Ничто, а не созерцает красоту истинного бытия. Не предлагает ли в таком случае Бердяев нигилистическое и декадентское обращение к Ничто, буддистское утверждение пустоты и небытия? Не становится ли он на позиции Шопенгауэра, отворачиваясь от Платона? На этот вопрос мы должны дать отрицательный ответ: путь отрицания ради отрицания столь же чужд Бердяеву, как и путь бегства к лучшему миру. Философ ищет не пассивного и реактивного, но активного способа освобождения от мировой необходимости. Его путь – это не путь бегства, но путь преодоления и победы, путь творчества. Данность – это мир необходимости, по ту сторону которого только Ничто. Если мир свободы не дан, то человеку остается единственный путь – создать его самому в творческом акте. Здесь Бердяев выступает в качестве явного ученика и последователя Ницше.[855] «Создать хотите вы мир, перед которым могли бы преклонить колена, – такова ваша последняя надежда и опьянение».[856] («Schaffen wollt ihr noch die Welt, vor der ihr knien könnt: so ist es eure letzte Hoffnung und Trunkenheit»).[857] Творчество (созидание, das Schaffen) для Ницше есть воля к власти, путь самопреодоления (Selbst-Überwindung) или трансгрессии. Трансгрессия в отличие от трансценденции предполагает не восхождение к высшим потусторонним областям бытия, но активное, наступательное преодоление установленных и фиксированных границ. Как таковая трансгрессия может привести либо к разрушению, уничтожению того, что есть, либо к созиданию иного способа существования. В трансгрессии заключен этот двунаправленный, амбивалентный потенциал: смерть и рождение, разрушение и созидание.

Трансгрессия как воля к власти у Ницше осуществляется ввиду смерти Бога.[858] Для Бердяева Бог выступает в качестве необходимого горизонта и условия творчества. Однако противоречие здесь кажущееся, внешнее. Следует обратить внимание, что Ницше говорит не об отсутствии Бога, но о его смерти. Смерть Бога – явление сложное и неоднозначное, имеющее достаточно глубокие корни в истории религии и философии. По Гегелю, смерть Бога принадлежит самой сущности Бога, является необходимым моментом становления конкретного Бога.[859] Смерть Бога (в отличие от физической смерти человека) – это обратимый и амбивалентный феномен: «смерть у богов всегда только предрассудок».[860] («Tod ist bei Göttern immer nur ein Vorurteil»).[861] Смерть Бога не означает его полного и безвозвратного исчезновения, но является путем самообновления и перерождения Бога. Для Ницше этот момент выступает в качестве исторического поворотного пункта, когда становится возможным появление сверхчеловека. Сверхчеловек не приходит на смену Бога (не следует путать Ницше с Фейербахом). Но в момент перерождения Бога создаются условия, возникает уникальная ситуация, когда может появиться сверхчеловек. Переживая событие смерти Бога, делая его центром своей экзистенции, человек становится сверхчеловеком – именно внутри самого этого события. Поскольку смерть Бога не является окончательной, постольку и сверхчеловек может существовать только в этот определенный момент. Но, в соответствии с идеей вечного возвращения, этот уникальный момент будет всегда повторяться.

Такова позиция Ницше. Теперь обратимся к Бердяеву. «Наступают времена в жизни человечества, когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога и мира, мира подлинного в свободе от «мира» призрачного».[862] Что же это за времена «отсутствия трансцендентной помощи»? Это и есть событие смерти Бога, событие, которое побудит человека найти «имманентную помощь в себе самом». Означает ли это переход к атеизму и отказ от Бога? Нет. В творческом акте силы Бога должны быть раскрыты в человеке. То есть, трансцендентное должно быть осуществлено, реализовано в имманентном. Бог умирает как лишь абстрактная потусторонность – эту идею высказывал уже Гегель. И Бог возрождается в имманентном, в единстве трансцендентного и имманентного, в единстве Бога и человека. Осуществление этого единства и есть творческий акт. А это означает, что творчество есть феномен трансгрессивный по существу, поскольку в творческом акте происходит стирание границ между трансцендентным и имманентным, между бесконечным и конечным. Творческий акт есть не что иное, как устранение пропасти между только бесконечным Богом и только конечным человеком. Таким путем появляется феномен богочеловека. И в этом же феномене Бердяев усматривал подлинный смысл философских исканий Ницше.

В более поздней работе Бердяев характеризует учение немецкого философа как завершение диалектики божественного и человеческого: «Сущность явления Ницше связана с диалектикой божественного и человеческого. <…> Путь германской метафизики привел в конце концов к Ницше, у которого созданное им человеческое означает исчезновение и Бога и человека. Значение Ницше огромное, в нем завершается внутренняя диалектика гуманизма. Явление его приводит к возможности и необходимости нового откровения о человеке и человеческом для завершения диалектики божественного и человеческого».[863] Истоки этой диалектики Бердяев находит в учениях германских мистиков (напомним, что в качестве эпиграфа к «Смыслу творчества» выступает цитата из Ангелуса Силезиуса). В Новое время диалектика божественного и человеческого разрабатывается Гегелем.[864] Ницше доводит эту диалектику до последнего пункта, до крайних рубежей европейской философской мысли.[865] Дальше европейской философии на этом пути двигаться некуда. Дальше начинается путь русской философии. Поэтому столь велико значение Ницше для русской философии.[866] Ницше устремлен в будущее – в то будущее, которое уже находится за горизонтом мысли и культуры европейской. Об этом говорит и Бердяев: «Сознание наше по существу переходное и пограничное. Но на грани нового мира рождается свет, осмысливается мир отходящий. Только теперь мы в силах осознать вполне то, что было, в свете того, что будет. И мы знаем, что прошлое по-настоящему будет лишь в будущем».[867]

Итак, в творчестве осуществляется соединение божественной и человеческой природы. Бог для Бердяева по своей природе не трансцендентен, он имманентен. «Трансцендентизму» философ противопоставляет «имманентизм»: «Мир божествен по своей природе. Человек божествен по своей природе. Мировой процесс есть самооткровение Божества, он совершается внутри Божества. Бог имманентен миру и человеку. Мир и человек имманентны Богу. Все, совершающееся с человеком, совершается с Богом. Не существует дуализма божественной и внебожественной природы, совершенной трансцендентности Бога миру и человеку».[868] В этом положении вскрывается близость Бердяева к Гегелю, который также опровергал трансцендентный характер Бога и настаивал на его имманентности миру, мировому процессу и человеку. Бердяев движется в своих философских поисках, отталкиваясь от того пункта, где заканчивается философия Гегеля, а также и философия Ницше: от пункта критики трансцендентизма: «трансцендентизм ныне мертвит религиозную жизнь, он выродился в полицейское мероприятие против движения в духовном опыте, он питает нетерпимость и осуждение ближнего, растит антихристианские чувства».[869] Именно это вырождение трансцендентизма становится объектом беспощадной и уничтожающей критики в учении Ницше, именно из этого пункта вырастает ницшевский «Антихрист». Смерть трансцендентного Бога есть залог рождения Бога имманентного. Для Бердяева – так же, как и для Гегеля – эта имманентность божественного не является изначальной данностью, но представляет собой путь, диалектическое движение через раскол и борьбу противоположностей: «я в пути утверждаю расщепление, дуализм свободы и необходимости, Бога, божественной жизни и «мира», мировой данности, добра и зла, трансцендентного и имманентного. Такой радикальный, революционный, непримиримый дуализм ведет к последнему монизму божественной жизни, к божественности человека. В этом вся тайна христианства. Через героический дуализм, через противопоставление божественного и «мирского» входит человек в монизм божественной жизни».[870]

Таким образом, мы видим, что Бердяев, выступая сторонником имманентизма, не осуществляет вместе с тем одностороннего отрицания трансценденции на манер позитивистов. Бердяев признает, что трансценденция, не будучи истинной в себе, представляет собой, тем не менее, необходимый момент в становлении имманентного Бога: «Трансцендентизм есть неизбежный момент религиозного опыта, а не абсолютная истина онтологии».[871] Истина онтологии для Бердяева – это снятие границ между трансцендентным и имманентным, между божественным и человеческим: «Последняя тайна человеческая – рождение в человеке Бога. Последняя тайна Божья – рождение в Боге человека. И тайна эта – единая тайна. Ибо не только человек нуждается в Боге, но и Бог нуждается в человеке. В этом – тайна Христова, тайна Богочеловека».[872] Следовательно, истина трансценденции есть трансгрессия. Именно трансгрессия позволяет осуществить устранение границ между Богом и человеком. Но сначала эти границы должны быть положены – поэтому трансценденция должна с необходимостью предшествовать трансгрессии. Только в этом случае – при условии предшествования трансценденции – трансгрессия может выступить в качестве подлинного творческого акта.

В трансгрессивном по существу творческом акте усматривает Бердяев подлинный пафос философии. Этим пафосом философия отличается от науки. В своей оценке науки и научной философии Бердяев выступает в качестве действительного последователя Ницше. Вердикт русского философа – наука не является творчеством, ибо она не осуществляет активного преобразования и созидания мира и духа, но есть пассивное приспособление к мировой необходимости, к данному положению духа.[873] Ницше утверждал, что наука не является познанием истины, но представляет собой упрощение мира, волю к незнанию, задача которой состоит в создании безопасных и комфортных условий существования: «порой мы понимаем это и смеемся, видя, как и самая лучшая наука хочет всеми силами удержать нас в этом опрощенном, насквозь искусственном, складно сочиненном, складно подделанном мире (in dieser vereinfachten, durch und durch künstlichen, zurecht gedichteten, zurecht gefälschten Welt),[874] видя, как и она, волей-неволей, любит заблуждение, ибо она, живая, – любит жизнь».[875] Здесь перед нами снова предстает составляющее ключевой момент ницшевской философии различие реактивного и активного (данная оппозиция была подробно описана Ж. Делёзом в его работе о Ницше).[876] Наука реактивна, поскольку направлена на приспособление к миру в целях самосохранения человека в его фактической, наличной данности. Философия, напротив, активна, она есть творческое, созидающее отношению к миру и человеку. Философия осуществляет не приспособление, но преодоление мировой необходимости.

Суть подобного противопоставления науки и философии следует усматривать в количестве силы, а именно, в ее недостатке или избытке. Недостаток сил порождает нужду, приучает к экономии. Избыток сил влечет за собой роскошь и расточительство. Применительно к науке и философии Бердяев формулирует этот вывод в следующем положении: «В науке есть горькая нужда человека; в философии – роскошь, избыток духовных сил. Философия не менее жизненна, чем наука, но это жизненность творчества познания, переходящего пределы данного, а не жизненность приспособления познания к данному для самосохранения в нем. Природа философии совсем не экономическая. Философия – скорее расточительность, чем экономия мышления. В философии есть что-то праздничное и для утилитаристов будней столь же праздное, как и в искусстве. Для поддержания жизни в этом мире философия никогда не была необходима, подобно науке – она необходима была для выхода за пределы данного мира».[877] Противопоставление нужды и роскоши, недостатка и избытка, приспособления и преодоления, экономии и расточительства, работы и праздника, – все это составляет ключевой момент целой философской парадигмы XX столетия. Подобные оппозиции разворачиваются в текстах Ж. Батая и Ж. Бодрийяра, а в русской философской мысли XX века они будут детально описаны и проанализированы в работах М.М. Бахтина. Основываясь на этих оппозициях, Батай и Бодрийяр будут разрабатывать свое учение о трансгрессии. Трансгрессия – это дионисийское начало (Ницше), карнавал (Бахтин). Трансгрессия – это роскошь, избыток, растрата и праздник (Батай, Бодрийяр). Все это феномены одного и того же онтологического порядка. Как мы можем видеть, именно в этих терминах мыслит философию Бердяев. Следовательно, философия представляет собой в понимании русского мыслителя трансгрессивный феномен.

Как трансгрессивный феномен философия ближе к искусству, чем к науке. В свете данного положения Бердяев характеризует рационалистическую и гносеологическую философию Европы как философию послушания или пассивную философию.[878] Наиболее совершенное свое выражение эта философия получает в учении И. Канта, а наиболее современное – в позитивизме и прагматизме. Согласно Бердяеву, эта парадигма себя исчерпала. Пассивной философии должна прийти на смену философия активная, «свободная философия творческой эпохи»: «Это – отказ от философской безопасности, согласие подвергнуть себя опасности в познании, это отталкивание от твердых берегов и отречение от мещанского духа, т. е. от занятия определенного познавательного места в данном мире. Философия творчества может быть лишь философией творящих, т. е. в творческом акте переходящих за границы данного мира».[879]Ключевая формула философии свободы для Бердяева – «отталкивание от твердых берегов». Твердые берега – это границы фиксированной определенности бытия, границы безопасного существования человека в пределах известного и рационального. Отталкивание от твердых берегов есть трансгрессия, нарушение этих самых границ, бытие вне фиксированной определенности необходимых законов (математических, механистических, моральных, гносеологических). Эту активную, трансгрессивную философию творчества мы находим уже не у Канта и даже не у Гегеля, но у Ницше: «Философия, как я ее до сих пор понимал и переживал, есть добровольное пребывание среди льдов и на высокогорье, искание всего странного и загадочного в существовании, всего, что было до сих пор гонимого моралью».[880] («Philosophie, wie ich sie bisher verstanden und gelebt habe, ist das freiwillige Leben in Eis und Hochgebirge – das Aufsuchen alles Fremden und Fragwürdigen im Dasein, alles dessen, was durch die Moral bisher in Bann getan war»).[881]

В мышлении, в жизни, в опыте Ницше подготавливается и совершается, согласно Бердяеву, переход от пассивной философии к философии активной: «Самой большой заслугой Ницше была постановка проблемы творчества. Он искал экстаза и экстаз был связан для него с творчеством. Он был убежден, что человек может творить новые ценности».[882] Однако в своей попытке полностью освободиться от Бога и найти источник творческих, активных, миросозидающих сил исключительно в человеке, Ницше, по Бердяеву, слишком радикален и односторонен. Христианского Бога немецкий философ мыслил лишь как Бога трансцендентного, а потому не мог обнаружить в нем источник творческих сил: «Нитцше возненавидел Бога, потому что одержим был той несчастной идеей, что творчество человека невозможно, если есть Бог. Нитцше стоит на мировом перевале к религиозной эпохе творчества, но не в силах осознать неразрывной связи религии творчества с религией искупления и религией закона, не знает он, что религия едина и что в творчестве человека раскрывается тот же Бог, Единый и Троичный, что и в законе и в искуплении».[883] Для Бердяева третье антропологическое откровение и религиозная эпоха творчества связаны не со сверхчеловеком, но с богочеловеком.[884] Как уже отмечалось выше, в богочеловеке Бог не устраняется, но из трансцендентного становится имманентным. Трансцендентное как таковое не подвергается одностороннему отрицанию, но переходит в имманентное: «все трансцендентное становится имманентным».[885]

Это становление трансцендентного имманентным не есть эманация метафизической субстанции в мир. Данный момент носит принципиальный характер. Бог как субстанция не мог бы произвести ничего, кроме самого себя. Следовательно, творчество было бы невозможно. Как субстанция Бог лишь переходит в иное состояние, получает выражение во внешнем, материальном, конечном. Внешнее, материальное, конечное становятся лишь знаками божественной субстанции. Они имеют значимость только в качестве таковых знаков, указующих на божественную сущность. Трансцендентное в таком случае остается трансцендентным.

Напротив, творчество, по мысли Бердяева, предполагает не перераспределение уже бывшего, но создание небывшего, того, чего изначально не было даже в Боге. Только в качестве метафизической субстанции Бог есть абсолютная всеполнота бытия, не допускающая ничего, кроме себя. В философии творчества Бог осуществляет подлинный выход из себя, экстаз и трансгрессию. Создавая то, что не есть он сам, Бог нарушает границы собственного бытия. Производя избыток (то, чего не было в бытии, что превосходит бытие), Бог в творческом акте полагает самого себя в качестве недостатка: «Но в Боге есть страстное томление и тоска по человеку. В Боге есть трагический недостаток, который восполняется великой прибылью – рождением человека в Нем».[886] Творчество, таким образом, есть трансгрессия Бога в направлении человека. Не недостаток Бога, но избыток, обогащение божественной жизни, не отпадение от Бога, а «абсолютная прибыль, прирост» составляют существенный момент рождения человека в творческом акте. Бог творит человека не из себя, но из Ничего – как то, чего не было даже в нем самом. Тем самым Бог нарушает свою замкнутую и абсолютную, не требующую восполнения полноту. Недостаток раскрывается не в человеке, но в Боге. Однако появление недостатка есть одновременно возникновение избытка (сверхбытия). Так в творческом акте недостаток и избыток перестают быть абсолютными противоположностями, но переходят друг в друга в трансгрессивном движении экстаза.

Эта диалектика недостатка и избытка, будучи источником творческого процесса в Боге, обнаруживает свою значимость и в «товарном» мире. Мир является не сотворенным, но творимым: он есть не наличное бытие, но процесс, перманентное созидание. Мир творится как избыток, как сверхбытие Бога. И поэтому он всегда должен быть недостатком – не Бога, а самого себя. Как сверхбытие мир должен постоянно превосходить божественную полноту бытия, должен постоянно производить собственный недостаток, порождать неравенство с самим собой. Только таким путем мир может не превращаться в реализованную субстанцию божественной полноты бытия, но выступать в качестве не ведающего границ творческого процесса: «Тварное бытие вечно продолжает твориться, в нем нет границ для творческого процесса, оно – не статично, оно – не замкнутая данность».[887] Мир как творческий процесс есть, таким образом, постоянная трансгрессия самого себя. Такое динамическое понимание мира обнаруживает непосредственное родство с ницшевским истолкованием мира как воли к власти. Недостаток является оборотной стороной неисчерпаемого избытка творческих сил: «Творческая энергия есть энергия прирастающая, а не перераспределяющаяся. Тайна свободы отрицает всякую замкнутость и всякие границы».[888]

В этом пункте очень важно обратить внимание на полемику с кантовской трактовкой свободы. Согласно Бердяеву, для кёнигсбергского философа свобода «есть отрицательное предельное понятие, лишь указующее границу, которой нельзя рационально переступить».[889] Кант в своей философии налагает запрет на трансгрессию. Бердяев, напротив, настаивает на позитивности свободы: творческая мощь как избыток силы превосходит любые границы. Трансгрессия есть льющийся через край избыток безосновного бытия.

Вместе с тем творческий процесс знает также периоды спада и стагнации. Творческие силы могут временно оскудевать, ослабляться и приостанавливаться. Для характеристики этого процесса упадка творческого движения Бердяев, используя философский потенциал русского языка, предлагает термин «омертвение». Мир ставших, закосневших в своей оформленности и фиксированной определенности материальных вещей не является изначальной данностью. Утратившие свою способность к становлению вещи есть результат ослабления творческого потенциала человека. В наличном бытии человек привыкает усматривать лишь уже некогда зафиксированные смыслы и определенности, он отказывается от своей воли придавать вещам новые смыслы и ценности, творить новое бытие, выходя за пределы всего данного и установленного. Омертвевшие вещи мстят ему за это ростом коэффициента сопротивления и отчужденности: «Омертвели, отяжелели, материализировались низшие иерархические ступени бытия от падения всечеловека и от внесенного этим падением раздора и вражды. Принуждающая материальность бытия порождена самим человеком. Она явилась результатом утери им своего иерархического места во вселенной, внутреннего отчуждения от низших ступеней космической иерархии, раздвоения бытия. Степень принудительной материальности прямо пропорциональна степени внутренней отчужденности».[890]

Однако омертвение не представляет собой окончательного состояния мира. Упадок и остановка творческих сил могут носить лишь временный, а не абсолютный характер. Если творческая энергия убывает в одном месте, это означает, что она концентрируется где-то в другой сфере. Если мир материальных вещей оказался временно лишенным творческой потенции, то это означает, что творческие силы были направлены на организацию другой области бытия. По завершении этого процесса трансгрессивное движение вновь включит в свой горизонт временно оставленную сферу вещей. Для Ницше этот рост творческой мощи человека означает возникновение сверхчеловека. Для Бердяева это движение связано с приходом Абсолютного человека, всечеловека или богочеловека: «Инертная, тяжелая, давящая материя мира может быть расколдована, раскована, оживлена лишь силой соединяющей любви, которую несет с собой в мир Абсолютный Человек, Новый Адам».[891]

Процессу омертвения подвергаются не только материальные вещи, но и продукты духа, идеи и учения. Само христианство как учение, несущее откровение творчества, способно утратить творческую динамику, превращаясь во внешний авторитет. Поэтому и христианство нуждается в творческом обновлении, поэтому столь необходим и неизбежен опыт антихристианства Ницше. Кризис двухтысячелетнего христианства есть одновременно свидетельство его созревания для перехода на новую стадию.

То же самое можно сказать о всех сферах бытия человека. Все формы и способы существования подходят к критической точке кризиса и перехода на другой уровень. Так, в кризисную фазу вступает сексуальная сфера человека. В европейской философии наиболее глубоким выразителем этого кризиса является не 3. Фрейд, но Ж. Батай (с работами которого Бердяев также был знаком). Батай подробно разрабатывает тему трансгрессии в сферах религиозной и половой жизни. Подобное сочетание уже не должно рассматриваться как экстравагантное. Сексуальность не есть лишь проявление биологического, животного начала в человеке. Она составляет неотъемлемый элемент духовной сферы человеческого существования. Этот элемент образует единая творческая энергия человечества, которая лишь по-разному реализуется в религии, в сексуальной сфере, а также в искусстве. Порабощенность человека сексуальной сферой, доходящая до разврата и гибели, есть свидетельство неадекватного направления творческой силы. В половом акте человек бессознательно устремлен к «иному бытию»: не к трансцендентному, но к тому, которое может быть сотворено. Но эта устремленность не может быть осуществлена посредством полового акта: «В исступлении сексуального акта есть задание, неосуществимое в порядке природном, где все временно и тленно. И это неосуществленное половое соединение есть перманентная болезнь человеческого рода, источник смертности этого рода».[892]

Однако то же самое относится и к религии, и к искусству, и к культуре вообще. Не только в сфере сексуальной жизни человек безысходно расходует свою творческую мощь. Согласно Бердяеву, вся культура есть неудача творчества.[893] И религия, и искусство не в большей степени реализуют подлинный импульс творчества, нежели секс. «Культура во всех ее проявлениях есть неудача творчества, есть невозможность достигнуть творческого преображения бытия. Культура кристаллизует человеческие неудачи».[894] Кризис всех форм культуры есть знамение наступающего перехода к сверхкультуре, где творчество как создание лишь символических форм будет преобразовано в творчество самого бытия.

В предложенной Ницше критике культуры Германии и всей Европы есть глубокая правда, которую подчеркивает и актуализирует Бердяев. Ницше первым показал, что все существующие формы культурного бытия человечества уже изжили себя и что необходимо двигаться дальше в направлении созидания сверхкультуры. Только в молодые годы, в период написания «Рождения трагедии», Ницше связывал надежды на появление сверхкультуры с Европой, с Германией и с Р. Вагнером. Зрелый Ницше ясно осознавал, что задача созидания сверхкультуры выходит за пределы возможностей европейского духа. Ницше устремлял свои взгляды на Россию, в творчестве Толстого и Достоевского он видел не только симптомы восходящего нигилизма, но и зачатки будущей сверхкультурной эпохи. И Ницше был услышан, был принят и пережит в России. То, что Ницше мог лишь смутно предчувствовать, Бердяев раскрывает как миссию России: «В строгом европейском смысле слова в России почти что и нет культуры, нет культурной среды и культурной традиции. В низах своих Россия полна дикости и варварства, она в состоянии докультурном, в ней первобытный хаос шевелится. Эта восточная, татарская некультурность и дикая хаотичность – великая опасность для России и ее будущего. Но на вершинах своих Россия сверхкультурна: там заостряется мировой кризис культуры».[895]

Сверхкультура означает наступление эпохи творчества. Культурная эпоха была основана на устремлении к трансцендентному, на тоске по высшему и потустороннему, которое может получить лишь символическое выражение. Кризис культуры есть кризис трансценденции. Творчество бытия уже не может основываться на потусторонних идеалах, оно требует устранения границ между трансцендентным и имманентным. Эта задача может быть осуществлена только на основе трансгрессии. Как было показано выше, именно трансгрессия, а не трансценденция составляет онтологическое содержание творчества в философии Н. Бердяева. Трансгрессия освобождает творческие силы, порождает избыток и сверхбытие. Трансгрессия сама есть творческий импульс, способный расплавить все ставшее и застывшее и раскрыть пути созидания сверхкультуры. В европейской философии этот поворот к трансгрессии был начат Ницше. Переход к трансгрессии не означает отказа от трансценденции, но представляет собой осуществление трансцендентного в имманентном. Свое развитие это новое направление получает в русской философии.

Заключение

Трансгрессия как перспектива бытия и как стратегия существования: от немецкой философии к русской поэзии

Трансгрессия представляет собой универсальную перспективу бытия. Все, что существует, имеет границу: временную, пространственную, смысловую. Нарушение границ, трансгрессия, свидетельствует о том, что существующее достигло зрелости, достигло той точки, на которой оно начинает перерастать свои собственные границы.

Об этом говорит Гегель: «Наивысшая зрелость и наивысшая ступень, которых что-либо может достигнуть, это та, на которой начинается его гибель».[896] («Die höchste Reife und Stufe, die irgend etwas erreichen kann, ist diejenige, in welcher sein Untergang beginnt»).[897]

Об этом говорит Ницше: «Что стало совершенным, все зрелое – хочет умереть!» – так говоришь ты. Благословен, да будет благословен нож виноградаря! Но все незрелое хочет жить – увы!».[898] («Was vollkommen ward, alles Reife – will sterben!», so redest du. Gesegnet, gesegnet sei das Winzermesser! Aber alles Unreife will leben: wehe!»).[899]

Трансгрессия не ведет к свету потустороннего высшего мира, не ведет она и к мраку Ничто. Трансгрессия открывает новые перспективы существования, где гибель (Untergang) чревата новым зачатием (Zeugung): «Еще не видел я заката, который не был бы рождением и зачатием».[900] («Noch sah ich keinen Untergang, der nicht Zeugung und Empfängniß war»).[901]

Граница есть предел, определенность (Bestimmtheit) существования. За пределом находится возможность другой определенности: «в определенности – граница множественности новых форм»[902](«mit der Bestimmtheit eine Grenze der Vielheit neuer Formen»).[903]

Трансгрессия, ставшая внутренним содержанием экзистенции, ставшая предметом воли и самой волей, открывает перед человеком новые стратегии существования: «Нужно хотеть исчезнуть, чтобы снова возникнуть – перейти из одного дня в другой. Превращение через тысячи душ – вот что должно быть твоей жизнью, твоей судьбой. И в конце концов – снова пожелать пройти все это».[904] («Man muß vergehen wollen, um wieder entstehen zu können – von einem Tage zum anderen. Verwandlung durch hundert Seelen – das sei dein Leben, dein Schicksal. Und dann zuletzt: diese ganze Reihe noch einmal wollen!»).[905] Об этом писал Максимилиан Волошин:

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.

Вдаль по земле, таинственной и строгой,

Лучатся тысячи тропинок и дорог.

О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Всё воспринять – и снова воплотить!

Библиографический список

1. Сочинения Г. В. Ф. Гегеля на русском языке

1. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга первая / Г. Ф. В. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – 350 с.

2. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга вторая / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – 424 с.

3. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – 564 с.

4. Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993. – 480 с.

5. Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. -800 с.

6. Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука,

2006. – 444 с.

7. Гегель Г. В. Ф. Философия права / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1990. -524 с.

8. Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 1 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – 532 с.

9. Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – 573 с.

10. Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1974. – 452 с.

11. Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – 695 с.

12. Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – 471 с.

13. Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука,

2007. -623 с.

14. Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. II / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. – 604 с.

15. Гегель Г. В. Ф. Введение в философию: Философская пропедевтика / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2016. – 264 с.

2. Сочинения Г. В. Ф. Гегеля на немецком языке

1. Hegel G. W. F. Phänomenologie des Geistes / G. W. F. Hegel // Werke in 20 Bänden mit Registerband, Bd. 3. – Frankfurt/M.: Suhrkamp Verlag, 1986. -600S.

2. Hegel G. W. F. Wissenschaft der Logik I. Die objektive Logik / G. W. F. Hegel // Werke in 20 Bänden und Register, Bd. 5. – Frankfurt/M.: Suhrkamp Verlag, 2000. – 464 S.

3. HegelG. W.F. Wissenschaft der Logik II. Die subjektive Logik/G.W.F. Hegel // Werke in 20 Bänden und Register, Bd. 6. – Frankfurt/M.: Suhrkamp Verlag, 1999. – 576 S.

3. Избранная библиография работ о философии Г.В.Ф. Гегеля

1. Бауэр Б. Трубный глас страшного суда над Гегелем / Б. Бауэр. – М.: КРАСАНД, 2010.-144 с.

2. Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля / Ж. Валь. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 334 с.

3. Вейль 3. Гегель и государство / Э. Вейль. – СПб.: Владимир Даль, 2009. -284 с.

4. Гулыга А. Гегель / А. Гулыга. – М.: Молодая гвардия, 2008. – 263 с.

5. Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – 394 с.

6. Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – 544 с.

7. Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 320 с.

8. Кожев А. Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа», читавшиеся с 1933 по 1939 г. в Высшей практической школе / А. Кожев. – СПб.: «Наука», 2003. – 792 с.

9. Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении девятнадцатого века. Маркс и Кьеркегор / К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2002. – 672 с.

10. Лукач Д. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества / Д. Лукач. – АН СССР. Институт философии. – М.: Наука, 1987. – 616 с.

11. Маркузе Г. Разум и революция. Гегель и становление социальной теории / Г. Маркузе. – СПб.: Владимир Даль, 2000. – 542 с.

12. Ойзерман Т. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2008. -520 с.

13. Соловьев В. С. Гегель / В. С. Соловьев // Сочинения в 2 т., Т. 2. – М.: Мысль, 1990. – С. 33–38.

14. Фатенков А. Н. Диалектическая онтология Г. В. Ф. Гегеля и смысловое поле экзистенциализма // Философия и общество. – 2012. – № 2. -С. 46–63.

15. Хайдеггер М. Гегель / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2015. -320 с.

16. Чижевский Д. И. Гегель в России / Д. И. Чижевский. – СПб.: Наука, 2007. -411 с.

4. Сочинения Ф. Ницше на русском языке

1. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – 416 с.

2. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – 480 с.

3. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2011. -672 с.

4. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – 640 с.

5. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 432 с.

6. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – 480 с.

7. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – 408 с.

8. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 7: Черновики и наброски 1868–1873 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

9. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 8: Черновики и наброски 1874–1879 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2008. – 704 с.

10. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 7: Черновики и наброски 1868–1873 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

11. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9: Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013.-656 с.

12. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10: Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2010. – 640 с.

13. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 11: Черновики и наброски 1884–1885 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – 688 с.

14. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12: Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2005. – 560 с.

15. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13: Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2006. – 688 с.

16. Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки ценностей (черновики и наброски из наследия Фридриха Ницше 1883–1888 годов в редакции Элизабет Фёрстер-Ницше и Петера Гаста) / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2016. – 824 с.

17. Ницше Ф. Письма / Сост. И. А. Эбаноидзе. – М.: Культурная революция, 2007. – 400 с.

18. Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014. – 304 с.

19. Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: Т. 1 / Ф. Ницше. – М: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – 832 с.

20. Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: Т. 2 / Ф. Ницше. – М: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – 864 с.

21. Ницше Ф. Сочинения. Философская проза. Стихотворения / Ф. Ницше. – Калининград: Янтарный сказ, 2002. – 456 с.

5. Сочинения Ф. Ницше на немецком языке

1. Nietzsche F. Gesammelte Werke / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – 972 S.

2. Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – 320 S.

3. Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – 384 S.

4. Nietzsche Source – Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe (eKGWB) [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: www. nietzschesource.org.

6. Избранная библиография работ о философии и жизни Ф. Ницше

1. Аппель Ф. Ницше против демократии / Ф. Аппель. – СПб.: Наука, 2016.-287 с.

2. Бакусев В. М. Лестница в бездну: Ницше и европейская психическая матрица / В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2012. – 296 с.

3. Батай Ж. О Ницше. Воля к шансу / Ж. Батай. – М.: Культурная революция, 2010. – 336 с.

4. Бонецкая Н. К. Апофеоз творчества (Н. Бердяев и Ф. Ницше) // Вопросы философии. – 2009. – № 4. – С. 85–106.

5. Галеви Д. Фридрих Ницше / Д. Галеви, Е. Трубецкой. – М.: Эксмо, 2003. – 480 с.

6. Гранье Ж. Ницше / Ж. Гранье. – М.: ACT: Астрель, 2005. – 158 с.

7. Губин В. Д. Сверхчеловек и опыт трансцендентного // Философия, общество, культура: сб. науч. статей, посвященный 70-летию профессора В. А. Конева. – Самара: Самарский университет, 2007. – С. 99–110.

8. Гусейнов А. А. Философия как этика (опыт интерпретации Ницше) // Фридрих Ницше и философия в России. Сборник статей. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1999. – С. 159–179.

9. Данто А. Ницше как философ / А. Данто. – М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. – 280 с.

10. Делёз Ж. Ницше / Ж. Делёз. – СПб.: Axioma, 2001. – 184 с.

11. Делёз Ж. Ницше и философия / Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. -392 с.

12. Жеребин А. И. Загадка великого разрыва. К антропологии декаданса в книге Ницше «Человеческое, слишком человеческое» // Вопросы философии. – 2015. – № 2. – С. 162–168.

13. Жигалкин С. Метафизика вечного возвращения / С. Жигалкин. – М.: Культурная революция, 2011. – 256 с.

14. Кауфман В. Ницше: философ, психолог, антихристианин / В. Кауфман. – СПб.: Владимир Даль, 2016. – 655 с.

15. Клагес Л. Психологические достижения Ницше / Л. Клагес. – М.: Культурная революция, 2016. – 250 с.

16. Левит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же / К. Левит. – М.: Культурная революция, 2016. – 336 с.

17. Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении XIX века / К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – 672 с.

18. Марков Б. В. Человек, государство и Бог в философии Ницше / Б. В. Марков. – СПб.: Владимир Даль, 2005. -788 с.

19. Ницше: pro et contra / Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – 1076 с.

20. Подорога В. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии: Сёрен Киркегор, Фридрих Ницше, Мартин Хайдеггер, Марсель Пруст, Франц Кафка / В. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 427 с.

21. Подорога В. А. Феноменология тела / В. А. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 340 с.

22. Подорога В. А. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше [Электронный ресурс]: Фридрих Ницше – 6000 футов над уровнем человека. URL: http://www.nietzsche.ru/look/xxc/ontologie/vpodoroga/

23. Сафрански Р. Ницше: биография его мысли / Р. Сафрански. – М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2016. – 456 с.

24. Свасъян К. А. Фридрих Ницше: мученик познания / Ф. Ницше // Сочинения. В двух томах: Т. 1. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. -С. 5-45.

25. Синеокая Ю. В. Восприятие идей Ницше в России: основные этапы, тенденции, значение / Синеокая Ю. В. (ред.) // Фридрих Ницше и философия в России: Сборник статей. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 1999. – С. 7–34.

26. Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше / П. Слотердайк И Ницше Ф. Рождение трагедии. – М.: Ad Marginem, 2001. -С. 547–724.

27. Хайдеггер М. Ницше. Т. 1. / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 604 с.

28. Хайдеггер М. Ницше. Т. 2. / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2007. – 440 с.

29. Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше. Трагедия неприкаянной души / Р. Дж. Холлингдейл. – М.: Центрполиграф, 2004. – 383 с.

30. Цендровский О. Ю. Система философии Ницше // Философия и культура. – 2015. – № 7 (91). – С. 997–1007. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.7.12000

31. Юнгер Ф. Ницше / Ф. Юнгер. – М.: Праксис, 2001. – 256 с.

32. Штейнер Р. Фридрих Ницше: Борец против своего времени / Р. Штейнер. – М.: Новалис, 2010. – 224 с.

33. Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования / К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – 630 с.

34. Ясперс К. Ницше и христианство / К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. -123 с.

7. Рекомендуемая литература

1. Адорно Т. В. Негативная диалектика / Т. В. Адорно. – М.: Научный мир, 2003. – 374 с.

2. Адорно Т. Философия новой музыки / Т. Адорно. – М.: Логос, 2001. -352 с.

3. Акишина Е. М. Проблемы интерпретации содержания музыкальных произведений А. Шнитке / Е. М. Акишина. – М.: Форум, 2013. – 208 с.

4. Аристотель. Метафизика / Аристотель. – М.: Эксмо, 2006. – 608 с.

5. Балаклеец Н. А. Модели социального пространства России как условие конституирования российской идентичности // Аспирантский вестник Поволжья. – 2010. – № 1–2. – С. 7–11.

6. Балаклеец Н. А. Онтологические аспекты монархической власти (на материале романа И. И. Лажечникова «Ледяной дом») // Филология: научные исследования. – 2015. – № 2. – С. 138–147.

7. Балаклеец Н. А. Социальное пространство как условие формирования российской идентичности. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. – М.: МПГУ, 2010. – 141 с.

8. Балаклеец Н. А. Тело, власть и трансгрессия: концепция органопроекции Э. Каппа и ее современные рецепции // Философия и культура. -2015. – № 6. – С. 866–874.

9. Балаклеец Н. A. Terra nullius и отношения власти в социальном пространстве // Вестник Томского государственного университета. -2015. -№ 369. – С. 38–42.

10. Барт Р. S/Z / Р. Барт. – М.: Академический проект, 2009. – 373 с.

11. Барт Р. Нулевая степень письма / Р. Барт. – М.: Академический проект, 2008. – 431 с.

12. Барт Р. Метафора глаза // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 91–101.

13. Барт Р. Смерть автора / Р. Барт // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М.: Прогресс, 1989. – С. 384–391.

14. Батай Ж. Внутренний опыт / Ж. Батай. URL: http://books.sh/ blib_139017.html.

15. Батай Ж. Психологическая структура фашизма / Ж. Батай // Новое литературное обозрение. – 1995. – № 13. – С. 80–102.

16. Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология / Ж. Батай. – М.: Ладомир, 2006. – 742 с.

17. Батлер Дж. Психика власти: теории субъекции / Дж. Батлер. – Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2002. – 168 с.

18. Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – 640 с.

19. Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: «Советская Россия», 1979. – 320 с.

20. Бахтин М. Проблема речевых жанров / М. Бахтин // Автор и герой: к философским основам гуманитарных наук. – СПб.: Азбука, 2000. -С. 249–299.

21. Бахтин М. Формы времени и хронотопа в романе / М. Бахтин // Эпос и роман. – М., СПб.: Азбука, 2000. – С. 11–194.

22. Башляр Г. Поэтика грезы / Г. Башляр. – М.: РОССПЭН, 2009. -С. 7-185.

23. Беляев В. А. Лейбниц и Спиноза / В. А. Беляев. – СПб.: Наука, 2007. -352 с.

24. Белый А. Душа самосознающая / А. Белый. – М.: Канон+, 1999. – 560 с.

25. Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование / А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – 416 с.

26. Бенъямин В. Франц Кафка / В. Беньямин. – М.: Ad Marginem, 2010. -154 с.

27. Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. – 656 с.

28. Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества / Н. А. Бердяев. – М.: Правда, 1989. – 608 с.

29. Бернстайн Л. Музыка – всем / Л. Бернстайн. – М.: Советский композитор, 1978. – 258 с.

30. Бибихин В. В. Грамматика поэзии. Новое русское слово / В. В. Бибихин. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2009. – 592 с.

31. Бибихин В. В. Язык философии [Курс, прочитанный на философском факультете МГУ осенью 1989 года] / В. В. Бибихин. – СПб.: Наука, 2007. – 389 с.

32. Бимепь В. Мартин Хайдеггер / В. Бимель. – Челябинск: «Урал LTD», 1998. – 289 с.

33. Бинсвангер Л. Бытие-в-мире / Л. Бинсвангер. – М.: «КСП+»; СПб.: «Ювента» (при участии психологического центра «Ленато», СПб.),

1999. – 300 с.

34. Бодрийяр Ж. Америка / Ж. Бодрийяр. – СПб.: Владимир Даль, 2000. -206 с.

35. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства / К. Ясперс, Ж. Бодрийяр // Призрак толпы. – М.: Алгоритм, 2007. – С. 186–241.

36. Бодрийяр Ж. Забыть Фуко / Ж. Бодрийяр. – СПб.: Владимир Даль, 2000. – 90 с.

37. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Ж. Бодрийяр. – М.: Библион – Русская книга, 2004. – 304 с.

38. Бодрийяр Ж. Общество потребления / Ж. Бодрийяр. – М.: Культурная революция, Республика, 2006. – 269 с.

39. Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту / Ж. Бодрийяр. – Екатеринбург: У-Фактория, 2006. – 200 с.

40. Бодрийяр Ж. Прозрачность зла / Ж. Бодрийяр. – М.: Добросвет, 2000. -258 с.

41. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть / Ж. Бодрийяр. – М.: Добросвет, 2000. – 387 с.

42. Бодрийяр Ж. Система вещей / Ж. Бодрийяр. – М.: «Рудомино», 2001. -224 с.

43. Бодрийяр Ж. Соблазн / Ж. Бодрийяр. – М.: Ad Marginem, 2000. – 319 с.

44. Бурдье П. О символической власти / П. Бурдье // Социология социального пространства. – М.: Институт экспериментальной социологии, СПб.: Алетейя, 2007. – С. 87–97.

45. Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть / П. Бурдье // Социология социального пространства. – М.: Институт экспериментальной психологии, СПб.: Алетейя, 2007. – 216 с.

46. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Л. Витгенштейн // Философские работы. Часть 1. – М.: Гнозис, 1994. – С. 1–75.

47. Витгенштейн Л. Философские исследования / Л. Витгенштейн // Философские работы. Часть 1. – М.: Гнозис, 1994. – С. 75–321.

48. Волков М. П. Античная наука как социокультурное явление. Проблема генезиса / М. П. Волков. – Ульяновск: УлГТУ, 2008. – 134 с.

49. Гадамер Х.-Г. Истина и метод / Х.-Г. Гадамер. – М.: Прогресс, 1988. -704 с.

50. Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой / П. П. Гайденко. – М.: Университетская книга, 2000. – 456 с.

51. Гайденко П. П. Учение Канта и его экзистенциальная интерпретация // Философия Канта и современность / Под ред. Т. И. Ойзермана. – М.: Мысль, 1974. – С. 378–420.

52. Гаспаров Б. М. О некоторых принципах структурного анализа музыки // Проблемы музыкального мышления. Сборник статей. Отв. ред. М. Г. Арановский. – М.: «Музыка», 1964. – С. 129–152.

53. Гаспаров Б. М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования / Б. М. Гаспаров. – М.: Новое литературное обозрение, 1996. – 352 с.

54. Гартман Н. Систематическая философия в собственном изложении / Н. Гартман // Фауст и Заратустра. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 207–275.

55. Гейзенберг В. Шаги за горизонт / В. Гейзенберг. – М.: Прогресс, 1987. -368 с.

56. Гейзенберг В. Физика и философия / В. Гейзенберг. – М.: Издательство иностранной литературы, 1963. – 204 с.

57. Гиренок Ф. Абсурд и речь. Антропология воображаемого / Ф. Гиренок. – М.: Академический проект, 2012. – 237 с.

58. Глухов А. А. Перехлест волны. Политическая логика Платона и постницшеанское преодоление платонизма / А. А. Глухов. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. – 584 с.

59. Голенков С. И. Феномен «понимание» в фундаментальной онтологии Хайдеггера // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». – 2016. – № 1(19). – С. 84–99.

60. Грин Б. Элегантная вселенная / Б. Грин. – М.: КомКнига, 2007. – 288 с.

61. Грицанов А. А. Жиль Делёз / А. А. Грицанов. – Минск: Книжный Дом, 2008. – 320 с.

62. Гончаренко С. С. Интегрирующие процессы в музыкальной форме / С. С. Гончаренко // Вестник Томского государственного университета. – 2012. – № 360. – С. 60–65.

63. Гуревич П. С. Парадокс Н. А. Бердяева: «Культура – великая неудача» // Философия и культура. – 2010. – № 3. – С. 5–8.

64. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии / Э. Гуссерль. – М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. – 336 с.

65. Гуссерль Э. Идея феноменологии / Э. Гуссерль // Фауст и Заратустра. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 160–207.

66. Гуссерль Э. Картезианские размышления / Э. Гуссерль. – СПб.: «Наука», 2001.– 320 с.

67. Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология / Э. Гуссерль. – СПб.: «Владимир Даль», 2004. – 400 с.

68. Дейк ван Т. А. Дискурс и власть: Репрезентация доминирования в языке и коммуникации / Т. А. ван Дейк. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012. – 344 с.

69. Делёз Ж. Актуальное и виртуальное // Цифровой жук. – 1998. – № 2.

70. Делёз Ж. Анти-Эдип / Ж. Делёз, Ф. Гваттари. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – 672 с.

71. Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -472 с.

72. Делёз Ж. Различие и повторение / Ж. Делёз. – СПб.: ТООТК «Петрополис», 1998. – 384 с.

73. Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Ж. Делёз. – М.: Логос, 1997. -264 с.

74. Делёз Ж. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения / Ж. Делёз, Ф. Гваттари. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: Астрель, 2010. – 895 с.

75. Делёз Ж. Что такое философия? / Ж. Делёз, Ф. Гваттари. – СПб.: Алетейя, 1998. – 288 с.

76. Делёз Ж. Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза / Ж. Делёз. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – 480 с.

77. Демин И. В. Философия истории в постметафизическом контексте / И. В. Демин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2015. -251с.

78. Деррида Ж. Дессиминация / Ж. Деррида. – Екатеринбург: У-Факто-рия, 2006. – 608 с.

79. Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида. – М.: Ad Marginem, 2000. -512 с.

80. Деррида Ж. Письмо и различие / Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2000. – 495 с.

81. Деррида Ж. Письмо японскому другу// Вопросы философии. – 1992. -№ 4. – С. 53–58.

82. Деррида Ж. Поля философии / Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2012. – 376 с.

83. Егорычев И. Э. Трансгрессия // Вестник Орловского государственного университета. Серия: Новые гуманитарные исследования. – 2012. -№ 7(27). – С. 265–270.

84. Жижек С. Внутренняя трансгрессия // Кабинет: Картины мира Ё. -СПб.: Скифия, 2001. – С. 183–200.

85. Жижек С. Искусство смешного возвышенного. О фильме Дэвида Линча «Шоссе в никуда» / С. Жижек. – М.: Европа, 2011. – 168 с.

86. Жижек С. О насилии / С. Жижек. – М.: Европа, 2010. – 184 с.

87. Зенкин С. Поэтика трансгрессии // Новое литературное обозрение. -2006. – № 78. – С. 393–400.

88. Ивановская О. В. Трансценденция против трансгрессии // Научные проблемы гуманитарных исследований. – 2010. – № 1. – С. 256–268.

89. Ильин И. А. Путь духовного обновления / И. А. Ильин. – М.: Институт русской цивилизации, 2011.– 1216 с.

90. Ильин И. П. Хаология: некоторые уроки искусства для философского и естественнонаучного познания // Человек: образ и сущность. -2006. -№ 1.-С. 43–51.

91. Исаев И. А. Власть и закон в контексте иррационального / И. А. Исаев. – М.: Норма, 2008. – 352 с.

92. Исаев И. А. Господство: Очерки политической философии / И. А. Исаев. – М.: Юристъ, 2006. – 478 с.

93. Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков / И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007. – 416 с.

94. Исаев И. A. Politica hermetica: скрытые аспекты власти / И. А. Исаев. – М.: Юристъ, 2003. – 575 с.

95. Йоргенсен М. В. Дискурс-анализ. Теория и метод / М. В. Йоргенсен, Л. Филлипс. – Харьков: Гуманитарный центр, 2008. – 352 с.

96. Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / Р. Кайуа. – М.: ОГИ, 2003. – 296 с.

97. Кант И. Критика практического разума / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 247–461.

98. Кант И. Критика способности суждения / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 1007–1375.

99. Кант И. Критика чистого разума: в 2 ч. Ч. 1 / И. Кант // Сочинения на немецком и русском языках. Т. 2. – М.: Наука, 2006. – 1082 с.

100. Кант И. Критика чистого разума: в 2 ч. Ч. 2 / И. Кант // Сочинения на немецком и русском языках. Т. 2. – М.: Наука, 2006. -936 с.

101. Кант И. Критика чистого разума / И. Кант. – М.: Эксмо, 2008. – 736 с.

102. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 3–147.

103. Касавин И. Т. Текст. Дискурс. Контекст. Введение в социальную эпистемологию языка / И. Т. Касавин. – М.: «Канон+», РООИ «Реабилитация», 2008. – 544 с.

104. Капустина Л. Б. Философия и искусство в опыте «трансгрессии»: неоромантические тенденции в культуре XX века // Мир романтизма. -2014.-№ 9(33).-С. 151–155.

105. Карнап Р. Преодоление метафизики / Р. Карнап // Вестник МГУ, сер. 7 «Философия». – 1993. – № 6. – С. 11–26.

106. Каштанова С. М. Трансгрессия социальная и трансгрессия культурная // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2014. – № 11-2 (49). – С. 95–97.

107. Керимов Т. X. Неразрешимости / Т. X. Керимов. – М.: Академический проект, 2007. – 218 с.

108. Клоссовски П. Симулякры Жоржа Батая // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. -С. 79–91.

109. Князева Е. Н. Основания синергетики / Е. Н. Князева, С. П. Курдюмов. – М.: КомКнига, 2005. – 240 с.

110. Князева Е. Н. Сложные системы и нелинейная динамика в природе и обществе / Е. Н. Князева // Вопросы философии. – 1998. – № 3. -С. 138–144.

111. Коген Г. Теория опыта Канта / Г. Коген. – М.: Академический проект, 2012.-618 с.

112. КойреА. Очерки истории философской мысли / А. Койре. – М: УРСС, 2004. – 272 с.

113. Конев В. А. Две концепции логики смысла: Жиль Делёз и Андрей Смирнов (Часть первая) // Вопросы философии. – 2016. – № 11. -С. 37–48.

114. Конев В. А. Смыслы культуры / В. А. Конев. – Самара: «Самарский университет», 2016. – 276 с.

115. Конев В. А. Трансцендентальный эмпиризм Ж. Делёза. Семинары по «Различию и повторению» / В. А. Конев. – Самара: Самарский государственный университет, 2001. – 140 с.

116. Круглова И. Н. «Внутреннее и внешнее»: игра трансгрессии // Вестник Томского государственного университета. – 2008. – № 309. – С. 27–31.

117. Кристева Ю. Поэзия и негативность / Ю. Кристева // Семиотика: Исследования по семанализу. – М.: Академический проект, 2013. -С. 162–190.

118. Кудряшев А. Ф. Бытие реального, виртуального, искусственного // Онтология творчества в развитии реальных, виртуальных и искусственных систем. – Уфа: БГУ, 2008. – С. 102–104.

119. Кудряшев А. Ф. Современная онтология: актуальные проблемы // Вестник Башкирского университета. – 2009. – № 3–1. – С. 1194–1199.

120. Кузанский Н. Об ученом незнании / Н. Кузанский. – М.: Академический Проект, 2011. – 159 с.

121. Куликов Д. В. Феноменология трансгрессии обыденного сознания // Личность. Культура. Общество. – 2013. – № 1 (77). – С. 112–116.

122. Ламеко Н. В. «Выход в запредельное»: феномен трансгрессии в творчестве Джеймса Джойса и Сальвадора Дали // Веснпс БДУ. Серыя 4, Фшалогш. Журналклыка. Педагопка. – 2014. – № 1. – С. 12–16.

123. Лейбниц Г.-В. Сочинения в четырех томах: Т. 1 / Г.-В. Лейбниц. – М.: Мысль, 1982. – 636 с.

124. Лейбниц Г.-В. Сочинения в четырех томах: Т. 4 / Г.-В. Лейбниц. – М.: Мысль, 1989. – 554 с.

125. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Ж.-Ф. Лиотар. – М.: Алетейя, 1998. – 160 с.

126. Ло Дж. После метода: беспорядок и социальная наука / Дж. Ло. – М.: Издательство института Гайдара, 2015. – 352 с.

127. Лотман Ю. М. Культура как субъект и сама-себе объект / Ю. М. Лотман // Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. – Таллинн: Александра, 1993. -С. 368–376.

128. Мандельштам О. Разговор о Данте / О. Мандельштам // Сочинения: Стихотворения. Проза. Эссе. – Екатеринбург: У-Фактория, 2004. -С. 676–740.

129. Марков Б. В. Знаки бытия / Б. В. Марков. – СПб.: Наука, 2001. – 562 с.

130. Махлин В. Л. Бахтин и Запад (начало) // Вопросы философии. -1993. -№ 1.-С. 94-114.

131. Махлин В. Л. Бахтин и Запад (окончание) // Вопросы философии. -1993. -№ 3. – С. 134–150.

132. Микешина Л. А. Гипостазирование как проблема лингвистической эпистемологии // Эпистемология и философия науки. – 2012. – № 2. -С. 34–49.

133. Микешина Л. А. Значение идей Бахтина для современной эпистемологии // Философия науки. Вып. 5: Философия науки в поисках новых путей. – М.: ИФ РАН, 1999. – С. 205–227.

134. Микешина Л. А. Эпистемология ценностей / Л. А. Микешина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. – 439 с.

135. Михайлов А. Фантастическое как феномен культуры: трансгрессия и предел // Вопросы культурологии. – 2007. – № 11. – С. 18–21.

136. Морозов В. Е. Россия и Другие: идентичность и границы политического общества / В. Е. Морозов. – М.: Новое литературное обозрение, 2009. – 656 с.

137. Мотрошилова Н. В. Цивилизация и варварство в современную эпоху / Н. В. Мотрошилова. – М.: ИФ РАН, 2007. – 268 с.

138. Мюрберг И. И. Свобода в пространстве политического. Современные философские дискурсы / И. И. Мюрберг. – М.: Идея-Пресс, 2009. -236 с.

139. Нарский И. С. Кант / И. С. Нарский. – М.: Мысль, 1976. – 207 с.

140. Новейший философский словарь. Постмодернизм / Главный научный редактор и составитель А. А. Грицанов. – Минск: Современный литератор, 2007. – 816 с.

141. Платон. Государство / Платон. – СПб.: Наука, 2005. – 572 с.

142. Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид / Платон. – М.: «Мысль», 1999. – 528 с.

143. Подгурецки Ю. Трансгрессия // Вестник Томского государственного педагогического университета. – 2007. -№ 11. – С. 64–68.

144. Порус В. Н. «Конец субъекта» или пост-религиозная культура? / В. Н. Порус // Рациональность. Наука. Культура. – М., 2002. – С. 295–316.

145. Пригожий И. Философия нестабильности / И. Пригожин // Вопросы философии. – 1991. – № 6. – С. 46–57.

146. Пригожин И. Время. Хаос. Квант / И. Пригожин, И. Стенгерс. – М.: КомКнига, 2005. – 232 с.

147. Пригожин И. Порядок из хаоса / И. Пригожин, И. Стенгерс. – М.: Ком-Книга, 2005. – 296 с.

148. Разинов Ю. А. Метафизика кривых троп: очерки об экзистенциальной природе истины и заблуждения / Ю. А. Разинов. – Самара: Самарский университет, 2011. – 308 с.

149. Рикер П. Герменевтика, этика, политика / П. Рикер. – М.: АО «Kami», Издательский центр «Akademia», 1992. – 159 с.

150. Рикер П. Конфликт интерпретаций / П. Рикер. – М.: «Academia-центр»; «Медиум», 1995. – 412 с.

151. Рикер П. Кант и Гуссерль. URL: http://hpsy.ru/main/go/text/3966/00.

152. Руднев В. П. Прочь от реальности: Исследования по философии текста / В. П. Руднев. – М.: «Аграф», 2000. – 432 с.

153. Руднев В. П. Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология / В. П. Руднев. – М.: Независимая фирма «Класс», 2002. – 272 с.

154. Руткевич А. М. От Фрейда к Хайдеггеру / А. М. Руткевич. – М.: Политиздат, 1985. – 175 с.

155. Рябова О. В. Спектакль как трансгрессия // Вестник Самарского государственного университета. – 2012. – № 8–1(99). – С. 55–58.

156. Сартр Ж. П. Бытие и ничто / Ж. П. Сартр. – М.: Республика, 2004. -639 с.

157. Свасъян К. А. Феноменологическое познание / К. А. Свасьян. – Ереван: Издательство АН Армянской ССР, 1987. – 198 с.

158. Свасьян К. А. Философское мировоззрение Гете / К. А. Свасьян. – М.: evidents, 2001. – 224 с.

159. Свирский Я. И. Самоорганизация смысла: (опыт синергетической онтологии) / Я. И. Свирский. – М.: ИФ РАН, 2001. – 181 с.

160. Светашева Т. А. Игровая природа жанровой трансгрессии в русской поэзии второй половины XX века // Уральский филологический вестник. Серия: Русская литература XX–XXI веков: направления и течения. – 2014. – № 4. – С. 179–187.

161. Синеокая Ю. В. Путешествие как философский проект // Философский журнал. – 2014. – № 1 (12). – С. 58–77.

162. Смирнов М. Ю. Трансгрессия как способ формирования человеческой активности // Омский научный вестник. – 2014. – № 1(125). – С. 104–107.

163. Соловьев В. С. Философское начало цельного знания / В. С. Соловьев. – Минск: Харвест, 1999. – 912 с.

164. Соловьев В. С. Смысл любви: Избранные произведения / В. С. Соловьев. – М.: Современник, 1991. – 525 с.

165. Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Т. 1. Философская публицистика / В. С. Соловьев. – М.: Правда, 1989. – 688 с.

166. Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Т. 2. Чтения о богочеловечестве. Философская публицистика / В. С. Соловьев. – М.: Правда, 1989. – 736 с.

167. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики / Ф. де Соссюр. – Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. – 432 с.

168. Спиноза Б. Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье; Трактат об усовершенствовании разума; Этика / Б. Спиноза. – М.: Мир книги, Литература, 2007. – 480 с.

169. Топоров В. Н. Петербургский текст русской литературы / В. Н. Топоров. – СПб.: Искусство-СПб., 2003. – 617 с.

170. Трубецкой С. Н. Учение о Логосе в его истории: Философско-историческое исследование / С. Н. Трубецкой. – М.: ACT, Харьков: Фолио, 2000. – 656 с.

171. Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка / Ю. Н. Тынянов. – М.: КомКнига, 2007. – 184 с.

172. Фатенков А. Н. Идея подвижной иерархии в структуре философского дискурса: Дис… доктора философских наук. Нижний Новгород, 2006. – 366 с.

173. Финогентов В. Н. Принцип неисчерпаемости универсума: антропологическое обоснование и аксиологические следствия // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия «Философия. Социология. Право». – 2011. – № 2(97). Выпуск 15. – С. 81–91.

174. Финогентов В. Н. Человек на грани небытия: философские этюды / В. Н. Финогентов. – Орел: Картуш, 2015. – 248 с.

175. Фуко М. Археология знания / М. Фуко. – Киев: Ника-Центр, 1996. -208 с.

176. Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году / М. Фуко. – М.: Наука, 2007. -677 с.

177. Фуко М. Интеллектуалы и власть. Т.З. / М. Фуко. – М.: Праксис, 2006. – 320 с.

178. Фуко М. О трансгрессии // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 111–133.

179. Фуко М. Психиатрическая власть / М. Фуко. – СПб.: Наука, 2007. -450 с.

180. Фуко М. Рождение клиники / М. Фуко. – М.: Академический проект,

2010. – 252 с.

181. Фуко М. Слова и вещи / М. Фуко. – СПб.: A-cad, 1994. – 408 с.

182. Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. – 1992. – № 4. – С. 40–53.

183. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / Ю. Хабермас. – М.: Издательство «Весь Мир», 2003. – 416 с.

184. Хайдеггер М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – Харьков: «Фолио», 2003. – 503 с.

185. Хайдеггер М. Введение в метафизику / М. Хайдеггер. – СПб.: «Высшая религиозно-философская школа», 1997. – 301 с.

186. Хайдеггер М. Вопрос о технике / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 221–238.

187. Хайдеггер М. Время и бытие / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 391–407.

188. Хайдеггер М. Время картины мира / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 41–63.

189. Хайдеггер М. Европейский нигилизм / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 63–177.

190. Хайдеггер М. Исток художественного творения / М. Хайдеггер. – М.: Академический проект, 2008. – 528 с.

191. Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики URL: http://hpsy.ru/main/ go/text/1816/00.

192. Хайдеггер М. Наука и осмысление / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 238–253.

193. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики / М. Хайдеггер. – М.: Республика, 1993. – С. 327–345.

194. Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии / М. Хайдеггер. – СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 2001. – 446 с.

195. Хайдеггер М. Письмо о гуманизме / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 192–221.

196. Хайдеггер М. Поворот / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 253–259.

197. Хайдеггер М. Преодоление метафизики / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 177–192.

198. Хайдеггер М. Тезис Канта о бытии / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 361–391.

199. Хайдеггер М. Что такое метафизика? / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 16–27.

200. Хайдеггер М. Семинар / М. Хайдеггер, Э. Кассирер // Фауст и Заратустра. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 140–141.

201. Хайдеггер М. Переписка 1920–1963 / М. Хайдеггер, К. Ясперс. – М.: Ad Marginem, 2001. – 416 с.

202. Хакен Г. Информация и самоорганизация / Г. Хакен. – М.: КомКнига, 2005. – 248 с.

203. Хардт М. Империя / М. Хардт, А. Негри. – М.: Праксис, 2004. – 440 с.

204. Херрманн Ф.-В. фон. Понятие феноменологии у Хайдеггера и Гуссерля / Ф.-В. фон Херрманн. – Минск: Пропилеи, 2000. – 192 с.

205. Хокинг С. Кратчайшая история времени / С. Хокинг, Л. Млодинов. – СПб.: Амфора, 2007. – 180 с.

206. Холопова В. Н. Композитор Альфред Шнитке / В. Н. Холопова. – Челябинск: Аркаим, 2003. – 256 с.

207. Хоружий С. С. Последний проект М. Фуко в призме синергийной антропологии. – Человек. Яи. – 2009. – № 5. – С. 11–43.

208. Цепенникова А. Н. Трансгрессия концепта «дом» в литературе эмиграции четвертой волны» // Уральский филологический вестник. Серия: Русская литература XX–XXI веков: направления и течения. – 2014. -№ 4. – С. 39–48.

209. Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма. Традиции скептицизма в современной философии и теории познания / С. Цоколов. – Мюнхен: PHREN, 2000. – 324 с.

210. Чернавский Д. С. Синергетика и информация / Д. С. Чернявский. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 288 с.

211. Черняк М. А. «Библиотравелог» в новейшей прозе для подростков: к вопросу о жанровой трансгрессии в современной литературе // Уральский филологический вестник. Серия: Русская литература XX–XXI веков: направления и течения. – 2014. – № 4. – С. 91–106.

212. Шестов Л. Добро и зло в учении графа Толстого и Ф. Ницше / Л. Шестов // Апофеоз беспочвенности. – М.: ACT, 2000. – С. 207–308.

213. Шиловская Н. С. Трансгрессия и диалектика в современной науке и философии (гуманистический аспект) // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия: Социальные науки. -2013.-№ 2(30).-С. 130–136.

214. Шмитт К. Диктатура: от истоков современной идеи суверенитета до пролетарской классовой борьбы / К. Шмитт. – СПб.: Наука, 2005. -326 с.

215. Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса / К. Шмитт. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 300 с.

216. Шмитт К. Номос земли в праве народов jus publicum europaeum / К. Шмитт. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 670 с.

217. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / А. Шопенгауэр. – Минск: ООО «Попурри», 1998. – Т. 1–2. – 688+832 с.

218. Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – 1376 с.

219. Шюц А. О множественных реальностях / А. Шюц // Избранное: Мир, светящийся смыслом. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2004. – 1056 с.

220. Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию / У. Эко. – СПб.: Петрополис, 1998. – 432 с.

221. Эко У. Роль читателя: иссследование по семиотике текста / У. Эко. – М.: ACT, 2016. – 640 с.

222. Эпштейн М. Н. Постмодерн в русской литературе / М. Н. Эпштейн. – М.: Высшая школа, 2005. – 495 с.

223. Эпштейн М. Н. Слово и молчание. Метафизика русской литературы / М. Н. Эпштейн. – М.: Высшая школа, 2006. – 559 с.

224. Юнг К. Г. Бог и бессознательное / К. Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998. -480 с.

225. Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления / К. Г. Юнг. – М.: АСТ-ЛТД, Львов: Инициатива, 1998. – 480 с.

226. Юнг К. Г. Избранное / К. Г. Юнг. – Минск: ООО «Попурри», 1998. -448 с.

227Юнг К. Г. О природе психе / К. Г. Юнг. – М.: «Рефл-бук»; Киев: «Баклер», 2002. – 414 с.

228. Юнг К. Г. Психология бессознательного / К. Г. Юнг. – М.: ACT; Канон+, 2001. – 400 с.

229. Юнг К. Г. Психологические типы / К. Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998. – 720 с.

230. Юнгер Э. Через линию / Э. Юнгер. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2006. – 222 с.

231. Якушенков С. Н. Трансгрессия в условиях гетеротопных пространств фронтира / С. Н. Якушенков, О. С. Якушенкова // Каспийский регион: политика, экономика, культура. – 2014. – № 3. – С. 276–284.

232. Якушенкова О. С. Трансгрессия как способ существования в условиях фронтирной гетеротопии // Каспийский регион: политика, экономика, культура. – 2013. – № 4. – С. 262–267.

233. Ясперс К. Всемирная история философии / К. Ясперс. – СПб.: Наука, 2000. – 272 с.

234. Ясперс К. Кант: Жизнь, труды, влияние / К. Ясперс. – М: «Канон+», 2015.-416 с.

235. Ясперс К. Смысл и назначение истории / К. Ясперс. – М.: Политиздат, 1991.– 527 с.

236. Ясперс К. Философия. Книга первая. Философское ориентирование в мире / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012. – 384 с.

237. Ясперс К. Философия. Книга вторая. Просветление экзистенции / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012. – 448 с.

238. Ясперс К. Философия. Книга третья. Метафизика / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012. – 296 с.

239. Audehm К. Transgression – Hybridisierung – Differenzierung: Zur Perfor-mativität von Grenzen in Sprache, Kultur und Gesellschaft / K. Audehm, H. R. Velten (Hg.). – Freiburg im Breisgau: Rombach Verlag, 2007. -307 S.

240. Bataille G. Erotism: Death and Sensuality / G. Bataille. – San Francisco: City Lights, 1986. – 280 p.

241. Bärthlein K. Die Transzendentalienlehre der alten Ontologie. Teil I. / K. Bärthlein. – Berlin: de Gruyter, 1972. – 415 S.

242. Fink E. Nietzsche’s Philosophy / E. Fink. – London, New York: Continuum, 2003. – 194 p.

243. Foust C. R. Transgression as a mode of resistance: rethinking social movement in an era of corporate globalization / C. R. Foust. – Lanham, Md: Lexington Books, 2010. – 256 p.

244. Foucault M. A Preface to Transgression 11 Foucault M. Language, Counter-Memory, Practice. Selected Essays and Interviews. Ed. Donald F. Bouchard. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press., 1977. – pp. 29–52.

245. Foucault M. Vorrede zur Überschreitung // Foucault M. Von der Subversion des Wissens, Seitter W. (Hrsg.), München, 1974. – S. 32–53.

246. Frese T., Hoffmann A. Habitus: Norm und Transgression in Bild und Text; Festgabe für Lieselotte E. Saurma-Jeltsch, Berlin: Akademie-Verlag, 2011. -436 S.

247. Gehring P. Innen des Außen – Außen des Innen. Foucault – Derrida – Lyotard / P. Gehring. – München: Fink, 1994. – 316 S.

248. Glynos J. Self-Transgression and freedom / J. Glynos // Critical Review of International Social and Political Philosophy. Volume 6, Issue 2, June 2003, pp. 1-20.

249. Hartmann N. Zur Grundlegung der Ontologie / N. Hartmann. – Berlin: de Gruyter, 1965. – 320 S.

250. Jenks Ch. Transgression / Ch. Jenks. – London; New York: Routledge, 2003. – VII+205 p.

251. Kacem M. B. Transgression and the Inexistent: A Philosophical Vocabulary / M. В. Kacem. – London, New York: Bloomsbury, 2014. – 272 p.

252. Klesse C. Racialising the Politics of Transgression: Body Modification in Queer Culture / C. Klesse // Social Semiotics, Volume 17, Issue 3, September 2007. – p. 275–292.

253. Laclau E. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics / E. Laclau, Ch. Mouffe. – London: Verso, 2001. – XIX+198 p.

254. Lambrecht J. Transzendenz: eine systemanalytische Studie / J. Lambrecht. -Würzburg: Königshausen und Neumann, 2012. – 279 S.

255. Lee J. W. Transnational Linguistic Landscapes and the Transgression of Metadiscursive Regimes of Language 11 Critical Inquiry in Language Studies. Volume 11, Issue 1, January 2014, p. 50–74.

256. Lemert C. L. Michel Foucault: social theory as transgression / C. L. Lemert, G. Gillan. – New York: Columbia University Press, 1982. – 169 p.

257. Ravenscroft N. Spaces of transgression: governance, discipline and reworking the carnivalesque / N. Ravenscroft, P. Gilchrist 11 Leisure Studies. Volume 28, Issue 1, January 2009, p. 35–49.

258. Stallybrass P. The Politics and Poetics of Transgression / P. Stallybrass, A. White. – Ithaca, New York: Cornell University Press, 1986. – 228 p.

259. Strohm R. Transgression, Transcendence and Metaphor – the ‘Other Meanings’ of the В-Minor Mass / R. Strohm 11 Understanding Bach, Vol. 1 (2006). – pp. 49–68.

260. Townshend D. Transgression, writing and violence in romantic Gothic Fiction, 1794–1820 11 Journal of Literary Studies. Volume 13, Issue 1–2, June 1997, p. 151–189.

261. Transgression 2.0: media, culture and the politics of a digital age / edited by T. Gournelos and D.J. Gunkel. – New York: Continuum, 2011. – 312 p.

262. Wolfreys J. Transgression: Identity, Space, Time / J. Wolfreys. – New York: Palgrave MacMillan, 2008. – 240 p.

263. Zizek S. Organs Without Bodies: On Deleuze and Consequences / S. Zizek. – London, NewYork: Roudedge, 2004. – 232 p.

264. Zizek S. The inherent transgression / S. Zizek 11 Cultural Values. Volume 2, Issue 1, January 1998, pp. 1-17.

8. Публикации автора по теме исследования

1. Фаритов В. Т. Трансгрессия и поиски неметафизических способов философствования // Метафизика: формы и способы бытия. Сборник научных трудов. – Ульяновск: УлГТУ, 2012. – С. 47–57.

2. Фаритов В. Т. Трансгрессия и дискурс. Введение в философию бытийно-смыслового перспективизма / В. Т. Фаритов. – Ульяновск: УлГТУ, 2012. – 199 с.

3. Фаритов В. Т. Трансгрессия, граница и метафизика в учении Г. В. Ф. Гегеля // Вестник Томского государственного университета,

2012. – № 360. – С. 48–53.

4. Фаритов В. Т. Границы чувственно воспринимаемого мира и трансгрессия в учении И. Канта // Вестник Томского государственного университета, 2012. – № 362. – С. 34–40.

5. Фаритов В. Т. Дифференциальная онтология (Философия бытийно-смыслового перспективизма) // Современные проблемы науки и образования. – 2012. – № 6; URL: www.science-education.ru/106-7414.

6. Фаритов В. Т. Учение Бенедикта Спинозы и философия бытийно-смыслового перспективизма (между трансценденцией и трансгрессией) // Вестник Томского государственного университета, 2013. -№ 367. – С. 45–49.

7. Фаритов В. Т. Трансгрессия и трансценденция в музыке. Онтологический анализ // Вестник Томского государственного университета, 2013. – № 370. – С. 52–56.

8. Фаритов В. Т. Метаперспективизм Г. В. Лейбница как синтез трансгрессии и трансценденции // Вестник Томского государственного университета. – 2014. – № 379. – С. 76–81.

9. Фаритов В. Т. Онтологический статус феномена дискурса // Эпистемология и философия науки. – 2014. – № 1. – С. 124–136.

10. Фаритов В. Т. По ту сторону гегелевского дискурса // Антирационалистический поворот в современной философии. К 170-летию со дня рождения Ф. Ницше: сборник научных трудов. – Ульяновск: УлГТУ, 2014. – С. 12–23.

11. Фаритов В. Т. Ницше contra Шпенглер (История и трансгрессия) // Антирационалистический поворот в современной философии. К 170-летию со дня рождения Ф. Ницше: сборник научных трудов. – Ульяновск: УлГТУ, 2014. – С. 84–102.

12. Фаритов В. Т. Повседневность как способ небытия (конституирование самости и трансгрессия // Социальная жизнь как единство разнородных состояний: сборник научных трудов IV Международной теоретико-практической конференции, посвященной памяти профессора Г. Ф. Миронова (1944–2008), г. Ульяновск, 15–16 мая 2014 г. – Ульяновск: УлГТУ, 2014. – С. 64–76.

13. Фаритов В. Т. Герменевтика и трансгрессия в современном кинематографе // NB: Культуры и искусства. – 2014. – № 3. – С. 1–22. DOI: 10.7256/2306-1618.2014.3.13391. URL: http://e-notabene.ru/ca/arti-cle_13391.html.

14. Фаритов В. Т. Трансгрессия и трансценденция как перспективы времени и бытия в философии М. Хайдеггера и Ф. Ницше // NB: Философские исследования. – 2014. – № 8. – С. 1–24. DOI: 10.7256/2306-0174.2014.8.13371. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_13371.html.

15. Фаритов В. Т. Научное творчество как трансгрессивный феномен // Философия и культура. – 2014. – № 10. – С. 1416–1422. DOI: 10.7256/1999-2793.2014.10.10415.

16. Фаритов В. Т. Трансценденция и трансгрессия как перспективы дискурса // Фундаментальные исследования. – 2014. – № 11(2). – С. 465–469.

17. Фаритов В. Т. Проблема философского языка (трансгрессия и трансценденция в философском высказывании) // «Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история»: сборник статей по материалам XLI–XLII международной научно-практической конференции (27 октября 2014 г.). – Новосибирск: СибАК, № 41–42. – С. 94–100.

18. Фаритов В. Т. Трансценденция как онтологический горизонт научного дискурса (философия науки М. Хайдеггера) // Философская мысль. – 2014. – № 11. – С. 1–31. DOI: 10.7256/2409-8728.2014.11.14186. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_14186.html.

19. Фаритов В. Т. Гегель и постструктурализм: от трансценденции к трансгрессии // Фундаментальные исследования. – 2014. – № 12 (7). -С. 1592–1596.

20. Фаритов В. Т. Трансгрессия и игра как фундаментальные концепты современной онтологии // Modern philosophic paradigms: interrelation of traditions and innovative approaches: materials of the II international scientific conference on March 3–4, 2015. – Prague: Vedecko vydavatelske centrum «Sociosfera-CZ». – P. 45–48.

21. Фаритов В. T. Философский и психологический дискурс о духе (Г. В. Ф Гегель и К. Г. Юнг: сравнительное исследование) // Философия и культура. – 2015. – № 2. – С. 251–259.

22. Фаритов В. Т. Дискурс и трансгрессия. Перспективы онтологического исследования // Философская мысль. – 2015. – № 3. – С. 1–9. DOI: 10.7256/2409-8728.2015.3.14919. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_ 14919.html.

23. Фаритов В. Т. Симулякр и трансгрессия в философском дискурсе: специфика концептов современной онтологии // Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история. – Новосибирск: СибАК, 2015. – № 47. – С. 48–52.

24. Фаритов В. Т. Смысл и трансгрессия (смыслообразование как трансгрессивный феномен) // Universum: Общественные науки: электрон, научн. журн. – 2015. – № 4 (14). URL: http://7universum.com/ru/social/ archive/item/2101 (дата обращения: 30.04.2015).

25. Фаритов В. Т. Трансценденция и трансгрессия в научном дискурсе // Вестник Томского государственного университета. – 2015. – № 395. -С. 67–71.

26. Фаритов В. Т. Бытие как трансгрессия: онтологические аспекты неклассической физики (тезисы) // Философия и наука: Материалы XIV Всероссийской научно-практической конференции молодых ученых «Философия и наука», Екатеринбург, 21 апреля 2015 г. / под ред. Л. А. Беляевой / Урал. гос. пед. ун-т. – Екатеринбург, 2015. – С. 143–148.

27. Фаритов В. Т. Субъект и сознание в режиме трансгрессии // Философия и культура. – 2015. – № 4. – С. 496–504. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.4.10907.

28. Фаритов В. Т. Трансгрессия в научном дискурсе: онтологический анализ // Вестник Ульяновского государственного технического универститета. – 2015. – № 1. – С. 33–37.

29. Фаритов В. Т. Трансгрессия в философии Гегеля: от Гегеля к Ницше // Философия и культура. – 2015. – № 6. – С. 818–829. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.6.15303.

30. Фаритов В. Т. Перспективизм Ницше, философская теория дискурса и трансгрессия // Философия и культура. – 2015. – № 7. – С. 962–968. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.7.14895.

31. Фаритов В. Т. Трансгрессия как онтологическое основание дискурса толерантности (тезисы) // Философия. Толерантность. Глобализация. Восток и Запад – диалог мировоззрений: Тезисы докладов VII Российского философского конгресса (г. Уфа, 6-10 октября 2015 г.). В 3-х т. Т. I. – Уфа: РИЦ БашГУ, 2015. – С. 54–55.

32. Фаритов В. Т. Темпоральность и трансценденция как горизонт дискурса о бытии (от Хайдеггера к Ницше) // In memoriam: Владимир Ильич Белозерцев: сборник памяти Белозерцева В. И. – Ульяновск: УлГТУ, 2015.-С. 21–33.

33. Фаритов В. Т. Дискурс города и трансгрессия // In memoriam: Владимир Ильич Белозерцев: сборник памяти Белозерцева В. И. – Ульяновск: УлГТУ, 2015. – С. 94–104.

34. Фаритов В. Т. Диалектика и трансгрессия в учениях Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше. Сравнительное исследование // Философия и культура. – 2015. – № 9. – С. 1297–1305. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.9.11060.

35. Фаритов В. Т. Философия времени и земли в лирике Максимилиана Волошина // Философская мысль. – 2015. – № 11. – С. 112–132. DOI: 10.7256/2409-8728.2015.11.16951. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_ 16951.html.

36. Фаритов В. Т. Основные концепты философии постмодернизма (дискурс и трансгрессия) // Universum: Общественные науки: электрон, научн. журн. – 2015. – № 12 (21). URL: http://7universum.com/ru/social/ archive/item/2860.

37. Faritov V. Т. Philosophy of transgression: Georg Wilhelm Friedrich Hegel and Friedrich Nietzsche 11 SENTENTIA. European Journal of Humanities and Social Sciences. – 2015. – № 4. – C. 1-32. DOI: 10.7256/1339-3057.2015.4.16671. URL: http://e-notabene.ru/psen/article_l6671.html.

38. Фаритов В. Т. Трансгрессия и культура в «Рождении трагедии» Ф. Ницше // Культура и искусство. – 2016. – № 1 (31). – С. 55–64. DOI: 10.7256/2222-1956.2016.1.16935.

39. Фаритов В. Т. Бог и христианство в философии Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше: опыт сравнительного исследования // Философская мысль. – 2016. – № 2. – С. 105–134. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.2.17854. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_17854.html.

40. Балаклеец Н. А., Фаритов В. Т. Война в горизонте абсолютной трансгрессии: социально-онтологический и историко-философский аспекты // Социодинамика. – 2016. – № 3. – С. 154–166. DOI: 10.7256/2409-7144.2016.3.18050. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_l8050.html.

41. Балаклеец Н. А., Фаритов В. Т. Угроза ядерной войны: социальноонтологические предпосылки // Общество в различных измерениях: сборник научных трудов V всероссийской теоретико-практической конференции, посвященной памяти доктора философских наук, профессора Георгия Федоровича Миронова (1944–2008), г. Ульяновск, 18–19 апреля 2016 г. – Ульяновск: УлГТУ, 2016. – С. 50–57.

42. Фаритов В. Т. Трансгрессия как стиль жизни и философии Ф. Ницше // Философия и культура. – 2016. – № 4. – С. 477–487. DOI: 10.7256/1999-2793.2016.4.15614.

43. Фаритов В. Т. Элементы народно-смеховой культуры в «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше (Ницше и Бахтин) // Litera. – 2016. – № 3. -С. 60–74. DOI: 10.7256/2409-8698.2016.3.19305. URL: http://e-notabene. ru/fil/article_19305.html.

44. Фаритов В. Т. «Век Делёза»: онтология смысла и трансгрессии // Философская мысль. – 2016. – № 9. – С. 74–85. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.9.20272. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_20272.html.

45. Фаритов В. Т. В мире философской книги: значение исследования черновиков Ф. Ницше // Вестник УлГТУ. – 2016. – № 3 (75). – С. 30–34.

46. Фаритов В. Т. Философские аспекты творчества М. М. Бахтина: онтология трансгрессии // Вопросы философии. – 2016. – № 12. – С. 140–150.

47. Фаритов В. Т. Трансгрессия в античной философии: Ницше и досократики // Философская мысль. – 2016. – № 12. – С. 105–114. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.12.21047. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_ 21047.html.

Примечания

1

Кафка Ф. О притчах / Ф. Кафка // Рассказы. Пропавший без вести. – М.: Фолио, 2000. – С. 302.

2

Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – С. 841, 847.

3

См. об этом: Юнг К. Г. Бог и бессознательное / К. Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998.-С. 228–231.

4

Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Т. 2. Чтения о богочеловечестве. Философская публицистика / В. С. Соловьев. – М.: Правда, 1989. – С. 40.

5

См. об этом: Деррида Ж. Поля философии / Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2012. – 376 с.

6

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С.438.

7

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 19.

8

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 238.

9

Ясперс К. Философия. Книга третья. Метафизика / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012.-С. 171, 204,214,218.

10

Ясперс К. Смысл и назначение истории / К. Ясперс – М.: Политиздат, 1991. -С. 434.

11

Ясперс К. Философия. Книга третья. Метафизика / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012.-С. 167.

12

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993. – С. 147.

13

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 525.

14

Там же. С. 526.

15

Там же. С. 439.

16

Гаспаров Б. М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования / Б. М. Гаспаров. – М.: «Новое литературное обозрение», 1996. – С. 146.

17

Бакусев В. М. Лестница в бездну: Ницше и европейская психическая матрица / В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 126.

18

Данто А. Ницше как философ / А. Данто. – М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 2001. – С. 14.

19

Клоссовски П. Симулякры Жоржа Батая // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 84.

20

Feme И. В. Фауст. Пер. с нем. Н. А. Холодковского / И. В. Гете. – СПб.: Кристалл, 2001. – С. 404–405.

21

Goethe /. W. Faust. Der Tragödie Zweiter Teil / }. W. Goethe. – Stuttgart: Reclam, 2000. – S. 163.

22

Гейне Г. Беззвездные небеса: Из «Книги песен» / Г. Гейне. – На нем. и русск. яз. – М.: Текст, 2003. – С. 200.

23

Белый А. Душа самосознающая / А. Белый. Душа самосознающая. – М.: Канон+, 1999. – С. 157.

24

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Трансгрессия в античной философии: Ницше и досократики // Философская мысль. – 2016. – № 12. – С. 105–114. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.12.21047. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_21047.html.

25

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 301–367.

26

Сошлемся хотя бы на хрестоматийную работу В. Виндельбанда: Виндельбанд В. История древней философии / В. Виндельбанд. – Киев: Тандем, 1995. -368 с.

27

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 171.

28

Волков М. П. Античная наука как социокультурное явление. Проблема генезиса / М. П. Волков. – Ульяновск: УлГТУ, 2008. – С. 38.

29

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 321.

30

Nietzsche F. Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/PHG.

31

Там же. С. 321.

32

Ibid.

33

Там же. С. 320.

34

Там же.

35

Ibid.

36

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 120.

37

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 448.

38

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга первая / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – 350 с.

39

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 322.

40

Nietzsche F. Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/PHG.

41

Там же. С. 326.

42

Там же. С. 326.

43

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 206.

44

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 514.

45

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 329.

46

Там же. С. 341.

47

Романский И. Д. Анаксагор / И. Д. Рожанский. – М.: Мысль, 1983. – С. 30.

48

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 347.

49

Там же. С. 349.

50

Nietzsche F. Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/PHG.

51

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга первая / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 326, 330.

52

Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид / Платон. – М.: «Мысль», 1999. -С. 56–58.

53

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 358.

54

Там же. С. 356.

55

Горький М. О вреде философии / М. Горький // Полное собрание сочинений. Художественные произведения в двадцати пяти томах. Том шестнадцатый. – М.: Наука, 1973. – С. 201.

56

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 144; Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 467.

57

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 357.

58

Там же. С. 363.

59

Nietzsche F. Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/PHG.

60

Там же. С. 366.

61

Аристотель. Метафизика / Аристотель. – М.: Эксмо, 2006. – С. 29.

62

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 370.

63

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху греков / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 363.

64

Фундаментальное значение для исследования сугубо трансгрессивного характера этого неофициального пласта культуры эпохи Средних веков имеет работа М. М. Бахтина: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – 640 с.

65

Постструктуралистскую интерпретацию учений Б. Спинозы и Г. В. Лейбница см. в работах: Делёз Ж. Спиноза / Ж. Делёз // Эмпиризм и субъективность: опыт человеческой природы по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – С. 325–445; Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Ж. Делёз. – М.: Логос, 1997. – 267 с.

66

Первая редакция параграфа опубликована: Фаритов В. Т. Учение Бенедикта Спинозы и философия бытийно-смыслового перспективизма (между трансценденцией и трансгрессией) // Вестник Томского государственного университета, 2013. -№ 367. -С. 45–49.

67

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 133.

68

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 457.

69

Спиноза Б. Этика / Б. Спиноза. – М.: Мир книги, Литература, 2007. – С. 245.

70

Там же. С. 324.

71

Делёз Ж. Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза / Ж. Делёз. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – С. 338.

72

Спиноза Б. Этика / Б. Спиноза. – М.: Мир книги, Литература, 2007. – С. 256.

73

Там же. С. 257.

74

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 34.

75

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 383.

76

Там же. С. 34.

77

Ibid. S. 384.

78

Спиноза Б. Этика / Б. Спиноза. – М.: Мир книги, Литература, 2007. – С. 307.

79

Там же. С. 382.

80

Там же. С. 327.

81

Laclau Е., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. – London: Verso, 2001. – P. 134–145.

82

Спиноза Б. Этика / Б. Спиноза. – М.: Мир книги, Литература, 2007. – С. 406.

83

Там же. С. 259.

84

Там же. С. 406.

85

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 479.

86

Делёз Ж. Спиноза / Ж. Делёз // Эмпиризм и субъективность: опыт человеческой природы по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – С. 409.

87

«Оно [единичное] оказывается лишь видоизменением абсолютной субстанции, которое, однако, как таковое, не получает объяснения, ибо момента-то отрицательности недостает этому негибкому, неподвижному учению, единственной операцией которого является лишить все что угодно его определенности, особенности и бросить обратно в единую абсолютную субстанцию, в которой оно лишь исчезает и в которой гибнет всякая самостоятельная жизнь». И далее на этой же странице: «Самосознание лишь рождается из этого океана, капая из его вод, но никогда не доходит до абсолютной самостности» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 371). У Спинозы «слишком много бога» (Там же. С. 366), т. е. трансценденции, не проработанной движением диалектического отрицания и не вступившей в действительное тождество с существованием, но лишь растворяющей, нейтрализующей это существование.

88

См.: Фаритов В. Т. Трансгрессия и дискурс. Введение в философию бытийно-смыслового перспективизма: монография / В. Т. Фаритов. – Ульяновск: УлГТУ, 2012.– 199 с.

89

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Ж. Делёз. – М.: Логос, 1997. – С. 39.

90

Делёз Ж. Спиноза // Эмпиризм и субъективность: опыт человеческой природы по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза / Ж. Делёз. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – С. 409.

91

Первая редакция параграфа опубликована: Фаритов В. Т. Метаперспективизм Г. В. Лейбница как синтез трансгрессии и трансценденции // Вестник Томского государственного университета. – 2014. – № 379. – С. 76–81.

92

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 405.

93

В этой связи необходимо указать на обращение к идеям Лейбница в XX столетии Ю. М. Лотманом в контексте семиотики и введение им понятия семиотической монады: «Инвариантная модель смыслопорождающей единицы подразумевает, прежде всего, ее определенную ограниченность, самодостаточность, наличие границы между нею и вне ее лежащим семиотическим пространством. Это позволяет определить смыслопорождающие структуры как своего рода семиотические монады, функционирующие на всех уровнях семиотического универсума. Такими монадами являются как культура в целом, так и каждый, заключенный в нее достаточно сложный текст, включая и отдельную человеческую личность, рассматриваемую как текст» (Лотман Ю. М. Культура как субъект и сама-себе объект // Избранные статьи: В 3 т. – Т. 3 / Ю. М. Лотман. – Таллинн: Александра, 1993. -С. 369). И далее: «Каждая семиотическая монада, именно в силу своей отдельности и семиотической самобытности, может вступать в конвергентные отношения с другой (другими) монадой (монадами), образуя на более высоком уровне биполярное единство. Однако из двух соседствующих, не связанных друг с другом элементов они превращаются в органическое единство более высокого уровня, только если входят в одно и то же структурное объединение высшего порядка» (Там же. С. 370).

94

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 404–405.

95

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 405.

96

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. -С.193.

97

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 191.

98

Laclau Е., Mouffe Ск Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. – London: Verso, 2001.

99

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 404, 405.

100

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 35.

101

Nietzsche F. [11 = WII 3. November 1887 – März 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/NF-1887,! 1 [368].

102

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 410.

103

Кузанский Н. Об ученом незнании / Н. Кузанский. – М.: Академический проект, 2011. – С. 43.

104

Лейбниц Г. В. Теодицея / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 4. -М.: Мысль, 1982. – С. 135.

105

Там же. С. 232.

106

Лейбниц Г. В. Теодицея / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 4. -М.: Мысль, 1982. – С. 292.

107

Лейбниц Г. В. Монадология / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 422–423.

108

Там же. С. 215.

109

Там же. С. 299.

110

На близость философских воззрений Лейбница синергетической парадигме указывается в работе: Князева Е. Н. Основания синергетики / Е. Н. Князева, С. П. Курдюмов. – М.: КомКнига, 2005. – С. 123–124.

111

Лейбниц Г. В. Монадология / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 231.

112

Бернстайн Л. Музыка Иоганна Себастьяна Баха / Л. Бернстайн // Музыка – всем. – М.: Советский композитор, 1978. – С. 86.

113

Эту метафору использует сам Лейбниц: «Потому что следует знать, что все находится в связи в каждом из возможных миров; универсум, каков бы он ни был, в своей совокупности есть как бы океан; малейшее движение в нем распространяет свое действие на самое отдаленное расстояние» {Лейбниц Г. В. Теодицея / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 4. – М.: Мысль, 1982. – С. 136).

114

Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Г. В. Лейбниц // Сочинения в четырех томах: Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – С. 408.

115

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: «Советская Россия», 1979. – С. 291.

116

См. об этом у Делёза: «Ницше и Малларме вновь сообщили нам откровение некоей Мысли-мира, совершающей бросок игральных костей. Но у них речь идет о мире без принципов или утратившем все свои принципы: поэтому бросок костей есть возможность утверждать Случайность, мыслить любую случайность, тем более что она вообще не принцип, а отсутствие всякого принципа. <…> Мыслить без принципов, в отсутствие Бога, да и самого человека, стало разрушительной работой играющего дитяти, которое свергает дряхлого Наставника по игре и впускает несовозможное в один и тот же расколовшийся мир (стол ломается…)» (Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Ж. Делёз. – М.: Логос, 1997. – С. 117, 118).

117

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Ж.-Ф. Лиотар. – М.: Алетейя, 1998. – 160 с.

118

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. – С. 51.

119

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 146, 147; Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 467, 469.

120

На такую специфику понимания Бога в философии Лейбница указывает Гегель: «Отсюда появляется требование постигнуть именно в боге указанное единство того, что до того выпадало друг из друга; только бог единственно обладает той привилегией, что на него сливают все то, что не может быть понято. Слово «бог» является, таким образом, выходом, тем, что ведет к единству, которое само является предметом мнения, ибо исхождение множественного из этого единства не доказывается. <…> В этом способе рассуждения исходят из определенного, признают необходимым то и се, но так как при этом остается непонятным единство этих моментов, то его переносят в бога. Бог есть, следовательно, как бы та канавка, в которую сбегаются все противоречия» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 416).

Делёз Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Ж. Делёз. – М.: Логос, 1997. – С. 102.

121

Первая редакция параграфа опубликована: Фаритов В. Т. Границы чувственно воспринимаемого мира и трансгрессия в учении И. Канта // Вестник Томского государственного университета, 2012. – № 362. – С. 34–40.

122

См. в этом плане интерпретацию кантовской философии как учения о способностях в работе: Делёз Ж. Критическая философия Канта: учение о способностях / Ж. Делёз // Эмпиризм и субъективность: опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. – М.: ПЕР СЭ, 2001. – С. 145–229.

123

См. в этой связи: Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / М. Хайдеггер. – М.: Логос, 1997. – 180 с.

124

Кант И. Критика чистого разума: в 2 ч. 4.1 / И. Кант // Сочинения на немецком и русском языках. Т. 2. – М.: Наука, 2006. – С. 390–393.

125

Кант И. Критика чистого разума: в 2 ч. 4.1 / И. Кант // Сочинения на немецком и русском языках. Т. 2. – М.: Наука, 2006. – С. 203.

126

Гегель, например, характеризует кантовскую вещь в себе как пустую абстракцию: «Но «в себе» есть лишь caput mortuum, мертвая абстракция другого, бессодержательная, неопределенная потусторонность» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 510).

127

Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. С. 121.

128

Kant I. Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten können / I. Kant. – Leipzig: Verlag von Felix Meiner, 1920. – S. 134.

129

Там же. С. 121.; Ibid., S. 134.

130

На эту непоследовательность в учении Канта указывает Т. И. Ойзерман: «Правда, Кант не вполне последователен в данном случае, так как к «вещам в себе» применяются такие категории, как существование, множественность, причина (вызывающая ощущения)». (Ойзерман Т. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: «Канон+», РООИ «Реабилитация», 2008. -С. 207).

131

Т. И. Ойзерман отмечает, что в первом издании «Критики чистого разума» вещь в себе определялась как пограничное или демаркационное понятие и лишь во втором издании данный феномен стал наделяться самостоятельным онтологическим статусом (Ойзерман Т. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2008. – С. 35).

132

Существуют и принципиально иные, противоположные высказываемой нами точке зрения, подходы к толкованию кантовского понятия «вещи в себе».

Так, Г. Коген выступает против представлений о полной непознаваемости вещей в себе: «Молва о том, что Кант, хотя и ограничил познание явлениями, все же оставил непознаваемую вещь в себе, эти поверхностные толки, длящиеся уже более ста лет, должны, наконец, прекратиться» (Коген Г. Теория опыта Канта / Г. Коген. – М.: Академический проект, 2012. – С. 523). Для Когена вещь в себе представляет собой «воплощение научных знаний», «объем и взаимосвязь» знаний» (Там же. С. 523).

133

Подобную трактовку смысла метафизики Канта можно найти у К. Ясперса: Ясперс К. Кант: Жизнь, труды, влияние / К. Ясперс. – М: «Канон+», РООИ «Реабилитация», 2015. – 416 с.

134

Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида. – М.: Ad Marginem, 2000. – 512 с.

135

Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / М. Хайдеггер. – М.: Логос, 1997. – 180 с.

136

Кант И. Критика практического разума / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 300.

137

Cp. С. Жижек о понятии закона у Канта: «Закон вмешивается в «гомогенную» стабильность нашей ориентированной на удовольствия жизни как разрушительная сила абсолютной дестабилизирующей «гетерогенности» (Жижек С. О насилии / С. Жижек. – М.: Европа, 2010. – С. 53).

138

Кант И. Критика практического разума / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 305–306.

139

Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии / Ж. П. Сартр. – М.: Республика, 2004. – 639 с.

140

На это указывает Гегель: «Но если кантовская философия и высказывает, что практический разум конкретен внутри себя, то все же следует прибавить, что эта свобода есть ближайшим образом лишь отрицание всего другого» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 500).

141

Кант И. Критика практического разума / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 327.

142

Там же. С. 369.

143

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 33.

144

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 757.

145

Там же. С. 33.

146

Ibid. S. 757.

147

Кант И. Критика способности суждения / И. Кант // Основы метафизики нравственности. – М.: «Мысль», 1999. – С. 1177.

148

Там же. С. 1122–1123.

149

Там же. С. 1130–1131.

150

Там же. С. 1179.

151

Там же. С. 1176–1177.

152

См. Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» / М. Хайдеггер // Ницше и пустота. – М.: Алгоритм; Эксмо, 2006. – С. 9–79.

153

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 366.

154

Обстоятельство, позволившее X. Арендт назвать Ясперса «воскресшим Кантом» (См.: Гайденко П. П. Учение Канта и его экзистенциальная интерпретация // Философия Канта и современность / Под ред. Т. И. Ойзермана. – М.: Мысль, 1974. – С. 404).

155

Ясперс К. Философская вера / К. Ясперс // Смысл и назначение истории. – М.: Политиздат, 1991. – С. 434.

156

Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования / К. Ясперс. – СПб.: «Владимир Даль», 2004. – 632 с.

157

Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования / К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – С. 584–585.

158

Кант И. Критика чистого разума: в 2 ч. Ч. 1 / И. Кант // Сочинения на немецком и русском языках. Т. 2. – М.: Наука, 2006. – С. 390–393.

159

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 439.; Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 142.

160

Коген Г. Теория опыта Канта / Г. Коген. – М.: Академический проект, 2012. -С.602.

161

Белый А. История становления самосознающей души / А. Белый // Душа самосознающая. – М.: Канон+, 1999. – С. 159.

162

Там же. С. 160.

163

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Трансгрессия в философии Гегеля: от Гегеля к Ницше // Философия и культура. – 2015. – № 6. – С. 818–829. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.6.15303.

164

Батай Ж. «Проклятая часть»: Сакральная социология / Ж. Батай. – М.: Ладомир, 2006. – 742 с.

165

Деррида Ж. Невоздержанное гегельянство // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль середины XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 171.

166

Фуко М. Порядок дискурса / М. Фуко // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. – М.: Касталь, 1996. – С. 47–97.

167

Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 170.

168

Хайдеггер М. Гегель / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2015. – 320 с.

169

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 175.

170

Ницше Ф. К генеалогии морали. Полемическое сочинение / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. – С. 261.

171

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 134.

172

Там же. С. 105.

173

Там же. С. 57–58.

174

Там же. С. 387.

175

Там же. С. 25.

176

Там же. С. 45–46.

177

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 13.

178

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 366.

179

Гегель Г. В. Ф. «Феноменология духа» / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 46.

180

См. Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля / Ж. Валь. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 334 с.; Кожев А. Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа», читавшиеся с 1933 по 1939 г. в Высшей практической школе / А. Кожев. – СПб.: Наука, 2003 – 792 с.

181

Гегель Г. В. Ф. «Феноменология духа» / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С.183.

182

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. -С. 471.

183

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 377–378.

184

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 366.

185

Там же. С. 366.

186

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 145–146.

187

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 303.

188

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 294.

189

Деррида Ж. Невоздержанное гегельянство // Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль середины XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 171.

190

Трактовка движения Абсолюта во времени как игры с самим собой представлена у Р. Тайма: Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. -С. 353.

191

Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля / Ж. Валь. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 172.

192

Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 166.

193

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С.241–242.

194

Там же. С. 282.

195

Там же. С. 371.

196

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 732.

197

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С. 196.

198

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. II / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С.409–412.

199

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993.-С. 142–143.

200

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 559.

201

Там же. С. 768–769.

202

Там же. С. 560.

203

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 15.

204

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 364.

205

Ibid. S. 364.

206

Юнг К. Г. Семинары о Ницше. Весенний семинар 1934. Лекция 1. 2 мая 1934. [Электронный ресурс] // Castalia. Юнгианство, оккультизм, трансгрессия. URL: http://castalia.ru/karl-gustav-yung-perevody.html.

207

Юнг К. Г. Психологические типы / К. Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998. -С. 583–584.

208

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 330–331.

209

Там же. С. 252.

210

Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Ф. Ницше // Сочинения. В двух томах: Т. 2. – М.: РИПОЛ КЛАССИК, 1998. – С. 108.

211

Юнг К. Г. Психологические типы / К. Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998. -С. 553–554.

212

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 10.

213

Там же. С. 14.

214

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 145.

215

Батай Ж. Внутренний опыт / Ж. Батай. – СПб.: 1997. – 336 с.

216

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 400.

217

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 366.

218

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 419.

219

Там же. С. 418.

220

Там же. С. 418.

221

Там же. С. 405.

222

См. об этом: Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении девятнадцатого века. Маркс и Кьеркегор / К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2002. – 672 с.

223

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Трансгрессия как стиль жизни и философии Ф. Ницше // Философия и культура. – 2016. – № 4. – С. 477–487. DOI: 10.7256/1999-2793.2016.4.15614.

224

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – 800 с.

225

Nietzsche F. [7 = Mp XVII 3b. Ende 1886 – Frühjahr 1887] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/NF-l 886,7.

226

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 287.

227

Хайдеггер М. Введение в метафизику / М. Хайдеггер. – СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1997. – С. 205.

228

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 351.

229

Там же. С. 351.

230

Nietzsche F. [9 = W II1. Herbst 1887] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKG WB/NF -1887,9.

231

Ницше Ф. Черновики и наброски 1884–1885 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 11. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 549.

232

Там же. С. 549.

233

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 361.

234

Там же. С. 351.

235

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 213.

236

Там же. С. 213.

237

Там же. С. 213.

238

Nietzsche F. [14 = WII 5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1888,14.

239

Данной позиции в отношении философии Ницше придерживается М. Хайдеггер. См.: Хайдеггер М. Ницше. Т. 2. / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2007. – С. 27–225.

240

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 29.

241

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 171.

242

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 292.

243

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 294.

244

Батай Ж. О Ницше / Ж. Батай. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 184.

245

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 580–581.

246

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 292.

247

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 172.

248

Марков Б. В. Человек, государство и Бог в философии Ницше / Б. В. Марков. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – С. 312.

249

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 385.

250

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 330.

251

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 58.

252

Этот тезис был разработан А. Кожевым: Кожев А. Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа», читавшиеся с 1933 по 1939 г. в Высшей практической школе / А. Кожев. – СПб.: Наука, 2003 – 792 с.

253

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 127.

254

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 52.

255

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 104.

256

Там же. С. 191.

257

Там же. С. 191.

258

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 180.

259

Nietzsche F. [10 = WII2. Herbst 1887] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKG WB/NF -1887,10.

260

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 422.

261

Там же. С. 422.

262

Там же.

263

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 182.

264

Ницше Ф. Ессе homo. Как становятся собою / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 267–268.

265

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 179.

266

Там же. С. 179.

267

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 475.

268

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 89.

269

Там же. С. 101.

270

Там же. С. 153.

271

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 140.

272

Nietzsche F. [11 = W II 3. November 1887 – März 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKGWB/NF -1887,11 [368]

273

Ясперс К. Ницше и христианство / К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. – 123 с.

274

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 96.

275

Там же. С. 95.

276

Там же. С.13.

277

Подорога В. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии: Сёрен Киркегор, Фридрих Ницше, Мартин Хайдеггер, Марсель Пруст, Франц Кафка / В. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 427 с.

278

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 173.

279

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 332.

280

Там же. С. 332.

281

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 9.

282

Nietzsche F. [11 = WII 3. November 1887 – März 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1887,11 [368].

283

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 334.

284

Там же. С. 334.

285

Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014.-С. 133.

286

Проблема самостановления в жизни и философии Ницше разработана В. М. Бакусевым: Бакусев В. М. Лестница в бездну: Ницше и европейская психическая матрица / В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2012. – 296 с.

287

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 130.

288

Там же. С. 131.

289

Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования / К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – С. 584.

290

Там же. С. 568–569.

291

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 131.

292

Nietzsche F. [2 = WI 8. Herbst 1885 – Herbst 1886] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1885,2.

293

Минский H. Фридрих Ницше // Ницше: pro et contra / Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001.-С. 303.

294

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 569.

295

Там же. С. 574.

296

Там же. С. 580.

297

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 301.

298

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Трансгрессия и культура в «Рождении трагедии» Ф. Ницше // Культура и искусство. – 2016. – № 1 (31). – С. 55–64. DOI: 10.7256/2222-1956.2016.1.16935.

299

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 52.

300

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 41.

301

Юнг К. Г. Вотан / К. Г. Юнг // Божественный ребенок. – М.: Олимп, 1997. -

С. 74.

302

Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше / Ф. Ницше // Рождение трагедии. – М.: Ad Marginem, 2001. – С. 547–724.

303

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 36.

304

Там же. С. 37.

305

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 39.

306

Duden Deutsches Universal Wörterbuch / hrsg. und bearb. vom Wissenschaftlichen Rat und den Mitarbeitern der Dudenredaktion. – Mannheim; Leipzig; Wien; Zürich; Dudenverl., 1996. – S. 1311.

307

Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше // Рождение трагедии / Ф. Ницше. – М.: Ad Marginem, 2001. – С. 689.

308

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурнаяреволюция, 2006. – С. 181–182.

309

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 29.

310

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 37.

311

Там же. С. 37.

312

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 51.

313

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 64.

314

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С. 515–516.

315

Там же. С. 516.

316

Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – С. 21.

317

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. – С. 490.

318

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 51.

319

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 64.

320

Анализ связи трансгрессии и грехопадения проводит Ж. Батай: Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология / Ж. Батай. – М.: Ладомир, 2006. – 742 с.

321

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 65.

322

Там же. С. 106.

323

Там же. С. 106.

324

Там же. С. 107.

325

Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше // Рождение трагедии / Ф. Ницше. – М.: Ad Marginem, 2001. – С. 588.

326

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 108–109.

327

Там же. С. 93.

328

Там же. С. 93.

329

Как отмечает А. Н. Мочкин, для Ницше «миф все еще обладает скрытой, латентной силой и является, в отличие от позитивистской школы мифологии, не проявлением солярных, символических явлений метеорологии, а мощным стимулом, определяющим ход и развитие самой социальной действительности, ее своеобразным выражением» (Мочкин А. Н. Миф и политика в «Рождении трагедии» Ф. Ницше // Философия и культура. – 2015. – № 7 (91). – С. 1024–1025. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.7.13068).

330

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 140.

331

Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – С. 353.

332

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 141.

333

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 113.

334

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 99.

335

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 51.

336

Ницше Ф. Дионисийское мировоззрение / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 204.

337

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 141.

338

Там же. С. 143.

339

Ницше Ф. Дионисийское мировоззрение / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 205.

340

К. Г. Юнг определяет психологический смысл подобных состояний как инфляцию – ситуации, в которых эго отождествляет себя с бессознательными архетипическими содержаниями (Юнг К. Г. Психология бессознательного / К. Г. Юнг. – М.: ACT; Канон+, 2001. – 400 с.).

341

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 101.

342

Иванов В. И. Ницше и Дионис // Ницше: pro et contra / Сост. Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 803.

343

Ницше Ф. Рождение трагедии / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 143.

344

Nietzsche F. Die Geburt der Tragödie / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 114.

345

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 17.

346

Первая редакция опубликована: Фаритов В. Т. Перспективизм Ницше, философская теория дискурса и трансгрессия // Философия и культура. – 2015. -№ 7. – С. 962–968. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.7.14895.

347

О перспективизме Ницше см., например: ГранъеЖ. Ницше / Ж. Гранье. – М.: ACT: Астрель, 2005. – 158 с.;Данто А. Ницше как философ / А. Данто. – М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. – 280 с.; Делёз Ж. Ницше и философия / Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. – 392 с.

348

Микешина Л. А. Эпистемология ценностей / Л. А. Микешина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. – С. 137.

349

Nietzsche F. [14 = W II 5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1888,14.

350

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 339.

351

Толстой Л. Н. Воскресение: Повести и рассказы, 1903–1910/ Л. Н. Толстой. – М.: ACT, Харьков: Фолио, 1998. – С. 147.

352

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 342.

353

Nietzsche F. [14 = W II 5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/ #eKGWB/NF -1888,14.

354

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 181.

355

Nietzsche F. [14 = WII 5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1888,14.

356

Истина – это всегда эффект дискурса, как будет показано М. Фуко (Фуко М. Археология знания / М. Фуко. – Киев: Ника-Центр, 1996. – 208 с.).

357

Микешина Л. А. Эпистемология ценностей / Л. А. Микешина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. – С. 111.

358

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 34.

359

Nietzsche F. [14 = WII5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKGWB/NF-1888,14.

360

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 360.

361

NietzscheF. [14 = WII5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKGWB/NF-1888,14.

362

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 314.

363

Nietzsche F. [14 = WII 5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1888,14.

364

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 17.

365

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 396.

366

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С.472.

367

!Там же. С. 472.

368

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 53.

369

См.: Подорога В. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии: Сёрен Киркегор, Фридрих Ницше, Мартин Хайдеггер, Марсель Пруст, Франц Кафка / В. Подорога. М.: Ad Marginem, 1995. – 427 с.

370

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 9.

371

Там же. С. 431.

372

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 397.

373

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 95.

374

Ранняя редакция: Фаритов В. Т. Диалектика и трансгрессия в учениях Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше. Сравнительное исследование // Философия и культура. – 2015. – № 9. – С. 1297–1305. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.9.11060.

375

Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 241.

376

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 515, 568–569.

377

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 116.

378

Hegel G. W. F. Wissenschaft der Logik // [Электронный ресурс]: Zeno.org. URL: http://www.zeno.org/Philosophie/M/Hegel,+Georg+Wilhelm+Friedrich/Wissen-schaft+der+Logik.

379

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993. – С. 102, 112, 455. В этом плане нельзя не согласиться с Ж. Деррида, который отмечает, что «Гегелевская процедура Aufhebung целиком и полностью действует внутри дискурса, системы и работы означивания. <…> Понятие Aufhebung заключено в круг абсолютного знания, никогда не выходит за его ограду, никогда не подвешивает всей целостности дискурса, работы, смысла, закона и т. д.» (Деррида Ж. Письмо и различие / Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2000. – С. 433).

380

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 114.

381

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 87, 480.

382

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993. – С. 87.

383

Соловьев В. С. Гегель / В. С. Соловьев // Сочинения в 2 т. Т. 2. – М.: Мысль, 1990. – С. 38.

384

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 212.

385

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011.– 472 с.

386

Адорно Т. В. Негативная диалектика / Т. В. Адорно. – М.: Научный мир, 2003. -374 с.

387

Чернавский Д. С. Синергетика и информация / Д. С. Чернявский. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – С. 230.

388

Деррида Ж. Письмо и различие / Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2000. – С. 402.

389

На этот момент указывает Т. И. Ойзерман: «Конечный дух (душа) есть сущностное противоречие, ибо дух по природе своей бесконечен. Снятие этого противоречия происходит в борьбе с собственной природной определенностью, со своей конечностью; в борьбе, которая есть развитие и, тем самым, освобождение от своей ограниченности». (Ойзерман Т. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2008. – С. 354–355).

390

Гегель Г. В. Ф. Философия религии. В 2-х томах. Т. 1 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – С. 385.

391

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 548.

392

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 256.

393

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 548.

394

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т.1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 158.

395

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 568.

396

Там же. С. 568–569.

397

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 119–120.

398

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 448.

399

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 396.

400

Там же. С. 431.

401

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 133–134.

402

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 449.

403

Там же. С. 449.

404

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 105.

405

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 436.

406

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 202.

407

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 510.

408

Нечто подобное произошло в физике с отказом от представления атома в качестве неделимой и неуничтожимой субстанции материального мира.

409

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Бог и христианство в философии Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше: опыт сравнительного исследования // Философская мысль. – 2016. – № 2. – С. 105–134. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.2.17854. URL: http:// e-notabene.ru/fr/article_17854.html.

410

Ойзерман Г. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2008. – С. 122.

411

Бауэр Б. Трубный глас страшного суда над Гегелем / Б. Бауэр. – М.: КРАСАНД, 2010.-С. 31.

412

Там же. С. 112.

413

Маркс К. Капитал: критика политической экономии. Т. I / К. Маркс. – М.: Эксмо, 2011. – С. 75–76.

414

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975.-С. 216.

415

Там же. С. 216.

416

Бауэр Б. Трубный глас страшного суда над Гегелем / Б. Бауэр. – М.: KPA-САНД, 2010.-С. 108.

417

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 1 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – С. 224–225.

418

Там же. С. 35.

419

О негативности в философии Гегеля см. работу М. Хайдеггера: Хайдеггер М. Гегель / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2015. – С. 113–119.

420

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – С. 32.

421

Там же. С. 294.

422

Там же. С. 290.

423

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 440.

424

Об экзистенциальном значении философии Гегеля см.: Фатенков А. Н. Диалектическая онтология Г. В. Ф. Гегеля и смысловое поле экзистенциализма // Философия и общество. – 2012. – № 2. – С. 46–63.

425

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – С. 290.

426

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 440.

427

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 264.

428

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 561.

429

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975. – С. 280.

430

Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Philosophie der Religion [Электронный ресурс]: G. W. F. Hegel. Vorlesungen über die Geschichte der Philosophie. URL: http:// texte.phil-splitter.com/html/bestimmung_des_menschen.html.

431

Гегель Г. В. Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2 / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1975.-С. 281.

432

Там же. С. 276.

433

Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Philosophie der Religion [Электронный ресурс]: G. W. F. Hegel. Vorlesungen über die Geschichte der Philosophie. URL: http:// texte.phil-splitter.com/html/bestimmung_des_menschen.html.

434

Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И. А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – С. 198.

435

Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Philosophie der Religion [Электронный ресурс]: G. W. F. Hegel. Vorlesungen über die Geschichte der Philosophie. URL: http:// texte.phil-splitter.com/html/bestimmung_des_menschen.html.

436

Ясперс К. Ницше и христианство / К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. – С. 9.

437

См. об этом у Н. А. Бердяева: «Ницше же нельзя себе представить вне христианского периода истории, сколько бы он ни обращался к Древней Греции. Судьба его есть судьба европейского человека в христианском мире, один из путей христианского человечества, вершина экзистенциальной диалектики» (Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. – С. 390).

438

Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014.-С. 49.

439

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 526.

440

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 121.

441

Там же. С. 121.

442

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 33.

443

Там же. С. 34.

444

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 757.

445

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 93.

446

Там же. С. 93.

447

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 427.

448

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 187.

449

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 500.

450

Подорога В. А. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше [Электронный ресурс]: Фридрих Ницше – 6000 футов над уровнем человека. URL: http://www.nietzsche.ru/ look/ххс/ontologie/vpodoroga/.

451

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 262.

452

Там же. С. 266.

453

Фуко М. Слова и вещи / М. Фуко. – СПб.: A-cad, 1994. – С. 362.

454

Ясперс К. Ницше и христианство / К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. – С. 16–24.

455

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 141.

456

Nietzsche F. Der Antichrist / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 847.

457

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 150.

458

Nietzsche F. Der Antichrist / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 855.

459

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 34.

460

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 119.

461

Там же. С. 119.

462

Nietzsche F. Der Antichrist / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 830.

463

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 168.

464

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 576.

465

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 263.

466

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 561.

467

Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 305.

468

Материал данного параграфа представлен также в работе: Свобода совести и диктатура миросозерцания: история взаимоотношений и современные реалии (коллективная монография). – Орел: Картуш, 2016. – С. 61–79.

469

Ницше Ф. К генеалогии морали. Полемическое сочинение / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. – С. 229–383.

470

Фуко М. Ницше, генеалогия и история // Философия эпохи постмодерна: Сборник переводов и рефератов. – Мн.: Изд. ООО «Красико-принт», 1996. -С. 74–97.

471

См., например, Астафьев П. Е. Генезис нравственного идеала декадента // Ницше: pro et contra / Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 95–113.

472

Гусейнов А. А. Философия как этика (опыт интерпретации Ницше) // Фридрих Ницше и философия в России. Сборник статей. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1999. С. 159–179.

473

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: AnacondaVerlagGmbH, 2012. – S. 520.

474

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 284.

475

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки ценностей (черновики и наброски из наследия Фридриха Ницше 1883–1888 годов в редакции Элизабет Фёрстер-Ницше и Петера Гаста) / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2016. – С. 387.

476

NietzscheF. [14 = WII5. Frühjahr 1888] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKG WB/NF -1888,14.

477

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 486–487.

478

О понятии «гегемония» см.: Laclau Е. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics / E. Laclau, Ch. Mouffe. – London: Verso, 2001. – XIX+198 p.

479

Ницше Ф. Утренняя заря. Мысли о моральных предрассудках / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 10.

480

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 33.

481

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 757.

482

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 33.

483

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 757.

484

Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования / К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – 630 с.

485

О трансгрессии в учении Ф. Ницше см.: Jenks Ch. Transgression / Ch. Jenks. -London; New York: Routledge, 2003. – VII+205 p.

486

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 407.

487

Nietzsche F. [10 = MpXV lb. Frühjahr 1880 – Frühjahr 1881] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/ #eKG WB/NF -1880,10.

488

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 397; Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 95.

489

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 406.

490

Nietzsche F. [10 = MpXV lb. Frühjahr 1880 – Frühjahr 1881] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1880,10.

491

Ницше Ф. Утренняя заря. Мысли о моральных предрассудках / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 21.

492

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 79.

493

Мюллер В. К. Новый англо-русский словарь / В. К. Мюллер. – М.: «Русский язык», 2001. – С. 769.

494

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 230.

495

Nietzsche F. [6 = NV 4. Herbst 1880] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKGWB/NF-1880,6.

496

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 553.

497

Nietzsche F. [12 = NV 7. Herbst 1881] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKGWB/NF-1880,12.

498

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 473–474.

499

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 431.

500

Там же. С. 430.

501

Прочтение философии Ницше в качестве крайнего индивидуализма представлено, например, у Е. Н. Трубецкого: «В социальной философии Ницше мы находим доведенный до анархической крайности индивидуализм, исключающий возможность какого бы то ни было законодательства» (Трубецкой Е. Н. Философия Ницше. Критический очерк // Ницше: pro et contra / Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001.-С. 788–789).

502

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 465.

503

Ницше Ф. Философы в трагическую эпоху Греции / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 329.

504

Толстой Л. Н. Воскресение: Повести и рассказы, 1903–1910 / Л. Н. Толстой. – М.: ACT, Харьков: Фолио, 1998. – С. 187.

505

Исаве И. А. Топос и номос: пространства правопорядков / И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007. – С. 187. В книге И. А. Исаева не указан источник Ницше, к которому отсылает приведенный фрагмент.

506

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 438.

507

Кожев А. Введение в чтение Гегеля. Лекции по «Феноменологии духа», читавшиеся с 1933 по 1939 г. в Высшей практической школе / А. Кожев. – СПб.: «Наука», 2003. – С. 587.

508

Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 263.

509

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. -С. 344.

510

Левит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же / К. Левит. – М.: Культурная революция, 2016. – С. 254.

511

Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014.-С. 133.

512

Финогентов В. Н. Принцип неисчерпаемости универсума: антропологическое обоснование и аксиологические следствия // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия «Философия. Социология. Право». -2011. – № 2(97). Выпуск 15. – С. 81–91.

513

См. также: Финогентов В. Н. Человек на грани небытия: философские этюды / В. Н. Финогентов. – Орел: Картуш, 2015. – 248 с.

514

Прочтение философии Ницше как учения о становлении «личности» см.: Баку сев В. М. Юный Ницше. Как начинают становиться собой // Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 / Сост. В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 5–16. См. также книгу данного автора: Бакусев В. М. Лестница в бездну: Ницше и европейская психическая матрица / В. М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2012. – 296 с.

515

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – М.: «Мысль», 1974. – С. 309–310.

516

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 25.

517

Там же. С. 26.

518

Там же. С. 26–27.

519

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 378.

520

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 12.

521

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 365.

522

Юнг К. Г. Божественный ребенок / К. Г. Юнг // Божественный ребенок: Аналитическая психология и воспитание. – М.: Олимп, 1997. – С. 345–382.

523

Кафка Ф. Описание одной борьбы / Ф. Кафка // Рассказы. Пропавший без вести. – М.: Фолио, 2000. – С. 68.

524

Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении девятнадцатого века. Маркс и Кьеркегор / К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2002. – С. 86.

525

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1974. – с. 343.

526

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 525–526.

527

Ницше Ф. Ессе homo / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 276.

528

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Гегель и постструктурализм: от трансценденции к трансгрессии // Фундаментальные исследования. – 2014. – № 12 (7). -С. 1592–1596.

529

Фуко М. Порядок дискурса / М. Фуко // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. – М.: Касталь, 1996. – С. 91.

530

См. об этом: Тесля Е. А. Философия А. Кожева и ее влияние на современную французскую философию [Электронный ресурс] // Хронос. URL: http://www. hrono.ru/statii/2007/akojev.html (дата обращения: 04.12.14).

531

См. следующие его работы: Деррида Ж. Колодец и пирамида: введение в семиологию Гегеля / Ж. Деррида // Поля философии. – М.: Академический проект, 2012. – С. 95–139; Деррида Ж. От экономии ограниченной к экономии всеобщей. Гегельянство без утайки / Ж. Деррида // Письмо и различие. – М.: Академический проект, 2000. – С. 400–445.

532

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 121.

533

Hegel G. W. F. Wissenschaft der Logik // [Электронный ресурс]: Zeno. org.URL:http://www.zeno.org/Philosophie/M/Hegel,+Georg+Wilhelm+Friedrich/ Wissenschaft+der+Logik.

534

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 166–167.

535

Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида. – М.: Ad Marginem, 2000. – С. 136.

536

Делёз Ж. Лекции о Лейбнице. 1980, 1986/87 / Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.-С. 122.

537

Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 237.

538

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 79.

539

Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – С. 258–259.

540

Серп Дж. Перевернутое слово // Вопросы философии. – 1992. – № 4. -С. 58–70.

541

Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – С. 353.

542

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. – 472 с.

543

Ипполит Ж. Логика и существование. Очерк логики Гегеля / Ж. Ипполит. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 89.

544

Ранняя редакция: Фаритов В. Т. Философский и психологический дискурс о духе (Г. В. Ф Гегель и К. Г. Юнг: сравнительное исследование) // Философия и культура. – 2015. – № 2. – С. 251–259. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.2.10635.

545

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления / К. Г. Юнг. – М.: АСТ-ЛТД, Львов: Инициатива, 1998. – С. 91.

546

Юнг К. Г. О природе психе. Сборник / К. Г. Юнг. – М.: Рефл-бук, Киев: Ваклер, 2002.-С. 18–19.

547

Там же. С. 19.

548

Там же. С. 19–20.

549

Там же. С. 20.

550

См. по этому поводу, например: Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека / И.А. Ильин. – СПб.: Наука, 1994. – 544 с. Особенно раздел «Заключение. Кризис теодицеи». – С. 469–503.

551

Мы будем ссылаться преимущественно на «Отношения между Я и бессознательным», поскольку в этой работе теория Юнга представлена в наиболее систематизированном виде и не перегружена обилием примеров. У Гегеля мы отдаем предпочтение «Философии духа» в связи с тем, что его система получает здесь более законченное оформление по сравнению с «Феноменологией духа».

552

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным // Психология бессознательного / К. Г. Юнг. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 196–197.

553

Юнг К. Г. Психология и алхимия / К. Г. Юнг. – М.: Рефл-бук, Ваклер, 1997. -

592 с.

554

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 206.

555

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. В трех книгах / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006.

556

Критику гегелевской системы в различных аспектах разрабатывали такие мыслители, как С. Кьеркегор, К. Маркс, В. С. Соловьев, С. Н. Трубецкой, И. А. Ильин, М. Хайдеггер, Ж. П. Сартр, Т. Адорно, Д. Лукач, Ж. Деррида.

557

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 191.

558

Там же. С. 149.

559

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г.В.Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 24.

560

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 149.

561

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга первая / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 126.

562

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 149.

563

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: 1993. -С. 102–105.

564

См. работы Юнга о политических событиях в Германии, например: Юнг К. Г. Очерки о современных событиях / К. Г. Юнг // Божественный ребенок. Аналитическая психология и воспитание. – М: Олимп, ACT, 1997. – С. 60–177.

565

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 158, 156.

566

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 79.

567

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 175.

568

Там же. С. 178–179.

569

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 79.

570

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 222.

571

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 252–253.

572

Юнг К. Г. Феноменология духа в сказке / К. Г. Юнг // Бог и бессознательное. – М.: Олимп, ACT, 1998. – С. 265.

573

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 173. См. также: С. 93, 96, 101, 140.

574

Там же. С. 149–150.

575

Там же. С. 221.

576

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С. 284.

577

Там же. С. 499.

578

Там же. С. 500.

579

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 219.

580

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления / К. Г. Юнг. – М.: ACT, Львов: Инициатива, 1998. – С. 135.

581

Юнг К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 239.

582

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа / Г. В. Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1977. – С. 36.

583

Ср. в этом плане высказывание Юнга: «К этой категории относится также поверхностное и неумное представление о том, что идея коллективного бессознательного является «метафизической». Речь идет об эмпирическом понятии, которое находится на одном уровне с понятием «инстинкт», что сразу понимает каждый, кто читает более или менее внимательно» (Цит. по: Вер Г. Карл Густав Юнг / Г. Вер. – Челябинск: Урал, 1998. – С. 117). Ср. также: «Странно, что мои критики, за немногими исключениями, замалчивают то обстоятельство, что я как врач исхожу из эмпирических фактов, которые каждый может проверить. Зато они критикуют меня так, как если бы я был философом или гностиком, утверждающим, что он обладает сверхъестественным знанием. Как философа и как абстрактно рассуждающего еретика меня, конечно, легко победить. Наверное, по этой причине, предпочитают замалчивать открытые мной факты» (Там же. С. 182–183).

584

Юнг К. Г. О природе психе. Сборник / К. Г. Юнг. – М.: Рефл-бук, К.: Ваклер, 2002. – С. 76–82, 93.

585

См.: Юнг К. Г. Психологические типы / К. Г. Юнг. – М.: Университетская книга, ACT, 1998. – С. 496–585.

586

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. -С. 17–18.

587

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 17.

588

Ibid.

589

О психологических разработках Ницше см. исследование: Клагес Л. Психологические достижения Ницше / Л. Клагес. – М.: Культурная революция, 2016. -250 с.

590

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления / К. Г. Юнг. – М.: ACT, Львов: Инициатива, 1998. – С. 132–133.

591

Юнг К. Г. О психологии бессознательного / К. Г. Юнг // Психология бессознательного. – М.: ACT; Канон+, 2001. – С. 36.

592

Там же. С. 123.

593

Белый А. Фридрих Ницше// Ницше: pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 879.

594

Свасьян К. А. Примечания / Ф. Ницше // Сочинения. В двух томах. Т. 2. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – С. 794–795.

595

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 525–526.

596

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 8: Черновики и наброски 1874–1879 гг. / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2008. – С. 318.

597

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 199–200.

598

Laclau Е., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. – London: Verso, 2001. – XIX + 198 p.

599

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 200.

600

Там же. С. 200–201.

601

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 199.

602

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 200–201.

603

Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – С. 716.

604

Там же. С. 734–735.

605

Там же. С. 736–737.

606

Там же. С. 741.

607

Там же. С. 775.

608

Там же. С. 885.

609

Там же. С. 889.

610

Там же. С. 1101.

611

Там же. С. 1135.

612

Там же. С. 1137.

613

Там же. С. 1246–1247.

614

Там же. С. 1253.

615

Там же.

616

Там же. С. 1255.

617

Там же. С. 1255–1256.

618

Там же. С. 63.

619

Там же. С. 65–66.

620

Там же. С. 68–69.

621

Там же. С. 67.

622

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 368.

623

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 88.

624

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 423.

625

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 294–295.

626

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 586.

627

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 182–183.

628

Различные редакции настоящего параграфа см.: Фаритов В. Т. Трансгрессия и трансценденция как перспективы времени и бытия в философии М. Хайдеггера и Ф. Ницше // NB: Философские исследования. – 2014. – № 8. – С. 1–24. DOI: 10.7256/2306-0174.2014.8.13371. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_13371.html; Фаритов В. Т. Темпоральность и трансценденция как горизонт дискурса о бытии (от Хайдеггера к Ницше) //In memoriam: Владимир Ильич Белозерцев: сборник памяти Белозерцева В. И. – Ульяновск: УлГТУ, 2015. – С. 21–33.

629

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 222.

630

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 290.

631

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 587.

632

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 308.

633

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 587.

634

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 307.

635

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 33.

636

Там же. С. 42.

637

Конев В. А. Смыслы культуры / В. А. Конев. – Самара: «Самарский университет», 2016. – С. 26–27.

638

См. Хайдеггер М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – Харьков: Фолио, 2003. -503 с.

639

См. Голенков С. И. Феномен «понимание» в фундаментальной онтологии Хайдеггера // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». – 2016. – № 1(19). – С. 84–99.

640

Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. [Электронный ресурс]. URL: http://www.klex.ru/27n.

641

Там же.

642

Там же.

643

Херрманн Ф.-В. фон. Понятие феноменологии у Хайдеггера и Гуссерля / Ф.-В. фон Херрманн. – Минск: Пропилеи, 2000. – С. 151.

644

Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. [Электронный ресурс]. URL: http://www.klex.ru/27n.

645

Там же.

646

Там же.

647

Там же.

648

Там же.

649

Хайдеггер М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – Харьков: Фолио, 2003. – С. 409.

650

Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. [Электронный ресурс]. URL: http://www.klex.ru/27n.

651

Там же.

652

Кантовский априоризм основан на конституирующей деятельности сознания. Хайдеггер во многом следует этой традиции, но отказывается от ориентации на сознание. Предпонимание бытия не конституируется сознанием заранее, но оно всегда возникает как предварительное условие раскрытия сущего. Чтобы увидеть предметы в темноте, мы включаем свет, который создает необходимые для этого условия. В этом смысле свет предшествует виденью предметов. Так же и предпонимание бытия, по Хайдеггеру, предшествует раскрытию сущего: не раньше по времени, но в качестве условия.

653

Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. [Электронный ресурс]. URL: http://www.klex.ru/27n.

654

Там же.

655

Там же.

656

Там же.

657

Хайдеггер М. Ницше. Т. 1 / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 604 с.; Хайдеггер М. Ницше. Т. 2 / М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2007. – 440 с.

658

Фуко М. Интеллектуалы и власть. Т. 3 / М. Фуко. – М.: Праксис, 2006. -С. 280.

659

Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» / М. Хайдеггер // Ницше и пустота. – М.: Алгоритм; Эксмо, 2006. – С. 45.

660

Там же. С. 46.

661

Там же. С. 42.

662

Там же. С. 43.

663

Там же. С. 45–46.

664

Гейзенберг В. Физика и философия / В. Гейзенберг. – М.: Наука, 1989. -С.102.

665

Батай Ж. Внутренний опыт / Ж. Батай. [Электронный ресурс]. URL: http:// books.sh/blib_l 39017.html.

666

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 205.

667

Хюбнер Б. Ночь бытия / Б. Хюбнер. [Электронный ресурс]: Издательский центр Экономпресс. URL: http://www.literature.by/phil/journal_12.html.

668

См. об этом: Ясперс К. Кант: жизнь, труды, влияние / К. Ясперс. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2015. – С. 63.

669

Хайдеггер М. Семинар / М. Хайдеггер, Э. Кассирер // Фауст и Заратустра. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 141.

670

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009.-С. 104–105.

671

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 816.

672

Хайдеггер М. Семинар / М. Хайдеггер, Э. Кассирер // Фауст и Заратустра. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 140.

673

Багиляр Г. Интуиция мгновения / Г. Башляр // Избранное: поэтика грезы. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009. – С. 196.

674

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -С. 106.

675

Там же. С. 86.

676

Хайдеггер М. Что такое метафизика? / М. Хайдеггер // Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С. 25.

677

Там же. С. 26.

678

Бахтин М. Проблема речевых жанров / М. Бахтин // Автор и герой: к философским основам гуманитарных наук. – СПб.: Азбука, 2000. – С. 290.

679

Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида. – М.: Ad Marginem, 2000. -С. 311–312.

680

Батай Ж. Внутренний опыт. [Электронный ресурс]. URL: http://books.sh/ blib_139017.html.

681

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. «Век Делёза»: онтология смысла и трансгрессии // Философская мысль. – 2016. – № 9. – С. 23–23. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.9.20272. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_20272.html.

682

Фуко М. Theatrum philosophicum / Ж. Делёз // Логика смысла. – М.: Академический проект, 2011. – С. 438.

683

Грицанов А. А. Жиль Делёз / А. А. Грицанов. – Минск: Книжный Дом, 2008. -320 с.

684

См. Конев В. А. Трансцендентальный эмпиризм Ж. Делёза. Семинары по «Различию и повторению» / В. А. Конев. – Самара: Самарский государственный университет, 2001. – 140 с.

685

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга вторая / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. – С. 154–172.

686

Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 483–484, 486, 525–526.

687

Фуко M. Theatrum philosophicum / Ж. Делёз // Логика смысла. – M.: Академический проект, 2011. – С. 438.

688

Глухов А. А. Перехлест волны. Политическая логика Платона и постницшеанское преодоление платонизма / А. А. Глухов. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. – С. 13–14.

689

Ницше Ф. Сумерки идолов или как философствуют молотом / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 34.

690

Nietzsche F. Götzen-Dämmerung / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 757.

691

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. – С. 10.

692

Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид / Платон. – М.: «Мысль», 1999. -С. 390.

693

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. – С. 9.

694

Там же. С. 11–12.

695

См. в этой связи: Конев В. А. Две концепции логики смысла: Жиль Делёз и Андрей Смирнов (Часть первая) // Вопросы философии. – 2016. – № 11. – С. 37–48.

696

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -С. 44.

697

Соссюр Ф. be. Курс общей лингвистики / Ф. де Соссюр. – Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. – 432 с.

698

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -С. 129.

699

Там же. С. 74.

700

Там же. С. 105.

701

Там же. С. 103–108.

702

Фуко М. Theatrum philosophicum / Ж. Делёз // Логика смысла. – М.: Академический проект, 2011. – С. 447.

703

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. – С. 59.

704

Там же. С. 60.

705

Делёз Ж. Лекции о Лейбнице. 1980, 1986/87 / Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.-С. 122.

706

См. об этом: Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении девятнадцатого века. Маркс и Кьеркегор / К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2002. – 672 с.

707

Фуко М. Theatrum philosophicum / Ж. Делёз // Логика смысла. – М.: Академический проект, 2011. – С. 458.

708

Там же. С. 459.

709

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -С. 228–229.

710

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 181.

711

Nietzsche F. Posthumous Fragments [5 = ZI 2a. Mp XV 3a. November 1882 – Februar 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/NF-1882,5

712

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -С. 234. Цитируемая Делёзом работа: Klossowski Р. La Periode turinoise de Nietzsche.

713

Там же.

714

Там же. С. 235.

715

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 290.

716

Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. – С. 386.

717

СмХайдеггер М., Ясперс К. Переписка 1920–1963. – М.: AdMarginem, 2001. -С. 212, 254. См. также вступительную статью к этой книге: Рыклин М. Метаморфозы великих гномов // Там же. – С. 11–55.

718

Деррида Ж. Насилие и метафизика / Ж. Деррида // Письмо и различие. – М.: Академический проект, 2000. – С. 124.

719

Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб / Книговек, 2013. – С. 184.

720

Ивашкин А. В. Беседы с Альфредом Шнитке / А. В. Ивашкин. – М.: Классика XXI века, 2003. – С. 44.

721

Делёз Ж. Логика смысла / Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. – 472 с.

722

См.: Холопова В. Н. Альфред Шнитке: очерк жизни и творчества / В. Н. Холо-пова, Е. Чигарева. – М.: Советский композитор, 1990. – С. 139–144.

723

См.: Пригожий И. Порядок из хаоса / И. Пригожин, И. Стенгерс. – М.: Ком-Книга, 2005. – 296 с.

724

Философский анализ авангардной музыки XX столетия см.: Адорно Т. Философия новой музыки / Т. Адорно. – М.: Логос, 2001. – 352 с.

725

Холопова В. Н. Альфред Шнитке: очерк жизни и творчества / В. Н. Холопова, Е. Чигарева. – М.: Советский композитор, 1990. – С. 248.

726

Музыковедческий анализ данного произведения см.: Холопова В. Н. Альфред Шнитке: очерк жизни и творчества / В. Н. Холопова, Е. Чигарева. – М.: Советский композитор, 1990. – С. 231–234.

727

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С. 277.

728

Hegel G. W. F. Phänomenologie des Geistes // Zeno.org. (URL:http://www.zeno. org/Philosophie/M/Hegel,+Georg+Wilhelm+Friedrich/Ph%C3%A4nomenologie+ des+Geistes.

729

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С.282.

730

О категории «несчастное сознание» см.: Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля / Ж. Валь. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 334 с.

731

Ницше Ф. Черновики и наброски 1880–1882 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 168.

732

См.: Холопова В. Н. Композитор Альфред Шнитке / В. Н. Холопова. – Челябинск: Аркаим, 2003. – С. 45.

733

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 292.

734

Там же. С. 237.

735

Там же. С. 291.

736

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2006. -С.282.

737

Ясперс К. Философия. Книга третья. Метафизика / К. Ясперс. – М.: «Канон+», 2012.-296 с.

738

Акишина Е. М. Проблемы интерпретации содержания музыкальных произведений Альфреда Шнитке / Е. М. Акишина. – М.: Форум, 2013. – С. 24, 72.

739

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше (Философия и проповедь) / Ю. В. Синеокая // Ницше: pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 335–438.

740

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 292.

741

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Философские аспекты творчества М. М. Бахтина: онтология трансгрессии // Вопросы философии. – 2016. – № 12. -С. 140–150.

742

См. работы: Махлин В. Л. Бахтин и Запад (начало) // Вопросы философии. -1993. – № 1. – С. 94–114; Махлин В. Л. Бахтин и Запад (окончание) // Вопросы философии. – 1993. – № 3. – С. 134–150; Микешина Л. А. Значение идей Бахтина для современной эпистемологии // Философия науки. Вып. 5: Философия науки в поисках новых путей. – М., 1999. – С. 205–227; Eagleton Т. Bakhtin, Schopenhauer, Kundera // Bakhtin and Cultural Theory / K. Hirschkop and D. Shepherd. – Manchester, 1989; Hirschkop K. and Shepherd D. Bakhtin and Cultural Theory, Manchester, 1989.

743

См.: Войцкая И. Бахтин и Ницше // Фридрих Ницше и русская религиозная философия: Переводы, исследования, эссе философов «серебряного века». В 2 т. Т. 1. – Минск, 1996. – С. 314–324.

744

Чои Чжин Сок. Бахтин и Левинас – этика события vs. этика лика // Вопросы культурологии. – 2007. – № 12. – С. 9–13.

745

Jenks Ch. Transgression / Ch. Jenks. – London; New York: Routledge, 2003. -VII+205 p.; Stallybrass P. The Politics and Poetics of Transgression / P. Stallybrass, A. White. – Ithaca, New York: Cornell University Press, 1986. – 228 p.

746

Jenks Ch. Transgression / Ch. Jenks. – London; New York: Routledge, 2003. -P. 161–175.

747

Бахтин M. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 544.

748

Грицанов А. А. Трансгрессия // Новейший философский словарь. Постмодернизм. – Минск, 2007. – С. 665.

749

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 617.

750

Там же. С. 114.

751

Там же. С. 519.

752

Там же. С. 525.

753

Nietzsche F. [7 = Mp XVII 3b. Ende 1886 – Frühjahr 1887] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKG WB/NF -1886,7.

754

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 287.

755

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 277.

756

Там же. С. 75.

757

Там же.

758

Там же. С. 51.

759

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 92.

760

Там же. С. 36.

761

Там же.

762

Там же. С. 237.

763

Гайм Р. Гегель и его время / Р. Гайм. – СПб.: Наука, 2006. – С. 353.

764

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 237.

765

Там же.

766

Eagleton Т. Bakhtin, Schopenhauer, Kundera // Bakhtin and Cultural Theory K. Hirschkop and D. Shepherd. – Manchester, 1989. – P. 185.

767

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 144.

768

См.: Аверинцев С. С. Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин как философ. – М.: Наука, 1992. – С. 7–19.

769

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 161.

770

Там же. С. 92.

771

Там же. С. 120.

772

Там же. С. 127–128.

773

Там же. С. 163.

774

Там же. С. 587.

775

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 146.

776

См.: Подорога В. А. Феноменология тела / В. А. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 340 с.

777

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 44–45.

778

Там же. С. 38.

779

Там же. С. 40.

780

Там же. С. 41–42.

781

Там же. С. 364–365.

782

Там же. С. 410.

783

Там же. С. 440.

784

Там же. С. 548.

785

Там же.

786

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 87–88.

787

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 559.

788

Там же. С. 603.

789

Впервые опубликовано: Фаритов В. Т. Элементы народно-смеховой культуры в «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше (Ницше и Бахтин) // Litera. – 2016. -№ 3. – С. 60–74. DOI: 10.7256/2409-8698.2016.3.19305. URL: http://e-notabene.ru/fil/ article_l 9305.html.

790

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 449, 487.

791

Nietzsche F. [16 = ZU la. Herbst 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource. org/#eKGWB/NF-1883,16; Nietzsche F. [18 = N VI 7. Herbst 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.Org/#eKGWB/NF -1883,18.

792

Бахтин M. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 187.

793

Там же. С. 124.

794

См., например: Каштанова С. М. Трансгрессивная природа смеха // Научное мнение. – 2014. – № 1. – С. 87–91.

795

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 41.

796

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 519.

797

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 389.

798

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 142.

799

Там же. С. 112.

800

Там же. С 113.

801

Там же. С. 164.

802

Там же. С. 187.

803

О веселой смерти у Бахтина см., например: Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015.-С. 529.

804

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 285.

805

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 587.

806

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 201.

807

Там же. С. 210. На трансгрессивный характер площади указывает также Н. А. Балаклеец: «С образованием сферы публичного, прообразом которой в древнегреческой и древнеримской культурах были соответственно греческая агора и forum Romanum – площадь как политический, торговый и сакральный центр, – было создано пространство одновременного присутствия разнообразных точек зрения и перспектив» (Баяаклеец Н. А. Социальное пространство как условие формирования российской идентичности. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. – М.: МПГУ, 2010. – С. 81–82).

808

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 15.

809

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 107. Достаточно подробный комментарий к «Празднику осла» у Ницше дал К. А. Свасьян: Свасъян К. А. Примечания / Ф. Ницше // Сочинения. В двух томах: Т. 2. – М.: Рипол классик, 1998. -С. 790–792. (Здесь уместно вспомнить, что в романе И. И. Лажечникова «Ледяной дом» есть эпизод, описывающий «родины козы». По своему значению данный эпизод близок «празднику осла». См. об этом: Балаклеец Н. А. Онтологические аспекты монархической власти (на материале романа И. И. Лажечникова «Ледяной дом») // Филология: научные исследования. – 2015. – № 2. – С. 145. DOI: 10.7256/2305-6177.2015.2.15475).

810

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 143–144.

811

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 281.

812

Там же. С. 318.

813

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 2 т. Т. I / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2007. -С. 438.

814

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 11.

815

Там же. С. 131.

816

Там же. С. 37.

817

Там же. С. 265.

818

Там же. С. 286–287.

819

Там же. С. 287.

820

См. в этой связи: Слотердайк П. Об исправлении Благой вести. Пятое евангелие Ницше [Электронный ресурс]: Фридрих Ницше – 6000 футов над уровнем человека. URL: http://nietzsche.ru/look/xxc/etika/sloterdeik/.

821

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 116.

822

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979.-С. 155–156.

823

Там же. С. 138.

824

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 16.

825

Там же. С. 339.

826

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 326.

827

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 611.

828

Бахтин M. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015 – С. 21.

829

См. об этом в примечаниях к Тому 3 ПСС: Ницше Ф. Веселая наука («la gaya scienza») / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. -С. 634–635.

830

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 305.

831

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 21.

832

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 373.

833

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 183.

834

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 496.

835

Бахтин M. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 187.

836

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 301–302.

837

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 38–40.

838

Там же. С. 424.

839

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 144.

840

Там же. С. 145.

841

См.: Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – 346 с. Идея трансгрессивного тела представлена также в концепции «органопроекции» Э. Каппа (См. об этом: Балаклеец Н. А. Тело, власть и трансгрессия: концепция органопроекции Э. Каппа и ее современные рецепции // Философия и культура. – 2015. – № 6. – С. 866–874. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.6.15070).

842

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 144–145.

843

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 32.

844

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 14, 34–35.

845

Ницше Ф. Черновики и наброски 1887–1889 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 437.

846

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 193.

847

Там же. С. 194.

848

Там же.

849

Там же. С. 175.

850

Там же. С. 474–475.

851

Там же. С. 475. О материалистичности Ницше см., например, у Р. Дж. Холлингдейла (.Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше. Трагедия неприкаянной души / Р. Дж. Холлингдейл. – М.: Центрполиграф, 2004. – 383 с.), у П. Слотердайка (Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше / П. Слотердайк // Ницше Ф. Рождение трагедии. – М.: Ad Marginem, 2001. – С. 547–724); о теле как о творческом феномене в учении Ницше см. работу В. А. Подороги (Подорога В. А. Феноменология тела / В. А. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 340 с.).

852

Анализ карнавального характера этих жанров античной литературы дан Бахтиным: Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 132–140).

853

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. Бахтин. М.: Эксмо, 2015 – С. 54.

854

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 254.

855

См.: Бонецкая H. К. Апофеоз творчества (H. Бердяев и Ф. Ницше) // Вопросы философии. – 2009. – № 4. – С. 85–106.

856

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 118.

857

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 446.

858

См.: Подорога В. А. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше. [Электронный ресурс]: http://screen.ru/vadvad/Komm/podoroga.htm.

859

Валь Ж. Несчастное сознание в философии Гегеля / Ж. Валь. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – С. 126.

860

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 317.

861

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 604.

862

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 256.

863

Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб / Книговек, 2013. – С. 390.

864

См.: Ойзерман Т. И. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) / Т. И. Ойзерман. – М.: Канон+, 2008. – С. 397–398.

865

См.: Марков Б. В. Человек, государство и Бог в философии Ницше / Б. В. Марков. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – С. 98–109.

866

Синеокая Ю. В. Восприятие идей Ницше в России: основные этапы, тенденции, значение / Синеокая Ю. В. (ред.) // Фридрих Ницше и философия в России: Сборник статей. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 1999. -С. 7-34.

867

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 257.

868

Там же. С. 258.

869

Там же. С. 260.

870

Там же.

871

Там же.

872

Там же. С. 260–261.

873

Там же. С. 266.

874

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. -Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 36.

875

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер». – М.: Культурная революция, 2012. -С. 37–38.

876

Делёз Ж. Ницше и философия / Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. – 392 с.

877

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 269.

878

Там же. С. 279.

879

Там же. С. 290–291.

880

Ницше Ф. Ессе homo. Как становятся собою / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 188.

881

Nietzsche F. Ессе homo / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 887.

882

Бердяев H. А. Опыт эсхатологической метафизики: Сборник научных трудов 1937–1948: Дух и реальность; Опыт эсхатологической метафизики; Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого; Царство Духа и царство Кесаря / Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб / Книговек, 2013. – С. 387.

883

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 336.

884

См.: Беляев Д. А. Интерпретация ницшевой идеи сверхчеловека в пространстве русской религиозной философии конца XIX – начала XX века / Фаритов В. Т. (ред.) Антирационалистический поворот в современной философии. – Ульяновск: УлГТУ, 2014. – С. 37–45.

885

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 337.

886

Там же. С. 356.

887

Там же. С. 367.

888

Там же. С. 370.

889

Там же. С. 369.

890

Там же. С. 374.

891

Там же. С. 375.

892

Там же. С. 409.

893

См. об этом: Гуревич П. С. Парадокс Н. А. Бердяева: «Культура – великая неудача» // Философия и культура. – 2010. – № 3. – С. 5–8.

894

Бердяев Н. А. Смысл творчества / Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 521.

895

Там же. С. 524.

896

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 560.

897

Hegel G. W. F. Wissenschaft der Logik // [Электронный ресурс]: Zeno.org. URL: http://www.zeno.org/Philosophie/M/Hegel,+Georg+Wilhelm+Frrich/Wissenschaft+ der+Logik.

898

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 325.

899

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra / F. Nietzsche // Gesammelte Werke. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 610.

900

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 358.

901

Nietzsche F. [13 = ZI 4. Sommer 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKG WB/NF -1883,13.

902

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 509.

903

Nietzsche F. [21 = MpXV 3b. Herbst 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www. nietzschesource.org/#eKG WB/NF -1883,21.

904

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. / Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 181.

905

Nietzsche F. Posthumous Fragments [5 = ZI 2a. Mp XV 3a. November 1882 – Februar 1883] // Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: http://www.nietzschesource.org/#eKGWB/NF-1882,5.

Content

Вячеслав Фаритов
Онтология трансгрессии: Г. В. Ф. Гегель и Ф. Ницше у истоков новой философской парадигмы (из истории метафизических учений)

Предисловие

Введение

Трансгрессия и немецкий дух: И. В. Гете и Г. Гейне (философский этюд)

Глава 1 Точки бифуркации европейской метафизики

1. Трансгрессия в античной философии

2. Трансценденция и трансгрессия в учениях Б. Спинозы и Г. В. Лейбница

1.1. Субстанция и трансгрессия в учении Б. Спинозы

1.2. Трансгрессия и перспективизм в учении Г. В. Лейбница

3. Кризис трансценденции и метафизика границы в учении И. Канта

Ученики Гераклита (философский этюд)

Глава 2 Трансгрессия в философии Г. В. Ф. Гегеля и Ф. Ницше: горизонты неклассической онтологии

1. Трансгрессия в онтологии Г. В. Ф. Гегеля

1.1. Трансгрессия как дух

1.2. Трансгрессия как инобытие

1.3. Трансгрессия как Untergang и энантиодромия

1.4. Трансгрессия как смерть Бога

2. Трансгрессия в онтологии Ф. Ницше

2.1. Трансгрессия как горизонт неклассической онтологии

2.2. Сверхчеловек как трансгрессия человека

2.3. Трансгрессия как вопя к власти

2.4. Культура и государство в перспективе трансгрессии

2.5. Трансгрессия как стратегия философии и жизни

3. Трансгрессия в «Рождении трагедии»: аполлоническое и дионисийское начало

4. Трансгрессия и перспективизм

5. Трансгрессия в онтологии Гегеля и Ницше: сравнительный анализ

6. Трансгрессия Бога в философии Гегеля и Ницше

6.1. Проблема Бога и христианства в философии Г. В. Ф. Гегеля. Учение о смерти Бога

6.2. Смерть Бога и образ Христа в учении Ф. Ницше

6.3. Философия религии Гегеля и Ницше: общие замечания

7. Трансгрессивная этика

Голова Франца Кафки (философский этюд)

Глава 3 От Гегеля к Ницше: трансгрессия в европейской философии XX века

1. Гегель и постструктурализм

1.1. Критика трансцендентализма и метафизической теории двух миров

1.2. Раскрытие конструктивного характера субъекта

1.3. Преодоление бинаризма

1.4. Игра

2. Антигегель: К. Г. Юнг (от философии к психологии)

2.1. К. Г. Юнг и Г. В. Ф. Гегель: психологический и философский дискурс о духе

2.2. К. Г. Юнг и Ф. Ницше: философская психология и горизонты новой философской парадигмы

3. Антигегель: О. Шпенглер (история и трансгрессия)

3.1. Ф. Ницше и кризис европейской культуры

3.2. История культуры в учении О. Шпенглера

3.3. Ницше contra Шпенглер

4. История доктора Мартина Хайдеггера

4.1. Темпоральность как горизонт понимания бытия в учении М. Хайдеггера

4.2. Время, трансгрессия, бытие

4.3. «Время как таковое»

4.4. Ничто и Бытие

5. Антигегель: Ж. Делёз (онтология смысла и трансгрессии)

5.1. Низвержение платонизма: трансгрессивность смысла и события

5.2. Парадоксальная свобода в метафизике И. Канта

5.3. Не Гегель, но Ницше. Бытие как вечное возвращение

Ницше в России (философский этюд)

Глава 4 Становление парадигмы трансгрессии в русской философии и культуре

1. Трансгрессия в русской музыке: Альфред Шнитке и кризис метафизической парадигмы

1.1. Трансгрессия в музыкальных произведениях Шнитке

1.2. Трансценденция и трансцендентное в музыкальных произведениях Шнитке

2. Ницше в России: М. Бахтин и онтология трансгрессии

2.1. Трансгрессия как становление: время и история

2.2. Трансгрессия как множественность и гетерогенность: полифония

2.3. Смех как трансгрессия

2.4. Трансгрессивное тело

2.5. Языковая трансгрессия

3. Ницше и Бахтин: элементы народно-смеховой культуры в «Так говорил Заратустра»

3.1. Философия смеха

3.2. Карнавализация

3.3. Шут как трансгрессивный феномен

3.4. Гротескное тело

3.5. Ницше и Рабле

4. Русский Ницше: Николай Бердяев (трансгрессия и философия творчества)

Заключение Трансгрессия как перспектива бытия и как стратегия существования: от немецкой философии к русской поэзии

Библиографический список

1. Сочинения Г. В. Ф. Гегеля на русском языке

2. Сочинения Г. В. Ф. Гегеля на немецком языке

3. Избранная библиография работ о философии Г.В.Ф. Гегеля

4. Сочинения Ф. Ницше на русском языке

5. Сочинения Ф. Ницше на немецком языке

6. Избранная библиография работ о философии и жизни Ф. Ницше

7. Рекомендуемая литература

8. Публикации автора по теме исследования

Примечания