Гордон Эклунд, Грегори Бенфорд

А если звезды — это боги?

Собака не умеет лицемерить, но и не может проявить искренность.

Людвиг Витгенштейн

Он был обманчиво громаден и массивен, этот корабль чужаков, и почему-то навязчиво казалось, что место ему где угодно во вселенной, но только не здесь.

Рейнольдс осторожно шел по узкому коридору корабля, и перед ним продолжали проплывать мысленные картины: вот он приближается к воздушному шлюзу пришельцев, вот его глотает утроба судна. Потолки высокие, свет тусклый, стены из отполированного металла.

Думал он и о других вещах. Рейнольдс был из тех, кому по нраву неспешное изящное сплетение взвешенных размышлений, но кроме этого, увлеченность такими мыслями помогала отгонять восприятие запаха. Запах льнул к его ноздрям, как туман на тихоокеанском берегу. Винтажный запах, решил Рейнольдс в тот самый миг, как пробрался через шлюз. Похож на вонь навоза. Он развернулся и завистливо поглядел на Келли, которая следовала за ним в надежном скафандре. Сказал ей про вонь.

— Все воняют, — ответила она — возможно, в шутку, возможно, и нет. Отвела его руку без труда — сила тяжести здесь была невелика и создавалась вращением корабля. Лабиринт узких проходов уводил все дальше, обещая встречу с первыми доподлинно инопланетными разумными существами. Встречу с глазу на глаз, если у них, конечно, есть глаза.

Он диву давался, что именно ему выпала подобная честь. Очевидно же, что такой миссии заслуживают другие, помоложе, оставленные до времени без своего абзаца в будущем учебнике истории человечества. Рейнольдсу стукнуло пятьдесят восемь, он уже пожил полной и плодотворной жизнью. Слишком полной, как ему иногда казалось, для одного человека. Ну да ладно: что же приготовил ему этот день? День сегодняшний? Если взаправду-таки ничего, то все равно полнота его жизненной реализации еще немного продвинулась за разумные пределы в область приятного абсурда.

Коридор снова разветвился. Рейнольдс размышлял, в какой именно части этого судна болезненно-сложной формы находится сейчас. Он пытался запоминать все виденное тут, но запоминать было нечего: только металл и тонкие стыки, места, где приходилось передвигаться на четвереньках или, напротив, удавалось выпрямиться, ну и вездесущая вонь. Он понял, что именно в очертаниях корабля встревожило его в тот первый день, когда Рейнольдс увидел судно пришельцев через телескоп с Луны. Корабль напоминал, по форме и размерам, здание, в котором он однажды жил, не так уж давно, в самом недавнем своем отпуске: с 1987 по 1988-й, в Сан-Паулу, Бразилия. Крупный ультрасовременный высотный жилой комплекс с лифтами, радикально модернистского дизайна. На Земле нет ничего подобного, уверяли рекламные плакаты; увидев здание, Рейнольдс тут же возненавидел его и принужден был согласиться. Теперь он встретил разительно схожий с тем комплексом объект, но не на Земле.

Здание совсем не было похоже на звездолет — но и корабль тоже. На одном конце имелся прихотливо модифицированный цилиндр, затем следовала длинная труба, а потом нечто совершенно абсурдное: конус, отграниченный от остальной части корабля, открывающийся в пустоту. Там не было ничего, и это казалось непостижимо абсурдным, пока не поймешь, что оно в действительности такое.

Тягу корабля создавали, в буквальном смысле слова, водородные бомбы. В центральной трубе, надо полагать, имелся достаточный запас их. Одна за другой бомбы выплывали оттуда к устью конуса и взрывались. Конус представлял собой демпфер ударной волны, и отдача ее взрыва двигала корабль вперед. Межзвездный двигатель Руба Голдберга[1], да и только.

Прямо впереди коридор, казалось, заводил в тупик, но внезапно разветвился еще раз, на два прохода, очень симметричных, как зубцы вилки для барбекю. Рейнольдса кольнуло воспоминание: о да, вилка, это из тех времен, когда он еще употреблял мясо. Он выбрал нужный зубец — левый. Инструкции не оставляли сомнений.

Ему то и дело становилось не по себе. Невесть почему — может, потому, что он был одет как-то по дурацки. Что за глупость — прилететь на корабль чужаков в обычных штанах и футболке? Уличная одежка.

Но воздух здесь был пригоден для дыхания, как и обещали гости. Интересно, а они предпочитают именно такое соотношение кислорода и азота? И именно такой запах?

Очередная развилка впереди. Запах в этом месте был почти непереносим, Рейнольдс наклонил голову, сдерживая приступ рвоты, и метнулся в круглый проход.

Помещение оказалось просторным. Как и в коридоре, потолки тут достигали метров семи в высоту, однако стены, в отличие от коридорных переборок, были окрашены в пастельные приглушенные оттенки красного, оранжевого и желтого. Узоры производили впечатление случайных. Вместе с тем — довольно красивых и не сказать чтобы слишком чужеродных. И здесь, стоя в очень прямых позах у дальней стены, его встречали два инопланетянина.

Увидев их, Рейнольдс замер и выпрямился. Подняв глаза, он привстал на цыпочки, пытаясь поймать их взгляды. Когда ему это удалось, он осознал собственные чувства. Сначала он испытал шок. Затем будоражащее изумление. Потом удовлетворение и облегчение. Ему понравились эти существа. Они выглядели гораздо приятнее, чем можно было предположить.

Сделав шаг вперед, Рейнольдс перевел взгляд с одного чужака на другого. Кто из них главный? Или они равноправные лидеры? Или ни то, ни другое? Он решил выждать. Чужаки не двигались и молчали. Рейнольдс ждал.

А кого он рассчитывал обнаружить, собственно? Людей? Или кого-то вроде людей, с двумя ногами и руками, головой на нужном месте, носом, двумя глазами и двумя откляченными ушами? Келли, вероятно, ожидала именно этого — и будет теперь разочарована, но Рейнольдс ни секунды не верил в подобную возможность. Он-то знал лучше; он не надеялся встретить ни человека, ни даже человекообразное существо с четырьмя руками, тремя ногами, четырнадцатью пальцами или пятью ушами. Он рассчитывал столкнуться с чем-нибудь совершенно чуждым. В худшем случае — бесформенным пузырем, в менее скверном — с кем-нибудь вроде змеи, волка или акулы, но точно не с гуманоидом. Как только Келли известила его, с кем хотят встретиться чужаки, Рейнольдс понял, что на людей они не похожи.

Нам нужен тот, кто лучше других знаком с вашим светилом.

Он произнес:

— Я тот, кого вы желали увидеть. Я знаток звезд.

При этих словах он осторожно переводил взгляд с одного чужака на другого и обратно, все еще надеясь выявить лидера, но никому не отдавая предпочтение. Когда Рейнольдс произносил ...звезд, у того, кто был меньше ростом, дернулась ноздря, но другой остался недвижим.

На Земле водилось животное, похожее на них, и, вероятно, поэтому Рейнольдс испытал удовлетворение, смешанное с облегчением. Они достаточно чужды, да. Это не люди, да, но и не бесформенные пузыри, волки, акулы или змеи. Это были жирафы. Вежливые, изящные, дружелюбные, приятные, улыбчивые и молчаливые жирафы. Конечно, имелись и некоторые различия. Например, шкура чужаков представляла собой радужный коллаж из пастельных оттенков пурпурного, зеленого, красного и желтого, сходный в случайном узоре своем с такими же раскрашенными стенами. Шеи были короче, нежели у жирафов, а сами чужаки — выше ростом. Хвостов не было. Копыт тоже. Вместо этого каждая из четырех ног оканчивалась пятью короткими приплюснутыми пальцами и еще одним, более толстым, в стороне.

— Мое имя Брэдли Рейнольдс, — сказал он. — Я изучаю звезды.

Их молчание начинало действовать ему на нервы.

— Что-то не так? — спросил он.

Чужак, уступавший товарищу ростом, склонил шею к человеку, потом резким и высоким, почти детским, голосом отозвался:

— Нет.

Совсем как возбужденный нервничающий ребенок.

— Это нет, — сказал чужак.

— Это? — Рейнольдс поднял руку. Он и забыл, что в ней. Келли приказала ему захватить регистратор, но теперь он мог с чистой совестью объяснить:

— Я его еще не включал.

— Сломайте его, пожалуйста, — приказал чужак.

Рейнольдс не пытался возражать или спорить. Он разжал руку и позволил устройству упасть на пол. Потом подпрыгнул и обеими ногами наступил на регистратор. Легкий алюминиевый корпус раскололся, как раздавленное яблоко. Рейнольдс подпрыгнул снова, после чего отшвырнул осколки стекла и металла в дальний угол.

— Так сойдет? — спросил он.

Теперь впервые шевельнулся второй чужак. Ноздри его грациозно встрепенулись, ноги стали подниматься и опускаться.

— Добро пожаловать, — внезапно отозвался он и застыл. — Меня зовут Джонатон.

— Как-как вас зовут? — переспросил Рейнольдс.

— А моего товарища — Ричард.

— А-а, — Рейнольдс больше не переспрашивал. Он понял. Чужаки выучили язык людей, а с ним и человеческие имена.

— Мы хотим узнать вашу звезду, — почтительно продолжил Джонатон. Голос его ничем не отличался от голоса напарника. Интересно, не значит ли это, что он и есть главный из пары, раз заговорил только после уничтожения регистратора? Рейнольдс повертел в голове эту мысль и не без труда сдержал смешок. Не он, напомнил он себе: оно.

— Я расскажу вам все, что вы пожелаете узнать, — ответил Рейнольдс.

— Вы... жрец... преподобный культа солнца?

— Я астроном, — уточнил Рейнольдс.

— Мы хотели бы узнать все, что известно вам. После этого мы хотели бы посетить вашу звезду и установить отношения.

— Разумеется, я вам с радостью помогу, чем смогу.

Келли его уже предупредила, что чужаки интересуются Солнцем, поэтому вопросы не застигли Рейнольдса врасплох. Но никто не знал, что именно их так заинтересовало или почему. Келли надеялась, что это Рейнольдсу и повезет выяснить. Пока он придумал только два варианта продолжения беседы, и оба начинались с вопросов. Он испытал первый.

— Что бы вы хотели узнать? Отличается ли наше светило сколько-нибудь значительным образом от себе подобных? Если да, то мы, очевидно, не можем об этом судить.

— Нет двух одинаковых светил, — проговорил чужак. Снова Джонатон. Голос его выразил нарастающее возбуждение. — Что такое? Вы не хотите говорить? Вы считаете это место недостаточно безопасным?

— О нет, вполне, — ответил Рейнольдс, размышляя, стоит ли и дальше утаивать озадаченность. — Я расскажу вам, что знаю. Затем, если хотите, обратимся к нашим книгам.

— Нет! — Это не был крик, но по движению ног и трепету ноздрей чужака Рейнольдс догадался, что ответ показался инопланетянину крайне неприличным.

— Я расскажу, — предложил он. — Своими словами.

Джонатон застыл в очень прямой позе.

— Хорошо.

Теперь пора было Рейнольдсу задать следующий вопрос. Он выдержал долгую паузу после ответа Джонатона и проговорил:

— Почему вы интересуетесь нашей звездой?

— По этой причине мы прибыли сюда. Мы посетили много светил в наших путешествиях. Ваша звезда нам интересна была с самых давних пор. Она такая могучая. И такая благожелательная. Редкое сочетание, как вам должно быть известно.

— Очень редкое, — сказал Рейнольдс, подумав, что ясности это не добавило. Ну а почему должно было? По крайней мере, он кое-что узнал о сути миссии чужаков, и одно это существенней всего, что сумели узнать о них люди в течение месяцев, пока звездолет пришельцев медленно приближался к Луне, тормозя взрывами водородных бомб.

Рейнольдса посетила внезапная вспышка уверенности. Он уже много лет не был так уверен в себе, но, как и прежде, логических оснований для такой уверенности не имелось.

— Вы не согласитесь ответить на несколько моих вопросов? О вашей звезде?

— Конечно, Брэдли Рейнольдс.

— Вы не могли бы назвать мне имя вашего светила? Его координаты?

— Нет, — понурил шею Джонатон. — Не могу.

Его правый глаз лихорадочно моргал.

— Наша галактика не та, что у вас. Слишком далека она для ваших инструментов.

— Ясно, — отозвался Рейнольдс, поскольку уличить чужака во лжи, если даже тот соврал, не было возможности. С другой стороны, нежелание Джонатона делиться координатами родного мира трудно считать неестественным. Рейнольдс и сам бы поступил аналогично.

Заговорил Ричард.

— Могу я выразить почтение?

Джонатон развернулся к Ричарду и произвел серию резких чирикающих звуков. Ричард ответил схожими звуками. Развернувшись обратно к Рейнольдсу, Ричард повторил:

— Могу ли я выразить почтение?

— Да, — только и ответил Рейнольдс. А почему бы и нет?

Ричард отреагировал незамедлительно. Ноги его внезапно выпростались из-под туловища под немыслимыми для жирафов углами. Ричард осел на живот, раскинул ноги, опустил шею и аккуратно заскребся мордой о пол.

— Благодарю вас, — слегка поклонился Рейнольдс. — Но мы и сами стольким вещам можем научиться от вас.

Он обращался к Джонатону, надеясь скрыть замешательство и рассчитывая, что Ричард встанет. Не получилось, и Рейнольдс поневоле приступил к заготовленной для него речи. Он говорил быстро, торопясь отработать обязательную программу.

— Мы отсталая раса. В сравнении с вами мы дети. Мы достигли только сестринских планет, а вы повидали звезды за много световых лет от вашего дома. Мы полагаем, что у вас можно многому научиться, и обращаемся к вам с великим почтением, как могли бы ученики предстать перед выдающимся философом. Мы чрезвычайно рады представившейся нам возможности поделиться с вами нашим скромным знанием и просим только, чтобы в ответ вы также пообщались с нами.

— Вы желаете побольше узнать о вашей звезде? — спросил Джонатон.

— О многом, — ответил Рейнольдс. — О вашем космическом корабле, к примеру. Его устройство превосходит наши скромные познания.

Правый глаз Джонатона яростно заморгал. Потом чужак заговорил, и моргание еще участилось:

— Вы хотите это знать?

— Да, если на то будет ваше согласие. Мы, как и вы, хотели бы отправиться к звездам.

Теперь глаз чужака моргал с доселе невиданной скоростью.

— К сожалению, мы ничего не можем рассказать вам о нашем корабле, — ответил инопланетянин. — Мы и сами ничего о нем не знаем.

— Ничего?

— Это был дар.

— Вы имеете в виду, что вы его сделали не сами? Ну хорошо. Но у вас же должны иметься механики. Существа, способные его починить в случае какой-нибудь неисправности.

— Этого никогда не случалось. Не думаю, что корабль может сломаться.

— То есть?

— Нашу расу, нашу планету некогда посетили другие существа. От них-то мы и получили в дар это судно. Они явились к нам с далекой звезды и подарили его. Взамен мы обязались использовать корабль только для умножения знаний нашей расы.

— Вы не могли бы рассказать мне об этой другой расе? — спросил Рейнольдс.

— Очень мало, боюсь я, известно нам о ней. Они явились с самой древней звезды в подлинном центре вселенной.

— И они похожи на вас? Физически?

— Нет, они скорее похожи на вас. На людей. Но, пожалуйста, если вас не оскорбляет такое пожелание, давайте говорить о существенном. У нас мало времени.

Рейнольдс кивнул, и моргание Джонатона тотчас прекратилось. Рейнольдс догадывался, что чужак устал врать, но это и неудивительно: Джонатон явно был скверным лжецом. Его вранье не только звучало в высшей степени неправдоподобно, у него вдобавок при каждой лжи истерически дергался край глаза.

— Если я расскажу вам о нашей звезде, — сказал Джонатон, — согласитесь ли вы в ответ поделиться знаниями о вашей?

Чужак склонил голову вперед и принялся покачивать длинной шеей из стороны в сторону. Ясно было, что ответу Рейнольдса Джонатон придает большое значение.

И Рейнольдс ответил:

— Да, с радостью.

Однако он подозревал, что не в состоянии предугадать, какая информация о земном Солнце окажется для этих существ неожиданностью. Ну да впрочем, его же послали разведать о чужаках как можно больше, а выдать о землянах как можно меньше. Пока что обмен информацией о звездах казался ему достаточно безопасным направлением беседы.

— Я начну, — сказал Джонатон, — и вы будьте любезны извинить несовершенство моих высказываний. Мое знание вашего языка ограничено. Я полагаю, у вас имеется особый предметный лексикон.

— Техническая терминология. Да.

— Наше светило — брат вашего, — молвил чужак, — или скорей сестра? В периоды наиболее интенсивной коммуникации его мудрость — ее? — безошибочна. Временами, в отличие от вашей звезды, он приходит в ярость, но такие периоды кратки. Они длятся не более нескольких мимолетных мгновений. Дважды его охватывал такой гнев, что существование всей нашей цивилизации находилось под угрозой, однако ни в одном из этих случаев не счел он нужным исполнить свою угрозу. Я бы сказал, что он скорей отходчив, а не крут, вежлив, а не груб. Я полагаю, что его любовь к нашей расе неподдельна и глубока. Среди звезд вселенной место его не столь значительно, однако это наше родное светило, и мы обязаны почитать его. Как мы, разумеется, и поступаем.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Рейнольдс.

Джонатон продолжал. Рейнольдс слушал. Чужак перешел к своим личным взаимоотношениям со светилом, к тому, как помогала ему звезда в печальные моменты. Однажды звезда посоветовала ему достойного партнера в браке; выбор этот оказался не просто отличным, а божественно идеальным. Джонатон говорил о своей звезде с благоговением, какого можно было ожидать от речей глубокого верующего иудейского священника о ветхозаветном Боге. Рейнольдс впервые пожалел, что ему приказали избавиться от регистратора. Келли ведь ни единому слову не поверит. Рейнольдс следил за тем, не моргнет ли чужак: не моргнул, ни на миг, даже мимолетно.

Наконец инопланетянин замолчал.

— Но это лишь начало, — добавил он. — Мы можем рассказать вам так много, так много, о Брэдли Рейнольдс. Как только я лучше овладею вашей технической терминологией. Общение разделенных видов, великие барьеры языка...

— Я понимаю, — сказал Рейнольдс.

— Мы так и рассчитывали. Но теперь ваш черед. Расскажите мне о вашем светиле.

— Мы зовем его Солнцем, — сказал Рейнольдс. Он чувствовал себя изрядным дураком — ну а что еще он мог рассказать? Как мог он объяснить Джонатону, что желательной чужаку информацией не владеет? Он знал только факты о Солнце. Он знал про солнечные пятна, солнечный ветер, фотосферу. И больше ничего. Добрый ли нрав у Солнца? Свойственны ли ему приступы ярости? Почитает ли человечество его с должными любовью и преданностью?

— Это его повседневное имя. В древнем языке, на котором построена наша наука, его называли Сол. Оно расположено примерно в восьми...

— О, — прервал его Джонатон, — мы это все уже знаем. Но его поведение. Его проявления, обычные и аномальные. Вы с нами играете, Брэдли Рейнольдс? Вы шутите? Мы понимаем ваше изумление, но, пожалуйста... мы простые существа, прибыли из дальнего далека. Мы обязаны получить эти другие сведения, прежде чем пытаться установить с вашей звездой личные отношения. Можете ли вы сообщить вам, каким именно образом Солнце наиболее часто вмешивается в вашу личную жизнь? Это бы нам чрезвычайно помогло.

* * *

Хотя в комнате было непроглядно темно, Рейнольдс не потрудился включить свет. Он знал в ней каждый квадратный дюйм, знал так же хорошо при свете, как во тьме. Последние четыре года он проводил тут в среднем двенадцать часов в сутки. Он знал четыре стены, стол, кровать, книжные полки, книги, знал их лучше, чем кого-нибудь из людей. Он прошел к постели, не споткнувшись, не наткнувшись на оставленную раскрытой книгу или развернутой карту. Сел и закрыл лицо руками; морщинки на лбу казались ему широченными рубцами. Он представлял иногда, оставаясь наедине с собой, что каждая морщина соответствует определенному жизненному событию. Вот эта, большая над левой бровью, Марс. Вот эта, почти точно рядом с правым ухом — девушка по имени Мелисса, с которой он был знаком в 1970-е. Однако сейчас у Рейнольдса не осталось сил для подобных забав. Он опустил руки. Он знал, что в действительности символизируют морщины: просто возраст, беспристрастный и неподдельный. И ничего одна без другой не означает. Они указывали на безличную и неотступную эрозию. Внешние приметы разворачивающейся внутри смерти.

Однако он обрадовался, вернувшись в комнату. Он раньше и не понимал, как важно для его спокойствия знакомое окружение, пока не лишился его на довольно продолжительное время. Внутри чужацкого корабля все оказалось не так плохо. Время там пролетело быстро; он и не успел проникнуться тоской по дому. А вот потом стало хуже. Келли и другие, и эта сырая неуютная дыра, которая служит ей рабочим кабинетом. Те часы были невыносимы.

Но вот он вернулся к себе, и более покидать дома не намерен, пока не прикажут. Он назначен официальным послом к чужакам, хотя ни на миг не обманывается своим статусом. Он получил его лишь потому, что Джонатон отказался общаться с кем бы то ни было другим. Не потому, что его любили, ценили, уважали, считали достаточно компетентным для миссии. Он отличался от них, и в этом состояла разница. В детстве они видели его лицо на старых телеэкранах каждый вечер. Келли хотела бы отправить к чужакам кого-то вроде себя. Кого-то властного, универсально компетентного, компьютерное факсимиле человеческого существа. Вроде себя. Того, кто, получив задание, выполнит его самым эффективным способом за наименьшее возможное время.

Келли была директором лунной базы. Она появилась здесь два года назад, заменив Билла Ньютона, сверстника и друга Рейнольдса. Келли считалась протеже какого-то американского сенатора, могущественного идиота со Среднего Запада, лидера фракции Конгресса, враждебной НАСА. Назначение Келли стало частью хитроумной попытки задобрить сенатора. Сработало, пожалуй. Американцы на Луне остались даже после того, как с нее два года назад ушли русские.

Покидая корабль чужаков, он встретился с Келли у воздушного шлюза, но ухитрился прошмыгнуть мимо нее и натянуть скафандр, не дав себя допросить. Он знал, что связаться по радио она не рискнет: слишком велик риск прослушки. И она никогда не положилась бы на Рейнольдса.

Однако этим приемом он выгадал от силы несколько минут. Буксировочный челнок вернул их на лунную базу, после чего всех потащили прямо в офис Келли. Начался допрос. Рейнольдса усадили у дальней стены, а остальные столпились вокруг Келли, как овечки у ног хозяина.

Келли заговорила первой.

— Что им нужно?

Он ее знал достаточно, чтобы понять истинный смысл вопроса: чего они хотят от нас взамен на то, что мы у них попросим?

Рейнольдс объяснил, что чужаки хотят побольше узнать о Солнце.

— Мы это уже поняли, — сказала Келли. — Но какая именно информация им требуется? За чем таким особенным они прилетели?

Он попытался, как смог, объяснить и это.

— И что ты им ответил? — перебила Келли.

— Ничего, — сказал он.

— Но почему?..

— Я не знал, что сказать.

— Тебе не пришло в голову, что разумнее будет дать ответы на вопросы, какие они пожелают задать?

— Я не мог и этого, — ответил он, — потому что не знал их. Ну вот сама посуди. Добрый ли нрав у Солнца? Как влияет оно на повседневную вашу жизнь? Часты ли у него вспышки ярости? Не знаю, и вы не знаете, и мы не имеем права лгать в этом, потому что они, вполне возможно, поймут, что мы лжем. Для них звезды — живые существа. Боги, даже больше чем боги в нашем понимании, поскольку они видят звезду, ощущают ее тепло и не сомневаются в ее существовании.

— Они попросят тебя вернуться? — спросила она.

— Думаю, что да. Я им понравился. Вернее, ему. Я говорил только с одним из них.

— Ты же вроде сказал, что их там двое.

Он принялся повторять всю историю с самого начала, надеясь, что в этот раз до Келли дойдет, почему чужаки не обязаны реагировать так же, как люди. Когда он приступил к той части, где появлялись два чужака, то сказал:

— Смотри. В этой комнате, помимо нас, шестеро. Но они просто для массовки. За все время беседы никто из них ни слова не сказал и ничего не добавил. Все время, пока я говорил с Джонатоном, рядом с нами в той комнате находился другой чужак. Однако ничего бы не изменилось в случае его отсутствия. Я не знаю, зачем он там находился, и не думаю, что узнаю. Однако не в большей степени понимаю, зачем сюда набились все эти люди.

Она пропустила его объяснения мимо ушей.

— Значит, это все, что их занимает? Они паломники, а Солнце для них — Мекка. Мекка.

— Более или менее, — ответил он, сделав ударение на последнем слове.

— Тогда почему они отказываются говорить со мной или с кем-нибудь еще из нас? Ты тот, кто знает про Солнце. Так?

Она стала царапать в блокноте какие-то заметки, лихорадочно тряся локтем.

— Рейнольдс, — сказала она, подняв голову от блокнота, — я только надеюсь, ты соображаешь, что делаешь.

— А почему бы не должен? — спросил он.

Она не потрудилась скрыть презрения. Презрения к нему не скрывали теперь многие, а Келли — меньше всех. Она вообще выступала против того, чтобы Рейнольдс оставался на базе. Отправьте его на Землю, на покой, таково была ее рекомендация. Другие астронавты оказались достаточно разумными людьми, чтобы уйти в отставку, когда стали осложнять жизнь. Что такого особенного в этом человеке, Брэдли Рейнольдсе? Ну да, соглашалась она, десять-двадцать лет назад он был великим покорителем неизведанного, смельчаком. Когда мне было шестнадцать, шагу не могла ступить, чтобы не услышать его имени или не увидеть его лица. Ну и что? В кого он превратился? Я вам скажу, в кого: в жалкую, сморщенную развалину. Какое имеет значение, что он не только астронавт, но и астроном? Какое имеет значение, что в обсерватории лунной базы он лучший? Я все равно уверена, что вреда от него больше, чем пользы. Он тут слоняется вокруг базы, как потерявший хозяина старый пес, и ни с кем не общается. Он ни на одном сеансе психологической разгрузки не побывал с тех пор, как меня прислали, и, надо полагать, задолго до этого их забросил. Он портит моральный климат; другие его не выносят. Да, он справляется с обязанностями, но не более. Послушайте, он ведь даже не в курсе был, что явились чужаки, пока я не вызвала его и не сообщила, что они его к себе требуют.

Последнее утверждение, разумеется, не отвечало истине. Рейнольдс, как и все, знал про чужаков, но вынужден был признать, что их появление его не слишком заинтересовало. Он не поддался истерии, охватившей Землю, когда были получены надежные подтверждения, что в системе появился корабль инопланетян. Власти скрывали эту новость около месяца, прежде чем дать ей ход. Прежде чем оповестить публику, они хотели убедиться, что визитеры не представляют для Земли прямой и явной угрозы. Впрочем, никаких больше надежных сведений о чужаках получить не удалось. А потом звездолет вышел на лунную орбиту, подтвердив тем самым, что чужаки не желают Земле вреда, и все связанные с ними проблемы свалились на Келли. Чужаки заявили, что им нужен специалист по Солнцу, а им оказался Рейнольдс. Тогда — и только тогда — у него возник реальный повод для интереса к ним. В тот день, впервые за полдюжины лет, он послушал в прямом эфире выпуск новостей с Земли. Он обнаружил, что первоначальная волна лихорадочного интереса к прибытию чужаков спала, и не слишком удивился. Наверное, снова назревает война. Теперь в Африке: перемена мест, но не сути дел. О чужаках упомянули однажды, примерно в середине выпуска, но Рейнольдс понял, что главной темой они больше не являются. Ведущий оповестил, что планируется встреча американского представителя из числа работников лунной базы с чужаками. Встреча состоится на борту корабля инопланетян,вышедшего на лунную орбиту, добавил он. Имя Брэдли Рейнольдса не называлось.Интересно, помнят ли еще там обо мне, подумал Рейнольдс.

— Кажется, ты из них не вытянул ничего, кроме балабольства о том, что звезды — это боги, — подытожила Келли, поднялась и стала мерять шагами комнату, уперев руку в бедро. В притворном недоверии покачала головой; ее коричневые кудри в пониженной гравитации закрутились вниз и поплыли разводами темного меда.

— Ну, — отозвался Рейнольдс скучающе, — не только.

— Что?

В комнате заинтересованно зашушукались.

— Несколько фактов об их планете. Детали, которые, думаю, укладываются в согласованную картину. И даже объясняют их теологический подход.

— Объяснение теологии через астрономию? — резко бросила Келли. — Нет ничего загадочного в поклонении солнцу. Это было характерно даже для самых примитивных наших религий.

Мужчина, рядом с которым она проходила, кивнул.

— Не совсем. Наша звезда, как выразился бы Джонатон, сравнительно мягкосердечна. А наша планета на удобной и уютной орбите, практически круговой.

— А у них не так?

— Нет. У их планеты также выражен наклон оси, но куда заметней, чем на Земле с ее двадцатью тремя градусами. Чтобы объяснить упомянутые Джонатоном эффекты, требуется наклон в сорок градусов и более.

— Жаркие лета? — спросил какой-то незнакомец, и Рейнольдс посмотрел на него с некоторым удивлением. Значит, эти люди не просто оруженосцы Келли, как он ранее полагал. Тем лучше.

— Да. Наклон оси заставляет каждое полушарие поочередно обращаться к центральной звезде и отклоняться от него. У них лето жарче и зима холоднее наших. Но есть еще кое-что: насколько я могу судить по словам Джонатона, их мир не следует идеальному пути, в то время как наш — почти не отклоняется от него.

— Идеальный путь? — нахмурилась Келли. — Восьмеричная тропа? Путь просветления?

— Опять теология, — заметил говоривший ранее.

— Не совсем, — повторил Рейнольдс. — Пифагор считал круг идеальной фигурой, прекраснейшей из всех, и не вижу причин, почему бы так же не считать Джонатону.

— Астрономические объекты имеют формы, близкие к округлым, — заметила Келли. — Пифагор мог наблюдать Луну.

— И Солнце, — отозвался Рейнольдс. — Не знаю, есть ли луна у планеты Джонатона. Но звезду свою они наблюдают, и у той круглые очертания.

— Итак, круговую орбиту они считают идеальной.

— Что и требовалось доказать. Но Джонатон сообщил, что их планета обращается по иной орбите.

— Эллиптической.

— С очень большим эксцентриситетом. По крайней мере, так мне кажется. Джонатон употребил термины орбитальное лето и полярное лето: вероятно, они отличают эти эффекты друг от друга.

— Не понял, — сказал говоривший.

— Эллиптическая орбита порождала бы чередование лета и зимы, однако в обоих полушариях одновременно, — резко бросила Келли, чуть дернув подбородком книзу. — Полярное лето у них, вероятно, соответствует земному.

— А-а, — промямлил говоривший.

— Ты упускаешь из виду великое лето, солнышко, — едва заметно усмехнулся Рейнольдс.

— А что это такое? — осторожно спросила Келли.

— Когда полярное лето совпадает с орбитальным, а это случается довольно часто... в общем, не хотел бы я там оказаться. И соплеменники Джонатона, надо полагать, тоже не стремятся.

— А как они выживают? — заинтересовалась Келли.

— Мигрируют. В одном полушарии летнюю жару с трудом можно переносить, но приходится мигрировать туда, потому что в другом сущая адская жаровня. Вся раса мигрирует.

— Кочевники, — констатировала Келли. — Целая культура рюкзачников.

Голос ее звучал отстраненно. Рейнольдс поднял бровь. Он впервые слышал от Келли что-нибудь не резкое, не предельно эффективное и не скучное.

— Думаю, поэтому они и травоядные — это полезно и даже необходимо для кочевой жизни. Великое лето выжигает всю растительность; великая зима, а такая неотвратима, замораживает континенты.

— Господи, — вырвалось у Келли.

— Джонатон упомянул великие бури, ветра, способные сбить с ног, и песок, за ночь насыпающий дюны. Резкие климатические сдвиги должны порождать ураганы и торнадо.

— И поэтому они вынуждены мигрировать, — сказала Келли.

Рейнольдс отметил, что в комнате воцарилось странное безмолвие.

— Джонатон, судя по всему, родился во время одной из Кочевок. У них мало естественных укрытий, поскольку ветра и зимы способствуют скальной эрозии. Наверное, в такой обстановке технологию развить сложно. И вполне ожидаем интерес к астрологии.

— К чему? — удивленно переспросила Келли.

— Ну да! — озадаченно воззрился на нее Рейнольдс. — А как еще это назвать? Они преуспели в астрономии, чтобы определять точное время года и срок прихода следующего великого лета, ну так во что им верить? Естественно, астрология стала непоколебимой религией, потому что она работает! — Рейнольдс улыбнулся своим мыслям: ему представилось стадо атеистов-жирафов, застигнутое песчаной бурей и обессиленное.

— Ясно, — с нескрываемой растерянностью ответила Келли. Ее спутники неловко затоптались, не понимая, как реагировать на столь неправдоподобные откровения. Рейнольдса порадовало их смятение. Отчасти возвратилось качество, свойственное ему в молодости: способность погружаться в центр вещей, единственному из актеров на сцене двигаться и действовать по собственной воле, а не шпарить по тексту. Вот оно каково — чувствовать себя победителем, подумалось ему. Он утратил это качество на Марсе, на долгом обратном пути, в полнейшем безмолвном одиночестве. Он испытал себя и наткнулся на некое твердое внутреннее ядро, пришел к мысли, что люди и ожесточенное соревнование с ними ему не нужны. Работа в тесных помещениях исказила его душу.

— Полагаю, поэтому-то они сравнительно слаборазвиты технологически для своего возраста. Машины им не слишком нравятся, они так и не сумели к ним окончательно приспособиться. Когда их религии понадобился звездолет, они реализовали самую что ни на есть неуклюжую конструкцию.

Рейнольдс помолчал, чувствуя приятную легкость.

— Они в нем живут, но эта машина им не по нраву. Там воняет, как в загончике для животных. Они не доверяли моему регистратору. Они, наверное, очень нуждаются в изучении звезд, если так сильно отклонились от своей природы, чтобы пробиться к ним.

Келли поджала губы и прищурилась.

Рейнольдс подумал, что ее лицо наконец-то возвращается к привычному выражению.

— Все это превосходно, доктор Рейнольдс, — сказала она — прежняя Келли, знакомая ему Келли, Келли, которая в любой ситуации выворачивается так, чтобы оказаться наверху. — Но вы строите предположения. А нам нужны факты. Их звездолет неуклюжей конструкции, но он работает. У них должны иметься данные и снимки звезд. Они знают то, чего не знаем мы. Неисчислимое разнообразие подробностей, которое не получить, не совершив путешествия самим, а ведь, как мне сообщают из Хьюстона, даже с этим кораблем, разгоняемым бомбочками, века потребуются для выхода на скорость около процента от световой. Я...

— Я попробую, — сказал он, — но не думаю, что это легкая задача. Как только я пытаюсь коснуться предмета, который они явственно не желают обсуждать, мне скармливают неправдоподобную ложь.

— Да? — с подозрением спросила Келли.

И Рейнольдс тут же пожалел о сказанном, поскольку его еще на четверть часа задержали в гробоподобном кабинетике.

Но вот он вернулся к себе в комнату. Он перекатился по кровати на спину и уставился во тьму широко раскрытыми глазами. Он бы с удовольствием заглянул поработать в обсерваторию, но Келли сообщила, что отстраняет его от всех прочих обязанностей, пока он нужен чужакам. Он принял это как приказ. Наверное, так оно и было. Келли редко бросала слова на ветер.

За ним явились и разбудили. Впрочем, он и не собирался долго спать. В комнате по-прежнему царил непроглядный мрак. Кто-то яростно колотил в дверь. Он неторопливо, выгадывая время, поднялся и впустил пришедшего. Потом зажег свет.

— Вставай, — выдохнул тот. — К директору.

— Чего ей от меня надо? — спросил Рейнольдс.

— А я откуда знаю?

Рейнольдс пожал плечами и ушел. Он и так знал ответ. Наверняка это опять чужаки: Джонатон снова хочет его видеть. Ну что ж, рассудил Рейнольдс, входя в кабинет Келли, оно и к лучшему. Увидев ее лицо, он понял, что предположение было верным. И я теперь точно знаю, что им скажу, подумал он.

В какой-то момент посреди сна Рейнольдс принял важное решение. Он собирался рассказать Джонатону правду.

* * *

Приближаясь к инопланетному звездолету, Рейнольдс поймал себя на мысли, что корабль перестал навязчиво напоминать ему прежний дом в Сан-Паулу. Теперь, когда Рейнольдс побывал внутри и познакомился с обитателями, восприятие корабля переменилось. Теперь его изумляло, как сильно этот странно искривленный кусок металла схож с настоящим звездолетом.

Буксировочный челнок стукнулся о борт. Рейнольдс, не дожидаясь приглашения, снял скафандр и шагнул в шлюз. Келли выскочила из своего кресла и метнулась следом. Схватив камеру с консоли, она сунула аппарат ему в руки. Келли требовала, чтобы он сфотографировал чужаков. Приходилось признать, что пожелание не лишено логики: если чужаки такие мирные и совсем не страшные, как заявляет Рейнольдс, то, само собой, одного качественного четкого снимка достаточно, чтобы дополнительно успокоить землян. Многие политики продолжали истерить. Многим все еще мерещился набитый зелеными монстрами корабль на лунной орбите, всего в нескольких часах полета от Нью-Йорка и Москвы. Один щелчок затвора — и страхи рассеются.

Рейнольдс ответил, что Джонатон никогда не позволит себя сфотографировать, но Келли осталась непреклонна.

— Ну кому это важно? — отнекивался он.

— Всем, — настаивала она.

— Правда? Я вчера слушал новости, о чужаках ни слова. Ты это называешь истерией?

— Это из-за Африки. Подожди, вот когда война закончится, так сразу и услышишь.

Он не стал с ней спорить тогда и не утруждал себя этим сейчас. Молча взяв камеру, он выслушал последние инструкции и нырнул в люк.

Его ноздри тут же атаковал запах. Стоило Рейнольдсу появиться на корабле, и вонь возникала словно бы из ниоткуда, облекая его. Он принудил себя двинуться дальше. Во время предыдущего визита вонь одолела его лишь ненадолго. Он был почти уверен, что на сей раз справится с тошнотой.

На корабле оказалось холодно. Рейнольдс явился в одних легких брюках и короткой рубашке без футболки, поскольку в прошлый раз на борту было скорей жарковато. Возможно, Джонатон заметил, что ему неудобно, и приказал понизить бортовую температуру?

Он свернул за угол и мельком поднял глаза к далекому потолку. Позвал:

— Эй!

Эхо было едва слышным. Он позвал снова, эхо не изменилось — плоское, невыразительное.

Он повернул еще раз. Теперь Рейнольдс двигался куда быстрей прежнего. Больше не останавливался для раздумий в узких проходах. Он шел быстро и уверенно, полагаясь на опыт. По настоянию Келли он пристегнул к поясу кобуру с рацией и вдруг осознал, что рация яростно пиликает. Вероятно, Келли забыла ему дать какой-то чрезвычайно важный наказ. Ему было все равно. Он уже получил достаточно приказов, подлежащих игнорированию; одним больше, одним меньше.

Вот и пришел. Остановясь на пороге, он отстегнул рацию и выключил ее. Потом положил рядом с рацией камеру и шагнул в комнату.

Несмотря на прохладу, помещение не изменилось. У дальней стены стояли двое. Рейнольдс направился прямо к ним, вскинув руки над головой в знак приветствия. Один из чужаков ростом превосходил другого.

Рейнольдс обратился к нему.

— Вы Джонатон?

— Да, — ответил Джонатон писклявым детским голоском. — А это Ричард.

— Могу ли я выразить вам свое почтение? — нетерпеливо спросил Ричард.

Рейнольдс кивнул.

— Если хотите.

Джонатон дождался, пока Ричард встанет с пола, потом сказал:

— Мы теперь хотим обсудить вашу звезду.

— Хорошо, — ответил Рейнольдс. — Но прежде я вам должен кое-что сообщить.

И тут, впервые с момента, когда он принял решение, его одолели сомнения. Действительно ли говорить правду — лучшая стратегия в данной ситуации? Келли хотела, чтоб он солгал, чтобы навешал им лапшу на уши, уверился, что всего они не выведают. Келли опасалась, что чужаки улетят к Солнцу сразу же, как узнают все, за чем прибыли. Она стремилась получить доступ к звездолету для инженеров и ученых. А существует ли вообще такая возможность? Что, если Келли права, и чужаки тут же улетят? Что тогда ей сказать?

— Вы хотите сообщить, что ваше Солнце не является разумным существом, — предположил Джонатон. — Я прав?

Проблема решилась сама собой. Рейнольдс больше не чувствовал неприятной необходимости лгать.

Он ответил:

— Да.

— Боюсь, что вы обманываетесь, — заявил Джонатон.

— Мы же тут живем, не так ли? Кому знать, как не нам? Вы меня спрашиваете, полагая, что я знаток нашего светила, и я знаток. Есть, однако, другие люди в нашем мире, которые знают о нем куда больше моего. И тем не менее никому еще не удалось обнаружить ничего, сколько-нибудь подкрепляющего вашу теорию.

— Теория — это умопостроение, — сказал Джонатон. — Мы не строим теорий. Мы знаем.

— В таком случае, — попросил Рейнольдс, — объясните мне. Я не знаю.

Он внимательно смотрел в глаза чужака, ловя признаки моргания.

Взгляд Джонатона оставался уверенным и немигающим.

— Вы бы не хотели сперва услышать о нашем путешествии? — уточнил он.

— О да.

— Мы покинули родной мир много ваших лет назад. Не могу сказать точно, сколько. На то есть уже, несомненно, понятные вам причины. Но полагаю, что более вашего века назад. За это время мы посетили девять звезд. Эти светила были определены заранее. Наши жрецы... наши лидеры... определили светила в зоне досягаемости, согласные помочь. Понимаете ли, мы странствуем, чтобы задавать вопросы.

— Вопросы звездам?

— Ну да, конечно. На эти вопросы может ответить только звезда.

— И что это за вопросы? — спросил Рейнольдс.

— Мы установили, что существуют иные вселенные, параллельные нашей. А также создания, дьяволы и демоны, приходящие оттуда с намерением захватить наши звезды. Мы полагаем, что должны...

— А, ну да, — сказал Рейнольдс. — Понимаю. Мы тоже недавно повстречались с несколькими такими.

И он поморгал, имитируя моргание Джонатона.

— Они чрезвычайно ужасны, не так ли?

Джонатон перестал моргать, и человек тоже.

Рейнольдс продолжил:

— Вам не обязательно рассказывать мне обо всем. Но скажите, пожалуйста: отвечали ли те звезды, у которых вам уже довелось побывать, на ваши вопросы?

— Да, да. Мы многому научились у них. Эти светила очень велич... очень отличаются от вашего.

— Но они не сумели ответить на все имевшиеся у вас вопросы?

— Если бы сумели, нас бы тут сейчас не было.

— И вы полагаете, что наша звезда может помочь вам?

— Все могут помочь, но мы ищем ту, что нас спасет.

— Когда вы планируете отправиться к Солнцу?

— Сразу же, — ответил Джонатон. — Как только вы уйдете. Боюсь, что вы немногим еще можете быть нам полезны.

— Я бы попросил вас задержаться, — сказал Рейнольдс и заставил себя сделать шаг вперед. Он понимал, что не сумеет убедить Джонатона, не раскрыв ему всего, однако, поступив так, одновременно рискует разрушить все надежды. Тем не менее он рассказал чужаку о Келли, а также в общих чертах обрисовал реакцию человечества на прибытие пришельцев. Он объяснил, кто желает повидаться с инопланетянами и зачем.

Джонатон, казалось, пришел в изумление. Пока Рейнольдс говорил, чужак переступал ногами по полу, глуховато постукивая. Потом остановился и замер — ноги его разделяло теперь всего несколько дюймов, и поза эта, как догадался Рейнольдс, выражала невероятное удивление.

— Вы желаете отправиться дальше в космос? Вы стремитесь посетить другие звезды? Но зачем, Рейнольдс? Ваша раса не верит нам. Почему же?

Рейнольдс улыбнулся. С каждым ответом Джонатона он узнавал немного больше о чужаках и о том, как они мыслят и реагируют. Ему очень хотелось задать Джонатону еще один вопрос. Как давно ваша раса владеет секретом путешествия в межзвездном пространстве?Он полагал, что очень давно. Возможно, в ту пору еще не возникло человечество. Так почему соплеменники Джонатона прежде не являлись на Землю? Рейнольдсу казалось, что он уже знает ответ. Потому что доселе повода не возникало.

Рейнольдс подумал, как ответить на вопрос Джонатона. Если кто и может ответить, так это он.

— Мы стремимся отправиться к звездам, поскольку не удовлетворены собой. Продолжительность существования индивидуального человека невелика, и мы чувствуем потребность оставить заметный след в истории расы как целого за тот срок, что отпущен нам природой. В определенном смысле мы жертвуем частью индивидуальной жизни ради соприкосновения с бессмертием в большем. Достижение человеческой расы неотделимо от достижений индивидов. А что это за достижения, спросите вы? В целом — всё, чего не достигал прежде ни один индивид, всё новое, что служит добру ли, злу. Вот что мы находим великим достижением.

И, подчеркивая эту фразу, он моргнул. Потом, не мигая, добавил:

— Я хочу, чтобы вы научили меня разговаривать со звездами. Я хотел бы, чтобы вы остались здесь, на орбите Луны, на достаточный для этого срок.

— Нет, — незамедлительно ответил Джонатон.

Ответ был полон неслыханной силы, окрашен незнакомой интонацией. Но тут же Рейнольдс догадался, в чем дело: одновременно и в унисон с Джонатоном ответил Ричард.

— Нет.

— В таком случае вы потерпите неудачу, — сказал Рейнольдс. — Разве не говорил я вам? Я знаю наше светило лучше всех, кого могут предоставить вам в распоряжение. Научите меня разговаривать со звездами, и я, быть может, помогу вам пообщаться с ним. Или вы предпочли бы странствовать по галактике вечно, бессильные отыскать желаемое, куда бы ни направились?

— Вы разумный человек, Рейнольдс. Ваша точка зрения может отвечать истине. Мы пообщаемся с нашей родной звездой и посмотрим, что она посоветует.

— Так и сделайте. И если ответ ее будет положительным, я попрошу вас об ответной услуге. Я хочу, чтобы вы позволили команде наших ученых и техников посетить ваше судно и обследовать его. Вы ответите на их вопросы со всевозможной полнотой. И правдиво.

— Мы всегда отвечаем правдиво, — ответил Джонатон, яростно моргая.

* * *

Луна успела совершить один полный оборот вокруг Земли с тех пор, как Рейнольдс впервые пообщался с инопланетянами, и достигнутые темпы его вполне устраивали, особенно в последние дней десять, когда Келли бросила сопровождать Рейнольдса в ежедневных полетах на корабль чужаков и обратно. В общем-то за все это время он ни разу с ней не встречался с глазу на глаз, а по телефону они говорили только однажды. Здесь и сейчас она тоже отсутствовала, что его удивило, ведь был полдень, а Келли всегда ела вместе с остальными.

Рейнольдс сидел за столиком в кафе. Еда была скверная, но он к этому уже привык. Его беспокоило — особенно сейчас, когда он осознал причину, — отсутствие Келли. Большую часть времени пропускал ленчи именно он. Он попытался вспомнить, когда в последний раз сюда являлся. Более недели назад, скорее даже более декады назад. Ему стало не по себе.

Он поймал на себе взгляд девушки за соседним столиком. Он ее едва знал. Отец девушки был важной шишкой в НАСА в те дни, когда Рейнольдс еще участвовал в регулярных полетах. Имени его он вспомнить не смог. У дочки оказалось симпатичное узкое личико и тело размера на два больше, чем полагалось бы при такой головке. Умом она тоже не отличалась. Работала в администрации базы, то есть, проще говоря, успела переспать с большинством мужчин.

— Ты Келли не видела? — спросил он.

— На работе, наверное.

— Нет. Я имею в виду, когда ты в последний раз встречала ее здесь?

— Здесь? М-м... — Девушка поразмыслила. — А разве она не с остальным начальством ест?

Келли никогда не ела вместе с остальным начальством. Она всегда приходила в кафе, полагая, что так будет этичнее, а раз девушка не помнит, когда в последний раз ее тут видела, значит, Келли не появлялась здесь по крайней мере столько же, сколько и он. Рейнольдс оставил недоеденный ленч, поднялся, вежливым кивком попрощался с девушкой, которая на него вылупилась, как на придурка, и поспешно вышел.

Идти было недалеко, но он пустился бежать. Он не собирался встречаться с Келли, поскольку понимал, что толку с этого мало. Он намеревался наведаться к Джону Симсу.

Симсу стукнуло пятьдесят два, на базе только Рейнольдс был старше его. Как и Рейнольдс, Симс в прошлом участвовал в экспедициях. В 1987-м Рейнольдс, еще знаменитость, обретался в Сан-Паулу, а Джон Симс командовал первой (и единственной) подлинно успешной марсианской экспедицией. За те несколько месяцев мир узнал его имя, но мирская слава проходит быстро, и Симса вскоре забыли. Он не делал ничего такого, что не было предусмотрено; смерть экспедиции Симса ни разу не грозила. Рейнольдс же провалился. Трое человек, сопровождавших его на Марсе, погибли. Тем не менее именно Рейнольдс, неудачник Рейнольдс, стал героем, а не Симс.

Может, я опять стал героем, подумал он, спокойно стучась в дверь кабинета Симса. Возможно, там внизу мир снова каждый день слышит мое имя в новостях. Он не включал новости с момента первого полета на корабль чужаков. Известно ли уже людям о происходящем? Он не видел причин утаивать такую информацию, но это редко имеет значение. Надо спросить Симса. Симс знает.

Дверь открылась, Рейнольдс вошел. Симс был крупный мужчина, темноволосый, со стрижкой ёжиком. Стиль этот вышел из моды лет тридцать или сорок назад, и Рейнольдс сомневался, что во вселенной еще остались другие мужчины, стриженные ёжиком. Но Симса он себе другим просто не мог вообразить.

— Проблемы? — спросил Симс, впервые угадав. Подвел Рейнольдса к столу и усадил. Офис Симса был просторен, но пуст. На столе рядом с телефоном Рейнольдс заметил пару рутинных отчетов. Симс занимал пост заместителя администратора базы, что бы это ни означало — Рейнольдс никак не мог уяснить себе, что именно. Одно ясно наверняка: Симсу о жизни лунной базы известно куда больше, чем другим. В том числе больше, чем директору.

— Я хочу спросить про Вонду, — сказал Рейнольдс. Симсу всех достаточно было назвать по имени. Вондой звали Келли. Рейнольдсу сорвавшееся с губ имя показалось незнакомым. — Почему она в кафе не обедает?

Симс ответил неохотно.

— Боится выходить из кабинета.

— Это как-то связано с чужаками?

— Да, но я тебе не должен говорить. Она не хотела.

— Скажи. Пожалуйста.

Он увидел, что прозвучавшее в его голосе отчаяния вызвало легкую улыбку Симса. Рейнольдс чуть не добавил: по старой дружбе. Хорошо еще, сдержался.

— Основная причина — война, — сказал Симс. — Если война начнется, она хочет узнать сразу же.

— А начнется?

Симс покачал головой.

— Я не Господь Бог. Думаю, все будет спокойно, если кто-нибудь чего-нибудь не отчебучит. Как обычно. В самом скверном случае — небольшая местная война продолжительностью, может, около месяца. Но разве можно рассчитывать на здравомыслие политиков? Им оно поперек горла встаёт.

— А что насчет чужаков?

— Ну, как я уже сказал, чужаки тоже... — Симс сжал губами трубку. Рейнольдс ни разу не видел, чтобы трубка была раскурена, не замечал поднимавшегося дымка, однако Симс не вынимал ее изо рта.

— Сюда летят из Вашингтона, завтра прибудут. Хотят поболтать с твоими зверьками. Похоже, твоей работой недовольны все, а Вонда в особенности.

— Я-то своей работой доволен.

Симс пожал плечами, дав понять, что это неважно.

— Чужаки не согласятся с ними встретиться, — сказал Рейнольдс.

— Ну и как они поступят? Выдернут коврик у дверей из-под ног? Свет в доме выключат? Не сработает.

— Вы все разрушите. Все, чего я уже достиг.

— А чего ты достиг? — Симс поднялся, обошел вокруг стола и навис над Рейнольдсом. — Насколько можно судить, ни хрена ты не достиг с тех пор, как туда впервые наведался. Людям нужны результаты, Брэдли, а не треп. Ты же только треплешься. Это не твоя личная затея. Это одно из важнейших событий в истории человечества. Если кто и обязан понимать его важность, так это ты. О Боже!

Он побрел обратно к своему креслу, ожесточенно мотая трубку в губах.

— Чего им от меня надо? — спросил Рейнольдс. — Послушай, я же добился того, что им было надо. Я уговорил чужаков пустить к себе на корабль команду наших ученых.

— Нам нужно большее. Среди прочего — нужно, чтобы чужаки спустились и посетили Вашингтон. Если хочешь, считай это пропагандистски необходимым, и нам оно чертовски пригодится именно сейчас. Мы единственная страна, достаточно вменяемая, чтобы содержать лунную базу. И ее содержание наконец стало приносить плоды, доступные пониманию политиков. У тебя был месяц на то, чтобы играть в свои игры — в конце концов, ты герой, у тебя публичная известность и всякое такое, — но ты, что ли, всерьез рассчитываешь, чтобы они и дальше сидели смирно? Нет, они рвутся действовать, и я боюсь, что прямо сейчас.

Рейнольдса не смущало, что его отодвигают. Он узнал столько, сколько было в его силах. Он уже догадывался, как придется поступить. Надо разыскать Келли и дать ей понять, что гостей с Земли нельзя подпускать к чужакам. Если она не согласится, он пойдет скажет пришельцам, и они улетят к Солнцу. Но если Келли не даст ему уйти? Такая вероятность оставалась. Он подумал, не сказать ли ей нечто вроде: если ты меня не отпустишь, если попытаешься меня удержать, чужаки поймут — что-то не так, и улетят не оглянувшись. Может, удастся заморочить ей голову, что чужаки-де телепаты — вряд ли Келли сумеет это проверить. Его план был детально проработан и не мог провалиться.

Рука Рейнольдса легла на дверную ручку, и тут Симс окликнул его:

— Брэдли, я тебе кое о чем забыл сообщить.

— Да? О чем же?

— Вонда. Она за тебя. Она приказала им не соваться сюда, но оказалась бессильна. Ее уволили. Вместе с визитерами прибудет ей замена.

— Ах, вот как, — отозвался Рейнольдс.

* * *

Рейнольдс сидел в скафандре на своем месте в кокпите челнока, глядя, как пилот рядом проводит ритуал последней предполетной проверки. Мертвая пустынная поверхность Луны уходила от челнока к горизонту, такому близкому, что его, казалось, вполне можно было коснуться рукой. Рейнольдсу нравилась Луна. В противном случае он бы ни за что не согласился остаться здесь. Землю же он ненавидел. А еще лучше Луны был сам космос, темная бескрайняя пустота, недоступная жадным уродским людским лапам. Вот туда-то Рейнольдс и направлялся. Вовне и вверх. Он с нетерпением ожидал отбытия.

Голос пилота доносился через рацию скафандра — низкий шепот, недостаточно громкий, чтобы понять смысл сказанного. Пилот бормотал что-то себе под нос, концентрируясь на процедурах проверки. Он был молод, едва ли старше двадцати пяти, вероятно, доброволец из ВВС, лейтенант или каперанг. Вряд ли этот человек помнит времена, когда космос считался фронтиром. Человечество решило выбраться со своей планеты, и Рейнольдс стал одним из тех, кому суждено было сделать гигантский шаг. Теперь же оказалось, что гигантские шаги двадцатилетней давности — не более чем суетливые подергивания в пыли веков, и человечество отползало восвояси. Глядя вперед из кабины, Рейнольдс видел в точности половину американской космической программы: выступающий из реголита купол лунной базы. Вторую половину составляла орбитальная лаборатория, кружившаяся близ Земли обшарпанным реликтом семидесятых. Далеко за ближним горизонтом, на расстоянии примерно сотни миль, некогда размещался еще один купол, а ныне исчез. Те смельчаки, кто там жил, работал, преодолевал трудности, умирал и боролся за спасение... тоже исчезли. Куда? Русские сохранили орбитальную станцию, так что некоторые колонисты лунной программы явно там, но где же остальные? В Сибири? Осваивают? Разве не Сибирь, старую темницу без стен и решеток времен царской России и ранних коммунистов, предпочли там Луне в качестве фронтира?

А может, русские не так уж и неправы? Рейнольдсу эта мысль не понравилась, ведь он жизнь свою отдал Луне и пустоте за ее пределами. Но временами, как сейчас, глядя через искусственное окно скафандра на голый пузырь базы, хрупкий и ненадежный, вскочивший на краю мертвого мира, как бородавка на лице старухи, он затруднялся отрицать правоту русских. Он прожил достаточно, чтобы вспомнить, как в первый раз его увлек дух соревнования и покорения неизведанного. В школе он с религиозным рвением следил за новостями об экспедиции, впервые поднявшейся на Эверест — в 1956-м или 1957-м. Потом сняли фильм; он посмотрел фильм, проследил, как бледные тени альпинистов ползут по скальному лику белого божества, и решил, что это его судьба. Ему не перечили в таком намерении, но так получилось, что когда он повзрослел, все горы уже оказались покорены. Кончилось дело тем, что он подался в астрономы, чтобы за неимением лучшего смотреть на далекие сияющие пики пустоты, устремив дух свой в космос. Он отправился на Марс и обрел славу, но слава заставила его замкнуться в себе, так что сейчас, кабы не блистательное прошлое, быть бы ему одним из легиона безымянных стариков, что усеивают города мира, населяют идентичные мрачные комнаты с книжными полками вдоль стен, скверно питаются в дурных ресторанчиках, пока мысли их блуждают за миллиарды миль от мертвеющих телесных панцирей.

— Доктор Рейнольдс, можем отправляться, — сказал пилот.

Рейнольдс что-то проворчал в ответ, разум его блуждал за мили от тела. Он вдруг подумал, что в этом наверняка есть резон. Как смеет он думать о бесцельности и тщетности, если видел собственными глазами... что? Разумных существ, рожденных за световые годы от ничтожного человеческого мирка? Разве не является такое откровение самодостаточным доказательством? Да. Он был уверен, что да. Но что же оно доказывает?

Буксировочный челнок с мерным фырчанием поднялся над Луной. Сгорбившись на сиденье, Рейнольдс подумал, что вскоре найдет ответ.

Это они нашли нас, размышлял он, а не мы — их. А они когда выбрались в космос? Поздно. Очень поздно. В момент их истории, соответствующий человечеству статысячелетней давности. Они избегали космоса, пока настоятельная необходимость не принудила. Он вспомнил, как затруднился объяснить Джонатону, почему человек стремится к звездам, если не верит в божественность светил. Есть ли на то причина? А если есть, то имеет ли она смысл?

Путь был недолог.

Запах исчез. Воздух оказался чистым, свежим, сладким — никакой вони, лишь запах свежести и чистоты, подобный сосновому или мятному. Это его приободрило. Стоило Рейнольдсу ступить на корабль, депрессию с меланхолией как рукой сняло. Вероятно, он просто сбросил с плеч груз ответственности за мрачную ситуацию. Слишком давно ему не приходилось сражаться. Джонатон наверняка разберется. Чужаку больше трехсот лет, он порождение цивилизации и культуры, уже достигших зрелости в ту пору, когда человек еще не стал человеком, а тощие обезьяны-коротышки питались падалью на жарких равнинах Африки.

Войдя в переговорный зал, Рейнольдс отметил, что Джонатон и Ричард на сей раз не одни. Третий чужак, по впечатлению Рейнольдса, был важной фигурой; его представили как Верньяна. Земным именем тот не пользовался.

— Это лучший наш знаток звезд, — сообщил Джонатон. — Он говорил с вашим светилом и, надеемся, сумеет помочь вам.

Рейнольдс и позабыл об этом. Неожиданное напряжение последних нескольких часов стерло из его памяти все прочее. Тренировки. Неудачные попытки пообщаться со звездами. Он проваливался раз за разом. Джонатону не удавалось его обучить, но это, вероятно, потому, что самому Рейнольдсу недоставало веры.

— Теперь мы покинем вас, — сказал Джонатон.

— Но... — начал Рейнольдс.

— Нам нельзя оставаться.

— Но я должен вам кое-что рассказать.

Поздно. Джонатон с Ричардом направлялись в коридор — в их движениях заметна была неожиданная грация. Длинные шеи колыхались, тощие ноги тряслись, но перемещались чужаки с кошачьими грацией и проворством, словно плыли, а не шли.

Рейнольдс развернулся к Верньяну. Стоит ли рассказать этому про гостей с Земли? Вряд ли. Верньян был стар, кожа его казалась заметно бледней, чем у товарищей, волосы почти выпали. Под глазами морщины, одно ухо порвано.

Верньян не открывал глаз.

Вспомнив уроки, Рейнольдс тоже закрыл глаза.

И оставил их закрытыми. В темноте субъективное время ускорялось, но он был уверен, что прошло больше пяти минут.

Потом чужак нарушил молчание. Нет, он не заговорил, но запел: голос Верньяна зазвенел высокими призывными нотами хорошо настроенной скрипки, начал взмывать и опадать по октавам — приятный, успокаивающий, хладнокровный. Рейнольдс тщетно старался сконцентрироваться на песне, отстранившись от всех ощущений, никого не узнавая, кроме Верньяна. Игнорировал запах и вкус воздуха, далекое гудение корабельных механизмов. Песнь чужака все тянулась, голос казался нацеленным к звездам. Джонатон тоже исполнял песни, но не такие. Когда пел Джонатон, голос его словно бы метался в панике, панически дергался в поисках опоры. Верньян же пел уверенно, не зная сомнений. Рейнольдс ощущал головокружительный авторитет существа, его силу и достоинство патриарха. Голос и песнь ни разу не дрогнули и не сфальшивили. Верньян в точности знал, что делает.

А что он чувствовал? Трудно было судить. Если ничего, тогда... Но нет, нет, думал Рейнольдс, нужно сконцентрироваться на голосе, позволить ему охватить себя, омыть, воскресить. Я новый человек. Рейнольдс мертв. Я — другой. Мысли эти являлись ему чужацкими шепотками. Давай, Рейнольдс. Лети. Прочь отсюда. Лети.

Потом до него дошло, что он тоже поет. Он не мог бы сымитировать пение Верньяна, слишком уж отличался голос чужака, но пытался, слышал, как собственный голос взмывает в устрашающе близком подобии, почти тая в неизменных чужацких напевах, сливается с ними. Два голоса вдруг слились в одно целое, перепутались, соединились, и этот новый голос воспарил еще выше, еще и еще, все дальше и дальше, потянулся все дальше и глубже.

Затем он ощутил это. Рейнольдс. И понял, что это такое.

Солнце.

Древней всея Земли. Существо величественней и обширней Земли, превосходящее мудростью и могуществом. Божественный шар тепла и энергии.

Рейнольдс обратился к звездам.

И, осознав это, непроизвольно шарахнулся от концепции, голос его ослабел от страха, увял, начал опадать и фальшивить; Рейнольдс метнулся прочь, в поисках Земли, но Верньян потянул его назад и воспрепятствовал бегству. За тонкой внешней оболочкой Солнца Рейнольдс узрел полноту внутреннюю. Сердцевину. Непроницаемую тьму внутри. Его снова охватил страх. Он взмолился о пощаде. Слезы потекли по лицу огненными струями. Верньян защитил его и направил вперед.Вперед следуй-увидишь-узнаешь. Силы сжаты в точку...

И он увидел.

Можно ли было назвать его злым? Сама мысль показалась абсурдной. Не размышляя, но чувствуя и проницая, соприкоснулся он с полнотой этого существа — звезды, Солнца, — и постиг, что оно не злое. Обозрел неприкрытую полноту его несущественности. Ощущения отсутствовали. Холоднее стужи, ужаснее ненависти, низменней страха, чернее зла. Бескрайняя внутренняя целостная несущественность всего бывшего чем угодно.

Я видел достаточно. Нет!

Да, вскричал Верньян, соглашаясь с ним.

Задержись он там еще на мгновение, путь назад был бы отрезан. Верньян также знал это — и отпустил Рейнольдса, позволил ему вырваться.

Однако песнь не прерывалась. Другая песнь. Рейнольдс не без труда следовал ей, пытаясь имитировать голос чужака. На сей раз, однако, ему было проще. Два голоса слились, соединились, стали единым целым.

И Рейнольдс очнулся.

Он лежал на полу чужацкого звездолета, и радужные яркие стены кружились над ним.

Верньян перешагнул через него. Рейнольдс видел выступающее брюхо чужака. Верньян не оглянулся и не опустил головы, но направился прямо к двери, к выходу, быстрей и равнодушней холодной внутренней души самого Солнца. На краткий миг Рейнольдс возненавидел Верньяна сильней, чем кого бы то ни было в жизни. Потом сел, обхватил себя руками, принуждая возвратиться к реальности. Я в порядке, убеждал он себя.Я вернулся. Я жив. Стены перестали вращаться. Пол позади утратил цепкую шероховатость. Тени в уголках поля зрения истаяли.

Джонатон вошел в зал. Он был один.

— Теперь вы видели, — сказал он, пересекая помещение и занимая обычное свое место у стены.

— Да, — Рейнольдс не осмеливался встать.

— И теперь вы знаете, почему мы ищем. Столетиями наша звезда была к нам добра, любила нас, но теперь изменилась — и стала такой, как ваша.

— Вы ищете новый дом?

— Да.

— И?

— И мы ничего не нашли. Все звезды одинаковы. Мы повидали их девять. Все они суть ничто.

— Значит, вы и отсюда улетите?

— Мы должны, но сперва приблизимся к вашей. Пока не обследуем ее со всевозможной тщательностью, не признаем поражения. Нам казалось, что на сей раз мы преуспели. Встретив вас, мы пришли к такому выводу. Вы не похожи на свою звезду. Мы полагали, что звезда, давшая жизнь вам — или вашей расе, — не лишена добросердечия. Но теперь там ничего нет. Мы встречаем одну черноту. Мы пытаемся проникнуть в сердцевину, но пока терпим неудачу.

— Я нетипичный представитель своей расы, — отозвался Рейнольдс.

— Посмотрим.

Он оставался с Джонатоном, пока не ощутил в себе силы подняться. От пола исходило гудение. Коснувшись его влажными ладонями, Рейнольдс запечатлел поцелуй на складчатом холодном металле. Ветер пронесся по комнате — с ним вернулась жизнь. Джонатон пошел волнами, растаял, снова обрел резкость суровой реальности. Рейнольдс внезапно почувствовал голод, в носоглотке закружился вкус жирного мяса. Сухожилия на шее напряглись, вытянулись, потом напряжение медленно начало спадать.

Он удалился и перешел в челнок. Пока суденышко падало в пропасть к серебристой Луне, он сидел без единого слова, в безмыслии. Путь был долог.

* * *

Рейнольдс лежал на спине в темной комнате, глядя в неясно очерченный тенями потолок и отказываясь его видеть.

Гипноз? Или более мощный чужацкий его эквивалент? Разве это не более правдоподобное объяснение, чем разговор с Солнцем, контакт с силой чернее тьмы, могущественней зла? Или... ага, вот еще один вариант: если эти существа в условиях своей родной планеты с такой готовностью приняли теорию о разумности звезд, то не могло ли так получиться, что и его они заразили убежденностью? На Земле случалось подобное. Религиозные чудеса, исцеление верой, разговоры с Богом. Как насчет летающих тарелок, маленьких зеленых человечков и прочих инцидентов массовой истерии? Верный ли это ответ? Истерия? Гипноз? Возможно, даже какой-то наркотик, распыленный в воздухе. Рейнольдс нашел множество объяснений, все они — или какое-то одно — могли оказаться верными, но его не интересовало, так ли это.

Он знал, на что идет, когда ввязывался в эту переделку, и понял, что не жалеет о пережитом. Он сумел исполнить поручение, испытав вместе с тем нечто до крайности личное, недоступное другим людям. Видел ли он в действительности сердцевину Солнца, неважно; пережитое в любом случае останется его личным делом. Никто у него не отберет такой опыт.

Наверное, в дверь уже некоторое время колотили, но он только сейчас это осознал. Вероятно, стоило проигнорировать и стук: иногда бывает так, что, игнорируя раздражитель, избавляешься от него. Но стук не пропал, а стал только громче. Рейнольдс наконец поднялся. Открыл дверь.

Келли зыркнула на его нагое тело и спросила:

— Разбудила?

— Нет.

— Можно войти?

— Нет.

— Я должна с тобой поговорить кое о чем.

Она протиснулась мимо него в комнату, и Рейнольдс увидел, что Келли не одна. За ней в комнату протолкался плечистый краснолицый мужчина.

Рейнольдс захлопнул дверь, отсекая свет из коридора, но плечистый незнакомец невозмутимо развернулся и щелкнул внутренним выключателем.

— Так-то лучше, — сказал он, будто выполнив приказ.

— Ты кто, блин, такой? — спросил Рейнольдс.

— Забудь про него, — велела Келли. — Я пришла поговорить.

— Поговорить, — повторил Рейнольдс.

— Комитетчики здесь. Люди из Вашингтона. Они прилетели час назад, и мне пока удается их удержать. Можешь не верить, но я на твоей стороне.

— Симс мне говорил.

— Он мне сказал об этом.

— Я знал, что он тебе скажет. Не расскажешь, почему? Он не знал.

— Потому что я не идиотка, — сказала Келли. — Я за свою жизнь предостаточно бюрократических марионеток повидала. Там наверху чужаки. Нельзя, чтобы вашингтонские придурки к ним ввалились и стали пятки оттаптывать.

Рейнольдс понял, что его не оставят в покое, и стал натягивать штаны.

— Это Джордж О'Хара, — сказала Келли. — Новый директор.

— Я увольняюсь, — отозвался Рейнольдс безразлично, застегивая рубашку.

— Вам придется сопровождать нас на корабль, — проговорил О'Хара.

— Я хочу, чтобы ты так поступил, — сказала Келли. — Ты должен. Если не мне, то чужакам. Если бы ты мне правду рассказал, этого бы не случилось. Если кто и виноват во всей этой херне, так это ты, Рейнольдс. Почему ты не хочешь мне рассказать, чем вы там занимались последний месяц? Там же что-то происходило.

— Да, — ответил Рейнольдс. — Ты только не смейся, но я пытался разговаривать с Солнцем. Я тебе уже объяснил, что именно за этим сюда прилетели чужаки. У них круиз по галактике, они время от времени останавливаются поболтать со звездами.

— Не надо мне тут фривольничать. Ты уже все это рассказывал, да.

— Я вынужден фривольничать, иначе это кажется слишком странным. У меня с ними был договор. Я хотел, чтобы меня научили разговаривать с Солнцем. Я им сказал, что, как местный, может быть, сумею отыскать то, что не смогли они. Они явно усомнились, но разрешили. Взамен — независимо от моего успеха или провала — нам дадут то, чего мы хотели. На борт пустят команду людей и позволят исследовать корабль. Чужаки опишут нам свое путешествие — где были, что видели. Они обещали сотрудничество взамен на мою беседу с Солнцем.

— И ничего не получилось?

— Я этого не говорил. Я сегодня общался с Солнцем. Я его видел. И теперь не собираюсь ничего больше делать. Просто буду сидеть сложа руки. Забирайте свой приз.

— Ты о чем?

Он понимал, что не сможет ответить.

— Я провалился, — сказал он. — Я не нашел ничего, что не было бы им уже известно.

— Ну ладно, так ты с нами пойдешь или нет? Сейчас меня больше ничего не интересует.

Келли теряла терпение, но в голосе ее слышалась нотка мольбы. Рейнольдс знал, что его это должно порадовать, но не порадовало.

— Ай, черт с вами, — сказал Рейнольдс. — Да. Ладно. Я иду. Но не спрашивайте, зачем. Просто дайте час на сборы.

— Так-то лучше, — расплылся в счастливой улыбке О'Хара.

Рейнольдс, не обращая на него внимания, открыл шкафчики и стал швырять в коробки и ящики одежду и прочие вещи.

— Ты не будешь так любезен объяснить, зачем тебе все это? — спросила Келли.

— Не думаю, что я сюда вернусь, — сказал Рейнольдс.

— Они не причинят тебе зла, — сказала она.

— Нет. Я не думаю, что вернусь, потому что мне вряд ли этого захочется.

— Ты не имеешь права, — сказал О'Хара.

— А вот и нет, — ответил Рейнольдс, — имею.

* * *

Делегация из Вашингтона заняла весь флот челноков базы — семь штук. Четверти гостей места не хватило. Рейнольдс попросил разрешения связаться с кораблем чужаков до вылета делегации и получил его, поэтому инопланетяне знали, что на них надвигается.

Чужаки не протестовали, но Рейнольдс и не рассчитывал, что будут. Во всяком случае, не по радио. Радио внушало им страх, как и многие другие механические или электронные устройства.

Келли с Рейнольдсом прибыли в составе первой группы и открыли шлюз. С интервалами в пару минут подоспели остальные. Когда все прибывшие втиснулись в тамбур, а последний челнок пристыковался к чужацкому звездолету в ожидании обратного полета, Рейнольдс просигналил.

— Погодите, — сказал один из визитеров. — Тут не все. Эктон с Доддом вернулись в челнок за скафандрами.

— Им придется остаться там, — ответил Рейнольдс. — Воздух на корабле чистый, скафандры не понадобятся.

— Но... — другой визитер выразительно ущипнул себя за нос. — Вонь жуткая.

Рейнольдс усмехнулся. Он едва замечал ее. В сравнении с тем, как воняло первые несколько дней...

— Чужаки не станут с вами разговаривать, если вы облачитесь в скафандры. У них что-то вроде табу на переговоры по техническим каналам. Дальше внутри не так воняет. А пока зажмите носы и дышите ртом.

— Меня сейчас блевать потянет, — заныл человек, которого прижало к Рейнольдсу локтем. — Вы уверены, доктор, что там безопасно?

— Провалиться мне на этом месте, если нет, — ответил Рейнольдс.

Двое отлучившихся за скафандрами вернулись. Рейнольдс истратил еще минуту, инструктируя их.

— Прекрати так явственно наслаждаться собой, — шепнула ему Келли, когда они наконец тронулись. Не успела процессия достичь первого узкого прохода, где пришлось опуститься на четвереньки, как трое уже отстали, метнувшись обратно к челнокам. Рейнольдс вел группу в ту часть корабля, где ему прежде бывать не доводилось, руководствуясь грубой картой, начерченной чужаками. Путь оказался менее утомителен, чем он привык. В большинстве мест человеку пройти не составляло труда — потолки были так высоки, что там без проблем могли бы перемещаться и сами чужаки. Рейнольдс игнорировал периодические оклики сзади. Он молча двигался к цели.

Приемный зал был огромен, как баскетбольный дворец, а потолок терялся в густой тени. Рейнольдс развернулся и стал пересчитывать присутствующих чужаков: пятнадцать... двадцать... тридцать... сорок... сорок пять... сорок шесть. Похоже, что всё. Он задумался, все ли тут члены экипажа.

Потом пересчитал своих: двадцать два. Лучше, чем он ожидал: только шестеро отстали, пав жертвами вони.

Он обратился к чужаку, стоявшему ближе прочих к людям.

— Приветствую, — сказал он.

Это не был Верньян, но мог быть Джонатон.

Сзади донеслось:

— Они совсем как жирафы.

— И кажутся разумными, — поддержал другой голос.

— Исключительно. Вы гляньте им в глаза.

— И дружелюбными.

— Приветствую, Рейнольдс, — ответил чужак. — Это те, кого вы?..

— Джонатон? — спросил Рейнольдс.

— Да.

— Это те.

— Это ваши лидеры, которые хотели поговорить с моими товарищами?

— Да.

— Могу ли я взять на себя функции представителя команды, чтобы сэкономить время?

— Конечно, — ответил Рейнольдс. Обернувшись к визитерам, он по очереди посмотрел на них, надеясь уловить хоть малейший проблеск интеллекта, как ни мимолетный. Все тщетно.

— Господа, вы слышали? — проговорил он.

— Его зовут Джонатон? — спросил кто-то.

— Это имя, принятое для удобства общения с людьми. У вас есть более содержательный вопрос?

— Да, — ответил человек. Он продолжал обращаться к Рейнольдсу. — Где ваша родная планета?

Джонатон проигнорировал неучтивость гостя и назвал звезду.

— А где это? — спросил человек, обращаясь напрямую к чужаку.

Рейнольдс объяснил: примерно в тридцати световых годах от Земли. Звезда эта была в целом подобна Солнцу, немного крупнее.

— А сколько это миль — световой год? — поинтересовался человек.

Рейнольдс попытался объяснить. Гость ответил, что понимает, хотя Рейнольдс в этом усомнился.

Пора было переходить к следующим вопросам.

— Почему вы прибыли к нам?

— Наша миссия носит чисто исследовательский характер, — ответил Джонатон.

— Вы обнаружили по пути какие-нибудь другие разумные виды, кроме нашего и вашего?

— О да. Несколько.

Ответ вызвал у собравшихся изумленный шепот. Рейнольдс задумался, кто они такие, почему их выбрали для этой миссии. Не кем они выступают, а кто они. Что у них внутри. Он знал, кем они выступают. Политики, бюрократы НАСА, горстка настоящих ученых. Но кто они такие?

— Вы нашли кого-нибудь из них агрессивными? — спросил человек — почти наверняка политик. — Представляющими угрозу для вас или нас?

— Нет, — ответил Джонатон. — Никого.

Рейнольдс пропускал большую часть вопросов и ответов мимо ушей. Он теперь следил преимущественно за глазами Джонатона. Чужак перестал моргать. На последние два вопроса — о разумных формах жизни — Джонатон ответил правдиво. Рейнольдсу показалось, что он начинает понимать. Он недооценил этих чужаков. Они и вправду встречались с другими расами в своих странствиях, прежде чем обратиться к Вере. О пережитом в этих странствиях Джонатон солгал. Но, в отличие от предыдущих встреч, он лгал более умело, лишь в тех случаях, когда правдивый ответ оказался бы совершенно неприемлемым.

— Как долго намерены вы пробыть на орбите Луны?

— Пока вы и ваши коллеги не покинете наш корабль. Потом мы сразу же отбываем.

Прибывшие всполошились. Рейнольдс яростно замахал на них руками, пытаясь успокоить. Человек, который попросил разъяснения, что такое световой год, выкрикнул Джонатону приглашение посетить Землю.

Это возымело эффект, которого безуспешно старался добиться Рейнольдс. Остальные визитеры умолкли, желая услышать ответ Джонатона.

— Это невозможно, — проговорил Джонатон. — У нас расписан график, мы должны улетать сейчас.

— Нет ли в этом вины нашего посла? — требовательно спросил кто-то. — Он должен был сам спросить у вас гораздо раньше.

— Нет, — ответил Джонатон. — Я не мог бы дать ответа — и никто из моих товарищей. Мы прежде не были уверены в ваших мирных намерениях. Пока мы не познакомились с Рейнольдсом поближе, мы не могли быть в полной мере уверены, что ваша раса не агрессивна.

Чужак быстро моргал. Моргание прекратилось, когда стали задавать технические вопросы. Политики и бюрократы отошли в сторонку посовещаться, и вперед выступили ученые. Рейнольдса приятно удивил уровень их вопросов. По крайней мере, в этом отношении экспедиция не превратилась в фарс.

Когда с вопросами было покончено, люди собрались выслушать последние слова Джонатона.

— Мы вскоре вернемся на свою родную планету, и когда прилетим, сообщим лидерам нашей расы о величии и славе человечества. Пролетая мимо вашей системы, мы решили узнать побольше о вашей звезде и вашем народе, которому дали жизнь ее ласковые лучи. Я чрезвычайно польщен вашим визитом. Уверен, что собратья мои польщены не меньше и могут лишь сожалеть о невозможности в полной мере выразить вам свою признательность.

С этими словами Джонатон перестал моргать и уставился на Рейнольдса.

— Вы уходите с ними?

— Нет, — сказал Рейнольдс. — Я хотел бы еще поговорить с вами наедине, если можно.

— Да, конечно, — сказал Джонатон.

Несколько визитеров возмутились и стали что-то высказывать Келли с О'Харой, но ничего не смогли сделать. Один за другим люди утянулись из переговорного зала в коридор. Последней вышла Келли.

— Не валяй дурака, — предостерегла она.

— Не буду, — сказал Рейнольдс.

Когда люди удалились, Джонатон позвал Рейнольдса в другое помещение. После непродолжительного перехода они оказались в той комнате, где всегда проводили встречи ранее. Джонатон, словно исполняя ритуал, проследовал к дальней стене и замер там в прямой позе. Рейнольдс улыбнулся ему.

— Благодарю, — сказал он.

— Не за что.

— За то, что солгали им. Я опасался, что их тупость возмутит вас. Я полагал, вы навешаете им лапши на уши в ответ, нагромоздите неправдоподобные вымыслы и тем оскорбите. Я недооценил вас. Вы очень хорошо справились.

— Но вы хотели о чем-то поговорить со мной наедине?

— Да, — сказал Рейнольдс. — Возьмите меня с собой.

Джонатон, как обычно, никак не отреагировал, но долгое время хранил молчание.

Потом наконец отозвался:

— Почему вы просите о подобном? Мы никогда не вернемся.

— Мне плевать. Я вам уже говорил. Я нетипичен для своей расы. Нет мне счастья здесь.

— Но разве можете вы считаться типичным среди нас? Разве обретете вы счастье среди нас?

— Не знаю. Но попробую.

— Невозможно, — ответил Джонатон.

— Но... но почему?!

— Потому что у нас нет ни времени, ни возможности возиться с вами. Наша миссия — отчаянная. За время нашего отсутствия родную планету могло обуять безумие. Необходимо спешить. Времени в обрез. Вы ничем не поможете нам. Сожалею, но вы сами знаете, что я прав.

— Я ведь научился разговаривать со звездами.

— Нет, — ответил Джонатон. — Не научились.

— Но я же говорил.

— Верньян говорил. Без него не смогли бы.

— Ответ окончателен? Больше мне не к кому обратиться? А капитан?..

— Я капитан.

Рейнольдс кивнул. Все это время он таскал за собой чемоданчики и коробки, а теперь придется отволочь их обратно. Домой? О нет, только не домой. На Луну.

— Вы не могли бы проверить, оставлен ли для меня челнок? — спросил он.

— Да, минуточку.

Джонатон грациозно удалился в коридор. Рейнольдс развернулся и стал оглядывать стены. Под его взглядом радужные узоры, казалось, снова затанцевали, начали кружиться и танцевать по собственной воле. Он почувствовал грусть, но не тоску. Скорей пустоту и одиночество. Пустота так долго была частью его, что он почти перестал осознавать ее присутствие. Но теперь осознал опять. Он понимал, не всегда отдавая себе в том отчет, что последние десять лет жизни провел в тщетных попытках заполнить эту пустоту. И даже больше, если так прикинуть: вероятно, всю жизнь он положил на поиски момента подлинной целостности. Лишь дважды приближался он к этому ощущению вплотную. В первый раз это с ним случилось на Марсе. Там он остался жив и наблюдал, а другие погибли. Там он не был одинок и не чувствовал опустошенности. Во второй раз — в этой самой комнате, с Верньяном. Лишь дважды за всю жизнь соприкасался он с истинным знанием, самую чуточку. Дважды за пятьдесят восемь нескончаемо долгих лет. Произойдет ли это снова? Когда? Как?

Джонатон вернулся, задержавшись на пороге.

— Пилот там, — сообщил он.

Рейнольдс направился к двери, готовый к отбытию.

— Вы по-прежнему намереваетесь посетить наше Солнце? — спросил он.

— О да. Мы будем продолжать поиски, попытки. Нам больше ничего не остается. Вы ведь не верите, даже после того, что показал вам Верньян: не верите, Рейнольдс, да? Я вас понимаю. Все мы... даже я... иногда сомневаемся.

Рейнольдс вышел в коридор и двинулся дальше. За спиной раздались быстрые шаги; он обернулся и увидел, что Джонатон идет следом. Он подождал чужака, и они пошли рядом. В узком коридоре им едва хватило места.

Рейнольдс не пытался продолжать разговор. Насколько он понимал, за краткое оставшееся им время разговаривать было не о чем. Лучше промолчать, рассудил он, нежели сказать слишком мало.

Воздушный шлюз был открыт. За ним Рейнольдс увидел прильнувший к потрепанному корпусу звездолета челнок.

Говорить было не о чем. Развернувшись к Джонатону, он произнес:

— Прощайте.

И при звуке этого слова впервые задумался, в какие обстоятельства принужден возвратиться. Более чем вероятно, что его снова объявят героем. Он станет медийной знаменитостью. Ну да ладно, слава штука преходящая, с этим можно смириться. Двести сорок тысяч миль — достаточное расстояние. Он был в безопасности.

Словно прочтя его мысли, Джонатон спросил:

— Вы останетесь здесь или вернетесь на свою родную планету?

Вопрос удивил Рейнольдса: чужак никогда прежде не интересовался его личными делами.

— Я остаюсь здесь. Мне здесь лучше.

— И у вас будет новый директор?

— Да. Откуда вы узнали? Но я, наверное, снова прославлюсь. Можно будет оставить Келли.

— Вы и сами бы справились с этой работой, — заметил Джонатон.

— Я не хочу. Слушайте, а откуда вы обо всем этом узнали? Про Келли и так далее?

— Я слушаю звезды, — прозвенела высокая трель.

— Они живые, правда? — внезапно спросил Рейнольдс.

— Разумеется. Нам доступно восприятие их, какого вы лишены. Но вы молодая раса.

— Звезды — это шары ионизированного газа. Термоядерные реакции.

Чужак шевельнулся: изогнул шею так, словно у него там посередине был сустав. Рейнольдс не понял жеста. Впрочем, у него и не было времени понять. Время таки вышло.

Джонатон проговорил:

— Когда они являются меж вами, то принимают это обличье. Так они проводят время в вашей вселенной. Считайте их порталами.

— Через которые мне путь закрыт.

— Да.

Рейнольдс усмехнулся, покивал и прошел в шлюз. Шлюз сомкнулся, поглотив образ друга. Несколько мгновений всеохватной тишины, и начала открываться противоположная дверь.

Пилот был незнаком Рейнольдсу. Не обращая на него внимания, Рейнольдс натянул скафандр, пристегнулся и стал думать о Джонатоне. Как там сказал инопланетянин? Я слушаю звезды. Ага-ага, и звезды поведали, что Келли уволена?

Ему не понравилась эта идея. А еще сильнее ему не понравилось, что Джонатон не моргал в момент, когда говорил об этом.

Варианты:

1) Инопланетянин говорил правду.

2) Инопланетянин сумел солгать, не моргнув глазом.

Выбирайте любой.

Рейнольдс выбрал, и челнок устремился к Луне.

Примечания

1

Руб Голдберг (1883–1970) — американский карикатурист, наиболее известный рисунками «бесполезных машин», то есть устройств, выполняющих довольно простую задачу гротескно переусложненными способами. В японской традиции аниме и карикатур аналогичные устройства называются тиндогу и под этим названием более известны в современной культуре интернет-мемов.

Content

Гордон Эклунд, Грегори Бенфорд
А если звезды — это боги?

Примечания