Сергей Романюк

Русский Лондон

От автора

Мне всегда казалось забавным то, насколько разным кажется Лондон разным людям.

Джеймс Босуэлл

Целью написания книги «Русский Лондон» было рассказать о тех известных русских, которые оказались тесно связаны в Великобританией, с ее культурой, историей, бытом и которые либо жили в эмиграции в Лондоне, либо ненадолго останавливались в нем.

Эта книга не будет претендовать на исчерпывающее описание лондонских достопамятностей – для этого понадобились бы десятки, если не сотни книг, но здесь автор попытался рассказать только о тех, которые каким-либо образом связаны с русскими, стараясь не только сообщить самые необходимые сведения о них, но обязательно привести и мало известные детали, которые могут быть любопытны для читателя, интересующегося англо-русскими связями.

В книге рассказывается о наиболее известных эмигрантах: артистах, художниках, писателях, политических деятелях, ученых, для которых Лондон стал второй родиной и место пребывание которых удалось установить.

Мне казалось интересным найти в Лондоне те места, те дома, где они бывали, жили, работали, и рассказать о них читателям.

При работе над книгой автор пользовался архивами и библиотеками как России, так и Великобритании. Очень полезными были следующие исследования: Cross A. G. By the Banks of the Thames. The Russians in Eigtheen Century Britain. Newtonville. 1980; The London Encyclopaedia. Ed. by Ben Wientreb and Chrisopher Hibbert. Lnd. 1995; Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варшава, 1897; Ерофеев Н. А. Туманный Альбион: Англия и англичане глазами русских. 1825–1853 гг. М., 1982.; Казнина О. А. Русские в Англии: Русская эмиграция в контексте русско-английских литературных связей в первой половине XX века. М., 1997.

Написание книги было бы невозможно без вклада друзей, бескорыстно помогавших мне на всех этапах работы. Среди них Катя Бертон-Маррелл, Питер Геннон, Кейт Кук, Вероника Лапшина, Мартин Николсон, Харви Питчер, Энджи Уилкинсон.

Автор будет благодарен читателям за обнаружение неточностей.

Звездочка после названия местности или учреждения указывает на наличие сведений о них в главе «Топография Русского Лондона».

Первые контакты

На исходе лета 1553 г., уже в приближении холодной осени, у стен Никольского монастыря на берегу Северной Двины, впадающей в Белое море, пристал иноземный корабль и на берег сошли английские моряки, отправившиеся на поиски северного морского пути в богатые азиатские страны. Их препроводили в Москву, где они были приняты царем Иваном IV. С тех пор началась многовековая история регулярных сношений Англии и России.

Но Англия и Россия знали друг о друге значительно раньше этой даты.

«Повесть временных лет», созданная в начале XII столетия, уже упоминала о существовании Англии и англичан. После потопа трое сыновей Ноя – Сим, Хам и Иафет – разделили известные тогда страны: «При потопе трие сынове Ноеви разделиша себе землю». Иафет получил «северные страны и западные», в числе которых «достались и острова: Британия…». Далее «Повесть» говорит, что в числе потомства его есть «варязи» (варяги), «севеи» (шведы), «нирмани» (норманны), «роусь» (русь) и многие другие, а также «агляне».

Можно отметить совпадения легендарных рассказов русской Начальной летописи и хроники Видукинда[1], повествующей об истории племени саксов, или же сходство легенды о смерти князя Олега и кентского предания о смерти барона Роберта Шерленда от черепа коня, рассказанного в книге «Легенды Инголдсби» Ричарда Бархама, опубликованной в 1838 г.

Есть сведения о том, что еще в XIII столетии купцы (возможно, новгородские) бывали в Лондоне, а английский историк Джон Грин пишет об английских купцах, в XI столетии доставлявших товары по русским рекам в Константинополь. В русских летописях при обозначении денег иногда встречалось слово «стерляг», под которым можно подразумевать «стерлинг», а в Англию попадал мех sable – соболя.

В начале XI в. при дворе киевского князя Ярослава Мудрого оказались сыновья английского короля Эдмунда. Он вступил на престол в 1016 г., но удержался на нем очень недолго. В нескольких сражениях Эдмунд пытался отразить вторжение датчан и за свои военные подвиги получил прозвание Железнобокий (Ironside), но был побежден в сражении под Ашингтоном в Эссексе, после чего предводитель датчан и Эдмунд согласились разделить власть в стране, с условием, что после смерти одного обладание его частью перейдет к другому; вскоре после этих событий Эдмунд умирает и власть получает его соперник. Сыновья Эдмунда бежали из Британских островов, нашли убежище в Венгрии, а потом оказались в Киеве[2].

В XI–XII вв. государство Киевская Русь было хорошо известно в Западной Европе, что доказывается династическими связями киевских князей со многими царствующими домами. Так, например, подсчитано, что из браков первых четырех поколений потомков князя Владимира Святославовича девять было заключено с русскими, а остальные 45 с представительницами правящих династий Европы.

Такой, в частности, была Гита, дочь последнего англосаксонского короля Гаральда II. Он стал королем в начале 1066 г., но пробыл на престоле немного времени: норманнский король Вильгельм во главе армии в 50 тысяч человек пересек Ла-Манш и вторгся в Англию. В битве под Гастингсом на южном побережье Англии 14 октября 1066 г. он нанес Гаральду решительное поражение, Гаральд был убит, а семья его бежала на континент. Дочь Гита попала в Данию, к королю Свену Эстридсену и королеве Елизавете, дочери киевского князя. Они сосватали Гиту за князя Владимира Ярославича[3], прозванного Мономахом. Произошло это примерно в 1075 г., а в следующем году родился их сын Мстислав, за которым последовали еще несколько сыновей и дочерей. Гита стала прародительницей многих русских княжеских семей, и очень может быть, что легендарный основатель Москвы князь Юрий Долгорукий был ее сыном и, следовательно, внуком англосаксонского короля Гаральда[4].

Поэт Лайамон (Layamon или Lawamon) в стихотворной хронике «Брут, или Хроника Британии», рассказывающей об идеальном короле Артуре (эта хроника – старейшая английская легендарная история, начинающаяся с Брута и доведенная до победы саксов в 689 г., и первая книга среди многих о короле Артуре и рыцарях Круглого стола), упоминает «русского короля» в числе королей Норвегии, Дании, Швеции и Фрисландии:

«Вот прибыли купцы

Из других стран; как обычно.

Они привезли мне

Пошлину за свои товары,

И они сказали мне

И поклялись [в том],

Что король Норвегии

Снова прибудет сюда,

И датский король

Этих датчан будет искать,

И король Руси,

Самый суровый из рыцарей,

И король Шотландии

С таким огромным войском,

И король Фризии –

Вот почему это тревожит меня.

И выступил он вперед,

К королю Артуру,

И такие слова сказал

Дольданим добрый:

«Будь славен ты, Артур,

Благороднейший из королей!

Вот я привел двоих.

Оба – мои сыновья.

Их мать – королевского рода.

Королева она моя.

Я вверяю тебе моих дорогих сыновей.

Сам я желаю стать твоим человеком.

Я ее добыл, похитив

Из Руси»[5].

Публикатор этой хроники в XIX в. так комментировал строку о русском короле: «Мы знаем… что в правление Генриха II (1154–1189) иностранные купцы привозили меха из Руси в Лондон… так что к началу XIII в., когда писал Лайамон, некоторое общее представление об этой отдаленной стране, должно быть, уже широко бытовало».

В конце XIV в. Чосер в «Кентерберийских рассказах» о паломниках, идущих в Кентербери для поклонения могиле святого Томаса Бекета, представляет рыцаря, принимавшего участие в набегах на Литву и Русь («In Lettow had he reysed and in Ruse…»):

«То был рыцарь, достойный человек,

Который, с тех пор как впервые начал

Выезжать, полюбил рыцарство,

Правду и честь, свободу и куртуазность.

Достойным он был в войнах своего сюзерена,

И так он ездил (никто дальше не ездил)

По христианскому и языческому миру,

И всюду его чествовали за достоинство.

В Александрии он был, когда ее завоевали.

Очень часто он восседал за столом

Над всеми другими в Пруссии;

На Латвию ходил он и на Россию,

Никто из ему подобных христиан так часто (не ходил)».

A knyght ther was, and that a worthy man,

That fro the tyme that he first bigan

To riden out, he loved chivalrie,

Trouthe and honour, fredom and curteisie.

Ful worthy was he in his lordes werre,

And therto hadde he riden, no man ferre,

As wel in cristendom as in hethenesse,

An d evere honoured for his worthynesse.

At Alisaundre he was whan it was wonne.

Ful ofte tyme he hadde the bord bigonne

Aboven alle nacions in pruce;

In Lettow hadde he reysed and in Ruce,

No cristen man so ofte of his degree.

Более частые и тесные связи, которым сопутствовали и регулярные посещения русскими Англии, начинаются с середины XVI столетия.

Первые русские посольства посетили Англию в 1524 г., когда князь Иван Иванович Засекин и дьяк Степан Борисович Трофимов, посланные великим князем Василием III для установления сношений с испанским королем Карлом V, в которых был заинтересован великий князь для заключения союза против турецкого султана, остановились в Англии по пути в Испанию. Из-за напряженных отношений между французским королем и Карлом V послы поехали не сухопутным путем через Францию, а кружным – через Фландрию и Англию и потом морем в Испанию. Никаких сведений об этой поездке в наших архивах не сохранилось.

В то время английские купцы предпринимают энергичные поиски новых рынков. Англия первой половины XVI в. – динамично развивающаяся страна. Быстрыми темпами растет производство сукна, идущего возрастающими количествами за границу: в 1564–1565 гг. сукно составляет почти 82% всего экспорта. Однако развитию торговли мешало сложившееся тогда распределение зон влияния ведущих государств Европы. Все дороги в богатые восточные страны оказались в руках португальцев и испанцев, и предприимчивые английские купцы начинают искать новые пути к сказочным сокровищам Голконды. По предложению известного путешественника Себастьяна Кабота в Лондоне организуется экспедиция для исследования пути в Индию и Китай через северо-восток.

Общество «купцов-предпринимателей», образованное с целью разведать пути в сказочно богатые восточные страны, снарядило несколько кораблей и направило их по северному пути в обход уже известных южных, захваченных испанцами и португальцами. И в 1553 г. после трехмесячного опасного и изнурительного плавания к берегу Московии пристал невиданный еще здесь корабль и на твердую землю сошли моряки единственного уцелевшего корабля экспедиции.

До этого, вероятно, ни один английский корабль не огибал Норвегию и не ходил в столь северных широтах, и потому никто не мог рассказать английским морякам о тех странах, которые им предстояло посетить. Как записал один из руководителей экспедиции, перед отправлением «показалось необходимым расспросить, поискать и выяснить все, что можно было узнать о восточных странах света. Послали за двумя татарами, служившими в то время в королевских конюшнях, и позвали переводчика, через которого их расспрашивали об их странах и обычаях их народа. Но они не были в состоянии ответить ничего, касавшегося дела, будучи более привычны (как это сказал весело и откровенно один из них) "пьянствовать, чем изучать строй и наклонности народов"». Вот примерно с таким «запасом» сведений экспедиция и двинулась в путь.

Корабли отправились для «открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых». Три корабля под руководством сэра Хью Уиллоби и старшего кормчего Ричарда Ченслора вышли 11 мая 1553 г. в опасное плавание, которое закончилось гибелью двух судов – они были затерты льдами. Руководитель экспедиции и многие его спутники погибли. Только один корабль – «Эдуард – Благое Начинание» под командованием Ричарда Ченслора благополучно достиг берега, но, правда, не того, о котором мечтали вкладчики компании, отправившие экспедицию: он попал вместо Индии в Московию.

На берегу Северной Двины русские гостеприимно встретили английских моряков, и Ричард Ченслор со своими спутниками отправляется в столицу русского государства – Москву, ко двору царя Ивана Грозного, куда и прибывает зимой 1554 г.

Тогда Россия была лишена возможности общения с Западной Европой из-за враждебного отношения пограничных соседей – ливонских феодалов, правителей Великого княжества Литовского и Швеции, а также Польши.

Польский король Сигизмунд предупреждал королеву Англии Елизавету о том, что правитель Московии «снабжается оружием, до тех пор в этой варварской стране невиданным; всего же важнее, как мы полагаем, – снабжается самыми художниками, так что если впредь и ничего не будут привозить ему, так художники, которые при таком развитии морских сообщений легко ему подсылаются, в самой той варварской стороне наделают ему всего, что нужно для войны и что доселе было ему неизвестно»[6].

Конечно, неожиданное появление английских купцов царю было на руку. Он отчаянно нуждался в новом, свободном пути, по которому мог производиться обмен товарами. Иван Грозный милостиво принял заморских купцов и послал с ними грамоту английскому королю Эдуарду VI, в которой сообщал: «А повелели мы, чтобы присылаемые тобою суда и корабли приходили когда и как часто могут с благонадежностью, что им не будет учинено зла». С тех пор установились более или менее регулярные отношения между двумя странами.

Через три года, в июле 1556 г., царь нарядил и своего посланца к английскому двору, Осипа Непею[7]. Посольство отправилось на четырех кораблях, и в том числе на корабле Ричарда Ченслора, на котором и находился сам Непея. Он совершил долгий переход к Британским островам, но уже недалеко от их берегов налетела буря и разметала корабли. На них находилось еще более десяти русских: везли воск, сало, тюлений жир, меха и прочего на двадцать тысяч фунтов стерлингов, да имущество посла на шесть тысяч. Дойти до берегов Британских островов суждено было только одному кораблю, где находился посол. Корабль после четырехмесячного плавания вошел в бухту на шотландском берегу, для того чтобы разбиться там о скалы. Ченслор, заботясь о спасении посла, погиб сам вместе с сыном; утонули и семь русских из сопровождавших Непею, но царский посол чудом спасся и высадился в Шотландии, где был ограблен; и, как записал летописец, «оттоле его отпустили в Аглиньскую землю».

В феврале 1557 г. Непея отправился из Эдинбурга в Лондон, там он был встречен лорд-мэром и представителями Московской купеческой компании, которые проводили его до дома купца Джона Диммока на улице Фенчерч-стрит (Fenchurch Street)*, где он и остановился. Эта небольшая улица, где жил первый московский посол – как тогда, так и теперь, находится в лондонском Сити.

Отсюда, с Фенчерч-стрит, посол Ивана Грозного отправился на прием к королю Филиппу и королеве Марии, которые приняли его во дворце в Ричмонде очень гостеприимно – «с великою любовию и почестию». Его приглашали на праздники, в его честь Русская компания устроила роскошный прием («notable supper, garnished with musicke, enterludes and bankets» «замечательный ужин, с музыкой, интерлюдиями и угощениями») в залах гильдии суконщиков на Трогмортон-стрит (Throgmorton street)*. Русская компания объявила, что она принимает все издержки по проживанию посла, и подобного, как было отмечено современником, «не бывало в прежние времена, ни в истории».

Осипу возместили, что было возможно, да еще щедро одарили («дачку учинили великую»), а далекому московскому царю послали необыкновенный подарок – льва и львицу «да щеня их живы», которых пришлось везти в Москву, где их устроили на Красной площади во рву (вот где был первый московский зоопарк!). Кроме всего прочего, Непея привез в Москву также и другие подарки, «удобная царскому их достоиньству», но что самое основное, царь Иван IV получил столь желанных западных специалистов: «маистров многих, дохтуров, гораздых различных деланием, и искатели злату и серебру». Король Филипп и королева Мария написали в грамоте, привезенной Непеей в Москву, что «благое основание взаимной дружбы, столь хорошо изъясненное и утвержденное, произведет обильные плоды братской любви и искренней дружбы между Нами и наследниками Нашими, и вечную торговлю между подданными Нашими. И Мы истинно уповаем: как Всемогущему Богу угодно было, по особенной милости и благости своей, в сие Наше время открыть сей путь морем, прежде неизвестный».

Они, заботясь о расширении торговых операций, предоставили русским купцам на случай их приезда (которого, заметим, так и не дождались) освобождение от пошлин, особенное покровительство, назначили, как было написано в грамоте (адресованной по ошибке «принцу Василию», а не Ивану IV), «приличные домы в Нашем городе Лондоне для складки в оных их произведений и товаров, а также в других городах, где окажется для них удобнее»[8].

Отсюда и началась долгая история плодотворных торговых, правда, в основном односторонних, отношений с Англией: как писалось в царском послании, «купцы наши как в прошлое время в твою землю не ездили, так и после в том не будут иметь нужды»[9], так что всеми выгодами торговли воспользовались английские, а не русские купцы. На протяжении почти столетия английские купцы пользовались беспошлинной торговлей, конкурируя с голландскими; англичане имели торговые дворы в Москве, Вологде, Архангельске; их корабли регулярно привозили английские товары, в основном предметы роскоши, в которых нуждался царский двор, и увозили то, в чем нуждался народ в Англии – пеньку, смолу, слюду, сало, меха, деготь.

Для самого Ивана Грозного торговля была отнюдь не самым главным: он, томимый смертельным страхом, надеялся избежать возмездия за жестокости, совершенные им, и убежать из своего царства. Он домогается заключения договора между Англией и Московией и согласия королевы Елизаветы на предоставление ему, как бы сейчас сказали, «политического убежища». С этой целью царь строил «множество судов, барж и лодок… куда свез свои самые большие богатства, чтобы, когда пробьет час, погрузиться на эти суда и спуститься вниз по Двине, направляясь в Англию». Елизавета с готовностью ответила царю: «Мы столь заботимся о безопасности вашей, царь и великий князь, что предлагаем, чтобы – если бы когда либо постигла вас, господин брат наш царь и великий князь, такая несчастная случайность, по тайному ли заговору, по внешней ли вражде, что вы будете вынуждены покинуть ваши страны и пожелаете прибыть в наше королевство и в наши владения, с благородною царицею, супругою вашею, и с вашими любезными детьми, князьями, – мы примем и будем содержать ваше высочество с такими почестями и учтивостями, какие приличествуют столь великому государю, и будем усердно стараться все устроить в угодность желанию вашего вел-ва, к свободному и спокойному провождению жизни вашего высочества со всеми теми, которых вы с собою привезете».

Отношения с королевой Елизаветой менялись в зависимости от настроения царя: если она проявляла вполне объяснимую осторожность в ответ на домогательства Ивана, то он мог и перейти рамки дипломатического этикета. В 1569 г. царь Иван отправил дворянина Андрея Совина в Англию с поручением добиться заключения договора о дружбе и предоставлении военной помощи. Елизавета, не желая давать далеко идущие обязательства, предпочла быть сдержанной. Тогда царь Иван в приступе раздражения мог отправить королеве такое письмо: «И мы чаяли того что ты на своем государьстве государыня и сама владееш и своей государской чести смотриш и своему государству прибытка. И мы потому такие дела и хотели с тобою делати. Ажно у тебя мимо тебя люди владеют и не токмо люди но мужики торговые и о наших о государских головах и о честех и о землях прибытка не смотрят а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываеш в своем девическом чину как есть пошлая девица»[10].

В другой раз, будучи в более благосклонном настроении, царь Иван отправил еще одно посольство в Англию к той же самой «пошлой девице». В 1582 г. дворянин Федор Писемский и подьячий Неудача (вот какие имена были!) Ховралев везли предложение заключить договор о дружбе, также им было поручено выяснить, можно ли надеяться на женитьбу царя Ивана на незамужней племяннице королевы Марии Гастингс. Царь указал Федору «ее высмотреть накрепко: какова ростом, сколь велика? и какова обличьем, бела ль или смугла?». На неудобный вопрос – как же быть с тем, что царь был уже женат, послам, ничтоже сумняшеся, следовало отвечать: «Государь взял за себя в своем государстве боярскую дочь, а не по себе. А будет королевнина племянница дородна [это, надо думать, было особенно важно]… и государь наш, свою оставя, зговорит за королевнину племянницу»[11].

Через пять недель беспокойного плавания послы прибыли в Англию, где их поместили под Лондоном «до указу в селе Татномгейкрасе» (под этим скрывается Tottenham High Cross), потом перевели «в ыное место, в село Вулучь» (т. е. Woolwich), где дали им двор «лутче и пространнее того двора», где они жили ранее. Они получили аудиенцию у королевы, которая приняла их в Виндзорском замке недалеко от Лондона.

Елизавета постаралась отвести угрозу женитьбы и описала предполагаемую невесту так, чтобы надежды у жениха не оставалось: «Она не красна, и неможет добре, и лежала воспицей [болела оспой] и лице ее красно и ямовато». На одном из приемов послу все-таки удалось увидеть Марию Гастингс, и тут он сам мог оценить ее: она оказалась «ростом высока, тонка, лицом бела, очи серы, волосом руса, нос прям, у рук пальцы тонки и долги». На приеме русский посол к вящему изумлению ее и присутствовавших придворных[12] неожиданно пал ниц к ногам Марии, затем поднялся и, не поворачиваясь спиной (а вдруг она станет царицей…), быстро побежал назад; сказывалась, видно, долголетняя тренировка при московском царском дворе. Но Мария Гастингс ничуть не горела желанием отправиться куда-то на край света и выйти замуж на русского царя. Сватовство ничем не кончилось, но ее еще долго дразнили «царицей Московии».

Непонимание реалий обычной жизни двух далеких государств подчас приводило к неожиданным осложнениям. Так, в ноябре 1584 г. ко двору королевы Елизаветы прибыл московский гонец Роман Бекман, которого королева принимала в дворцовом саду, гуляя по аллее и беседуя с ним, показывая этим высокую степень доверия. «И как королевна пришла в сад… а мне велела ходить подле собя, да учала меня спрашивати…», – сообщал гонец. В Москве поняли так, что Елизавета говорила с гонцом в огороде (о саде в Москве и не слыхивали), и послали ей строгий «выговор», на который королеве пришлось отвечать: «…а то место, где перед нами был есть, место честное, блиско нашей палаты, а там ни кого много не пускают, только великих и любительных приятельных слуг»; она уверяла оскорбленных москвичей, что «в том огороде нет ни луку, ни чесноку».

Вступление на трон Бориса Годунова в Англии приветствовали: «Да томуж мы радуемся, что наш доброхот учинился на таком преславном государстве по избранию всего народа…» В 1600 г. в Англию с официальным известием о восхождении на трон послали особое посольство, во главе которого стояли дворянин Григорий Иванович Микулин и подьячий Ивашка Зеновьев.

Отправились они на английских судах из Архангельска 17 августа и почти через месяц, 14 сентября, подошли к берегу Англии, вошли в Темзу и «шли рекою Темзью до городка Грявзендя [Грейвзенд, Gravesend] сорок верст; а все те городки, которых шли мимо, камены, с посады; и села стоят по берегу – вотчины княженетцкие и боярские, и алдарманов (олдермены, т. е. члены лондонского муниципалитета. – Авт.) и гостей»[13]. Как было описано в отчете посла, в Лондоне, «как Григорей и Ивашка вышли из судов на берег, и встретил Григорья и Ивашка королевнин дворовой воевода, лорд Харберт Пенброк[14], а с ними князи, и дворяне, и дети боярские, и алдраманы, и гости на жеребцах и конех, в наряде и в золотых чепях, человек с триста…». После устройства «на подворье» послам сообщили, что «Великая де государыня наша, Елисавет-королевна, велела вам сегодни, после стола, быти у себя на посольстве в селе своем, в Речманте, от Лунды десять верст, и прислала под вас кочи (coaches – кареты) свои, в чем вам ехати, и велела мне с вами ехати в приставех и вы будьте готовы». Здесь речь идет о Ричмонде*, который сейчас в сущности уже часть Лондона.

Послы провели в Лондоне несколько месяцев и стали свидетелями мятежа, поднятого фаворитом королевы графом Эссексом, о чем они подробно сообщили (надо думать, что Борису Годунову было любопытно узнать, как там в Англии обходятся с мятежниками…). Эссекс надеялся, что его поддержат «Лунские посадцские люди, потому что преж всего как он был в королевнине великом жалованья, и как он королеве служил правдою, и с недруги ее бивался, и в ышпанскую землю воевать хаживал в великих воеводах, и везде ославился своим богатырством, и разумом, и счастьем, и за то его всею Английскою землею добре любили». Микулин сообщал, что «…учинилася в Лунде великая смута в людех: город заперли, и улицы чепми замкнули, [и люди] учели ходить в збруе, в доспехах и с пищалми». Мятеж подавили и Эссекса казнили 24 февраля 1601 г. в Тауэре, «после его по нем в Лунде было великое сетование и плач великой во всех людех».

Посольство Микулина закончилось в июле 1601 г., он направился обратно на родину и по дороге увидел многие корабли знаменитого английского флота, а по возращении в Москву сообщил о своих впечатлениях: «…стоят 26 караблей воинских, а на них многой наряд – пушки медяные и железные, а карабли великие, высокие, долгие; а живут деи на них в воинское время по семи сот и по осми сот, а на иных и по тысяче; а пушек на карабле по сороку и по пятидесят, а на иных по штидесят и болши».

Борис Годунов, умный и дальновидный правитель, понимал, что надобно своих русских учить наукам, а не надеяться только на наемных западных специалистов. Как отметил еще Карамзин, «в усердной любви к гражданскому образованию Борис превзошел всех древнейших Венценосцев России, имев намерение завести школы и даже Университеты, чтобы учить молодых Россиян языкам Европейским и Наукам». Но по замечанию такого осведомленного и надежного свидетеля, как Конрад Буссов, иноземец, состоявший на службе у него, намерению Годунова распространить европейское образование в Московии воспротивились «монахи и попы». Они «ни за что не хотели согласиться, говоря, что земля их велика и обширна и ныне едина в вере, в обычаях и в речи и т. п. Если же иные языки, кроме родного, появятся среди русских, то в стране возникнут распри и раздоры и внутренний мир не будет соблюдаться так, как сейчас». С давних времен православная церковь стояла на страже невежества и мракобесия…

Однако Годунов не остановился перед тем, чтобы отправить русских юношей в Европу для обучения языкам. Так, при нем впервые были посланы в Европу несколько молодых юношей: в 1602 г. в Англию из Архангельска отправились «Микифорка Олферьев сын Григорьев, Софонко Михайлов сын Кожухов, Казаринко Давыдов и Федька Костомаров». Они должны были обучаться в лучших английских учебных заведениях: Винчестере, Итоне, Кембридже, Оксфорде.

Много лет сведений о них нет: царь Борис умирает, в стране начинается Смута, на престоле меняются самозванцы и до русских юношей никому не было дела. С установлением относительного порядка в России о них все-таки вспомнили: в каких-то приказных бумагах отыскались записи. Русское правительство забеспокоилось и наказало своему послу узнать о них. Как выяснилось, после обучения в университетах один из них стал англиканским священником в Лондоне, другой жил «в Ирлянской земле от короля их секретарь», третий и четвертый «в Индейской земле от гостей в торговле [т. е. в Ост-Индской компании]».

Оказалось, что они, «позадавневшие» в Англии, совсем не рвутся назад. Как сообщал посол, Никифор Григорьев «на нашу православную веру говорит многую хулу и боится, чтобы его вместе с товарищи не выдали снова в Московское государство». Его все-таки удалось привести к русскому послу и уж хотели насильно вернуть в родное лоно, да не вышло – удалось ему убежать. Англичане, за помощью к которым обратился посол, категорически отказались помогать в высылке – уже тогда Англия не выдавала беженцев и уважала достоинство частного человека, ни в грош не ценившегося на родине. Через несколько лет другой посол опять пытался вернуть беглецов. Он встретился с тем же Никифором Григорьевым, убеждая его, чтобы он «поехал бы в Москву, и государеву милость ему сказывал, и не боялся, и всякими мерами ему разговаривал». Но Никифор, зная, конечно, какими «милостями» он будет награжден на родине, отказался вернуться, и, как возмущенно записал посол, Никифор от него «пошел, а образом [т. е. так, как следует перед царским послом] не кланеетца». Так и не удалось, несмотря на неоднократные настойчивые попытки русских послов, вернуть обратно русских беглецов, одних из первых в длинном ряду невозвращенцев.

Недавно историк Кэти Шулински (Cathy Czulinski) сумела выяснить судьбу тех, кого 400 лет тому назад русский царь и судьба забросила так далеко от родины. Рассказ о них очень занимателен и, как замечает автор, мог бы послужить основой захватывающего приключенческого романа.

Итак, двое оказались «в Индейской земле» – это были Казаринко Давыдов и Софонко Михайлов, завербовавшиеся на службу в английскую Ост-Индскую компанию и отправившиеся на остров Яву в качестве торговых агентов. Кассариан Давыд и Софоний Кожушке, как они именовались там, много лет провели на разных островах индонезийского архипелага, скупая и отправляя в Англию пряности и алмазы. Судя по их донесениям, обнаруженным историком в архивах, им пришлось несладко: тут и жестокая конкуренция со стороны голландской Ост-Индской компании, и воинственные племена, отнюдь не приветствовавшие незваных пришельцев, и плен, и заточение, и настоящие военные действия, и неожиданные встречи с друзьями…

Но чем и как окончилась их жизнь, так и осталось неизвестным…

Третий студент – Федор Костомаров, как мы знаем из посольских донесений, стал «королевским секретарем» в Ирландии, т. е. одним из многих английских чиновников. В Ирландии он женился и более о нем ничего не известно. Автор предположил, что все сведения о нем исчезают из ирландских источников потому, что он мог уехать, как сделали многие ирландцы, в далекие земли Нового Света.

Более всего мы знаем о последнем студенте – Никифоре Олферьеве сыне Григорьеве, известном в Англии как Mikipher Alphery. Он окончил Оксфорд, защитился на степень бакалавра, стал сначала дьяконом, потом англиканским священником. Он женился, в семье родилось 8 детей, в 1618 г. стал настоятелем церкви в деревне Woolley недалеко от города Huntingdon в Восточной Англии (примерно в 100 км к северу от Лондона[15]). Во время преследований войсками Кромвеля господствующей церкви Никифора буквально выкинули и из церкви, и из церковного дома. Он пережил немало трудностей, пока наконец, с возвращением на престол династии Стюартов, зажил более спокойно. В последние годы он жил в Лондоне, в районе Хаммерсмит, а в 1668 г. скончался.

До нашего времени дошла подробная запись о посольстве Герасима Дохтурова, посланном царем Алексеем Михайловичем, сделанная, вероятно, переводчиком Федором Архиповым. Посольство было отправлено в Англию с известием о вступлении царя на престол (это произошло 14 июля 1645 г.) и с заданием «проведывать всяких новостей» – ведь тогда король Карл I вел ожесточенную борьбу с парламентом, и Москва интересовалась такими необычными событиями.

Посол Герасим Дохтуров после долгого и трудного плавания прибыл в Лондон 14 ноября 1645 г. Его торжественно встретили представители Московской компании и после короткого пребывания у «торгового человека на дворе» в «королевском селе» Гринвиче «приняли с тово двора в судно с чердаком о двунадцати гребцах» и повезли в предназначенный ему дом в Лондоне. Посол не преминул подробно описать диковинное судно: «А чердак с лица резной золочен, а внутри подволока и стены обиты бархатом рудожелтым, и по лавкам подушки обшиты тем же бархатом, и по полу посланы ковры, на гребцах платья сукно скорлат [ткань красного цвета], а на платье на плечах нашиты клейма серебром королевские. И в то судно сели с гонцом Гарасимом Дохтуровым говорнар [governor, т. е. управитель, губернатор] да 6 человек гостей, а кумпанея ехали в ыных судах». В пути по Темзе русского гонца приветствовал пушечный салют с кораблей, которые, как объяснили ему представители Московской торговой компании, «ходят к Архангельскому городу». Парламент на своем заседании определил ему резиденцию – один из секвестрованных домов на улице Чипсайд* (Cheapside) в Сити. Царский гонец по приезде в Москву подробно описал свое пребывание в Англии, особенно упирая на то, что парламент его не пустил к королю, враждовавшему с ним. Как ему сказали, «тебя, Герасима, х королевскому величеству не пропустят, для того чтоб над тобой дурна какова не учинилось»[16]. А когда короля арестовали, то прямо заявили: «…тебя, Герасима, к нему не отпустят, потому что он ничем не владеет».

Царский гонец провел в Лондоне несколько месяцев и уехал оттуда 27 мая 1646 г.

В царствование Алексея Михайловича, внука первого Романова, избранного на московский трон, отношения с Англией претерпели значительные изменения. Русские купцы, так же как и нидерландские, неоднократно протестовали против предоставления англичанам права беспошлинной торговли, которое они получили еще при Иване Грозном, и в 1649 г. это право было отобрано: царь Алексей Михайлович указал англичанам «со всеми своими животы ехать за море, а торговать с московскими людми всякими товарами, приезжая из-за моря у Архангельского города, а к Москве и в городе с товарами и без товаров не ездить». Внешним поводом для указа было то, что «англичане всею землею учинили большое зло; государя своего Карлуса-короля убили до смерти».

После реставрации Стюартов и вступления на трон Карла II, сына казненного короля, царь Алексей послал в Англию князя Петра Прозоровского с поздравлением новому королю и с тайным заданием занять значительную сумму денег. Встретили посла чрезвычайно пышно: стреляли из пушек, толпы народа кричали «ура!», устроили торжественный прием, но в деньгах Карл, однако, отказал. Взамен, как рассказывали, предложил князю полюбоваться изяществом англичанок: подозвал фрейлину, которая показала свою красоту, для чего ей пришлось отказаться от значительной части своего туалета. Осталось неясным, была ли такая замена для посла адекватной…

Отношения России и Англии во все продолжение царствования Алексея Михайловича оставались довольно прохладными, что объяснялось отсутствием общих интересов, ибо былые торговые привилегии в России английские купцы так и не смогли получить, а английское правительство совсем не было заинтересовано помогать России в войне против турок, которые, по уверению царского посла, посетившего Лондон в 1673 г., собирались причинить «разорение и невинных християнских душ кровопролитие».

Интересно отметить, что посол в 1672 г. Андрей Виниус оставил характеристику политического устройства Англии, которую, надо думать, не без интереса, но без всякой пользы прочли при московском дворе: «Правление Английского королевства, или, как общим именем именуют, Великой Британии, есть отчасти монархиально (единовластно), отчасти аристократно (правление первых людей), отчасти демократно (народоправительно). Монархиально есть, потому что имеют англичане короля, который имеет отчасти в правлении силу и повеление, только не самовластно. Аристократно и демократно есть потому: во время великих дел, начатия войны, или учинения мира, или поборов каких денежных, король созывает парламент или сейм. Парламент делится на два дома: один называют вышним, другой нижним домом. В вышнем собираются сенаторы и шляхта лучшая изо всей земли; в другом собираются старосты мирских людей всех городов и мест, и хотя что в вышнем доме и приговорят, однако без позволения нижнего дома совершить то дело невозможно, потому что всякие поборы денежные зависят от меньшего дома. И потому вышний дом может назваться аристокрация, а нижний демокрация. А без повеления тех двух домов король не может в великих делах никакого совершенства учинить»[17].

Последующие попытки склонить англичан вмешаться в русско-турецкие отношения могли объясняться только незнанием русскими европейской обстановки, как следствие многовековой самоизоляции Московии, которую разрушил Петр I.

Петр I

Петр совершил еще невиданное в русской истории – царь уехал за границу!

Если раньше царь покидал Кремль, то он поднимался с грузным обозом помолиться в многочисленных монастырях, а если уж пришлось воевать с соседом, то иногда и самому приходилось выходить с войском. А тут, царь – и отправился бог знает куда! К еретикам, в самое их логово, в Европу!

После осады Азова Петр ясно представлял себе, что Россия не может обойтись без флота, которого у нее никогда и не было – надо было начинать с нуля, и если еще можно было построить большие лодки, то настоящие военные корабли никто не умел ни проектировать, ни реально строить. Как писал царь позднее, он «умыслил искусство дела того ввесть в народ свой». Для всего этого надо было ехать самому туда, откуда приехали его новые знакомцы из Немецкой слободы: «…и того ради многое число людей благородных послал в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного». Петр писал, что решение отправиться самому в далекие страны было совершенно необычным: «И что дивнейше, аки бы устыдился монарх остаться от подданных своих в оном искусстве, и сам воспринял марш в Голландию»[18].

Царь снарядил посольство, официальной целью которого было проведение переговоров о союзе против турецкого султана. Во главе него он поставил своего нового друга Франца Лефорта, а с ним опытных дипломатов – боярина, главу Посольского приказа Федора Головина и дьяка Прокопия Возницына, сам же он отправился под именем Петра Михайлова, скромного десятника. Посольство было огромным: 2 марта 1697 г. на тысяче саней в Европу двинулись 250 человек с огромным багажом. Первым городом за границей была Рига, где пришлось менять сани на коляски, причем пришлось переплачивать, так как рижские купцы не уступали и, как с возмущением писал тогда Петр, «за копейку матерно лаются и клянутся, а продают втрое»[19].

В начале августа Петр уже был в Саардаме, устроился на работу, купил необходимые инструменты и приступил к работе на верфи Ост-Индской компании, «вдав себя с прочими волонтерами своими в научение корабельной архитектуры, в краткое время в оном совершился, что подобало доброму плотнику знать, и своими трудами и мастерством новый корабль построил и на воду спустил».

Несмотря на то что Петр очень высоко ценил мастерство голландских строителей кораблей, он хотел не только овладеть практическими навыками, но и познакомиться с корабельной архитектурой, изучить теорию, а это можно было сделать, по общему мнению, только в Англии[20]. Как вспоминал позднее Петр, он «просил той верфи баса [мастера] Яна Поля, дабы учил его препорции корабельной, которым ему чрез четыре дня показал. Но понеже в Голландии нет на сие мастерство совершенства геометрическим образом, но точию некоторые принципии, прочее же с долговременной практики, о чем и вышереченный бас сказал и что всего на чертеже показать не умеет, тогда зело ему стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. И по нескольких днях прилучилось быть его величеству на загородном дворе купца Яна Тесинга в компании, где сидел гораздо не весел ради вышеписанной причины; но когда между разговоров спрошен был: для чего так печален? тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них в Англии сия архитектура так в совершенстве, как и другие, и что кратким временем научиться мочно. Сие слово его величество зело обрадовало…»[21]

Он встретился в Голландии с английским королем Вильгельмом III, который был одновременно и голландским штатгальтером (т. е. фактическим главой государства). Встреча состоялась 1 сентября 1697 г., а в конце ноября Петр получил письмо от английского адмирала лорда Кармартена, в котором сообщалось, что Петра ожидает в Англии щедрый подарок – специально строившаяся для него яхта «Royal Transport»: «… сей корабль, хотя малый, вручен будет Вашему Царскому Величеству в своем довольном совершенстве… мое намерение в строении сего корабля не токмо было пригожество и удобность, но дабы и спешно ходом и сильнее был, нежели иные корабли, которые того величиною превосходят». Тут уж, конечно, Петр не мог медлить, и начались сборы. С Петром ехали Александр Меншиков, только что пытанный в Москве Яков Брюс[22], медики Петр Постников и Иван Термонт, переводчик Петр Шафиров и другие, всего около полутора десятка человек, которым специально «для англинского походу» шилось платье, покупались шелковые чулки, кисейные галстуки и манжеты, шпаги, пояса, перчатки, перевязи, парики, шляпы с перьями и без оных, а также – зима ведь! – муфты, против которых дьяк, не знакомый с такими деталями мужского туалета, написал в расходной книге посольства для пояснения русское слово – «рукава».

Отправились на яхте из Амстердама 17 января (везде новый стиль, отличающийся на десять дней от принятого в России) 1698 г. и в городе Хеллевутслейс (Hellevoetsluis – на западе Голландии) вечером перебрались на английские суда. За Петром выслали целую флотилию, состоящую из двух военных кораблей, в том числе флагманского корабля вице-адмирала Дэвида Митчелла «Йорк», двух яхт и шлюпа. Утром 19 января отправились в путь, а «погода была: великий ветр был ост-норд-ост и шли в пол паруса; в ночи також». Петр с любопытством осматривал корабль, к удивлению моряков влезал на мачты, приглашая следовать за собой самого адмирала, каковую честь он вежливо отклонил, ссылаясь на свою тучную комплекцию. На следующий день утром увидели побережье Англии, и тут услышали пушечный салют, произведенный из города Арфот (Deptford), потом посольство перебралось на яхты «Мэри» и «Генриетта и Изабелла», а Петр, чтобы не быть узнанным, поместился на грузовом баркасе. Суда вошли в Темзу, шли всю ночь и остановились у доков св. Екатерины, совсем рядом с Тауэром; там опять пересели, но теперь уже на гребные суда, прошли мимо Тауэра, потом под Лондонским мостом, и 21 января 1698 г. недалеко от него на берег Англии вступил Петр.

В то время Лондон был крупнейшим городом Европы: в начале XVIII в. численность его населения составляла 675 тыс. человек. Он интенсивно отстраивался после Великого пожара 1666 г., когда почти все Сити выгорело дотла: исчезло более 13 тыс. домов, 80 церквей, строения на Лондонском мосту, более 50 зданий лондонских торговых гильдий, склады и пр. Властям представили два плана восстановления и перепланировки города, но радикальные меры по изменению города так и не были проведены в жизнь: не хватило средств и помешало право частной собственности – «дом англичанина его крепость», хотя и были приняты важные постановления, регулирующие застройку. Восстанавливались старые и строились новые церкви по проектам известного архитектора Кристофера Рена, достраивался и его грандиозный собор св. Павла. Восстановление шло быстрыми темпами и уже через короткое время Сити покрылось новыми кирпичными домами с черепитчатыми крышами (деревянные дома с соломенными уже совсем исчезли), к западу от Сити в Вест-энде на бывших пустырях росли дома и особняки богатых владельцев.

Город являлся важным морским портом (в год приезда Петра Лондонский порт посетило 13 444 корабля), а Темза, самая главная и оживленная магистраль города, была покрыта десятками больших и малых судов, на ее берегах к востоку от города находились многочисленные верфи и доки. Единственный мост через Темзу кишел толпами прохожих, улицы оглашались криками сотен торговцев: «А вот голландские носки, четыре пары за шиллинг!», «Горячие печеные груши и яблоки!» Быт лондонцев разительно отличался от того, к какому привык Петр в России: уличное освещение, сотни магазинов, конечно, привлекли его внимание. Город предлагал много возможностей для ищущих отдыха и развлечений: работали театры, пользовавшиеся неизменным вниманием лондонцев, на улицах чрезвычайно много новомодных кофейных домов, превратившихся в общественные клубы, где можно было не только выпить кофе или шоколад, но и почитать газеты и послушать завсегдатаев. Многих лондонцев и приезжих привлекали сады Воксхолла на правом берегу Темзы, где можно было посетить представления фокусников, актеров, жонглеров; отдохнуть; закусить в тавернах и ресторанах.

По прибытии Петр вышел на берег Темзы поблизости от современного моста Хангерфорд (Hungerford) и расположился со свитой в одном доме из числа трех, заранее нанятых для него на Норфолк-стрит[23]. По просьбе царя дом был выбран небольшой, совсем не роскошный, но с обязательным выходом на реку. Ныне он, как и вся улица, сломан, улицы Норфолк не существует – она шла к югу от Стренда к реке и помещалась между современными Саррей-стрит и Эрандел-стрит (Surrey and Arundel Streets). Здесь все теперь застроено заново (как пишет английский историк, все «безобразно перестроили»[24]).

Сразу же после приезда Петр и его спутники сели за обед, в это время появился королевский посланник с приветствием от короля. Сам король Вильгельм III посетил Петра через два дня. Чтобы не привлекать внимания (возможно, по просьбе Петра), он приехал в скромном экипаже, сопровождаемый только несколькими спутниками. Петр не был одет для приема и встретил короля в рубашке с короткими рукавами. Как сообщал об этом венский посол, «король перед тем, как отправиться в парламент, совершенно инкогнито сделал визит царю в карете графа Ромни и в сопровождении только этого графа, Альбермарля и одного гвардейского капитана и застал его неодетым, в одном только жилете. Датский принц Георг сделал также визит, причем это свидание происходило стоя. Царь еще не отдал ответных визитов. Его образ жизни совершенно необыкновенный. Он спит вместе с так называемым князем Александром (Имеретинским), с одним медиком и еще с тремя или четырьмя лицами в одной небольшой комнате…»

Король вошел в маленькую комнату, где Петр ночевал – окна в комнате не открывались со времени его приезда и воздух был настолько спертым, что король, невзирая на холод и на свою астму, попросил открыть окно. Визит продолжался только полчаса да был еще омрачен тем, что на короля прыгнула обезьяна, которую зачем-то привез Петр, и почти все время визита пришлось улаживать неприятный инцидент. На следующий день Петра посетил принц датский Георг, муж будущей королевы Англии Анны. Это были единственные официальные визиты в первое время: Петр старался соблюдать инкогнито. Только 23 января 1698 г. он нанес ответный визит королю Вильгельму III. Тогда король жил не у реки в старинном дворце Уайтхолл*, с XVI в. служившем королевской резиденцией начиная с Генриха VIII. Так как речной воздух действовал на его астму, он выбрал сравнительно далеко расположенный Кенсингтонский дворец*, который еще и сейчас является помещением для членов королевской фамилии. Петр I приехал сюда, сопровождаемый только двумя спутниками и адмиралом Митчеллом, и, боясь, что его узнают, поспешно прошел через заднюю дверь.

Петр вообще избегал парадных приемов, людных мест, непроизводительной траты времени и все время старался быть как можно менее заметным. Так, во время визита в парламент, он настоял на том, чтобы его никто не видел, и поэтому он поместился в небольшой комнатке с окошком под самой крышей, из которого был виден зал заседаний, что дало повод одному из лондонских остряков сказать, что он видел одновременно двух царей – одного на земле (т. е. в зале Парламента), другого на небе (под крышей).

В Кенсингтонском дворце Петра привлекли не картины и другие произведения искусства: все его внимание было поглощено устройством, стоявшим на королевском камине и показывающим направление ветра. В это посещение Петр согласился позировать одному из самых тогда известных европейских живописцев Готфриду Кнеллеру, создавшему прекрасный портрет царя, возможно, самый лучший и, как свидетельствовали современники, очень похожий на оригинал. Те англичане, которые не знали Петра, но видели его портрет на родине, тут же узнавали царя в Москве. Портрет находился в Виндзоре, потом во дворце Хэмптон-корт, а сейчас он вернулся в Кенсингтонский дворец, в то месте, где был написан более 300 лет тому назад.

Зима 1698 г. была весьма суровой, и Темза покрылась льдом. Поэтому Петр не плавал по реке и не посещал доков, а оставался в Лондоне. Надо думать, что сопровождающие показывали Петру то, что обычно видят туристы в Лондоне. Известно, что он осматривал Монумент:* об этом посещении было записано в журнале путешествия под 4 апреля 1698 г.: «Были в городе и на столбе, с которого весь Лондон знать». Автор «Деяний Петра Великого» Иван Голиков рассказывает более подробно: «…восходил еще на тот высокий столп, который построен в память бывшаго в Лондоне великаго пожара, который приписывали Римским Католикам, с котораго видал весь город; он рассматривал его в зрительную трубу, и у предводивших его расспрашивал о всем с великою подробностию».

Царь посетил Королевское общество (аналог Академии наук), обсерваторию в Гринвиче*, замок Тауэр*, был на фабриках и в мастерских и везде требовал, чтобы ему показывали работающие машины, он изучал чертежи, спрашивал о технических деталях.

Он побывал в часовой мастерской под вывеской «Циферблат и Корона» («Dial and Crown») на Эссекс-стрит (Essex Street) недалеко от оживленной улицы Стренд. Мастерская принадлежала Джону Карте, у которого царь приобрел часы. Рассказывали, что Петр настолько увлекся часовым мастерством, что научился чинить и собирать часы. Он также купил чучела крокодила и меч-рыбы, нашел время поинтересоваться, из чего делают в Англии гробы, купил один и послал его в Москву. Дело в том, что в России делали их долблеными из дуба, нужного для флота и других нужд, а в Англии из дешевых сортов древесины, что не прошло мимо внимания Петра.

В парламенте он внимательно выслушал прения по поводу налогового законодательства и был удивлен размерами поступлений по новому закону – полтора миллиона фунтов, но ему сообщили, что ранее законам в казну поступали в три раза более крупные суммы.

Как вспоминали, Петр тогда сказал своим русским спутникам: «Весело слышать, когда подданные открыто говорят своему царю правду, – и добавил, – вот чему надо учиться у англичан». Правда, он же и предостерег: «Английская вольность здесь [т. е. в России] не у места, как к стене горох».

Почти сразу после приезда, 25 января, он посетил театр, где видел пьесу «Пророчица, или Диоклетиан» ("The Prophetess, or Diocletian"). Второй раз Петр побывал в театре 24 февраля, когда шла пьеса «Королевы-соперницы, или, смерть Александра Великого» ("The Rival Queens, or The Death of Alexander the Great"). Может быть, было и третье посещение – 20 февраля.

Где же находился тот театр, в котором побывал Петр? Как утверждает английский исследователь – в саду Дорсет* (Dorset Garden), который был также известен как Герцогский театр (Duke’s Theatre – сцена его была украшена гербом герцога Йоркского), построенный архитектором Кристофером Реном.

Конечно, все внимание публики было приковано к появлению такого необыкновенного гостя, и Петру пришлось в ложе прятаться за спины своих спутников. Театральная постановка его не очень заинтересовала, возможно, сказывалось незнание языка, хотя с ним все время находился переводчик (тот самый адмирал, который привез его в Англию – Джон Митчелл).

Однако посещение театра не осталось вовсе бесплодным: Петр познакомился с актрисой Летицией Кросс, которая и разделяла с ним удовольствия жизни во все время его пребывания в Англии. Любопытный рассказ об этом был записан механиком царя Андреем Нартовым: «Царь Петр Алексеевич во молодых летах, в 1698 г., будучи в Лондоне, познакомился чрез Меншикова, который неотлучно при нем в путешествии находился и в роскоши и сладострастии утопал, с одной комедианткой по прозванию Кросс, которую во время пребывания своего в Англии иногда для любовной забавы имел, но никогда однако ж сердца своего никакой женщине в оковы не предавал, для того чтобы чрез то не повредить успехам, которые монарх ожидал от упражнений, в пользу отечества своего восприятых. Любовь его не была сильная и нежная страсть, но единственно только побуждение натуры. А как при отъезде своем с Меншиковым послал он к сей комедиантке пятьсот гиней, то Кросс, будучи сим подарком недовольна, на скупость российского царя жаловалась и просила его, чтоб он государю о сем пересказал. Меншиков просьбу ея исполнил, донес его величеству, но в ответ получил следующую резолюцию: Ты, Меншиков, думаешь, что я такой же мот, как ты! За пятьсот гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила своим передом». На сие Меншиков отвечал: «Какова работа, такова и плата»».

При посещении Королевского общества (Royal Society) Петр встретил многих из тех, с кем общался в Англии, т. к. они были членами Общества, или, как их называют, fellows. Образованное незадолго перед тем, в 1660 г., общество, полное название которого звучит, как «Королевское общество для развития знаний о природе», в которое избирались наиболее выдающиеся представители научной мысли Англии, существует и сейчас, пользуясь огромным авторитетом во всем мире. Оно тогда находилось в Грэшем-Колледж (Gresham College) (в переулке Барнардз-инн (Barnard’s Inn) в Сити недалеко от площади Холборн (Holborn)). Утверждалось, что Петр беседовал с астрономом, математиком и физиком Эдмундом Галлеем, когда он посетил Гринвичскую обсерваторию. Возможно, что он в той же Гринвичской обсерватории беседовал с Фарварсоном, математиком, которого уговорил уехать в Москву, где его и подстерегла смерть – на улице Сретенке недалеко от Сухаревой башни, где он преподавал в Навигацкой школе.

Во время плаваний по Темзе Петр неоднократно проходил мимо Гринвичского госпиталя и всегда думал, что это роскошное здание было королевским дворцом, но когда посетил его и узнал, что оно предназначено для содержания престарелых моряков, был настолько поражен, что как-то сказал королю: «Если бы я был советником вашего величества, то я бы перевел двор в Гринвич, а Сент-Джеймский дворец превратил бы в богадельню».

Несколько раз Петр посетил Тауэр, где ему показывали тюрьму, в которой «честных [т. е. знатных] людей содержат за караулом», рассказывали о событиях, связанных с замком, и показали всякие редкости, но поостереглись обратить его внимание на топор, которым отрубили голову королю Карлу I, боясь, что разгневанный таким напоминанием царь может схватить его и выбросить в Темзу, «дабы не давать повода вспоминать о том, какое впечатление на его отца царя Алексея и на весь русский народ произвела казнь короля».

Тауэр привлекал Петра главным образом тем, что там находился монетный двор, управляющим которого был знаменитый ученый Исаак Ньютон, но Петр вряд ли встретился с ним, т. к., вероятно, Ньютон тогда жил в Кембридже. В Тауэре Петр внимательно знакомился с производством и отделкой монет – русские монеты и русское денежное хозяйство были примитивны, и Петр по возвращении в Россию занялся кардинальным реформированием монетного дела, в частности чеканкой на иностранных машинах новых монет, избавляясь от ненавистных ему «старый вшей», как он называл крошечные и небрежно сделанные русские копейки.

Во время пребывания Петра I в Лондоне его привели в Вестминстер-холл*, где он увидел много людей в мантиях и париках. Ему сказали, что все они юристы, законники. «Законники? – удивился Петр. – В моем государстве только двое таких законников, и когда только вернусь, обоих повешу». Петр посетил верфь под Лондоном, в Редриффе (недалеко от Детфорда), где для него строился корабль, а также поехал в городок Чэтем у впадения реки Медуэй в Темзу и наблюдал за спуском на воду военного корабля на верфи в Редклифе (так назывался небольшой городок, где были построены первые доки, теперь лондонский район Rotherhithe), основанной еще королем Генрихом VIII.

Специально для Петра король Вильгельм устроил морские маневры и пригласил его в Портсмут. Петр был восхищен увиденным и сказал адмиралу Митчеллу, что быть английским адмиралом лучше, чем русским царем, чем его, вероятно, и не удивил. На обратном пути царь и сопровождающая его небольшая свита остановились в селении примерно на полдороги от Лондона. Сохранился любопытный счет, по которому можно судить, как ели в то время россияне. За завтраком съели половину барана, четверть ягненка, десять куриц, двенадцать цыплят, семь дюжин яиц, выпили три кварты (кварта несколько больше литра) бренди и шесть кварт вина с пряностями; обед же состоял из 5 стоунов (один стоун равен 6,3 кг) говядины, одного барана весом 56 фунтов (фунт – это почти 0,5 кг), трех четвертей ягненка, плеча и филе телятины, 8 куриц, 8 кроликов, двух дюжин с половиной сухого вина и дюжины кларета.

Как ни старался Петр сохранить инкогнито (его имя так ни разу и не появилось в «London Gazette», единственной официальной тогда газете), это ему не удавалось: его узнавали на улицах, в пабах, на верфях. Как писал английский историк Томас Маколей в своей «Истории Англии», «его величественная фигура, его лоб, показывающий ум, его проницательные черные глаза, его татарский нос и рот, его приветливая улыбка, выражение страсти и ненависти тирана-дикаря в его взгляде, когда он хмурил брови, и в особенности странные нервические конвульсии, по временам обращавшие на несколько секунд его лицо в предмет, на который нельзя было смотреть без ужаса, громадное количество мяса, которое он пожирал, пинты водки, которые он выпивал и которая, по рассказам, была заботливо приготовлена его собственными руками, шут, юливший у его ног, обезьяна, гримасничавшая у спинки его стула, – все это было несколько недель любимым предметом разговоров. А он между тем избегал толпы с гордой застенчивостью, разжигавшей любопытство»[25].

Но бывало и так, что он оставался не узнанным. Как-то он вместе с маркизом Кармартеном шел по Стренду, одной из главных и оживленных лондонских улиц, его толкнул носильщик с большой ношей на плече. Петр чуть было не ударил носильщика, но тут вмешался Кармартен, остановил его, а носильщику сказал, что он грубо толкнул самого царя. Носильщик обернулся, посмотрел и презрительно сказал: «Ха, царь! Все мы тут цари!» И пошел прочь как ни в чем не бывало. Можно представить себе, чем окончилась бы такая же сценка в Москве…

Петр посетил главу англиканской церкви архиепископа Кентерберийского в его резиденции, Ламбетском дворце*. О беседе с ним ничего не известно, отмечается только, что там Петр завтракал, причем, как пишут мемуаристы, почему-то отказавшись сесть, а также то, что на Петра произвела впечатление библиотека архиепископа. При виде ее он сказал, что никак не мог предполагать, что на свете может быть так много печатных книг, что и неудивительно, ибо в России даже в домах богатых и образованных вельмож находилось совсем немного книг. Петр присутствовал на церемонии причащения и рукоположения и «остался очень доволен».

Больше известно о встречах и беседах Петра с епископом Солсберийским Бернетом, написавшим о них в «Истории моего времени», опубликованной в 1766 г.

Очень возможно, что Петр сам просил короля Вильгельма о встрече с англиканским священником: наряду с вопросами чисто прикладными – судостроением, ремеслами, мастерскими – Петра интересовали вопросы религии, которыми он интересовался еще в московской Немецкой слободе. По приказанию короля и церковных властей епископ Бернет встретился с царем, они долго беседовали и заинтересовали друг друга, встречи продолжались и впоследствии. Бернет оставил одни из первых воспоминания о Петре: «Он человек очень горячего нрава, вспыльчивый и очень жестокий в своих страстях. К тому же он разжигает свой пыл употреблением большого количества водки, которую он сам и делает с большим старанием. Это человек, подверженный судорогам, которые охватывают все его тело, и его голова тоже, как кажется, поражена этим. У него нет недостатка в способностях и он обладает знаниями в большей степени, чем это можно было бы ожидать от его образования, которое было слишком незначительным. Отсутствие рассудительности и неуравновешенность проявлялись в нем достаточно часто. Кажется, он быть предназначен самой природой скорее корабельным плотником, нежели великим князем – это было его основным увлечением и предметом изучения, пока он был здесь. Он многое создавал своими руками и практически самостоятельно делал модели кораблей. Он рассказывал мне о своих планах по поводу великого флота на Азове, с помощью которого он планировал напасть на Турецкую империю. Однако создавалось впечатление, что он не способен выполнить такой великий план, хотя впоследствии в нем обнаружился больший талант вести войны, по сравнению с тем, как казалось в тот момент. Он вроде бы понимал наши доктрины, но не стремился менять положение вещей в Московии. Конечно, он решил поддерживать образование и учить своих людей, отправляя некоторых из них в путешествия по разным странам, а также приглашая иностранцев приехать и пожить среди них. Он, казалось, все еще был обеспокоен интригами своей сестры. В его характере было сочетание и увлеченности, и жестокости. Он решителен, но мало понимает в войне и, кажется, не совсем интересуется этим. После того как я часто встречался с ним и много беседовал, мне остается только преклоняться перед силами господнего провидения, давшего такому жестокому человеку абсолютную власть над такой большой частью света».

В частном письме епископ сообщал, что 17 марта 1698 г. он провел у царя Петра четыре часа: «Мы рассуждали о многих вещах; он обладает такой степенью знания, какой я не ожидал видеть в нем. Он тщательно изучил Святое Писание. Из всего, что я говорил ему, он всего внимательнее слушал мои объяснения об авторитете христианских императоров в вопросах религии и о верховной власти наших королей. Я убедил его, что вопрос о происхождении Св. Духа есть тонкость, которая не должна вносить раскола в церковь. Он допускает, что иконам не следует молиться и стоит лишь за сохранение образа Христа, но этот образ должен служить лишь как воспоминание, а не как предмет поклонения. Я старался указать ему великие цели христианства в деле совершенствования сердца человеческого и человеческой жизни, и он уверил меня, что намерен применить эти принципы к самому себе. Он начинает так сильно привязываться ко мне, что я едва могу от него оторваться».

Епископ заканчивает это письмо знаменательными словами: «Царь или погибнет, или станет великим человеком». Как вполне справедливо отозвался наш выдающийся историк В. О. Ключевский: «Петр одинаково поразил его [Бернета] своими способностями и недостатками, даже пороками, особенно грубостью, и ученый английский иерарх не совсем набожно отказывается понять неисповедимые пути провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительною частью света».

Петр встречался не только с представителями официальной англиканской церкви, он интересовался и другими деноминациями христианских верований. В «Юрнале», тщательно отмечавшем встречи и посещения Петра, под 3 апреля 1698 г. записано: «Были в квекорском костеле». Историк Общества друзей, или, как их иногда называют, квакеров, пишет, что они «всегда стремились найти себе прозелитов между государями, и во время пребывания в Лондоне Петра двое из них успели получить доступ к этому удивительному человеку, в котором высочайший гений привился к самому дикому корню. Они объяснили ему через переводчика основные начала своей религии и представили ему экземпляр «Апологии Барклая» и несколько других книг, относящихся к их вере…». Одним из этих квакеров был Уильям Пенн, основатель колонии Пенсильвания в Северной Америке. Во время другой встречи Петру передали несколько квакерских сочинений на немецком языке. «Петр был чрезвычайно любознателен и, желая знать все, так интересовался этими оригинальными людьми, дважды хотевшими его видеть, что после не раз приходил на квакерские митинги в Детфорде, чтобы видеть их богослужение».

Петр не пропускал даже малой возможности походить по Темзе, в журнале его пребывания в Англии обязательно записывается: «ходили на двух яхтах за Улич», «ходили на маленькой яхте с Кармартеном», «ездили на двух яхтах в Улвич». Бывало и так, что Петр, будучи не очень опытным судоводителем, сталкивался с другими судами на реке, и с него требовали возмещение ущерба. Король Вильгельм обязательно оплачивал все издержки.

Свободное время Петр проводил со своими спутниками в лондонских тавернах. Все историки передают как легенду рассказ о том, что владелец одной из них после отъезда Петра из Англии назвал ее Muscovy Czar’s Head, т. е. «Голова московского царя», заказал портрет царя-клиента и вывесил его над входом. Некий Ваксель, собиратель редкостей, якобы купил в 1808 г. эту вывеску, а взамен предложил хозяину копию. Этот рассказ появился в 1877 г. в журнале «Древняя и Новая Россия» в статье историка Н. Н. Фирсова «Английские сведения о пребывании Петра Великаго в Лондоне», которая была переводом так называемой «Книги Дней» Чемберса, где под каждым днем года сообщались различные занимательные сведения. Из статьи Фирсова ее и взял известный исследователь биографии Петра М. М. Богословский.

Неожиданное продолжение этого рассказа-легенды недавно было предложено читателям авторами лучшего и наиболее полного исследования петровского Великого посольства Д. и И. Гуревичами. Они выяснили, что «некий Ваксель» в действительности существовал и в начале XIX в. жил в Лондоне и работал представителем российского департамента водяных коммуникаций. Он был коллекционером, и его собрания оказались в Петербурге. Авторы выяснили, что этот якобы легендарный портрет уже давно известен: он опубликован в монументальном исследовании М. П. Алексеева о русско-английских литературных связях с указанием его местонахождения – петербургской Публичной библиотеки[26]. На обеих сторонах доски, где сохранились отверстия и следы от кронштейна, к которому крепилась вывеска, рукой неопытного художника нарисованы два портрета Петра I. На одной стороне есть надписи «Czar of Muscovy» и «Edwd. Wild» (т. е. имя хозяина – Эдвард Уайлд). При внимательном рассмотрении оказалось, что имя хозяина заканчивается запятой, и, как предположил известный литературовед и историк русско-британских связей Харви Питчер, после нее должно было быть еще одно слово. Самым правдоподобным здесь могло быть слово, обозначающее, кем был этот Уайлд: «taverner» (содержатель таверны), или «publican» (содержатель паба), или «proprietor» (владелец), либо «innkeeper» (содержатель гостиницы). На другой стороне этой вывески написано также «Czar of Muscovy» и под ним слово «hasted», что, казалось бы, не имело никакого смысла; но можно предположить, что после слова «hasted» было еще слово – возможно, что им было «away», т. е. полностью надпись могла читаться как «Czar of Muscovy Hasted Away» – «покинувший нас царь Московии»[27].

Много времени Петр проводил с своим новым английским другом маркизом Кармартеном. Неудивительно, что маркиз, знаток кораблестроения (он спроектировал и построил яхту, подаренную Петру) и любитель выпивки, понравился московскому царю. Особенно Петру полюбилось выпивать с ним коньяк с перцем, а также и некий напиток, называемый «Nectar Ambrosia», который царь приказал приобрести в большом количестве, для того чтобы отвезти на родину.

Перегрин Осборн, маркиз Кармартен, был сыном лорда Данби, известного политического деятеля, уличенного в получении взятки и находившегося в немилости и не у дел. Сыну его было за сорок, он был значительно старше Петра, и царя привлекало в маркизе то, что он был морским волком, участвовал в нескольких сражениях, получил чин контр-адмирала.

Еще до прибытия в Лондон Петр мог узнать о маркизе Кармартене из письма, полученного посольством на имя Лефорта: «Есть токмо единая особа изо всей Европы, которой совершенно в знании строения всяких кораблей имеет, каковы оные быть ни могут, так что король почасту ему сам удивлялся». Конечно же, оба быстро сошлись и часто встречались.

Яхта «Royal Transport», подаренная Петру, была выдающимся произведением кораблестроительного искусства – самым быстроходным судном британского флота 25 метров длиной, с наклонным мачтами, несущими большие паруса, и 24 пушками для салютов.

Она была отправлена в Россию, но судьба ее оказалась печальной. Пока она оставалась на стоянке в Архангельске, Петр ходил на ней, когда приезжал туда; во время перегона яхты в Петербург она попала в шторм и затонула.

Кроме этой яхты, подаренной ему королем, он приобрел еще одну, «малую яхту», за которую было заплачено некоему Ивану Калсуну 150 гиней.

С маркизом Кармартеном Петр заключил и выгодный для того договор, по которому в Россию он мог ввозить табак в продолжение 7 лет ежегодно не менее 3000 бочек (не менее 500 фунтов в бочке) «травы никоцианы», и по условию договора «никому иному, ни под каким предлогом в государствах и землях Его Царского Величества никоциану садить и ростить и иным каким ни есть людям привозить позволено не будет». В счет пошлин Кармартен уплатил уже сразу 12 тысяч фунтов, которые пошли на текущие расходы посольства.

Вскоре Петр покинул Лондон и переселился поближе к корабельным верфям, в ближний городок Детфорд.

6 февраля 1699 г. Петр съездил туда, а через три дня «после полудня, в 3-м часу» и вовсе перебрался. На верфи он изучал теорию корабельной архитектуры, консультируясь у инспектора флота Энтони Дина (Anthony Dean), автора книги «Теория судовой архитектуры». Правда, царь никак не мог удержаться от того, чтобы не поработать самому и, как вспоминали, работал на верфи наравне со всеми, «и, кажется не было такого искусства или ремесла, с которым он не ознакомился в больших или меньших подробностях»[28]. Петр жил недалеко от королевского арсенала Вулич (Woolwich) для «отведания метания бомб» и, конечно, не мог не увидеть там «лабораториум, где огнестрельные всякие вещи и наряжают бомбы».

В Детфорде английское правительство наняло для царя частный дом, принадлежавший известному государственному деятелю, писателю, мемуаристу, ботанику Джону Ивлину (John Evelyn). Замечательный дом был, прекрасно украшен и обставлен дорогой мебелью. В доме у хозяина обычно собиралось изысканное общество ученых и литераторов. Сад являлся гордостью хозяина, известного ученого-садовода, который потратил на него более сорока лет: любовно распланировал и наполнил редкими растениями.

В 1693 г. Ивлин уехал из Лондона и жил за городом, а свой дом Сейес Корт в Детфорде сдавал жильцам, последним из которых был герой многих морских сражений адмирал Бенбоу. Адмиралу совсем не хотелось покидать уютный дом, но его попросили от имени короля уступить. Для Петра было удобно, что дом находился недалеко от верфи и из него можно было пройти на верфь, для чего проделали в ограде специальный проход для него.

Он прожил в этом доме со своими спутниками около двух месяцев. Хотя и адмирал Бенбоу, по мнению хозяина дома, не был идеальным жильцом, но он никак не мог себе представить, что сделали с его ухоженным домом высокопоставленные гости из России.

Слабое представление об этом может дать официальная опись, составленная комиссией под руководством самого Кристофера Рена, призванной определить степень ущерба и размер вознаграждения за убытки.

Вот несколько выдержек из нее, могущих дать представление о нравах русских жильцов: «спальня, обитая голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-желтым шелком, вся измарана и ободрана»; «коленкоровая кровать с занавесями испятнана и изорвана в клочки, а большое индийское одеяло прорвано во многих местах»; «палевая кровать разломана на куски»; «14 голландских плетеных стульев все сломаны и испорчены»; «12 стульев со спинками, обитыми драгетом, сильно испорчены»; «обитая темным камлотом кровать сильно порвана и испорчена»; «черный панелевый стол и рундуки сломаны и испорчены»; «пара каминных крюков с медными рукоятями, лопатка и щипцы сломаны». И так страница за страницей. Не только вся мебель в большом доме была переломана, но много предметов вообще исчезло: «7 отлогих стульев сломаны и утрачены»; «6 кожаных стульев утрачены, 2 перины и 2 подушки потеряны». Но пострадали не только мебель и белье: «20 прекрасных картин сильно замараны, а рамы все разбиты. Несколько прекрасных чертежей и других рисунков, изображающих лучшие виды, утеряны». Описание того, что стало с домом, заключается такой строчкой: «Все полы попорчены грязью и рвотой».

Сам дом также пришлось чинить, для чего требовалось фламандских изразцов 100 футов, черепицы для поправки каминных труб 90 фунтов, 300 стекол в окнах, 240 футов сосновых и 170 футов дубовых балясин и много еще чего. Знаменитый и прекрасный сад был весь изрыт и испорчен, а редкие деревья сломаны. Комиссия определила убытки в огромную по тем временам сумму – 320 фунтов стерлингов, уплаченных английской казной.

Прав был знаменитый историк В. О. Ключевский, когда писал о пребывании Петра с его компанией в Детфорде: «Ужас охватывает, когда читаешь эту опись, едва ли преувеличенную… Видно, что пустившись на Запад за его наукой, московские ученики не подумали, как держаться в тамошней обстановке. Зорко следя там за мастерствами, они не считали нужным всмотреться в тамошние нравы и порядки, не заметили, что у себя в Немецкой слободе они знались с отбросами того мира, с которым теперь встретились лицом к лицу в Амстердаме и Лондоне, и, вторгнувшись в непривычное им порядочное общество, всюду оставляли здесь следы своих москворецких обычаев, заставлявшие мыслящих людей недоумевать, неужели это властные просветители своей страны».

Известный филолог А. М. Панченко, воспитанный на давней советской традиции оправдывать все что ни попало, лишь бы это было сделано русскими, упрекает Ключевского, который, по его мнению, «зря приходит в ужас и напрасно конфузится за своих соотечественников», и глубокомысленно замечает, что в Англии того времени, видите ли, вообще много пили, не приводя, правда, сведений о том, что после пирушек люди «вообще» гадили в собственном жилище…

В Детфорде ныне все перестроено и ничего не осталось от того времени, когда тут жили адмиралы и цари, почти все здесь застроено муниципальными домами. Но название «Царская улица» все еще есть, как и улица Сейес Корт (Sayes Court), где стоял дом Джона Ивлина и где жил Петр.

В 1998 г., отмечая 300-летие визита царя Петра в Англию, в Детфорде открыли памятник, который навязал городу скульптор Шемякин (см. главу «Свидетельства русско-британских связей»).

Прощальный визит королю Петр нанес 28 апреля 1698 г. и, как рассказывают, при прощании он неожиданно для всех вынул из кармана что-то небрежно завернутое в коричневую оберточную бумагу и передал Вильгельму. Когда король развернул сверток, то увидел огромный рубин, который, как говорят, стоил 10 тыс. фунтов.

Эскадра кораблей, на одном из которых был Петр, вышла в открытое море 5 мая и направилась к берегам Голландии.

Петр не только внимательно знакомился с Англией, но нанял там на службу в России около 500 человек, в числе которых были капитаны, лоцманы, корабельные плотники, парусные и компасные мастера, граверы, кузнецы, артиллеристы и др.

От Англии у Петра остались хорошие воспоминания – как передавал И. И. Голиков в «Деяниях Петра Великого», «часто Его Величество говаривал, что английский остров «лучший, красивейший и счастливейший есть из всего света». Толико то полюбилась Англия государю»[29].

Конечно, Петра в первую очередь интересовало морское дело, как с практической, так и с теоретической стороны, но он предстает перед нами и как живо интересовавшийся самыми разными предметами. Этот молодой человек – ему тогда еще не исполнилось и 26 лет, получивший весьма скудное образование, отличался необыкновенной любознательностью, огромной тягой к знаниям, интересом ко всему новому, соединенным с желанием сразу же приложить узнанное к практическим применениям на родине, и не прав был Ключевский, считая, что в западной Европе Петр «поспешил прежде всего забежать в мастерскую ее культуры и не хотел, по-видимому, идти никуда больше, по крайней мере оставался рассеянным, безучастным зрителем, когда ему показывали другие стороны европейской жизни. Возвращаясь в Россию, Петр должен был представлять себе Европу в виде шумной и дымной мастерской с машинами, кораблями, верфями, фабриками, заводами»[30].

Роль Великого посольства была весьма значительна, и, как пишет автор книги о Петре Роберт Мэсси, «последствия этого 18-месячного путешествия оказались чрезвычайно важными, даже если вначале цели Петра казались узкими. Он поехал в Европу с решимостью направить свою страну по западному пути. На протяжении веков изолированное и замкнутое старое Московское государство теперь должно было догнать Европу и открыть себя Европе. В определенном смысле эффект оказался взаимным: Запад влиял на Петра, царь оказал огромное влияние на Россию, а модернизированная и возрожденная Россия оказала в свою очередь новое, огромное влияние на Европу. Следовательно, для всех трех – Петра, России и Европы – Великое посольство было поворотным пунктом».

Александр I

Александр I был первым после Петра Великого русским монархом, посетившим Великобританию. Герой только что закончившейся войны со смертельным врагом Великобритании Наполеоном, освободитель Европы, к которому относились почти с религиозным обожанием, русский император Александр I в 1814 г. прибыл в Великобританию.

Еще в Париже он получил письмо от любимой сестры Екатерины: «Есть ли еще в истории монарх-завоеватель, характер которого превозносился бы и как образец добродетели, – пишет она. – Необыкновенно приятно слышать все то, что о Вас говорят и, воздав хвалу, добавляют: "Все это ничто, надо знать его душу". Не браните меня, я Вам это передаю потому, что просто задыхаюсь от восторга. Увидите сами, преувеличиваю ли я». Это была его первая поездка после триумфального завершения войны с Наполеоном, и Александр I решил посетить своего союзника, ликующую Великобританию.

Корабль великобританского флота «Импрегнбл» («Несокрушимый») с Александром и королем Пруссии Фридрихом-Вильгельмом на борту, сопровождаемыми большими свитами, пересек бурный Ла-Mанш (Александр с огорчением был вынужден признать, что он не будет моряком – так его укачало) и 6 июня (н. ст.) 1814 г. пришвартовался у пристани города Дувр, салютовавшего им пушечными выстрелами крепостных орудий. Вся пристань была заполнена десятками тысяч зрителей, ожидавших «умиротворителя вселенной» и героев прошедшей войны.

Как только гости заняли приготовленные для них кареты, народ выпряг лошадей и повез обоих монархов. В их свите был знаменитый прусский полководец Блюхер, сыгравший решительную роль в битве при Ватерлоо (его русские солдаты прозвали «фельдмаршал Форверц»: его любимым словом было «Vorwдrts!» – «Вперед!»). Восторженная толпа англичан окружила Блюхера и несла его на руках до города, по дороге отрезая кусочки от его мундира… В гостинице он появился в лохмотьях[31].

На следующий день рано утром – в четыре часа – просто в почтовой коляске, «дабы избежать помешательств от чрезвычайного стечения народа», гости отправились в Лондон, где в пригороде Блекхит* (Blackheath) Александра встретил русский посол князь Христофор Ливен и сообщил ему, что у Лондонского моста его ожидают многотысячные толпы. Александр решил избежать их и кружным путем проехал на улицу Пикадилли* в Пултеней-отель («Pulteney Hotel»), где его встретила любимая сестра Екатерина. Сразу же после приезда Александр отказался принять приглашение принца-регента поселиться в одном из королевских дворцов, предпочтя отель, где жила сестра. Правда, злые языки утверждали, что решающую роль в этом выборе сыграли новомодные ватерклозеты, оборудованные в здании…[32] Лондонцы испытали немалое разочарование, от того, что не смогли встретить Александра в Блекхите, ведь, как вспоминала потом княгиня Ливен, «англичане любят, чтобы короли показывались на публике при полном параде». Несмотря на эти огорчения, они быстро простили своего кумира, и вскоре Пикадилли была запружена зрителями, к которым на балкон время от времени выходил Александр и под приветственные крики раскланивался с ними.

В этот же день Александр ждал принца-регента (замещавшего тогда на престоле своего душевнобольного отца) у себя в отеле, но так и не дождался: как было сообщено ему, принц из-за толп не может появиться на улицах, ибо он не хотел присутствовать при триумфе своего гостя. Пришлось Александру садиться в экипаж посла и ехать в Карлтон-хауз* (Carlton House), который был расположен не так уж и далеко.

Большую часть визита, который продлился довольно долго – почти три недели, Александр присутствовал на разного рода приемах и праздниках и на представлениях – в театре «Хеймаркет» и в Королевском театре Ковент-гарден. Светская хроника, конечно, не преминула отметить увлечение императора – он явно предпочитал графиню Сару Джерси (Sarah Jersey) (бывшую любовницу принца!) всем другим поклонницам, которым было несть числа. Даже после утомительного путешествия он предпочел не отдохнуть, а появиться среди ночи на балу у Сары Джерси в ее дворце Остерли-хауз* (Osterley House).

Александр с сестрой под восхищенные возгласы зевак совершали конные прогулки по Гайд-парку или же в полях Хемпстеда и Хайгейта. Популярным он был необыкновенно – даже герцог Кентский пожелал назвать свою дочь, родившуюся через три года после этого визита, в честь русского императора – Александриной. Эта была та самая знаменитая королева, известная более под своим вторым именем – Виктория.

10 июня на скачках в Аскоте все внимание было обращено не столько на сами скачки, сколько на гостей. Александр I произвел смотр 15-тысячного войска в Гайд-парке, он ездил верхом «по важнейшим лондонским улицам… и осматривал все народныя здания». При посещении Английского банка император отметил, что все виданное им «в полной мере оправдывает славу, которою пользуется Англия в разсуждении торговли, истиннаго богатства и честнаго характера жителей».

Сообщалось, что Александр настолько увлекся политическими порядками, что как-то, беседуя с представителями партии вигов о пользе оппозиции, сказал, что он позаботится о создании в России un foyer d’opposition (центра оппозиции), естественно, только «честной и благонамеренной», что по возвращении в родные пенаты, конечно же, было прочно забыто.

Особенно торжественным был прием, устроенный 18 июня 1814 г. лорд-мэром в огромном старинном парадном зале ратуши Сити – Гилдхолле*. При проезде гостей порядок на улицах города обеспечивали восемь тысяч солдат, все улицы по маршруту проезда были плотно заполнены народом (как сообщалось, население Лондона, насчитывавшего около миллиона жителей, увеличилось в дни визита на 200 тысяч человек).

В зале Гилдхолла поставили три кресла – для Александра I, прусского короля и принца-регента; на огромных столах, накрытых на 470 приглашенных, красовался знаменитый золотой сервиз, стоивший 200 тысяч фунтов стерлингов, и на них «было все, что могли произвести природа, искусство, время года и различные страны света». Сотни приглашенных представляли собой живописное зрелище: «Разноцветные стекла длинных окошек отражались изумрудами и яхонтами и распространяли лучезарный свет на все предметы, возвышая новыми прелестями розовые ланиты женщин, наполнявших галлереи, или одевая их алебастровые груди очаровательною тенью».

Гостей приветствовали песней «Oh, the Roast Beef of Old England!», которая вызвала необычайный прилив чувств и у присутствующих:

When mighty Roast Beef was the Englishman’s food,

It ennobled our brains and enriched our blood.

Our soldiers were brave and our courtiers were good.

Oh! the Roast Beef of old England,

And old English Roast Beef!…

(Когда могучий ростбиф был едой англичан,

Он облагораживал наши умы и питал нашу кровь.

Наши солдаты были храбры и наша страна процветала.

О, ростбиф старой Англии!

О, старый английский ростбиф!)

Растроганные гости-англичане еще долго оставались в Гилдхолле – многие «пили тосты до трех часов утра».

На следующий день после приема в Сити Александр попросил посла князя Ливена организовать его встречу с представителями квакеров в Лондоне[33]. О них ему рассказала сестра, побывавшая на собрании квакеров. Александр, никого не предупреждая, появился в доме квакеров, который тогда находился в переулке св. Мартина (St. Martin’s Lane) на месте современного театра герцога Иоркского (the Duke of York’s Theatre) около Черинг-Кросс-стрит. Он присутствовал на молитвенном собрании и пригласил двоих членов «Общества друзей», как себя называли квакеры, прийти в отель Пултни. После длительного разговора с ними император пригласил их приехать в Петербург. Двое известных квакеров – Вильям Аллен и Стефан Греллэ де Мобилье – побывали в России в 1818 г.: дневник этой поездки опубликован в журнале «Русская старина» в 1874 г.

Где бы ни появлялся Александр, его и его свиту окружали огромные восторженные толпы. Как рассказывает очевидец, «большого труда стоило Блюхеру удержать народ, чтоб не раскладывал его кареты (т. е. не выпрягал лошадей. – Авт.), а Платова, который ехал верхом, так стеснили, что не мог он ни шагу подвинуться ни в одну сторону. Всякой хватал его за руку и почитал себя щастливейшим человеком, когда удавалось ему пожать ее. Часто пять человек держались за него, каждый за палец и передавали оный по очереди знакомым и приятелям своим. Весьма хорошо одетые женщины отрезывали по волоску из хвоста графской лошади и завертывали тщательно сию драгоценность в бумажку».

Александра даже как-то чуть было не задавили при посещении лондонского пригорода Ричмонд*, небольшого городка, расположенного на высоком берегу Темзы, откуда открывались красивые виды. Александр «сказал, что никогда не видал столь прелестного местоположения» (один из русских эмигрантов сравнивал его с видом с Воробьевых гор в Москве). На вершине холма стояло здание гостиницы и таверны «Star and Garter», т. е. «Звезда и Подвязка», откуда император последовал во дворец Хемптон-корт* (Hampton Court).

Александр I посетил собор св. Павла*, где его приветствовал хор, состоявший из одиннадцати тысяч (!) мальчиков и девочек, исполнивших гимн в честь освободителей Европы, Камберлендский дворец* на улице Пэлл-Мелл, Кенсингтонские сады*, Вестминстерское аббатство*, арсенал в Вуличе*, куда он отправился на «англинских судах» из центра города. Там ему показали новейшее секретное английское вооружение – ракеты военного инженера Уильяма Конгрева. Как писали тогда, «полковник Конгрев показал также в разных видах ужасное действие адских ракет, им изобретенных. Сие последнее удивило и ужаснуло великодушное сердце Государя»[34].

Император в воскресенье 12 июня присутствовал на обедне в церкви русского посольства. Александр осмотрел также инвалидный дом в Челси*, обсерваторию и морскую богадельню в Гринвиче*. Визит императора Александра окончился в понедельник 27 июня 1814 г., когда от отплыл в Остенде.

С Александром в Англии пребывала и его свита, в которой выделялся атаман Матвей Платов – он в особенности пользовался вниманием англичан. Его подвиги, его экзотическая внешность, одежда – все вызывало неудержимое любопытство и восхищение.

Правда, надо сказать, что, незадолго перед тем в Лондоне в 1813 г. побывал другой казак, Александр Земленухин, посланный с депешами к русскому послу, и прибытие его вызвало неподдельный интерес лондонцев, наслышанных о свирепых казаках из русских степей, наводивших ужас на врагов. Его встречала громадная толпа, ему хотели было поднести значительную сумму денег, но заменили дорогой саблей, в честь его сочинили песню «Казак», перевод которой появился в журнале «Сын Отечества»:

Ура! горят, пылают селы,

Седлай коня, казак!

Ура! мечи отмщенья стрелы

Где скрылся лютый враг,

Багрово зарево являет…

Его пригласил принц-регент, казак присутствовал на обеде у лорд-мэра, где, по наблюдению корреспондента газеты «Morning Chronicle», «к счастью для самого и элегантного собравшегося общества, он пил умеренно».

Матвея Платова встречали огромные толпы народа, которые, по выражению «Московских ведомостей», «громко изъявляли ему свое уважение». Город Лондон преподнес ему саблю в драгоценной оправе, Оксфордский университет наградил докторским дипломом, принц-регент преподнес ему свой портрет, украшенный драгоценностями, а в ответ Платов подарил принцу-регенту своего ветерана-коня, бывшего с ним во всех походах и который был с ним в Лондоне. Живописец сэр Томас Лоуренс написал портрет атамана Платова, который приезжал к нему в студию, находившуюся на 67, Russel Square (№ 67 на Рассел-сквер; дом этот снесен).

Платов вывез из этого путешествия своеобразный «сувенир» – молоденькую англичанку. Рассказ об этом передает П. А. Вяземский: «Кто-то, помнится Денис Давыдов, выразил ему свое удивление, что, не зная по-английски, сделал он подобный выбор. "Я скажу тебе, братец, – отвечал он, – это совсем не для хфизики, а больше для морали. Она добрейшая душа, и девка благонравная; а к тому же такая белая и дородная, что ни дать ни взять ярославская баба"».

Вообще старый казак приехал в Россию настоящим англоманом. По воспоминаниям посетившего его английского офицера, ехавшего из Индии через Дон в Великобританию, «атаман, казалось, с удовольствием подражал англичанам даже и в привычке обедать поздно вечером и в манере сервировки стола… [За столом Платов] произнес тост и от себя: "Вся Британская нация – мои друзья и настоящие друзья России"».

Посещение Александром Англии легло в основу сказки Лескова «Левша»: искусный мастер был с императором за границей, когда атаман Платов показал Александру подпись русского мастера на пистолете, которым он восхищался как произведением английского оружейного искусства. В ответ мастер Левша подковывает блоху, которая, правда, после этого перестала прыгать…

Александр и принц-регент (будущий король Георг IV) не чувствовали симпатии друг к другу, принц завидовал военной славе своего гостя, а встречи Александра с оппозицией, его откровенное пренебрежение принятыми правилами отнюдь не способствовали установлению хороших отношений между ними. Александр хотел представить себя в глазах Европы, только что освободившейся от невиданного еще тирана, самым справедливым, самым доступным, самым либеральным из всех монархов. Отсюда и его заигрывания с оппозицией, отсюда и его намеки на введение конституции и оппозиции.

Как еще отмечали многие современники, Александр поддался влиянию сестры, невзлюбившей принца-регента. Некоторые говорили, что он находится под ее башмаком; по-английски это звучит еще более выразительно: «под управлением нижней юбки» – under petticoat government. Александр вел себя по отношению к принцу-регенту Георгу совершенно непозволительно даже с точки зрения обычного этикета: он постоянно опаздывал на встречи: так, например, на обеде в Гилдхолле сотни гостей дожидались его более часа. Он явно не обращал на него внимания. Так, опоздав на прием, данный принцем-регентом (Георгом), Александр бестактно извинился тем, что встречался с лордом Греем, лидером оппозиции, а в другой раз, разговаривая с Георгом, он увидел лорда Грея и тут же прервал разговор, бросил собеседника и подошел к Грею.

Александр и его сестра, не особенно скрываясь, вмешивались в матримониальные дела королевской семьи, что совсем не способствовало установлению нормальных отношений. Как писал Меттерних австрийскому императору, принц-регент сказал ему: «Если бы ваш император прибыл к нам, то Англия бы увидела настоящего монарха, а теперь она вынуждена удовлетворяться зрелищем северного варвара». Но не только принц-регент был настроен против Александра, но и члены правительства весьма отрицательно отзывались о нем.

Александр бестактным поведением умудрился совершенно испортить отношения с королевским двором и даже способствовал сближению его с оппозицией. А в конце концов он достиг того, что облегчил переговоры о создании коалиции Австрии, Франции и Англии против России, которое и было заключено в следующем, 1815 г.: «В чаду своего величия… Александр ни минуты не подозревал о возможности такого заговора, столь же ловкого, как и нахального, а граф Нессельроде (русский вице-канцлер), очевидно, благодушно прозевал все это дело, как низкопоклонный царедворец и бездарный дипломат»[35].

Непрерывная череда приемов, балов, визитов и различного рода увеселений (по словам жены Нессельроде, «великолепные непрекращающиеся обеды совсем лишили меня способности соображать, и я чувствую полную пустоту в голове») отнюдь не способствовали серьезным переговорам с членами британского правительства.

В понедельник 27 июня 1814 г. Александр отправился на корабле из Дувра на континент, где он и высадился в Остенде.

Николай I

Неожиданно для себя и для всей Российской империи царем после смерти Александра I стал его младший брат Николай. Будучи третьим по старшинству после Александра I и Константина Павловича, он не готовился к роли императора, верховного самодержца, повелителя миллионов подданных. Получил он обычное для Романовых воспитание и образование, и интересно отметить, что до семи лет нянюшкой у него была шотландка, дочь лепного мастера, приглашенного императрицей Екатериной в Россию. Звали ее Евгенией Васильевной Лайон, Николай ее обожал, называл «няней-львицей» (lion – лев), а она привязалась к нему необыкновенно. Воспитателем его император Павел предполагал назначить не кого иного, как графа Семена Романовича Воронцова (долголетнего посла в Великобритании), но назначение это не состоялось.

Александр I вознамерился было обучать младших братьев – Николая и Михаила – вместе с простыми смертными, для чего и открыли Лицей, но спохватился и решил, что от этого все-таки надо воздержаться (а то случилось бы, что Пушкин и Николай были бы одноклассниками…). Ему «с первой минуты не нравилось воспитывать своих братьев в общественном заведении»[36], и, как и было обычно в романовской семье, дети получили домашнее образование. Николая обучали известные ученые, специалисты в своей области, но он относился к ним с большим пренебрежением, и единственное, что ему безоговорочно нравилось и в детстве и в зрелом возрасте – воинская муштра. Еще в детстве, только проснувшись, он тут же принимался за военные игры или же, надев гренадерскую шапку и взяв алебарду, направлялся будить брата и заниматься с ним экзерцициями. Он сам, по своей охоте, подражал солдатам и часами стоял в карауле днем, а то и вскакивал посреди ночи, чтобы хоть немного постоять с ружьем на плече…

Мать его, императрица Мария Федоровна, старалась отвлечь сына от любимого занятия мужской половины Романовых – военных упражнений и парадомании, но ее благие пожелания остались втуне, и ей так и не удалось направить внимание Николая на более возвышенные предметы. Пристрастие к муштре сделалось «единственным и истинным его наслаждением». По словам очевидца, единственное, что он делал идеально, это «когда он брал в руки ружье и делал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравниться, и показывал также барабанщикам, как им надлежало бить»[37].

В программу обучения входило и обязательное знакомство великого князя с необъятной Россией, а также и с Европой, причем в качестве необходимой для посещения страны выступала Великобритания, или, как она обычно именовалась русскими, Англия. Как настаивала императрица Мария Федоровна, включение Англии, «этой достойнейшей внимания страны», было обязательным. Единственный изъян ее заключался, по мнению русских, в излишних свободах. Один из руководителей русской внешней политики граф Нессельроде даже составил наставление для Николая Павловича, в котором его предостерегает от возникновения желания ввести что-то похожее на английские политические институты в российскую действительность. Нессельроде признавал, что «нельзя удержаться, чтобы не отдать должной дани восторга общественному и политическому строю Англии», но он считал, «что было бы опасно, в порыве восторга, впасть в столь распространенное заблуждение, что возможно привить этот строй и другим народам и государствам»[38]. Но, как справедливо полагает биограф, от Николая Павловича нельзя было и ожидать таких предосудительных стремлений к конституционным учреждениям.

Великий князь Николай Павлович 13 (25) сентября 1816 г. отправился из Петербурга через Берлин и несколько других германских городов в Брюссель и Кале, откуда на борту королевской яхты «Royal Sovereign» прибыл 18 ноября в портовый город Дил и через Дувр приехал в Лондон. Николай остановился в доме герцога Сент Олбанс на небольшой улице Стретфорд Плейс рядом с Оксфорд-стрит (теперь это здание, построенное в 1774 г. лордом Стретфордом, занимает Восточный клуб – the Oriental Club).

В Великобритании Николай провел довольно долгое время – около четырех месяцев. Он побывал во многих городах, гостил у владельцев поместий и замков, встречался с представителями высшего общества; но не сообщалось ни об одном посещении известного литератора, ученого или же предпринимателя, но в результате Николай как-то умудрился получить, как выразился один из сопровождавших его, «полное понятие об образе жизни английских людей и их гостеприимстве». Путешествия эти проделывались в спешном порядке: «Трудно поделиться тем впечатлением, какое произвел на меня, – вспоминал другой сопровождающий великого князя, – вид стольких городов, замков и живописных местностей, ибо мы ведем чисто кочевую жизнь, быстро переезжая с места на место. Так, например, чем бы остановиться на несколько дней для подробного осмотра Бристоля и Бата, двух больших городов, представляющих много интересного, мы проведем там лишь по нескольку часов»[39]. Другое дело курортный город Брайтон, где в начале января 1817 г. Николай гостил у принца-регента «без малейшего стеснения, пользуясь вниманием и расположением принца; погода стояла прекрасная, устраивались прогулки и балы, на которых являлись первейшие красавицы в мире и гремела музыка».

В Англии его сопровождал капитан Уильям Конгрев, изобретатель знаменитых ракет, известных в Европе под его именем «конгревских». Николай Павлович вообще предпочитал общаться с военными: так, он несколько раз виделся со знаменитым полководцем герцогом Веллингтоном, но и не преминул побывать на крупном лондонском пивоваренном заводе компании Meux & Co в центре города около театра на Друри-лейн (Drury Lane). Николай посетил известный арсенал и артиллерийский завод в Вуличе, где тогда ввели в действие новую паровую машину, приводящую в действие многотонный молот. Там в доке стоял русский фрегат «Меркурий», на борту которого Николай принимал принца-регента.

Отдел придворных новостей газеты «The Times» был полон известий о визите великого князя: он посещает такие обязательные для туристов достопримечательности, как Британский музей, госпиталь для найденышей (Foundling Hospital)*, Тауэр*, собор святого Павла*, Гилдхолл*, Английский банк*, Ковент-гарден*, Парламент*, а также очень тогда популярный музей Уильяма Баллока на Пикадилли*, осматривает тюрьму King’s Bench*.

Тогда же он побывал на улице Пэлл-Мэлл на выставке картин художника Бенджамина Уэста, американца, всю свою творческую жизнь прожившего в Великобритании, где король Георг III покровительствовал ему, назначив историческим живописцем при дворе. Уэст был одним из основателем Королевской академии искусств и ее президентом, он оказал решающее влияние на развитие живописи в США.

Кроме всего прочего, великий князь очень заинтересовался петушиными боями и провел полтора часа, наблюдая такое занимательное зрелище, а также бой боксеров и травлю привязанного быка собаками (это жестокое зрелище, популярное в Средние века, было запрещено только в 1835 г.).

В феврале 1817 г. Николай посетил графа Пемброк, зятя русского посла Семена Романовича Воронцова, в поместье Уилтон-хауз*, наполненном богатыми художественными коллекциями. Там он в память визита посадил дуб, который и посейчас здравствует в парке поместья; около него табличка с такой надписью: «Quercus Cerris planted by the Grand Duke Nicholas afterwards Emperor of Russia February 3rd 1817» – «Quercus Cerris (разновидность дуба, который называется турецким или австрийским. – Авт.) посажен великим князем Николаем, впоследствии императором России, 3 февраля 1817 года».

Что же вынес Николай из знакомства с общественными и политическими организациями Великобритании? А вот что: «Если бы, к нашему несчастию, какой-нибудь злой гении перенес к нам эти клубы и митинги, делающие более шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков, или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление».

В высшем свете великий князь пользовался большим успехом. Один из свидетелей его появления в обществе оставил описание наружности Николая: «Это необыкновенно пленительный юноша (ему тогда исполнилось 20 лет. – Авт.)… Его лицо – юношеской белизны с необыкновенно правильными чертами, красивым открытым лбом, красиво изогнутыми бровями, необыкновенно красивым носом, изящным малиновым ртом и тонко очерченным подбородком… Его манера держать себя полна оживления, без натянутости, без смущения и тем не менее очень прилична. Он много и прекрасно говорит по-французски, сопровождая слова жестами. «Если все сказанное им не отличалось изысканностью, зато он, во всяком случае, был чрезвычайно занимателен и, по-видимому, обладал несомненным талантом ухаживать за женщинами. В нем проглядывает большая самонадеянность при совершенном отсутствии притязательности».

«Что за милое создание! Он дьявольски хорош собою! Он будет красивейшим мужчиною в Европе! – восхищалась леди Кемпбелл, строгая и чопорная гофмейстерина. – Даже если не все, что он говорил, было очень остроумно, то, по крайней мере, все было не лишено приятности; по-видимому, он обладает решительным талантом ухаживать»[40].

Таким он был в английском женском обществе, а вот что увидел зоркий наблюдатель в России: «Едва вышел из отрочества, два года провел в походах за границей, в третьем проскакал он всю Европу и Россию и, возвратясь, начал командовать Измайловским полком. Он был несообщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Тучи, которые в первой молодости облегли чело его, были как будто предвестием всех напастей, которые посетят Россию во дни его правления… Никто не знал, никто не думал о его предназначении; но многие в неблагосклонных взорах его, как в неясно-писанных страницах, как будто уже читали историю будущих зол. Сие чувство не могло привлекать к нему сердец. Скажем всю правду: он совсем не был любим».

После прощального приема у принца-регента 10 марта 1817 г. Николай выехал из Великобритании через Дувр в Кале, оттуда поехал в Мобеж, где находился русский оккупационный корпус.

Еще одно путешествие Николай Павлович совершил много позже, почти через четверть века, в 1844 г. – он тайно, под псевдонимом графа Орлова, отправился в Великобританию для важных переговоров.

Для оценки намерений Николая I предпринять путешествие в Великобританию необходимо сказать об отношениях между двумя государствами в 40-х гг. XIX в. Великобритания со все большей подозрительностью рассматривала непрекращающиеся попытки России развить экспансию в сторону Константинополя и Ближнего Востока, прикрываясь заботой о судьбе христиан и храмов Палестины и в то же время открыто заявляя о необходимости водрузить русский флаг на берегах Босфора, о завоевании его[41], установления русского господства в Малой Азии и тем самым доминирования в восточной части Средиземноморья, непосредственно угрожая жизненно важным коммуникациям Великобритании. Вообще говоря, стремление николаевской России занимать господствующее положение в Европе резко противоречило основному принципу политики островной Великобритании – поддерживать равновесие на европейском континенте.

Для Николая, державшего в своих руках внешнюю политику России (как, впрочем, и внутреннюю), было необходимо нейтрализовать Великобританию, самую могущественную страну мира, а если возможно, привлечь ее на свою сторону в своих замыслах раздела Турции. Будучи уверен в собственных дипломатических способностях, он предпринял довольно неожиданный шаг – вызвался сам (правда, инкогнито – под именем графа Орлова) приехать в Лондон.

Николай I, уверенный в том, что его всегда примут, счел возможным сообщить только 18 мая, что он появиться в Лондоне 20-го числа. Он привык в России являться к подчиненным как снег на голову и тут не отказался от своих привычек. В Англии при этом известии переполошились: ничего не было готово, королева была на седьмом месяце беременности, да еще и саксонский король должен был прибыть в то же время. Для обоих визитеров отвели Букингемский дворец и поспешили с приготовлениями.

Николай прибыл в Лондон около полуночи, остановился в русском посольстве (на Дувр-стрит, № 30), приказал принести кожаный мешок с сеном, расставить койку и тогда же, не дожидаясь утра, отправил письмо супругу королевы принцу Альберту о своем желании увидеть Викторию.

На следующий день он был принят в Букингемском дворце, нанес несколько визитов, а на следующий день вечером отправился с вокзала Паддингтон в Виндзор, но, правда, перед отъездом успел походить по магазинам: заказал на Бонд-стрит серебряную посуду и ювелирные изделия на огромную тогда сумму – 5 тысяч фунтов стерлингов, а также забежал в зоосад (!).

Более всего времени он провел в Виндзорском замке, резиденции королевской семьи; там он, наконец-то переодевшись в военный мундир (в штатском он чувствовал себя неловко), с удовольствием наблюдал за военным парадом. Николай был на знаменитых скачках в Аскоте, объявив, что он жертвует 500 фунтов стерлингов на ежегодный приз, выплачиваемый в продолжение его царствования. Внимательная королева Виктория заметила: «Он мне напоминает дядю Леопольда – он так же любит наблюдать за хорошенькими симпатичными лицами и восхищаться ими». Николай пожертвовал значительные суммы на памятники Нельсону и Веллингтону. В Лондоне император посетил многих представителей английской аристократии, и в их числе леди Екатерину Пемброк, дочь Семена Романовича Воронцова, хозяйку имения Уилтон-хауз, где он побывал еще юношей. Герцог Девонширский, бывший посол Великобритании в Петербурге, дал в его честь большой праздник в своем имении Чизуик (Chiswick)*. Во время его короткого пребывания поляки-эмигранты, жившие в Лондоне, устроили демонстрации, раздавали листовки, называя его тираном похуже Нерона или Калигулы, и собрали большой митинг протеста, на котором присутствовало 1200 человек. Николай покинул Великобританию 9 июня 1844 г., пробыв здесь всего восемь дней. Королева Виктория, которая противилась визиту и уступила только по настоянию министров, признала, что «в конечном итоге, я очень довольна, что император приехал».

Она считала, «что в нем много доброты и благородства, хотя и смешанных с деспотизмом и жестокостью. Не знаю почему, но мне его жаль. Думаю, что его громадная власть тяжелым грузом лежит на его плечах. Он был воспитан с большой суровостью нелюбящей его матерью и полусумасшедшим отцом, затем внезапно он был брошен в гущу военных событий»[42].

Николай пытался договориться с английским правительством о разделе Турции, которая, как он считал, вот-вот прекратит свое существование: «Она умрет, она должна умереть. Это будет критическим моментом». Николай объявил английским министрам, что в России есть только два мнения по отношению к Турции: одни считают, что она при смерти, а другие, что уже умерла. Сам он, добавил Николай, придерживается второго мнения. Он попытался навязать великобританскому правительству формальное соглашение о совместных действиях против Турции, на что Англия, конечно, не могла согласиться: выход России с ее огромной армией на берега Средиземного моря был бы гибельным для английских коммуникаций с колониями. Он не преминул прибегнуть и к шантажу, заявив: «Думаю, что мне придется привести свои войска в движение». Но английские министры совершенно здраво оценили царские наскоки и отмели все предложения Николая.

Внезапный визит Николая I, считавшего себя способным дипломатом, окончился полным провалом, что и было доказано через десять лет участием Англии в Крымской войне и поражением николаевской России.

Александр II

Как и многие другие великие князья, сын Николая I, наследник престола Александр Николаевич, также посетил Великобританию. В первый раз он побывал там, когда ему был 21 год (он родился 18 апреля 1818 г.). Приезд в Лондон наследника русского престола, занимаемого тогда его отцом императором Николаем I, так ненавидимым всеми европейскими демократами, вызвал брожение среди множества политических изгнанников, которым Британия, страна свободы, дала убежище.

У русского посла в Великобритании существовало подозрение о возможном покушении на наследника русского престола, о чем он донес в Петербург. Сопровождавший Александра в этом визите граф А. Ф. Орлов отнюдь не был уверен в невозможности покушения; Николай сам позднее рассказывал, получив сообщение о предполагаемом покушении: «Я дважды прочитал эту депешу и мое первое движение было отменить поездку в Англию, хотя я и считал ее крайне полезной. Но поразмыслив, я вознес мысль мою к Богу и тайный голос мне сказал: "Александру не грозит опасность; я возвращу тебе его здравым и невредимым". Тогда я перестал колебаться и показал депешу Орлову. Тот был крайне встревожен ею, но я успокоил его своею верою в судьбу, сказав ему: "Полагаюсь на тебя и на провидение. Наследник поедет в Англию и проведет в ней то время, что предначертано моей инструкцией"».

Что сыграло большую роль – провидение или заменявший его Орлов, не ясно, но поездка оказалась благополучной.

Александр 21 апреля 1839 г. переправился из Нидерландов в Британию на голландском пароходе «Цербер», прибывшем в город Грейвзенд. В. А. Жуковский, сопровождавший своего воспитанника, записал в дневнике: «21 апреля (3 мая), пятница. Проснулся уже в устье Темзы. Беспрерывный прилив кораблей и пароходов. Искал место Гревзендского монастыря. Помню место, где читал это в детстве… Переезд в Лондон. Мы живем близ Grosvenor Square, Brook Street, Hotel Mivards. У меня три горницы. Это лучший или один из лучших трактиров в Лондоне. Но я не замечаю этой разительной чистоты и этой точности»[43].

Наследника русского престола непрерывно приглашали на балы, обеды, концерты. На приеме Русской компанией, происходившем в Лондонской таверне* (London Tavern), он выступил с речью на английском языке, сказав: «С удовольствием пользуюсь настоящим случаем, чтобы открыто заявить, как тронут я приемом, оказанным мне в этой благородной стране, не только королевой и министрами ее величества, но также, – смею сказать без аффектации, но с гордостью, – каждым англичанином в отдельности. Никогда, никогда это не изгладится из моей памяти».

Он побывал в парламенте, совершил обзор обычных достопримечательностей – собора святого Павла*, Тауэра*, Вестминстерского аббатства*, тюрем, доков, туннеля под Темзой, Колизея в Риджентс-парке*, где показывалась диорама Лондона, представленная с верхушки купола собора св. Павла, посетил Ричмонд и Оксфорд, где ему поднесли диплом доктора права. Он также был и на скачках в Эпсоме и Аскоте. Конечно же, среди светских удовольствий не обошлось и без парада, который принимал наследник в центре Лондона, в Сент-Джеймском парке, и посещения арсенала в Вуличе.

Королева Виктория принимала Александра в Виндзорском замке, и их знакомство быстро переросло во взаимное чувство симпатии. Вот строки из опубликованных писем королевы Виктории. Двадцатилетняя девушка пишет: «Я видела князя… мы обедали в Георгиевском зале, который был великолепен. Великий князь вел меня в зал… Я прямо влюбилась в великого князя; он милый и очаровательный молодой человек. После 12 мы проследовали в столовую к ужину, а потом мы полчаса танцевали мазурку. Великий князь пригласил меня на тур и я согласилась (никогда не танцевала этого танца раньше), и это было очень приятно; великий князь так силен, что, кружась в танце, нужно быстро следовать за ним, как в вальсе, что было очень хорошо… Все было очень весело; я пошла спать без четверти три, но не могла заснуть до пяти часов».

На следующий день, 28 мая 1834 г., Александр прощался с королевой Викторией: «…лорд Пальмерстон привел великого князя, собиравшегося уходить. Великий князь выглядел бледным и голос его срывался, когда он произнес: "Слова не могут выразить всего, что я чувствую", он сказал, как глубоко признателен он за ту доброту, которую встретил, что он надеется вернуться опять и что он верит в то, что все это приведет к укреплению уз дружбы между Англией и Россией. Затем он пожал и поцеловал мою руку и я поцеловала его в щеку; он поцеловал мою щеку очень тепло и нежно… Я почувствовала большое огорчение из-за ухода такого милого и дружелюбного молодого человека, в которого, думаю, я была немного влюблена»[44].

Александр покинул Британию 29 мая 1830 г.

Второй раз он побывал здесь уже как император.

Мария, единственная и горячо любимая дочь Александра II, вышла замуж за второго сына королевы Виктории Альфреда, герцога Эдинбургского. Она родилась в 1853 г., через четыре года после смерти своей старшей сестры, и стала баловнем отца, не чаявшего в ней души. Нянюшками ее были, как обычно в императорской семье, англичанки, она получила хорошее образование, а ее воспитательницами были А. Ф. Тютчева, дочь поэта, и графиня А. А. Толстая, двоюродная сестра писателя Л. Н. Толстого. О Марии Александровне отзывались как об образованной, умной и милой девушке.

В 1872 г. она встретила Альфреда – ему тогда было 28 лет, а ей 19; они понравились друг другу.

Альфред родился в 1844 г., мальчиком он мечтал о море и посвятил себя морской службе, пройдя все ступени ее и достигнув чина адмирала флота, командуя флотом Пролива (Channel Fleet), потом Средиземноморским флотом (Mediterranean Fleet) и Девонпортской военной гаванью.

Ни мать – королева Виктория, ни отец – император Александр не были в восторге от предполагаемого брака. Надо сказать, что Романовы имели разветвленные матримониальные связи со многими династиями европейских владетельных домов, но с королевской династией первой мировой державы – Великобритании – их не было, хотя первые предложения поступали довольно давно, еще со времени Ивана IV в XV столетии. Королева Виктория не стремилась к установлению родственных связей с Романовыми, которых она считала неискренними и заносчивыми, да и вообще она предпочитала не смешивать родственные отношения с межгосударственными.

С российской стороны родители постоянно говорили о том, что они не настаивают на замужестве Марии, что она вольна делать так, как хочет. Однако принц Альфред настаивал на своем предложении, и Мария, а с нею и родители, в конце концов согласились. В июне 1873 г. состоялась помолвка в замке Югендгейм недалеко от Дармштадта, столицы герцогства Гессен (Альфред был наследным принцем герцогства).

Для русской стороны было обязательным сохранение православного исповедания и проведение обряда в Петербурге, и, таким образом, Альфред был единственным из детей Виктории, который женился не в Британии, а его свадьба была единственной, на которой королева не присутствовала.

Под Рождество, 23 декабря 1873 г., Альфред прибыл в Петербург, встречали его сам император, великие князья, дипломатический корпус и множество сановников. Церемонию назначили на 11 января, а до того гости знакомились в городом и окрестностями. Особенно поразил их праздник Богоявления на Неве, с выходом духовенства, с блистающими мундирам придворных, с тысячами народа, столпившегося на речных берегах. Отправляли невесту за море с богатым приданым: за три дня до свадьбы во дворце выставили приданое, в котором обращали на себя внимание четыре шубы, а в особенности одна – из черного, как смоль, соболя, а также семьдесят платьев, драгоценности и серебряный сервиз на сорок персон в русском стиле. Для того чтобы пресечь толки о каком-то огромном денежном приданом, в журнале «Гражданин» написали, что оно составляет только миллион рублей из казны и полагающуюся ей часть из доходов удельных имений (т. е. принадлежащих императорской семье) в 120 тысяч рублей.

Бракосочетание по православному обряду происходило в церкви Зимнего дворца, а по англиканскому, на котором настояла королева Виктория, в Александровской зале, где устроили алтарь.

Как записал в дневнике министр государственных имуществ П. А. Валуев, «я никогда еще не видел Зимнего дворца так полным и переполненным. Из известнейших лиц присутствовали, кроме Государя и Императрицы, Цесаревича и Цесаревны, десять Великих Князей, четыре Великих Княгини, кронпринцы прусский и датский, принц Валлийский, принцесса Валлийская, кронпринцесса прусская, принцесса М. М. Баденская, принцесса Ольденбургская, принц Артур Великобританский, герцог Кобургский, три принца Ольденбургских и принц Александр Гессенский. Иностранцев разных свит до 50. Многочисленность наших придворных чинов со дня на день становится неудобнее. От них нигде нет места. Я должен был выйти из церкви и потому не присутствовал при бракосочетании по нашему обряду, но хорошо видел и слышал английский обряд… Великая Княжна, несмотря на бремя бриллиантового венца, бархатной мантии и пр., выдержала оба обряда без изнеможения. В пять часов был обед на 700 кувертов и действительно обедало 690, тогда как до сих пор не случалось, чтобы обедавших за один раз бывало более 500. Во время обеда г-жа Патти превзошла самую себя и покрыла своим голосом не только оркестр, но и шум 600 тарелок с вилками и ножами и движение 400 официантов».

В этот же день в Лондоне все русское посольство во главе с графом Ф. И. Бруновым присутствовало на торжественном молебне в церкви на Уэлбек-стрит (Welbeck Street).

Альфред и Мария отбыли в Великобританию 16 (28 н. ст.) февраля 1874 г., там по прибытии их встречали весьма торжественно: общественные здания были иллюминированы, украшены флагами, во многих церквах раздавался колокольный звон, в Тауэре и Сент-Джемском дворце произвели салют 41 пушечным выстрелом, а при встрече в Виндзоре устроили фейерверк, на который пошло 30 пудов горючих материалов, и в заключение развели костер, который, как сообщали газеты, был высотой 50 футов и состоял из нескольких тысяч связок хвороста и множества бочек с парафином и смолой.

Как отметила тогда газета «Таймс», «мы все должны радоваться, если отныне Англия и Россия будут соединены союзом мира, но народное чувство преисполнено тою простою радостью, что сын королевы Виктории вступил в брак, согласно избранию своего сердца».

В Лондоне Альфред и Мария поселились во дворце Кларенс-хауз* (Clarence House), где для супруги построили православную церковь, куда назначили особого священника[45].

О любимой и единственной дочери (у него было шесть сыновей и одна дочь) Александр II очень скучал и в мае 1874 г. решил увидеть ее. Он прибыл в Дувр на яхте «Держава» 13 мая 1874 г. и был встречен там дочерью с мужем, вместе с «несметными толпами», и в сопровождении принца и принцессы Уэльских отправился в Виндзор.

Королева Виктория была поражена тем, как изменился Александр с тех пор как они последний раз встречались: вместо «очаровательного и милого юноши» она увидела его «ужасно изменившегося, такого худого, с таким постаревшим, таким печальным, таким обеспокоенным лицом».

После приема в Виндзоре Александр вернулся в Лондон. Он, конечно, присутствовал на службе в русской церкви, на концерте в Альберт-холле, на балу в Букингемском дворце, присутствовал на празднике, данном в его честь 17 мая в Хрустальном дворце, построенном к Всемирной выставке 1852 г. и перенесенном к тому времени из Гайд-парка в лондонский пригород Сиднэм*. Праздник оказался грандиозным, и газеты были полны описаний его. Вот один из таких отчетов: залы огромного дворца «…были изукрашены в этот вечер всевозможными флагами, среди коих естественно преобладали знамена и штандарты России, также целою пирамидою самых роскошных роз, часть коих расположена была шпалерами вокруг королевской ложи. Сия последняя, равно как и расположенные насупротив ее амфитеатром галлереи для хора музыкантов и певцов, были украшены в главных пунктах российскими императорскими гербами и королевскими великобританскими. В галлереях для музыкантов расположились хор певцов и певиц до 2.500 человек и несколько хоров музыкантов из Дрюриленскаго оперного ее величества театра и военных. Концерт начался за два почти часа до приезда Его Величества, и публика, которой, мимоходом будь сказано, набралось в этот вечер свыше ста тысяч человек, видимо, осталась довольна русскими народными мелодиями незабвенного Глинки… Наконец, по данному сигналу, в громадном здании воцарилась благоговейная тишина, оркестр соединенных музыкантов заиграл Преображенский марш, и чрез несколько мгновений во дворец взошел Государь Император, ведя под руку Принцессу Вельсскую. Это был самый величественный момент всего праздника. Стотысячная публика устремила все свои взоры на шествие Августейшего Повелителя восьмидесятимиллионного народа, при звуках русского марша, и благосклонно отвечавшего на безмолвные изъявления почтения зрителей…

Вторая часть концерта продолжалась до семи часов вечера, и Государь, видимо, остался доволен грандиозным эффектом, производимым голосами хора из 2.500 артистов обоего пола. Концерт заключился английским королевским гимном… Государь Император изволил выйти на балкон переднего фасада здания, насупротив которого был зажжен великолепный фейерверк. Выход Государя был встречен еще более торжественными кликами «ура», в особенности, когда публика увидела горевшим разноцветными огнями главный щит, на котором красовалась следующая надпись на английском языке: "Александру II, Освободителю Русских крестьян"»[46].

В его честь 18 мая был дан завтрак в Гилдхолле, на котором присутствовали 3000 гостей, а в имении Чизуик* (Chiswick), там, где встречали его отца Николая I, состоялся ужин, данный принцем Уэльским. Везде в городе, где появлялся Александр II, народ приветствовал его криками «Царь-Освободитель!». Александр покинул Британию 21 мая 1874 г.

В откликах британской прессы подчеркивалось, что как бы не разрешились сомнения о будущей внешней политике России, невозможно не воздать хвалы русскому государю за его внутреннюю политику (имелись в виду освобождение крестьян от крепостной зависимости и реформы в России).

Однако тесные дружественные отношения между двумя странами установились много позже – в то время существовало много нерешенных проблем в Средней Азии, где активно осуществлялась русская экспансия.

Новая невестка казалась Виктории «непосредственной и воспитанной», но не более того, и никак, по ее мнению, не могла сравниться с Александрой, супругой наследника престола принца Уэльского Эдуарда, одной из самых красивых принцесс Европы. Отношения со свекровью были натянутые, обе они не поладили друг с другом; Марии совсем не нравился Лондон, в особенности его климат, да и английская пища.

Виктория была резко настроена против русской экспансии на Ближнем Востоке, выступала вдохновительницей антирусских выступлений во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Когда дело дошло до мобилизации английского средиземноморского флота, то она настояла на том, чтобы ее сын и зять русского императора принц Альфред был послан на театр возможных военных действий против России…

Альфред в 1893 г. стал владетельным герцогом Саксен-Кобург и покинул вместе с супругой и детьми Лондон. В возрасте 49 лет он унаследовал престол герцогства Саксен-Кобург-Гота, в связи с чем семья переехала в столицу его город Кобург. Альфред умер молодым – в 1900 г. ему было всего 56 лет.

У него и Марии Александровны был единственный сын, названный также Альфредом, который стрелялся 25 января 1899 г. из-за скандала с любовницей. Случилось это как раз во время празднования 25-летия совместной жизни родителей. Сын выжил и его отправили в больницу, но через две недели он скончался.

Кроме него у Альфреда и Марии было четыре дочери: Мария (1875–1938) вышла замуж за принца Фердинанда, вступившего на королевский престол Румынии в 1914 г. (их внук король Михай был последним румынским королем, которого Сталин наградил орденом Победы и свергнул с престола); вторая дочь Александра (1878–1942) была замужем за великим герцогом маленького германского государства Хессе; третья дочь, родившаяся на острове Мальта и названная Мелитой (Викторией-Мелитой) (1875–1938), вышла замуж за брата русской императрицы Александры Федоровны, но через семь лет развелась и вскоре стала супругой великого князя Кирилла Владимировича, племянника Николая II; четвертая дочь Беатриса (1884–1966) вышла замуж за дон Альфонсо, инфанта Испании.

О Марии Александровне оставил воспоминания князь С. М. Волконский, видевший ее в Ницце, где она часто жила после кончины мужа: «Марию Александровну всегда вспоминаю с удовольствием. Человек с ясным взглядом на вещи. Оставшись совершенно русской, она вместе с тем приобрела от долгой жизни в Англии и Германии, как бы сказать, более свободный угол зрения на наши русские условия и обстоятельства. Помню, был у нее в Ницце, в ее вилле Favron. Долго беседовали о том, что делалось в России, в частности о полосе официального ханжества, которое тогда выразилось в московском всенародном говении: "Всегда государи говели; никогда не считали нужным об этом кричать на перекрестках". И помню, как она тут же сокрушалась о том, до какой степени в России в этом отношении отуманены умы. С братом своим Сергеем она о некоторых вопросах уже не может говорить…»[47]

Она, последний ребенок Александра II, скончалась в Цюрихе 22 октября 1920 г. на 68-м году жизни.

Александр III

Император Александр III не часто выезжал на пределы России: он вообще проводил много времени, не появляясь на публике и живя затворником в Гатчинском дворце, спрятавшись там от террористов.

В Великобритании он побывал в 1873 г., будучи наследником престола. Тогда семья императора Александра II выехала за границу: специальный поезд, на котором следовали сам император, его сыновья – наследник Александр с женой Марией и Владимир – и сыновья наследника-цесаревича Георгий и Николай, сначала отправился из Петербурга в Вену, а потом все отбыли в Штутгарт, столицу Вюртемберга, и затем в Дармштадт, столицу великого герцогства Гессенского. Оттуда великий князь Александр с женой и детьми отправился далее: конечным пунктом их поездки была Великобритания, куда очень желала попасть его жена Мария Федоровна, или Минни, как ее звали в семье, – ведь она хотела встретиться с любимой сестрой Александрой, ставшей женой принца Уэльского, наследника престола. Он присутствовал на бракосочетании Александра и Марии в Петербурге, и они собирались отдать ему визит.

Императорская яхта «Штандарт» 4 июня 1873 г. пришвартовалась к пристани предместья Лондона Вулич*, где их встречали принц Уэльский Эдуард (или Берти, как его называли в семье) и принцесса Александра. Оттуда они в экипажах проследовали в Лондон под приветствия собравшихся лондонцев и остановились недалеко от Букингемского дворца в Марльборо-хауз*, резиденции принца Уэльского. Как и многие другие высокопоставленные посетители, Александр и Мария бывали в театре и клубах, на балах и обедах и, конечно, присутствовали на скачках. В то же время Лондон был занят экзотической фигурой персидского шаха, в честь которого давались разного рода празднества, и, как записал Александр в дневнике, «вообще нельзя сказать, что было сильно весело и приятно наше пребывание в Лондоне. Так мне надоели все эти празднества для Шаха. Несносно и даже нет времени спокойно провести время и посмотреть хорошенько Лондон».

Интересно отметить, что королева Виктория не сразу пригласила наследника русского престола – только 9 июня, на пятый день визита, он получил приглашение в Виндзорский замок на завтрак, после чего они прогулялись по замечательному парку: «Парк идеальный и что за аллеи – чудо!» – записал Александр[48].

Он наблюдал за маневрами британских судов на рейде порта Портсмут; чета много ездила по Великобритании – в городе Гулль (Hull) в присутствии Александра спустили на воду яхту «Цесаревна», строившуюся по его заказу.

Они провели в Великобритании два месяца, которые все-таки оставили о себе хорошую память. Александр и Мария Федоровна отбыли 1 августа 1873 г. с острова Уайт на яхте «Штандарт».

Александр и Мария знали друг друга давно и были соединены трагедией, случившейся в семье Александра II: дело в том, что Мария (ее полное имя Мария-София-Фредерика-Дагмара), дочь короля Дании, очень милая, живая девушка обратила на себя внимание старшего сына императора Александра II и наследника престола, великого князя Николая и стала его невестой, но он скончался от туберкулезного менингита и, как рассказывали, перед смертью взял с нее и со своего брата Александра слово сочетаться браком.

В июне 1866 г. Александр приехал в Копенгаген и сделал ей предложение, которое было принято. После перехода в православие Дагмара стала Марией Федоровной и впоследствии императрицей. Мария Федоровна блистала при российском дворе: в отличие от супруга, она любила балы, приемы, маскарады, увеселения. По воспоминаниям, она «не сходила с паркета» по 4–5 часов подряд.

Брак был очень прочным: Александр был человеком религиозным, прекрасным семьянином, с развитым чувством ответственности; семья со временем разрослась: первенец родился в 1867 г., это был будущий император Николай II, потом первая дочь – Ксения, сын Михаил и самая младшая – дочь Ольга (один сын умер двух лет, а другой – заболел туберкулезом и скончался молодым).

Александр Александрович не готовился стать императором, его не готовили к этой ответственной роли и предназначали к военной карьере. Он не получил глубокого образования, да и не был способным учеником. К. П. Победоносцев, начиная преподавать ему законодательство, записал: «Сегодня, после первых занятий с цесаревичем Александром, я пробовал спрашивать великого князя о пройденном, чтобы посмотреть, что у него в голове осталось. Не осталось ничего – и бедность сведений, или, лучше сказать, бедность идей, удивительная». С. Ю. Витте, хорошо знавший императора, писал, что «Император Александр III был совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования; по наружности – походил на большого русского мужика из центральных губерний, к нему больше всего подошел бы костюм: полушубок, поддевка и лапти – и тем не менее, он своею наружностью, в которой отражался его громадный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и, вместе с тем, твердость, – несомненно импонировал».

На престол он вступил после убийства своего отца и в манифесте, написанном К. П. Победоносцевым, который своей задачей ставил «подморозить» Россию, подчеркнул, что важнейшими задачами будут возвращение к некоим «исконным русским началам». Он аннулировал многие реформы своего отца, ограничил доступ народа к образованию, ужесточил цензуру, ликвидировал автономию университетов, выбрал себе совершенно неспособных к плодотворной работе министров. Прав был поэт Блок: «В те годы дальние, глухие, В стране царили сон и мгла»…

Отношения с Великобританией развивались при нем довольно неравномерно.

Александр провозгласил обеспечение повсюду русских интересов, что, в частности, выразилось в экспансии на южных границах. Так, в продолжение его царствования владения России увеличились почти на полмиллиона кв. км, причем покорение новых стран в Средней Азии производилось, как отметил русский историк и философ Г. П. Федотов, с «чрезвычайной жестокостью»[49]. Активное продвижение России на юг, по направлению к границам Индии, серьезно осложнило отношения с Великобританией, доведя их почти до открытого разрыва. Российская империя под руководством так называемого «царя-миротворца», как прозвали его придворные льстецы, тихо, но упорно завоевывала независимые государства Средней Азии, выдвигаясь к зоне влияния Великобритании и прямо угрожая ей. Русская экспансия вызывала не только настороженное внимание англичан, но прямое их противодействие.

Несмотря на, казалось бы, несокрушимое здоровье, Александр III скончался очень рано – не дожив до 50 лет – от болезни почек, и на престол вступил его старший сын Николай.

Николай II

Возможно, что из всех русских монархов наиболее тесно связан с Англией, ее языком и реалиями, был Николай II. Объясняется это прежде всего тем, что он женился на принцессе Алисе (ее полное имя Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса), которая воспитывалась в Англии. Ее родителями были дочь английской королевы Виктории Алиса и великий герцог Гессен-Дармштадский Людвиг IV. Мать скончалась, когда дочери было шесть лет, и бабушка, королева Виктория, очень любившая внучку, заменила ей мать.

Принцесса Алиса, хотя и носила титул принцессы Гессенской, по воспитанию и предпочтениям была ближе к Англии, чем к Германии (она знала английский лучше, чем немецкий, и была более англичанкой, а не немкой; обвинять ее в шпионаже в пользу кайзеровской Германии, как это делалось в России во время Первой мировой войны, было совершенно несправедливо). Французский посол в Петербурге Морис Палеолог писал, что «ее воспитание, ее обучение, ее умственное и моральное образование также были вполне английскими. И теперь еще она – англичанка по своей внешности, по своей осанке, по некоторой непреклонности и пуританизму, по непримиримой и воинствующей строгости ее совести, наконец, по многим своим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все, что проистекает из ее западного происхождения. Основа ее натуры стала вполне русской…»

Николай в первый раз побывал в Англии еще мальчиком, летом 1873 г., когда ему было пять лет. Тогда его родители, император Александр III и императрица Мария Федоровна, пробыли там два месяца с визитом (см. главу «Александр III»). Свои впечатления о Великобритании Николай записал уже взрослым, когда он в июне 1893 г. отправился в качестве шафера на свадьбу герцога Йоркского Георга, или, как его звали близкие, Джорджи, с 1910 г. короля Великобритании. Николай сообщил в письме в Россию о Лондоне и его достопримечательностях: «Я никогда не думал, что город так сильно мне понравится»[50].

Николая принимала королева Виктория, записавшая в дневнике: «Прибыл молодой Цесаревич, и я встретила его наверху лестницы. Все присутствующие были в военной форме, и все старались оказать ему любезность. Он милый и очень похожий на Джорджи (его кузена). Он говорит по-английски, и почти без ошибок… Он очень прост и скромен»[51].

На свадьбу съехались представители многих европейских династий. Николай и Георг были очень похожи, одинаково причесывались и отпустили похожие бородки: тогда многие путались, поздравляя Николая со свадьбой, а жениха Георга, принимая за Николая, настоятельно просили подойти к началу свадебной церемонии.

Цесаревича поселили во дворце Марльборо*, и Эдуард, принц Уэльский, первый модник Европы, взял шефство над русским родственником: «Дядя Берти, конечно, прислал мне каких-то портного, сапожника и шляпника», – сообщил он матери[52].

Николай и Георг еще мальчиками знали друг друга с того времени, когда Александр III и Мария Федоровна, родители Николая, посетили Великобританию летом 1873 г. Они были двоюродными братьями: их матери, датские принцессы Дагмара и Александра, приходились сестрами. Они часто виделись друг с другом, обмениваясь неизменно дружескими письмами.

Познакомились же Николай и его будущая жена Алиса (ее в Англии звали Аликс или Алики, Alicky) еще тогда, когда ей было 12 лет. Она приехала в Россию в 1884 г. на свадьбу старшей сестры Эллы (Елизаветы) с великим князем Сергеем, братом императора Александра III, а в следующий раз они встретились через пять лет, в 1889 г. Тогда они часто бывали друг с другом, и к этому времени можно отнести их взаимное чувство, но решительное же объяснение произошло в 1894 г., когда Николай сделал предложение Аликс. Королева Виктория была против этого брака. Она считала, что Alicky могла бы выйти замуж за ее внука принца Альберта, которого она очень любила. Когда Виктория узнала о том, что брак Алисы и Николая все-таки состоится, она писала: «Кровь застывает в жилах, когда я думаю о ней, такой молодой, очень возможно возведенной на этот ненадежный трон. Это такое беспокойство в мои года! О, как я бы желала не потерять мою любимую Alicky…»[53] (какая прозорливость! Двадцать один год спустя предвидение ее оправдалось самым страшным образом…)

Алиса, несмотря на сомнения и на то, что пришлось менять вероисповедание, согласилась быть его супругой. О помолвке было объявлено 6 апреля 1894 г. В июне 1894 г. Николай посетил Великобританию. С яхты «Полярная звезда» он вступил на английскую землю в Грейвсенде, а оттуда на поезде он прибыл на вокзал Ватерлоо в Лондоне и попал «в объятия своей нареченной, которая выглядела любящей и еще более красивой, чем всегда», – записал он в дневнике.

Он и Аликс провели три дня в городке Walton-on-Thames в коттедже старшей сестры Аликс Виктории Баттенбергской, а оттуда переехали в Виндзор к королеве Виктории и потом в другой королевский замок – в Осборн на острове Уайт.

Обряд бракосочетания состоялся 14 ноября этого же года (к тому времени прошло менее месяца с кончины Александра III, происшедшей 20 октября).

Узнав о помолвке Николая и Аликс, принц Георг писал Николаю 21 апреля 1894 г.: «Желаю тебе и дорогой Аликс всех радостей и счастья теперь и будущем. Мне в самом деле доставляет удовольствие думать, что все, наконец, устроилось и что великое желание твоего сердца сбылось: мне ведь известно, что уже несколько лет ты любишь Аликс и хочешь жениться на ней».

Именно в царствование Николая II отношения России и Великобритании коренным образом улучшились. На протяжении многих лет Великобритания оставалась твердым оплотом против агрессивных устремлений России – русско-турецкие войны 1828–1829 и 1877–1878 гг., Крымская война, афганский кризис 1885 г., русская авантюра 1905 г., направленная против Японии, самым отрицательным образом влияли на государственные отношения.

С проникновением России в Среднюю Азию, жестоким покорением независимых государств Великобритания опасалась растущей российской экспансии в сторону Афганистана и Индии. Царь Александр III, которому льстецы дали имя «Миротворец», направлял эту экспансию и шантажировал англичан явными приготовлениями к военным действиям. Только в 1907 г., движимые необходимостью соединения усилий для противостояния милитаризации и агрессивных устремлений Германии, обе державы пошли на урегулирование взаимных претензий: была подписана конвенция о разделении сфер влияния, начавшая собой поворот во взаимных отношениях, ознаменовавшаяся тесным союзом во время Первой мировой войны.

Встреча Николая и Эдуарда была логическим продолжением сближения двух государств после многих десятилетий взаимного недоверия. Продолжением и закреплением этого поворота был визит в Россию английского короля Эдуарда VII в 1908 г. – это было первое посещение России главой Великобритании. Правда, встреча была не на русской земле, но на ее территории – на борту императорской яхты, стоявшей на рейде Ревеля (следующее посещение главой государства произошло только в 1994 г., когда в Россию прибыла королева Елизавета II).

В конце мая 1908 г. на рейде города Ревеля появились несколько роскошных яхт – короля Эдуарда VII «Виктория и Альберт», императора Николая II «Штандарт» и императрицы Марии Федоровны «Полярная звезда».

Выбор такого способа проведения этой встречи был обусловлен боязнью террористических выступлений русских революционеров. Николай II мотивировал отказ провести встречу в Петербурге тем, что Эдуард «…привык у себя в Англии свободно повсюду ходить, а потому и у нас захочет вести себя так же. Я его знаю, он будет посещать театры и балет, гулять по улицам, наверно, захочет заглянуть и на заводы и на верфи. Ходить с ним вместе я не могу, а если он будет без меня – вы понимаете, какие это вызовет разговоры. Поэтому будет лучше, если он сюда [в Петербург] не приедет»[54].

Решили встречаться на рейде порта Ревель. Эдуарда VII сопровождала правительственная делегация в составе постоянного заместителя государственного секретаря по иностранным делам Ч. Гардинга (посла в Петербурге в 1904–1906 гг., потом вице-короля Индии в 1910–1916 гг.), первого морского лорда адмирала Д. Фишера и популярного генерала (позднее фельдмаршала) Д. Френча. С российской стороны вместе с Николаем II и его семьей прибыли П. А. Столыпин и министр иностранных дел А. П. Извольский. Переговоры происходили между ними, в то время как и Николай, и Эдуард занимались представительскими функциями (что и было весьма предусмотрительно, ибо Николай во время встречи с германским императором Вильгельмом в 1905 г. – так называемой Бьеркской – настолько напортил дело сближения с Великобританией, что пришлось отказываться от его договоренностей).

Чередой шли приемы и торжественные мероприятия – Николай принял звание адмирала британского флота, чем весьма гордился; ему английский король преподнес морскую саблю (сохранившуюся в собрании Царскосельского Екатерининского дворца-музея), на клинке которой красовалась надпись: «Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому Николаю II от любящего его дяди Эдуарда. Ревель 1908 г.» Значительно позднее, уже в конце царствования, ему вручили жезл фельдмаршала великобританской армии.

В ответ на визит Эдуарда VII в следующем году Великобританию посетил Николай II. Визит проходил с 2 по 7 августа 1909 г., когда он остановился на острове Уайт. Британская полиция рекомендовала Николаю не посещать Лондон из-за возможности покушения.

Более Николай не был в Великобритании, но, несмотря на занятость и Николая, и Георга, они обычно писали друг другу на Рождество, не уставая напоминать о хорошем отношении друг к другу: «Ты часто в моих мыслях, дорогой Ники, я уверен, ты знаешь: я никогда не меняюсь и всегда остаюсь прежним для моих старых друзей», – пишет Георг 28 декабря 1907 г.

В ответ на поздравление со вступлением на престол и соболезнование по поводу смерти короля Эдуарда Георг заканчивает письмо: «В мыслях я постоянно с тобой. Благослови тебя Бог, мой дорогой старина Ники, и помни, что ты всегда можешь рассчитывать на меня как на своего друга». Переписка участилась в дни войны – союзнические обязательства еще более укрепили родственные отношения между обеими монархиями.

Последним письмом Георга Николаю II, которое он прочел, было письмо от 17 января 1917 г., но уже через 44 дня Николай перестал быть и главнокомандующим русской армией, и русским императором.

После отречения Николая II от престола за себя и за царевича Алексея и передачи его брату Михаилу, который отказался от престола до решения Учредительного собрания, бывший император жил некоторое время в Царском Селе, в Александровском дворце под охраной, а по сути дела, под арестом.

Временное правительство сознавало, что с Романовыми надо было что-то делать, и те, кто был в его составе, отнюдь не желали кровавой развязки: «Бывший император и его семья не были больше политическими врагами, а скорее просто человеческими существами, нуждавшимися в нашей защите. Мы рассматривали любое проявление мстительности как недостойное свободной России», – вспоминал Керенский. Но отнюдь не Временное правительство решало этот вопрос. Те, кто заседал в Советах, были полны злобы и желали только убийства Романовых.

Уже 4 марта Керенскому сообщили, что Николай обратился к Временному правительству со следующими просьбами: разрешить ему проезд из Ставки в Царское Село для воссоединения с членами его семьи и гарантировать безопасность временного пребывания ему, его семье и свите вплоть до выздоровления детей (они тогда заболели корью), предоставить и гарантировать беспрепятственный переезд в Романов (Мурманск), что, естественно, предполагало отъезд в Англию (была еще одна просьба, которую посчитали крайне наивной: возвратиться после окончания войны в Россию для постоянного проживания в Ливадии).

И Николай, и его жена не понимали, насколько возбуждены были революционные толпы, и не сознавали, насколько они сами были далеки от понимания того, что делалось в России. Уже 7 марта 150 депутатов Петроградского совета заявили: «В широких массах рабочих и солдат, завоевавших для России свободу, существует крайнее возмущение и тревога вследствие того, что низложенный с престола Николай II Кровавый, уличенная (!) в измене России жена его, сын его Алексей, мать его Мария Федоровна, а также все прочие члены дома Романовых находятся до сих пор на полной свободе и разъезжают по России и даже на театре военных действий, что является совершенно недопустимым и крайне опасным для восстановления нормального порядка и спокойствия в стране и в армии»[55]. Они потребовали немедленного ареста Романовых.

На неистовые требования казни царя и царицы: «Смерть царю, казните царя», Керенский на заседании Московского совета 7 (20) марта 1917 г. имел мужество бросить в лицо разъяренной толпе, что «этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу, в Англию. Я сам довезу его до Мурманска»[56].

Оттуда с легкостью возможно было бы переправить беглецов за границу, но еще надо было добраться до порта Романов… Существовала также возможность попасть в Финляндию – совсем рядом, переправившись туда, можно было уже не бояться за судьбу семьи бывшего императора, однако на пути стоял Петроград, полный солдат и матросов, тот Петроград, в котором правил Совет рабочих и солдатских депутатов, ни в коем случае не пропустивший бы Романовых. Это было исключено. Как записал в дневнике французский посол Морис Палеолог, «…со дня на день, я сказал бы, почти с часу на час, я вижу, как утверждается тирания Совета, деспотизм крайних партий, засилье утопистов и анархистов»[57].

В истории неудавшейся отправки императора и его семьи в Великобританию немало неясного: те, кто принимал участие в событиях тех дней, пытаются переложить ответственность за неудачи на других, снять ее с себя и отмежеваться от причастности к трагическому финалу этой истории. Было опубликовано немало мемуарных свидетельств и исследований на эту тему. После отречения от престола и взятия власти Временным правительством Великобритания признала совершившиеся изменения в управлении Россией, но, несмотря на это, король Георг послал телеграмму Николаю, в которой он выражал сочувствие ему и уверял в дружеских чувствах[58]. Эту телеграмму английский посол Бьюкенен не имел возможности вручить Николаю, бывшему под арестом в Царском Селе, и передал ее Милюкову, министру иностранных дел, а он решил, что так как она адресована царю, который уже не царь, так как он отрекся, то и передавать не нужно. Николай так и не узнал о последнем письме двоюродного брата.

В первые же дни после отречения военный кабинет Великобритании обсуждал планы по спасению Николая – 19 марта была отправлена телеграмма английскому послу, с предложением ему заявить, что любое насилие над императором или членами его семьи «будет иметь самые прискорбные последствия и глубоко шокирует общественное мнение Великобритании».

Бьюкенен 21 марта 1917 г. встретился с Милюковым: «Когда его величество был еще в ставке, я спросил Милюкова, правда ли, как это утверждают в прессе, что император был арестован. Он ответил, что это не вполне правильно. Его величество лишен свободы, – превосходный эвфемизм, – и будет доставлен в Царское под эскортом, назначенным генералом Алексеевым. Поэтому я напомнил ему, что император является близким родственником и интимным другом короля, прибавив, что я буду рад получить уверенность в том, что будут приняты всяческие меры для его безопасности. Милюков заверил меня в этом. Он не сочувствует тому, сказал он, чтобы император проследовал в Крым, как первоначально предполагал его величество, и предпочитал бы, чтобы он остался в Царском, пока его дети не оправятся в достаточной степени от кори, для того чтобы императорская семья могла выбыть в Англию. Затем он спросил, делаем ли мы какие-нибудь приготовления к их приему. Когда я дал отрицательный ответ, то он сказал, что для него было бы крайне желательно, чтобы император выехал из России немедленно. Поэтому он был бы благодарен, если бы правительство его величества предложило ему убежище в Англии, и если бы оно, кроме того, заверило, что императору не будет дозволено выехать из Англии в течение войны. Я немедленно телеграфировал в министерство иностранных дел, испрашивая необходимых полномочий»[59].

Британский военный кабинет собрался в тот же день, 21 марта, и заявил, что пока не сделано еще никакого приглашения, но предложил, что царь может искать убежища либо в Дании, либо в Швейцарии, а не в Великобритании. Получив это известие, Милюков официально попросил предоставить убежище в Великобритании, на что британское правительство, не мешкая, недвусмысленно заявило: «Выполняя просьбу русского правительства, король и правительство его величества с готовностью предоставляет убежище императору и императрице в Англии, с условием, что они будут пользоваться им в течение войны»[60] – и добавило, что это сделано именно и только по просьбе России. Это добавление говорит о том, что уже тогда англичане беспокоились об эффекте, который может оказать приглашение бывшего самодержца на общественное мнение Великобритании.

Бьюкенен продолжает в мемуарах: «23 марта я уведомил Милюкова, что король и правительство его величества будут счастливы исполнить просьбу Временного правительства и предложить императору и его семье убежище в Англии, которым, как они надеются, их величества воспользуются на время продолжения войны. В случае если это предложение будет принято, то русское правительство, прибавил я, конечно, благоволит ассигновать необходимые средства для их содержания. Заверяя меня в том, что императорской семье будет уплачиваться щедрое содержание, Милюков просил не разглашать о том, что Временное правительство проявило инициативу в этом деле»[61]. Милюков в своих мемуарах подтверждал, что «Бьюкенен ответил на мою просьбу о содействии этому отъезду, что король Георг с согласия министров предлагает царю и царице гостеприимство на британской территории, ограничиваясь лишь уверенностью, что Николай II останется в Англии до конца войны».

Форин офис подтвердил приглашение еще и директивой своему послу, где говорилось в весьма решительных выражениях: «Вам следует немедленно и весьма срочно убедить русское правительство абсолютно безопасно препроводить все императорское семейство в порт Романов так скоро, как будет возможно… Мы полагаемся на русское правительство в деле обеспечения личной безопасности Его Величества и его семьи»[62].

Временное правительство колебалось: оно не хотело обвинений в «предательстве революции» и в потворстве возможной реставрации монархии, да еще и было необходимо способствовать работе только что созданной Чрезвычайной комиссии для расследования деятельности старого режима, следовательно, Временное правительство само не настаивало самым решительным образом на отъезде царя, не желая подвергнуться ожесточенной критике. Бьюкенен вполне справедливо замечает, что «…так как противодействие Совета, которое оно [Временное правительство] напрасно надеялось преодолеть, становилось все сильнее, то оно не отважилось принять на себя ответственность за отъезд императора и отступило от своей первоначальной позиции… и так как оно не было хозяином в собственном доме, то весь проект в конце концов отпал».

Однако есть документы, прямо говорящие о том, что после всех уверений короля Георга и кабинета министров в возможности приема Николая и семьи в Великобритании король начал решительно настаивать на невозможности приезда императора. В письме секретаря короля от 30 марта 1917 г. министру иностранных дел говорится, что «король серьезно обдумывал предложение правительства императору Николаю и его семье прибыть в Англию. Как вам, без сомнения, известно, король является близким личным другом императора и, следовательно, будет рад сделать все для помощи ему в этом кризисном положении. Но Его Величество, исходя не только из опасностей путешествия, но из общих соображений целесообразности, не может не сомневаться в том, необходимо ли советовать предоставить им право проживания в этой стране. Король был бы рад, если вы проконсультируетесь с премьер-министром, так как Его Величество знает, что никакого определенного решения по этому вопросу русским правительством еще не принято»[63]. Такое совершенно неожиданное предложение повергло министра иностранных дел Великобритании в шок и заставило его напомнить королю о неприличии этого неожиданного отказа, но король продолжал настаивать на нем. Он настойчиво напоминал о том, что он получает много писем о нежелательности приезда в Великобританию русского императора и о том, что было неправильно связывать британскую монархию с этим приглашением. Так, в один день 24 марта Георг направил два письма министру иностранных дел, утверждая, что высказываются отрицательные мнения о приглашении русских императора и императрицы: «…по всему, что он слышит и читает в печати, пребывание в нашей стране экс-императора и императрицы было бы сурово осуждено обществом и несомненно скомпрометировало бы положение короля и королевы, от которых, как уже везде полагают, будто бы исходила инициатива»[64].

В конце концов кабинет министров отступил, и к 13 апрелю о приглашении уже не заговаривали и посол Бьюкенен заявил о том, что «мы будем должны, по всему вероятию, отказаться от приглашения»[65].

По воспоминаниям Керенского, Временное правительство даже летом 1917 г. еще не отказывалось от возможности посылки Романовых в Великобританию и запросило, когда британский крейсер может быть послан за ними: «Я не помню точно, когда это было, в конце июня или в начале июля, когда британский посол пришел очень расстроенный… Со слезами на глазах, не в силах сдержать свои чувства, сэр Джордж информировал нас об окончательном отказе британского правительства предоставить убежище бывшему императору России. Я не моту процитировать точный текст письма, но могу сказать определенно, что этот отказ был сделан исключительно из соображений внутренней британской политики». И Керенский продолжает: «…уже летом, когда оставление царской семьи в Царском Селе сделалось совершенно невозможным, мы, Временное правительство, получили категорическое официальное заявление о том, что до окончания войны въезд бывш. монарха и его семьи в пределы Британской империи невозможен. Утверждаю, что если бы не было этого отказа, то Вр. правительство не только посмело, но и вывезло бы благополучно Николая II и его семью за пределы России, так же, как мы вывезли его в самое тогда в России безопасное место – в Тобольск. Несомненно, что если бы корниловский мятеж или октябрьский переворот застали царя в Царском, то он бы погиб, не менее ужасно, но почти на год раньше».

Как сэр Джордж Бьюкенен, так и премьер-министр Ллойд-Джордж решительно возражали Керенскому, настаивая на том, что британское предложение убежища никогда не было аннулировано и что провал всего плана произошел исключительно из-за того, что Временное правительство, по словам Бьюкенена, «не было хозяином в своем доме». Того же мнения придерживался и бывший премьер-министр России В. Н. Коковцов.

Конечно, Ллойд-Джордж совсем не приветствовал прибытие царской семьи в Великобританию. Он писал в «Военных мемуарах» о России: «Русский ковчег не годился для плавания. Этот ковчег был построен из гнилого дерева, и экипаж был никуда не годен. Капитан ковчега способен был управлять увеселительной яхтой в тихую погоду, а штурмана избрала жена капитана, находившаяся в капитанской рубке. Руль захватила беспорядочная толпа советников».

Можно высказать такое предположение о причине отказа Георга V принять русского самодержца в апреле 1917 г.: Россия только что вступила на путь демократического развития, продолжая сохранять союзнические обязательства, бывший монарх не пользовался никаким авторитетом ни в России, ни в Великобритании, где его и императрицу считали ответственными за неудачи на фронтах, и приглашение Николая и семьи в таких условиях было весьма нежелательно, тем более что бывшему императору ничего пока непосредственно не грозило.

Другое дело было после захвата власти самыми радикальными и непредсказуемыми политическими кругами в России – большевиками. Царь тогда находился не в Петербурге, а далеко от центра всех событий, в тихом Тобольске. Вот оттуда его можно было бы попытаться переправить в Великобританию.

В марте 1918 г. в Лондон приглашают норвежского подданного Иоанаса Лида (Jonas Lied), который занимался предпринимательской деятельностью в Сибири, имел флотилию судов, склады и конторы и прекрасно знал положение дел там. В Лондоне его принимают высшие члены правительства, к приглашению имеет непосредственное отношение сам король, с Ионасом встречаются принц Уэльский, великий князь Михаил Михайлович и, главное, ведут переговоры руководители британской разведки. Речь идет о спасательной экспедиции – Лид должен был организовать посадку Романовых на борт одного из своих кораблей, который направился бы к устью Оби, где его ожидали британские военно-морские корабли. Но премьер-министр Ллойд-Джордж был активно против и, как вспоминал друг Лида, «он буквально убил царя», а через три недели большевики перевезли царя в Екатеринбург[66]…

В мае 1918 г. британская разведка планировала освобождение Николая, совершив налет на дом Ипатьева в Екатеринбурге, где содержался он с семьей. Группа из шести офицеров должна была переправить его на британский крейсер. Руководитель операции отправил телеграмму в Лондон с просьбой выделить ему значительную сумму денег на операцию. Предположительно, большевики перехватили телеграмму и англичане предпочли не рисковать.

Но надо отметить, что хотя нерешительность и неспособность Временного правительства обеспечить безопасность семьи Николая, общая неразбериха в России и неожиданные решения и метания англичан привели к трагическому исходу, тем не менее многим членам семьи Романовых удалось покинуть Россию и уехать именно в Великобританию.

Императрица Мария Федоровна, великие князья и княгини

После неожиданной ранней кончины Александра III Мария Федоровна с ее властным характером пользовалась уважением при дворе, но не смогла противостоять влиянию Александры Федоровны и Распутина. Она открыто не вмешивалась в политику, но пыталась высказать свое мнение, если считала, что необходимо остановить гибельное развитие событий. О ее позиции можно судить по письмам любимой сестре, ее испытанному другу королеве Англии Александре, и можно только удивляться ее прозорливости.

Она писала об Октябрьском манифесте 1905 г. с обещанием гражданских прав и свобод, конституции и созыва Государственной думы, против которого выступали так много монархистов: «У Ники не было иного выхода, кроме как сделать этот большой шаг – последний шанс для спасения. Было бы лучше, если бы он сделал это раньше и по доброй воле…»; а вот что она писала своей сестре, английской королеве, о Распутине: «Ты, наверное, помнишь, что несколько лет назад у Алики появилась привычка тайком встречаться с простым крестьянином, который молится с ней и является ее духовником и утешителем… С весны начали даже писать в газетах, правда, не называя ее имени, но заявляя, будто он принадлежит к аморальной секте, что это страшный человек и т. п. Тут же эти газеты оштрафовали и запретили, что было величайшей глупостью. Потом и в Думе задали бестактный вопрос министру, потребовав объяснений. Ко мне приходили многие люди и умоляли переговорить с императорской семьей, чтобы спасти династию. Утверждают, что ситуация еще хуже, чем перед революцией. И вот я наконец решилась и предупредила, что буду в Царском к чаю… Умы столь возбуждены, и единственное, что может их успокоить, это высылка этого человека, тогда, возможно, удастся избежать необходимости давать в Думе объяснения в связи с запросом, что вылилось бы в настоящий скандал. Тут Алики вскочила с дивана и заявила, что такого уникального человека нельзя отдалять от себя… Она погрязла в этих странных и экзальтированных вещах… Ей следовало бы не забывать о своих обязанностях в этом мире, но она живет только для себя… Глупа и пуста. Ах, если бы Ники с самого начала проявлял побольше воли!»

Мария Федоровна прекрасно понимала, кем инициируются постоянные перемещения в правительстве: «Алики вмешивается во все дела еще больше (министр иностранных дел Сазонов был смещен по ее настоянию)… Остается лишь со страхом и ужасом ждать жутких последствий. Силы характера ему [Николаю II] недостает, а он сам этого не чувствует».

Отречение Николая она восприняла крайне болезненно, ее дочь говорила, что она «никогда не видела мать в таком состоянии. Сначала она молча сидела, затем начинала ходить туда-сюда, и я видела, что она больше выведена из себя, нежели несчастна. Казалось, она не понимала, что случилось, но винила Alix [Александру Федоровну]»[67].

Уже потом, после отречения Николая, она писала брату в Данию: «Можно было, конечно, это предчувствовать, но именно такую ужасную катастрофу предвидеть было нельзя! Как, оказывается, сильно были возбуждены умы! Как долго играли с огнем! ~~~ Одна ошибка следовала за другой, почти каждую неделю смена министерства…»[68]

В 1915 г. Мария Федоровна переехала в Киев, поближе к линии военных действий, где вместе с дочерью Ольгой вплотную занималась деятельностью общества Красного Креста, главой которого она была с 1880 г. Она постоянно посещала госпитали, организовывала курсы и школы для выздоравливающих, поддерживала работу датского Красного Креста в России. После отречения Николая она побывала у него в Ставке – это было последнее свидание матери и сына, больше они не увидели друг друга. Она записала тогда: «…один из самых горестных дней моей жизни, когда я рассталась с моим любимым Ники!.. Ужасное прощанье! Да поможет ему Бог!» Мария Федоровна вернулась в Киев, где ее застала революция. Вот запись из ее записной книжки: «10/23 марта. «Прибыли в Киев в 1 час дня. Все изменилось – на станции никого, только на перроне люди в гражданском. Ни одного флага над дворцом… Наконец получила телеграмму от моего Ники. Он прибыл в Царское Село. Говорят, что он не получил разрешения видеть свою собственную семью… Ужасные негодяи!..»[69]

Ее вынудили оставить город, и она вместе с семьями дочерей Ольги и Ксении переехала в Крым. В имении Ай-Тодор поселились Ксения и ее муж великий князь Александр Михайлович с детьми Андреем, Федором, Никитой, Дмитрием, Ростиславом и Василием; рядом в имении Кореиз жила другая дочь Ирина со своим мужем князем Феликсом Феликсовичем Юсуповым и с их маленькой дочерью Ириной; в имении Дюльбер – великие князья Петр Николаевич с женой Милицей Николаевной и детьми Марией, Романом и Надеждой и Николай Николаевич с супругой Анастасией Николаевной и ее сыном князем Сергеем Георгиевичем Романовским, герцогом Лейхтенбергским. Они находились под домашним арестом, ожидая каждый день настоящего. Их сторожили солдаты из Ялты и моряки Черноморского флота.

Крым при большевиках пережил настоящий погром. Его называли «всероссийским кладбищем» – десятки тысяч (говорили о 150 тысячах) офицеров и гражданских лиц были подвергнуты жестоким пыткам, повешены, зарублены, утоплены в море, расстреляны. И все это делалось после широковещательных обещаний большевиков: в письме за подписью председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета М. И. Калинина и председателя Совета народных комиссаров В. И. Ульянова (Ленина) обещалось, что «…честно и добросовестно перешедшие на сторону Советской власти не понесут кару. Полную амнистию гарантируем всем переходящим на сторону Советской власти. Офицеры армии Врангеля! Рабоче-крестьянская власть последний раз протягивает вам руку примирения».

Масштабы репрессий достигли такого уровня, что даже центральные власти забеспокоились вакханалией убийств, но на местах предъявляли прямые приказы председателя Крымского ревкома Бела Куна и секретаря Крымского обкома большевиков Розалии Залкинд («Землячки»).

Большевистский Ялтинский совет требовал казни Романовых, но вышестоящий Симферопольский ждал указаний из Москвы, а тем временем Марию Федоровну и других перевели в Дюльбер, где им пришлось пережить немало опасностей. Их изолировали от внешнего мира: Ф. Ф. Юсупов вспоминал, что «в Дюльбере к пленникам никого не впускали. Навещать их позволили только двухлетней дочери нашей. Дочка стала нашим почтальоном. Няня подводила ее к воротам именья. Малышка входила, пронося с собой письма, подколотые булавкой к ее пальтецу. Тем же путем посылался ответ. Даром что мала, письмоноша наша ни разу не сдрейфила. Таким образом знали мы, как живут пленники…»

Они спаслись лишь благодаря моряку Задорожному, прикинувшемуся большевиком: «Однажды я встретил Задорожного. Мы немного прошлись вместе. Поспрошав о пленниках, я сказал, что хочу поговорить с ним. Он удивился и смутился. По всему, боялся, что его увидят вместе со мной. Я предложил ему прийти ко мне поздно вечером, в темноте. Войти незаметно можно через балкон моей комнаты на первом этаже. Он пришел в тот же вечер и приходил еще после. Жена часто сидела с нами. Часами мы придумывали, как спасти императрицу Марию Федоровну и близких ее.

Становилось все очевидней: цербер наш Задорожный предан нам душой и телом. Объяснил он, что хочет выиграть время, пока препираются о судьбе пленников кровожадные ялтинцы с умеренными севастопольцами, желавшими, в согласии с Москвой, суда. Я посоветовал ему сказать в Ялте, что Романовых надо везти на суд в Москву, а убить их – они и унесут все государственные тайны с собой в могилу. Задорожный так и сделал. Однако все трудней становилось ему оберегать пленников. Ялтинцы заподозрили неладное, уж и его самого положение висело на волоске».

После занятия Крыма немцы предложили свою помощь императрице, которая отвергла ее – она считала невозможным, чтобы Романовы получали помощь от врагов.

Попытки спасения Марии Федоровны и других Романовых предпринимались и со стороны датского и испанского королевских домов. Весной 1919 г., когда большевики подходили к Крыму, по приказанию английского короля линкор «Марльборо», находившийся на дежурстве в Черном море, был послан в Крым для спасения императрицы Марии Федоровны. Но императрица согласилась на это лишь с условием, чтобы и все, кому угрожала в окрестностях Ялты опасность, тоже были эвакуированы.

В холодное и туманное утро линкор подошел к крымским берегам, 7 апреля он был в порту Ялты, откуда он проследовал в небольшую бухту рядом с Кореизом, где на борт корабля поднялись императрица и ее родственники – всего 50 человек, из которых 38 женщин. В числе их были императрица Мария Федоровна, великие княгини Ксения Александровна с детьми Федором, Никитой, Дмитрием, Ростиславом и Василием, великие князья Николай Николаевич младший и Петр с их супругами Анастасией и Милицей, а также князья Феликс Юсупов-старший с женой Зинаидой и Феликс-младший с супругой Ириной и маленькой дочерью. Из Кореиза корабль вернулся в Ялту, где были приняты на борт еще некоторые пассажиры и несколько тонн багажа. Из Ялты отходил также и британский сторожевой корабль, на котором находились несколько сотен офицеров, отбывавших в Севастополь. Когда он медленно проходил мимо «Марльборо», на борту которого стояла императрица, офицеры, построившись на борту, запели русский гимн «Боже, царя храни». Как пишет очевидец – британский моряк, лейтенант линкора, это было торжественное, незабываемое и трогательное зрелище[70].

Он продолжает: «Днем 11 апреля 1919 г. «Марльборо» тихо, без эскорта, вышел из ялтинского порта и направился в море. Наши пассажиры долго стояли на корме, смотря на великолепную панораму крымских берегов, постепенно уходящую из виду. В то время мы еще не знали, что с отходом нашего корабля все оставшиеся в живых члены династии Романовых покидают Россию навсегда, и эта династия, правившая с 1613 г., окончилась». Как вполне справедливо говорила дочь Александра III великая княгиня Ольга Александровна, «…трагедия состояла в том, что несмотря на ужасы, свидетелями которых мы были в 1917 г., никто из нас не мог предвидеть террора 1918 г. Я полагаю, именно это и явилось причиной крушения Дома Романовых: все мы еще воображали, будто армия и крестьянство придут нам на помощь. Это было слепотой и даже кое-чем похуже».

В этот день вдовствующая императрица Мария Федоровна записала в дневнике: «11 апреля. Пятница. Встала рано, еще до того, как в 9 часов мы снялись с якоря. Я поднялась на палубу как раз в тот момент, когда мы проходили мимо корабля адмирала, на котором играла музыка. У меня сердце разрывалось при виде того, что этот прекрасный берег мало-помалу скрывался за плотной пеленой тумана и наконец исчез за нею с наших глаз навсегда. Позднее установилась замечательная, ясная и тихая погода. Забыла вчера написать, что благодаря моим мольбам всех наших несчастных офицеров охраны взяли на борт английского корабля. Он прошел в непосредственной близости от нас в полнейшей тишине, которую внезапно нарушили громкие крики «ура!», не смолкавшие до тех пор, пока мы могли слышать их. Этот эпизод, в равной мере красивый и печальный, тронул меня до глубины души»[71].

Мария Федоровна прибыла в Великобританию 9 мая 1919 г. В Портсмуте, куда вошел военный корабль, ее встречала сестра Александра (Аликс), а потом они «…в 6 1/2 часа вечера прибыли в Лондон, где нас встретили дорогой Джорджи [король Георг V], Мэй [королева], маленькая Минни [дочь греческого короля Георга I и великой княгини Ольги Константиновны] со своими двумя старшими девочками, младшая Мария Пав[ловна] [дочь великого князя Павла Александровича], Дмитрий [сын великого князя Павла Александровича], одетый в английскую военную форму… Мишель Михайлович [великий князь] тоже был среди встречающих, он сильно постарел. Затем мы с Аликс и Торией [Виктория, дочь короля Георга VI] отправились в Марльборо-Хаус… Я здесь, и это для меня словно сон. Как я рада, что, пережив все эти жуткие времена, мы наконец-то снова собрались все вместе. Обедала я наедине с Аликс»[72].

Итак, встречал Марию Федоровну сам король, что было весьма необычно: так встречали только глав государств; но отношения с ее родственниками не ладились, и через несколько месяцев она переехала на родину в Копенгаген; но и там она зависела от датского короля, который недолюбливал ее, проверял счета за электричество, ограничивал расходы, которые она отнюдь не желала сокращать. Ей помогал английский король Георг V, выделивший ежегодную пенсию в размере 10 тыс. фунтов стерлингов. С Марией Федоровной была дочь Ольга и ее семья – муж, полковник Н. А. Куликовский, и внуки Тихон и Гурий. Часто приезжала и старшая дочь Ксения. До конца жизни Мария Федоровна отказывалась верить в смерть ее любимого Ники…

Она скончалась в 1928 г. в возрасте 81 года и была похоронена в соборе, где находились могилы (в родовой усыпальнице) датских королей, но 26 сентября 2006 г. ее прах с почестями перезахоронили в Петербурге в Петропавловском соборе, рядом с могилой ее любимого Александра.

Вместе с матерью из Крыма уехала и старшая дочь ее Ксения Александровна вместе с детьми. Ее муж великий князь Александр Михайлович уехал за границу раньше – он решил отправиться во Францию на Версальскую конференцию, где хотел убедить руководителей союзных держав в необходимости борьбы против узурпаторов законной власти – большевиков.

Александр Михайлович и Ксения Александровна

Старшая дочь императора Александра III родилась в 1875 г. и девятнадцати лет вышла замуж по любви за красавца и умницу великого князя Александра Михайловича.

Они были родственниками, правда, не близкими: ее избранник был двоюродным братом ее отца-императора, который не был в особом восторге от этого выбора, но дал в конце концов свое согласие на брак. Как вспоминал С. Ю. Витте, «но вел. кн. Ксения Александровна была страшно влюблена в великого князя Александра Михайловича, и в конце концов император Александр III выдал ее замуж за Александра Михайловича, хотя он очень не любил этого великого князя… ко всему, что касалось великого князя, Александр III всегда относился критически, всегда все ему не нравилось».

Витте оставил и такие слова о самой Ксении: «Про эту великую княжну, нынешнюю великую княгиню, ничего, кроме самого хорошего, сказать нельзя. Она женщина безусловно образцовая во всех отношениях».

Великий князь Александр родился в 1866 г. в семье наместника Кавказа Михаила Николаевича и с детства дружил с Николаем, будущим императором: Ники и Сандро, как его называли в семье, были закадычными друзьями.

Сандро в юности увлекся морем и сделал флотскую карьеру, в двадцать лет начинал мичманом в гвардейском морском экипаже, участвовал в ряде плаваний, командовал броненосцем «Ретвизан», был начальником отряда минных крейсеров на Балтийском море, младшим флагманом Балтийского флота, в 1902–1905 гг. возглавлял созданное по его инициативе Главное управление торгового мореплавания и портов. Он выступал против русской авантюры на Дальнем Востоке, окончившейся гибелью флота и постыдным поражением в войне против Японии.

С его именем связано создание русской военной авиации, он основал авиационную школу под Севастополем, и в Первую мировую войну был генерал-инспектором военно-воздушного флота.

В 1918 г. он с семьей жил в своем имении Ай-Тодор в Крыму; большевики его арестовали, угрожали расправиться с ним и со всеми Романовыми (см. главу «Императрица Мария Федоровна, великие князья и княгини»). После заключения перемирия с Германией в Севастополь вошел британский флот и, как рассказывает Александр Михайлович, «его командующий адмирал Кэльторп сообщил нам о предложении Короля Английского дать в наше распоряжение пароход для отъезда в Англию. Вдовствующая Императрица поблагодарила своего царственного племянника за его внимание, но отказалась покинуть Крым, если ей не разрешат взять с собою всех ее друзей, которым угрожала месть большевиков. Король Георг изъявил и на это свое согласие, и мы все стали готовиться к путешествию. Желая увидеть главы союзных правительств, собравшиеся тогда в Париже, чтобы представить им доклад о положении в России, я обратился к адмиралу Кэльторпу с письмом, в котором просил его оказать содействие к моему отъезду из Крыма до отъезда нашей семьи, которая должна была тронуться в путь в марте 1918 г. Адмирал послал за мною крейсер, чтобы доставить меня из Ялты в Севастополь, и мы условились с ним, что я покину Россию той же ночью на Корабле Его Величества "Форсайт"».

Итак, Александр Михайлович с сыном Андреем уехал в Париж, где тогда проходила мирная конференция, во время которой он предполагал встретиться с руководителями держав-победительниц с расчетом убедить их в необходимости поддержать здоровые силы сопротивления бандитам, захватившим власть в России, однако его никто не хотел слушать – державы-победительницы не желали вмешиваться в русские дела, не было ни сил, ни политического желания, ведь существовала и опасность внутренних беспорядков. Как писал великий князь, только Уинстон Черчилль произнес «горячую речь в пользу немедленного вмешательства в русские дела и борьбы с большевизмом». Черчилль понимал, к каким разрушительным последствиям приведет политика невмешательства в русские дела[73].

Великий князь остался, как он писал в мемуарах, в Париже до конца жизни. Он не воссоединился с женой Ксенией Александровной, которая поселилась в Великобритании, следуя приглашению английского короля Георга V эвакуироваться из Крыма вместе с матерью и остальными (кроме Андрея) сыновьями на корабле «Марльборо».

Ксения Александровна активно участвовала в жизни небольшой русской колонии, помогала беженцам, продавая акварели своей работы, патронировала русский Красный Крест, который приобрел четыре здания, открыв в них «Русские дома», приюты для пожилых русских эмигрантов.

Георг V предоставил ей Фрогмор-коттедж в парке королевской резиденции Виндзор. Ее зять Феликс Юсупов и дочь Ирина приехали к ней летом 1935 г.: «Теща собирала в этот год всех своих детей – случай редкий, особенно для Ростислава и Василия, давно живших в Америке и женившихся там же. Оба женились на княжнах Голицыных. Жен их я почти не знал. Впрочем, видел, что они совершенно разные, но равно обворожительны и милы.

Семейный сбор этот был на радость и теще, и всем нам, но оказался последним в Виндзоре. В ту зиму умер король Георг V, и великую княгиню уведомили, что надлежит ей переехать из Фрогмора в Хэмптон-Корт». Там новый король Эдуард VIII предоставил ей Wilderness House, который перед этим был существенно перестроен.

Как мне сообщил сотрудник дворца-музея Хэмптон-корт Алисон Хилд, она жила здесь с сыном Андреем (1894–1981) и с невесткой Елизаветой, урожденной герцогиней ди Сассо-Руффо. Свадьба их состоялась в Крыму 12 июня 1918 г., в самое сложное тогда время, перед тем как они, вместе с императрицей Марией Федоровной, были вынуждены покинуть Россию.

Во время бомбардировки Англии немецкими самолетами 20 октября 1940 г. бомба разорвалась совсем близко от дома, и тогда была убита Елизавета, жена князя Андрея. Она была неизлечимо больна раком, и семья считала, что Елизавета спаслась от невыносимых страданий.

В этом же доме в Хэмптон-парке жили и дети князя Андрея. Один из них, Михаил, вспоминал, как он вместе с братом Андреем выручал туристов, заблудившихся в лабиринте, устроенном около дворца, руководя ими с верхнего этажа дома.

Только во время Второй мировой войны Ксения Александровна жила в королевском замке Балморал в Шотландии.

Ксения Александровна скончалась 86 лет 29 апреля 1960 г. и была похоронена в той же могиле, где лежали останки ее мужа Александра Михайловича, умершего в 1933 г., на кладбище Рокбрюн у Ментоны на южном берегу Франции.

От брака с Александром Михайловичем у нее было шесть детей – одна дочь и пятеро сыновей.

Дети остались за рубежом и таким образом спаслись от преследований большевиков. Дочь Ирина вышла замуж за князя Феликса Юсупова (см. главу «Ирина Александровна»). Старший сын Андрей (1897–1981) сначала жил во Франции, потом переехал с женой в Англию. Когда семья великого князя жила в Крыму, он женился 12 июня 1918 г. на герцогине Елизавете Фабрициевне Сассо-Руффо, дочери герцога Сассо-Руффо и Натальи Александровны Мещерской. У них было трое детей – Ксения (1919–), Михаил (1920–) и Андрей (1923–). Его супруга умерла в 1940 г. и он второй раз женился в 1942 г. на Надин МакДугал; от брака с ней – дочь Ольга (1950–).

Сын Федор (1898–1968) женился в Париже в 1923 г. на княжне Ирине Павловне, дочери от морганатического брака великого князя Павла Александровича и княгини Ольги Валериановны Палей. Он жил во Франции.

Никита (1900–1974) в 1922 г. в Париже женился на графине Марии Илларионовне Воронцовой-Дашковой. У них было два сына – Никита (1923–) и Александр (1929–). До Второй мировой войны семья его жила то во Франции, то в Англии, а после войны, после нескольких переездов, – в США, в Калифорнии, но его похоронили у могил отца и матери в Рокбрюн (южный берег Франции).

Князь Ростислав Александрович (1902–1978) жил в Англии, он имел от первых двух браков (на княжне Александре Павловне Голицыной и на Алис Эйлкен (Eilken) двоих детей – Ростислава (1938–) и Николая (1945–). Он похоронен на кладбище в Ницце. Там же могила его третьей жены Ядвиги-Марии-Гертруды-Евы фон Шаппуис (von Chappuis). Василий Александрович (1907–1989) жил в США, в Сан-Франциско.

Князь Дмитрий (1901–1980) участвовал во Второй мировой войне, был офицером британского флота, и, как вспоминал его зять Феликс Юсупов, «Дмитрию… с тех пор как мы не виделись, не поздоровилось, особенно в дюнкеркские дни, когда вместе с английскими моряками участвовал он в эвакуации войск». Позднее Дмитрий Александрович жил в Париже и женился там на светлейшей княжне Надежде Романовской-Кутузовой.

Ирина Александровна

(Ф. Ф. Юсупов)

От брака с Александром Михайловичем у любимой дочери императора Александра III и императрицы Марии Федоровны было шесть детей – одна дочь и пятеро сыновей. Дети остались за рубежом и таким образом спаслись от преследований большевиков. Дочь Ирина вышла замуж за князя Феликса Юсупова.

Юсуповы, как и многие другие представители высшей знати в России, происходили отнюдь не из славян, и не были Рюриковичами, потомками предводителей шаек варягов, нападавших на мирных жителей по всей Европе и которых, согласно древнейшей «Повести временных лет», славянские племена, рассорившиеся друг с другом, призвали установить порядок и владеть ими: «Вся земля наша добра есть и велика и изобилна всемъ, а нарядника в ней ньсть, пойдете к намъ княжати и владети нами».

Предками Юсуповых были ногайские князья, кочевники, родоначальником их был Юсуп или Юсуф-мурза, который происходил от того самого Едигея, принесшего столько горя москвичам: в 1408 г. он подступил к Москве, взять город не сумел, но ограбил, разорил и поджег все посады и окрестности.

Юсуф поступил на службу к московскому царю, которому служил и его брат Иль-мурза и сыновья. При царе Алексее Михайловиче правнук Юсуфа крестился под именем Дмитрия Юсупова-Княжево. Главную часть богатств Юсуповых заложил князь Григорий Дмитриевич при Петре I, а приумножили его сын Борис и внук Николай.

Юсуповы – одна из самых богатых семей в России, они владели значительными имениями в различных губерниях и несколькими фабриками, им принадлежало имение Архангельское под Москвой, дворцы в Петербурге, Москве и в Крыму.

Последняя представительница рода княжна Зинаида Николаевна Юсупова вышла замуж за графа Феликса Сумарокова-Эльстона, которому было разрешено присоединить фамилию и титул Юсуповых, так что они и потомки их титуловались князями Юсуповыми, графами Сумароковыми-Эльстон. У них было двое сыновей – Николай и Феликс.

Семейное предание гласило, что над родом Юсуповым тяготеет кара за то, что их предки изменили магометанству и приняли православие. Суть этого проклятия заключалась в том, что все, кроме одного, наследники мужского пола, родившиеся в семье, не проживут больше двадцати шести лет.

Николай Юсупов, любимец матери и отца, должен был наследовать и титул, и герб, и богатство знатного рода, но… все кончилось трагедией. Его вызвал на дуэль муж женщины, за которой он ухаживал. На дуэли Николай был убит: до двадцати шести лет ему не хватило полгода…

Феликс Юсупов с юношеских лет был связан с Великобританией: его послали учиться в Оксфорд; оттуда он писал матери: «Странно, как с самого детства я всегда стремился в Англию, точно чуял, что здесь найду то, чего мне всегда не доставало, а именно товарищей и друзей своего возраста. Моя теперешняя жизнь так мало имеет общего со старой, что мне кажется, что я живу во второй раз и я уверен, что именно теперешняя моя жизнь укрепит меня для будущего и нравственно осветит»[74]. Он в 1909 г. основал Русское общество Оксфордского университета с целью способствовать связям между университетом и Россией. Интересно отметить, что оно и сейчас существует и насчитывает около 300 членов, как студентов и аспирантов, так и преподавателей. Члены общества организуют встречи с российскими гостями, отмечают различные культурные события.

В Лондоне студента Юсупова охотно принимали во многих аристократических домах: чаще всего он бывал в семье великого князя Михаила Михайловича и его супруги Софии, графини Торби, а также у принцессы Виктории Баттенбергской.

В «Мемуарах» он писал: «…поехал навестить великого князя Михаила Михайловича, брата моего будущего тестя, жившего с семьей в прекрасном именье близ Лондона. Находился он в ссылке с тех пор, как женился на графине Меренберг, внучке Пушкина. Имела она также титул графини Торби. Была она необычайно приветлива и любима лондонцами. Страдала она от мужнина злоязычия. Великий князь день и ночь поносил свою русскую родню. Но с него спрос был невелик, а вот ее жалели. Было у них трое детей: сын по прозвищу Бой и две прехорошенькие девочки Зия и Нэда. Учась в Оксфорде, я часто видел их».

Перед тем как покинуть Англию, он писал матери 7 июля 1912 г.: «С завтрашнего дня вплоть до моего отъезда, каждый день мне дают прощальные завтраки, чаи, обеды и ужины. Я прямо не понимаю, почему они со мной так возятся. На днях я видел графиню Потоцкую, которая мне сказала, что меня в Англии так любят, как еще никогда не любили ни одного иностранца, и что всюду и со всех сторон ей говорят про меня, и т. к. она очень любит меня, то ей было очень приятно это слышать»[75].

«С тоской в сердце покинул я Англию, – вспоминал он об этом времени, – оставляя стольких друзей. Чувствовал я, что некий этап жизненный завершен»[76]. И действительно, в его жизни начинался новый период… Феликса, князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон и Ирины, племянницы императора. В 1915 г. у них родился единственный ребенок – дочь Ирина.

Юсупов тяжело переживал положение дел в России, чехарду в правительстве, неспособность императора править, пагубное влияние императрицы, распутинщину. Как писал он уже в эмиграции, «наша родина не могла быть управляема ставленниками по безграмотным запискам конокрада, грязного и распутного мужика. Старый строй неминуемо должен был привести Романовых к катастрофе». Намерение избавить Россию от позора, от ненавистного Распутина, пришло к Ф. Ф. Юсупову после долгих раздумий. Он писал в воспоминаниях: «Видя, что помощи мне ждать неоткуда, я решил действовать самостоятельно. Чем бы я ни занимался, с кем бы ни говорил, – одна навязчивая мысль, мысль избавить Россию от ее опаснейшего внутреннего врага терзала меня. Но вместе с тем внутренний голос мне говорил: «Всякое убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины, возьми этот грех на свою совесть, возьми без колебаний. Сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они «враги Отечества». Миллионы умирают… А здесь должен умереть один, тот, который является злейшим врагом твоей Родины. Это враг самый вредный, подлый и циничный, сделавший путем гнусного обмана всероссийский престол своей крепостью, откуда никто не имеет силы его изгнать… Ты должен его уничтожить во что бы то ни стало…"»

Когда он решился пойти на это, как на единственный выход из безнадежного состояния, грозившего гибелью государства, то действовал смело и твердо.

В группу заговорщиков вошел великий князь Дмитрий Павлович, с которым Юсупов был близок: «Великий князь, как я и ожидал, сразу согласился и сказал, что, по его мнению, уничтожение Распутина будет последней и самой действенной попыткой спасти погибающую Россию». К Юсупову присоединились также депутат Государственной думы монархист Владимир Пуришеквич, доктор из санитарного отряда Пуришкевича С. С. Лазоверт и поручик Я. С. Сухотин, контуженный на войне и лечившийся в Петрограде.

Юсупов пригласил Распутина, давно добивавшегося знакомства с его женой красавицей Ириной, во дворец на Мойке. Живучего Распутина накормили пирожными с цианистым калием, но яд не подействовал, потом выстрелили в него, но и тогда его ничего не брало, и только во дворе, куда он выбежал, его в конце концов убили. Тело погрузили на автомобиль, отвезли к реке и сбросили в прорубь. Потом его нашли вмерзшим в лед, отвезли для вскрытия и погребения. Многие подробности, сообщавшиеся в печати и тогда, и в последнее время, в частности о том, что Распутин еще был жив под водой, что в него стреляли не только Пуришкевич и Дмитрий Павлович, но и некий английский разведчик, просто выдуманы.

Весть о расправе с Распутиным мгновенно распространилась по России и везде она была встречена с открытой радостью – настолько общество устало от придворных сплетен и грязи.

Николай II не решился строго наказать заговорщиков. Юсупова выслали в его имение в Курскую губернию. В 1918 г. Юсуповы жили в Крыму, в своем имении вместе с родителями. Рядом жили императрица Мария Федоровна с дочерью Ольгой и великий князь Александр Михайлович с семьей.

Когда Мария Федоровна согласилась покинуть большевистскую Россию на английском военном корабле «Марльборо», она поставила условием взять на борт и всех ее родственников в Крыму. Так Юсуповы попали за рубеж.

Еще в начале Первой мировой войны Юсуповы, как и многие другие аристократические фамилии, перевели свои заграничные счета в Россию. Все то, что оставалось в России, конечно, пропало после октябрьского переворота, но Юсуповы спасли то, что имели на себе при отъезде. После Крыма они прибыли на Мальту, заложили там бриллиантовое колье и на полученные средства смогли переехать в Париж, поселившись на первое время в давно знакомой им по предыдущей жизни гостинице «Вандом».

У Юсупова за границей осталась немалое имущество: в парижском гараже стоял один из многих его автомобилей, он владел виллой в Швейцарии, а однажды его посетил знакомый ювелир и передал ему мешочек с бриллиантами, которые остались у него после переделок старинных ожерелий для Ирины. Что весьма важно для него, Феликс Юсупов продолжал владеть купленной в 1912 г. квартирой в Лондоне, что давало право ему и Ирине постоянно жить в Великобритании как британским налогоплательщикам.

В первый приезд в Великобританию Юсупов остановился в лондонском отеле «Ритц» и, как он вспоминает, «в первый вечер в гостинице, чтобы заглушить тоску, стал напевать под гитару и вдруг услыхал стук. Стучали в дверь, смежную с соседним номером. Я решил, что мешаю кому-то, и замолчал. Стучать продолжали. Я встал, отпер дверь, открыл… на пороге стоял великий князь Дмитрий… Мы не знали друг о друге ничего, пока он не услышал за стеной лондонского гостиничного номера мой голос. Мы так обрадовались встрече, что проговорили до утра» (они не видели друг друга после высылки их из Петербурга декабрьской ночью 1916 г.).

Из гостиницы Юсупов переехал в свою старую лондонскую квартиру: «Как же обрадовался я, когда очутился в своей квартире на Найтсбридж! Только тут теперь и был мой собственный угол! И прекрасно было все, с ним связанное! Вспоминал я о том, однако, не без грусти, с войной многих друзей юности я не досчитался»[77].

Квартира в фешенебельном районе Лондона (в Найтсбридже) около Гайд-парка (15 Parkside, Kensingthon) вскоре после их приезда стала местом сбора русских эмигрантов. Они прекрасно себя чувствовали там, обедая за счет хозяев, останавливаясь там и даже живя довольно долгое время. Юсупов часто развлекал гостей рассказом об убийстве Распутина, который со временем становился все более и более драматичным. Ирине все это не нравилось, но ей приходилось оставаться слушателем и зрителем, хотя и безучастным. Потом он, желая остановить постоянные просьбы рассказать об этих событиях, написал историю убийства, вошедшую в двухтомник воспоминаний.

Первое время в эмиграции Юсуповы жили довольно свободно, и Феликс Феликсович считал необходимым помогать эмигрантам, оказавшимся в Великобритании в трудном положении: «Беженцы из России прибывали, и первейшим долгом казалось мне помогать им». Юсупов рассказал о своей благотворительной работе: «Будущее было еще неясно, но ясно было, что беженцам-соотечественникам необходима помощь. По приезде в Лондон я тотчас снесся с графом Павлом Игнатьевым, председателем русского отделения Красного Креста. Требовалось прежде всего организовать мастерские для трудоустройства эмигрантов, обеспечить военных бельем и теплой одеждой. Одна милая англичанка, миссис Лок, предоставила нам помещение в своем особняке на Белгрэйв-сквер. Помогла мне и графиня Карлова, вдова герцога Джорджа Мекленбург-Стрелицкого. Женщина была достойнейшая, энергичная, умная, любимая всей русской колонией. Она сразу же взяла на себя управление мастерскими. Шурья мои Федор с Никитой и многие английские наши друзья пришли на подмогу. Дело стало расти. Вскоре на Белгрэйв-сквер повалили не только безработные эмигранты, но и те, кому просто приходилось туго. Дело, стало быть, ширилось, а средств не прибавлялось. Деньги таяли быстро. Поехал я по большим промышленным городам Англии. И встретил всюду сочувствие и понимание – не только словом, но и делом. Результат поездки превзошел все ожидания. Благотворительные вечера, устроенные с помощью друзей-англичан, также пополнили нашу кассу. Самой большой удачей оказалась пьеса Толстого "Живой труп", сыгранная в Сент-Джеймском театре с Генри Эйнли в главной роли. Великий артист не только сыграл. После спектакля он обратился к публике с потрясающей речью, призывая сограждан помочь русским беженцам, их недавним союзникам. С утра и до вечера сидели мы на Белгрэйв-сквер. Ирина занималась беженками, а мы с графиней Карловой за большим столом принимали беженцев-мужчин – нескончаемый поток людей. Приходили за работой, советом, помощью».

Вместе с русским предпринимателем Петром Зеленовым Юсупов приобрел дом № 28 на Уэлсли-роуд в районе Чизуик* (Chiswick), который они отдали для беженцев из России.

В 1920 г. Юсуповы покинули Великобританию и уехали в Париж, а в доме на Уэлсли-роуд, перешедшем полностью к Зеленову, работал русский Красный Крест, устроивший там гостиницу и школу.

В Париже Юсуповы купили здание бывшей конюшни, где открыли ателье шляп под названием «ИРФЕ» (по первым буквам их имен – ИРинаФЕликс), которое стало вскоре модным; а через короткое время филиал ателье был открыт и в фешенебельном центре Лондона, на Беркли-стрит.

Если Феликс любил общество, развлечения, игру на гитаре, цыганские романсы, то спокойная и тихая Ирина была полной противоположностью ему, и, несмотря на это, супруги прожили долгую и счастливую жизнь – они относились друг к другу с любовью и пониманием.

Феликс Феликсович скончался 80 лет от роду в 1967 г. и был похоронен рядом с матерью на кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем, а в 1970 г. рядом с ними похоронили Ирину Александровну.

Единственная дочь Юсуповых Ирина (1915–1983) в 1938 г. вышла замуж за графа Николая Дмитриевича Шереметева (1904–1979), а внучка Ксения Николаевна (род. 1942) была замужем за греком Илиасом Сфири, который работал в компании «Шелл»; у них одна дочь Татьяна (1968–). Она вышла замуж за Алексиса Джаннакопулоса, но развелась с ним и вышла второй раз за Антона Вамвакидиса; от этого брака две дочери – Марилия (2004–) и Джасмин Ксения (2006–).

Михаил Михайлович

Из всех Романовых наиболее тесно был связан с Великобританией великий князь Михаил Михайлович.

Он родился в 1861 г. в семье брата императора Николая I Михаила, назначенного наместником Кавказа, и жены его принцессы Баденской Цецилии Августы (в России Ольги Федоровны).

Из пятерых сыновей Михаила Николаевича только двое – Александр и Михаил – уцелели от кровожадности большевиков: Александру Михайловичу удалось покинуть Россию в 1918 г. (он уехал в Париж на Версальскую конференцию), а Михаил Михайлович уже жил в Великобритании. Сергея Михайловича убили в июле 1918 г. под городом Алапаевском на Урале, а Николая и Георгия Михайловичей расстреляли во дворе Петропавловской крепости в январе 1919 г.

У Михаила было две страсти, два любимых дела в жизни – военная служба и женщины. Миш-Миш, как его прозвали в петербургском обществе, с удовольствием служил в гвардейском Егерском полку и пользовался большим успехом в столичных салонах: «Его располагающая внешность, благородное сердце и способности танцора сделали его любимцем петербургского большого света».

Как рассказывает его брат великий князь Александр Михайлович, «достигнув совершеннолетия в 20 лет и получив право распоряжения своими средствами, он начал постройку роскошного дворца». Дворец был построен на Адмиралтейской набережной (№ 8) в Петербурге по проекту архитектора Месмахера. Заказывая дворец, великий князь сказал архитектору: «У нас должен быть приличный дом…», но по иронии судьбы он в этом доме не прожил и дня…

Как вспоминал брат, «под словом мы надо было понимать его и его будущую жену. Он еще не знал, на ком он женится, но он во что бы то ни стало собирался жениться на ком-нибудь и как можно скорее. Так, он задумал жениться на дочери великого герцога Гессенского, потом на дочери принца Уэльского. В постоянных поисках царицы своих грез он делал несколько попыток жениться на девушках, не равного с ним происхождения. Это создавало тяжелые осложнения между ним и нашими родителями и ни к чему не привело».

Он предложил руку и сердце графине Екатерине Игнатьевой. В январе 1888 г. статс-секретарь А. А. Половцев записал в дневнике: «Михаил Михайлович решительно задумал жениться на второй дочери гр. Игнатьева, что, разумеется, далеко не радует Вел. Князя и Вел. Княгиню [отца и мать Михаила]. Кроме неравенства, в этом браке пугает сближение с семейством, состоящим из завзятых интриганов… Встречаю Михаила Николаевича [отца Михаила], который… передавал мне содержание своего разговора с Государем [Александром III] относительно намерения Михаила Михайловича жениться на гр. Игнатьевой, что Государь, отказав наотрез в разрешении на подобный брак, назвал Михаила Михайловича дураком, сколько я могу догадаться, потому что он, не спросив родителей, обещал гр. Игнатьевой на ней жениться».

Через два года автор дневника записывает: «27 (февраля). 1890. Вторник. Застаю Вел. Кн. Михаила Николаевича и Вел. Кн. Ольгу Федоровну [родители Михаила] в большом расстройстве. Из совокупности их сообщений и других, полученных мною из верных источников сведений, оказывается, что произошло следующее: Вел. Кн. Михаил Михайлович, уже два года влюбленный в дочь гр. Игнатьева, отправился к Государю, бросился на колени и стал умолять его разрешить ему этот брак. Разжалобленный своим двоюродным братом, Государь сказал, что постарается это устроить. Разумеется, Михаил Михайлович просил об этом разрешении под условием выезда за границу и даже полного отречения от всех своих Великокняжеских прав и преимуществ. После такого, хотя и несколько уклончивого, но, без сомнения, весьма знаменательного в устах Самодержца ответа, влюбленный Князь прождал несколько дней и, не видя ни малейшего осуществления данного ему обещания, послал своего брата Александра (persona grata в Аничкове) напомнить Государю о данном обещании. Ответ был такой же. Через несколько дней Цесаревич [наследник Николай Александрович] со слов Государя повторил то же самое. Так прошло дней десять, после коих 26 февраля, пред разъездом из Аничкова Дворца после выхода, Государь пригласил к себе Вел. Кн. Михаила Николаевича и объявил ему, что по здравом размышлении он полагает всего лучше отправить Михаила Михайловича служить в отдаленный угол империи!..»

Но вместо «отдаленного угла» великий князь Михаил оказался в Италии в Сан-Ремо и, уже не спрашивая ничьих разрешений, женился, но не на Игнатьевой, а на другом предмете своих воздыханий, графине Софье Меренберг, дочери принца Нассау (небольшого германского княжества) от морганатического брака с графиней Натальей Меренберг (дочерью Пушкина), которой герцог Люксембургский даровал титул графини Торби. Бракосочетание состоялось в русской церкви в городе Сан-Ремо 26 февраля 1891 г.

Узнав о своеволии Михаила, Александр III выключил его из рядов армии и воспретил въезд в Россию: «Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имевший места», – телеграфировал император отцу Софьи принцу Нассау Николаю Вильгельму.

Конечно, решение императора Александра III было ударом для великого князя, но он знал, на что шел, так что, по крайней мере, все это не было неожиданностью. Так случилось, что строгость Александра III спасла жизнь Михаилу Михайловичу: ведь его братья погибли от рук большевиков.

Несколько лет Михаил Михайлович с супругой жили в Каннах на собственной вилле «Казбек», названной в память детских лет, проведенных на Кавказе. В 1901 г. великий князь с супругой переехали в Великобританию и поселились в замке Киль-холл в Стаффордшире (на севере Англии), а впоследствии поселились в одном из самых известных лондонских дворцов – Кенвуд-хауз* (Kenwood House).

Он заключил договор о найме дворца с мебелью сроком на 21 год с платой 2200 фунтов стерлингов в год и в 1910 г. поселился в нем с супругой, детьми – сыном Михаилом, дочерьми Анастасией и Надеждой (их в Англии звали Зиа и Нада) и многочисленными собаками. Во дворце некоторые комнаты были заново оформлены, проведен электрический свет, конюшни переделаны в гараж. Страстный игрок в гольф, он превратил часть луга в поле для игры в гольф, а также в площадку для крикета. Журнал «Country Life» в 1913 г. опубликовал статью, описывающую дом великого князя, в котором устраивались балы для выходящих в свет дочерей. Кенвуд-хауз видел блестящие приемы и праздники: здесь в 1914 г. на балу присутствовали английские король и королева, через два года – прием по случаю свадьбы Надежды и принца Георга Баттенбергского (Джорджа Маунтбеттена), и позже – Анастасии и майора Харольда Уэрнера, владельца имения Лутон-Ху. Несмотря на многие отрицательные и даже насмешливые отзывы о великом князе, многие его поступки вызывают уважение.

Великий князь Михаил Михайлович был известен своей щедрой благотворительностью. Его избрали президентом Хэмпстедского госпиталя, обязанности которого он выполнял до кончины. С его помощью госпиталь привлекал большие частные средства, сам князь подарил ему полностью оборудованный автомобиль-скорую помощь, первый такой в Лондоне. Он же был и президентом Художественного общества Хэмпстеда и он же оборудовал на прудах Хемпстеда вышку для прыжков в воду, надеясь способствовать этим олимпийским успехам Британии. С началом войны он предоставил часть Кенвуда для госпиталя и стал руководителем Англо-Русского общества.

Несмотря на то что его жена имела титул и по рождению, и по жалованному герцогом Люксембургским, Михаил Михайлович добивался для нее британского титула. С этой целью он, когда Николай разрешил ему приехать в Россию, просил его ходатайствовать перед королем Георгом. Николай не был против и отправил письмо Георгу, на что получил такой довольно нелицеприятный отзыв в письме от 6 октября 1912 г.: «Что касается нашего друга, безумца Мишеля, я уверен, что он тебе докучает своими многочисленными жалобами так, как он всегда надоедал мне. Он много лет прожил в Англии, и дорогой Папа [король Эдуард VII] был всегда очень милостив и дружествен к нему, и я неизменно стремился быть таким же. Конечно, я не знаю, что он может сказать тебе в Москве в отношении своей жены, которой я должен присвоить титул, на что ты дал свое разрешение. Однако, к сожалению, в Англии я не имею полномочий присвоить титул иностранной подданной, и это представляется тем более невозможным, что это жена русского великого князя. Я ожидаю, поскольку нахожусь в Лондоне, что он приедет ко мне, и я надеюсь, что наша беседа будет приятной. Боюсь только, что у меня нет выбора и мне придется отказать в его просьбе. Сожалею, что приходится беспокоить тебя этим долгим рассказом, но думаю, что лучше объяснить свою позицию полностью, в случае если он опять побеспокоит тебя по этому вопросу. Он пока не говорил об этом со мной, и твое письмо было первым, из которого я узнал об этом»[78].

В 1908 г. Михаил Михайлович написал автобиографический роман, посвященный супруге, под названием «Never Say Die» (которое можно перевести как «Никогда не унывай»), в котором осудил российские правила бракосочетания членов императорской семьи. В России эту книгу запретили.

Через 18 лет после изгнания, в 1909 г. Государь Император Николай II Александрович возвратил Великому Князю Михаилу Михайловичу чин полковника и звание флигель-адъютанта, а во время пребывания в России в августе 1912 г. Государь вновь назначил его Августейшим шефом 49-го Брестского пехотного полка. Во время мировой войны князь Михаил служил в военном представительстве России по закупке и отбору оборудования для армии. Как рассказывал А. А. Игнатьев, военный атташе в Париже и автор известных мемуаров «Пятьдесят лет в строю», «перед отъездом из Лондона я обычно наносил прощальный визит Николаю Сергеевичу Ермолову (военный атташе в Великобритании. – Авт.). Генерал продолжал, как и в мирное время, надевать военную форму только в официальных случаях и принимал меня в пиджачке в крохотной канцелярии, где-то неподалеку от War Office. За стеной стучала пишущая машинка. – А вы знаете, что моим секретарем состоит сам великий князь Михаил Михайлович, – не без гордости объяснял мне Ермолов. – Бедняга из-за вступления в морганатический брак с графиней Торби был лишен права вернуться в Россию. Он написал об этом царю и, не получив ответа, предложил мне помочь в работе хотя бы в печатании на машинке. Неловко же было в военное время оставаться в Лондоне без определенных занятий».

Великий князь присоединил свой голос к хору предостережений Николаю II в связи с его безответственной политикой, приведшей Россию к коллапсу. Так, 15 (28) ноября 1916 г. великий князь писал ему: «Я только что возвратился из Бэкингемского Дворца. Жоржи [король Георг V] очень огорчен политическим положением в России. Агенты Интеллидженс Сервис, обычно очень хорошо осведомленные, предсказывают в ближайшем будущем в России революцию. Я искренно надеюсь, Никки, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно». Как известно, не только это письмо, но десятки других не возымели никакого действия…

В 1917 г. династия Романовых перестала править в России, и Михаил Михайлович уже не мог оплачивать такой огромный и дорогой дворец. Он отказался от найма и летом 1917 г. переехал с женой и с сыном Майклом в более скромное жилище – жилой дом рядом с Риджентс-парком (3, Cambridge Gate, Regent’s Park).

Супруги прожили вместе 39 лет – графиня Софья скончалась в 1927 г., а великий князь через два года. Оба они похоронены на кладбище в Хемпстеде (Hampstead, Fortune Green Road).

Дети его были правнуками и Александра Пушкина, и царя Николая I, слова которого, обращенные к умирающему поэту, странным образом оправдались: «… о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми…»

Удивительно переплелись судьбы потомков Александра Пушкина и Николая Романова. Младшая дочь Пушкина Наталья вышла замуж за Леонтия Дубельта, сына начальника штаба корпуса жандармов. Брак оказался неудачным – муж обладал несносным характером, проматывал состояние и свое и жены. Он окончился разводом, и Наталья вышла замуж за принца Николая-Вильгельма Нассауского. Ей был пожалован титул графини Меренберг. Несмотря на неравноправность брака и то, что принц потерял право на наследование герцогства Нассау, супруги жили счастливо. У них родился сын Георг-Николай, женившийся на дочери императора Александра II княжне Ольге Александровне Юрьевской, и две дочери – Александрина и Софья. Последняя и стала женой великого князя Михаила Михайловича.

У графини Софьи оставались письма Пушкина к Наталье Николаевне. О судьбе их рассказал известный танцовщик и коллекционер Сергей Лифарь: «В зимнем сезоне 1928 года мы давали балетные спектакли в Монте-Карло, и здесь, на Лазурном берегу, на одном из благотворительных спектаклей в Каннах 30 марта я познакомился с устроительницей этого спектакля – леди Торби. Для меня эта светская дама – жена великого князя Михаила Михайловича – была интересна главным образом тем, что она была… родной внучкой Пушкина. С Дягилевым леди Торби была исключительно любезна, к тому же он ее совершенно очаровал. Она рассказала ему, что хранит у себя неоценимое сокровище – письма своего великого деда к ее бабке, тогда его невесте – Наталье Николаевне Гончаровой, от которой к леди Торби и перешли по наследству эти письма. Леди Торби прибавила, что после того как она вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и ему за этот брак было запрещено государем жить в России, она поклялась, что не только сама, но и принадлежащие ей письма ее деда никогда не увидят России. Слово свое она крепко держала ~~~

– Хорошо же они чтут память великого поэта: за то, что великий князь женился на внучке чтимого ими Пушкина, они выгоняют его из России, как будто он опозорил их свой женитьбой!

И тут же леди Торби обещала завещать Дягилеву для его коллекции один из этих бесценных автографов.

– Вы будете иметь его скоро, – прибавила она. – Мне недолго осталось жить.

Предчувствие не обмануло ее: она умерла через несколько месяцев после этого разговора…»[79]. Леди Софья Торби скончалась в сентябре 1927 г., после смерти Дягилева почти всю коллекцию приобрел С. М. Лифарь, а после его кончины письма были выкуплены у его наследников и вернулись в Россию, в Пушкинский Дом.

После смерти жены Михаил Михайлович, который в то время «нуждался, постоянно болел и плохо разбирался в чем бы то ни было», уступил письма поэта Дягилеву.

Граф Майкл де Торби (1898–1959), или «бой Торби», занимался, и довольно успешно, модельным бизнесом и был театральным художником. Он не оставил потомства.

Дочь Анастасия, Зиа, (1892–1977) двадцати пяти лет вышла замуж за генерал-майора, баронета Гарольда Уэрнера (Harold Wernher 1893–1973), младшего сына (старший сын был женат на дочери Никиты Романова) баснословно богатого владельца южноафриканских алмазных копей, замка Лутон-Ху и картинной галереи (она сейчас демонстрируется в Гринвиче в Рэнджер-хаус – Ranger House).

Красавица дочь Надежда, или Нада, (1896–1963) вышла замуж в 1916 г. за принца Георга Баттенбергского (1892–1938) (дядя принца Филиппа, герцога Эдинбургского), служившего в британском военно-морском флоте. Во время войны он изменил немецкую фамилию, фамилия Баттенберг (Battenberg, т. е. гора Баттен) была переведена на английский и превратилась в Маунтбеттен (Mountbatten) (а правящая династия стала не Ганноверской, а Виндзорской). Фамилия Баттенберг произошла от морганатического брака принца Нассау Александра с графиней Юлией Хауке, которой присвоили титул графини (потом принцессы) Баттенбергской.

Нада, Надежда, маркиза Милфорд-Хейвен (по второму браку с маркизом Милфорд-Хейвен, графом Медина) обладала неплохим голосом, играла на сцене. Она воспитывала в детские годы нынешнего супруга королевы Елизаветы II герцога Филиппа Эдинбургского (сам Филипп имеет родственные связи с Романовыми – его бабушка, королева Греции Ольга Константиновна, была внучкой императора Николая I. При установлении подлинности останков Романовых именно он дал кровь для исследования ДНК).

Почти все живущие сейчас на западе Романовы – потомки великого князя Михаила Михайловича, поэтому далее прилагается генеалогическое древо.

Потомки великого князя Михаила Михайловича.

1. Михаил Михайлович Романов, жена Софья Николаевна фон Меренберг, графиня де Торби

1.1. Зиа, Анастасия (Anastasia or Zia) (1892–1977); муж баронет, генерал-майор Гарольд Уэрнер (Harold Augustus Werhner).

1.1.1. Джордж (George Michael Alexander Wernher) (1918–1942), капитан: убит в Египте в военных действиях.

1.1.2. Джорджина (Georgina Wernher) (1919–); 1-й муж подполковник Гарольд Филипс (Harold Phillips); 2-й муж подполковник Джордж Кеннард (George Kennard)

1.1.2.1. Александра-Анастасия Филипс (1946–); муж сэр Джеймс Гамильтон, 5-й герцог Аберкорн (James Hamilton, 5th Duke of Abercorn)

1.1.2.1.1. Джеймс, маркиз Гамильтон (James Harold Charles Hamilton) (1969–); жена Таня Нейшн (Tania Marie Nation)

1.1.2.1.1.1. Джеймс, виконт Страбейн (James Alfred Nicholas Hamilton, Viscount of Strabane) (2005–)

1.1.2.1.2. София Гамильтон (Sophia Alexandra Hamilton) (1973–); муж Энтони Ллойд (Anthony Lloid)

1.1.2.1.3. Николай Гамильтон (Nicholas Edward Hamilton) (1979–);

1.1.2.2. Николай (Nicholas Harold Phillips) (1947–1991); жена графиня Мария Чернин (Countess Maria Lucia Czernin)

1.1.2.2.1. Шарлотта (Charlotte Phillips) (1976–)

1.1.2.2.2. Эдвард (Edward Paul Phillips) (1981–)

1.1.2.3. Фиона (Fiona Mercedes Phillips) (1951–); муж Джеймс Бернет (James Burnett)

1.1.2.3.1. Александр (Alexander Burnett) (1973–)

1.1.2.3.2. Элиза (Eliza Burnett) (1977–)

1.1.2.3.3. Виктор (Victor Burnett) (1982–)

1.1.2.4. Марита (Marita Georgina Phillips) (1954–); муж Рендалл Кроули (Randall Crawley)

1.1.2.4.1. Гален (Galen Crawley) (1988–)

1.1.2.5. Наталия (Тэлли, Tally; Natalia Ayesha Phillips) (1959–); муж Джеральд Гровнор, герцог Вестминстерский (Gerald Cavedish Grosvenor, 6th Duke of Westminster)

1.1.2.5.1. Тамара (Tamara Grosvenor) (1980–)

1.1.2.5.2. Эдвина (Edwina Grosvenor) (1981–)

1.1.2.5.3. Хью (Hugh Richard Louis Grosvenor) (1991–)

1.1.2.5.4. Виола (Viola Grosvenor) (1992–)

1.1.3. Майра (Myra) (1925–); муж сэр Дэвид Баттер (Sir David Henry Butter)

1.1.3.1 Сандра (Sandra Elizabeth Zia Butter) (1948–)

1.1.3.2 Мерилин (Marilyn Davina Georgina Butter) (1950–), countess Dalhousie; муж Джеймс Рамзей (James Hubert Ramsay, 17th Earl of Dalhoisie)

1.1.3.2.1 Лорна (Lorna Teresa) (1975–)

1.1.3.2.2 Алиса (Alice Magdalene) (1977–)

1.1.3.2.3 Симон (Simon David) (1981–)

1.1.3.3 Рохейс (Rohays Georgina Butter) (1952–); муж князь Александр Голицын (Prince Alexander Peter Galitzine)

1.1.3.3.1 Саша (Princess Sacha) (1989–)

1.1.3.3.2 Надежда (Princess Nadhezda) (1990–)

1.1.3.4 Джорджина (Georgina Marguerite Butter) (1956–); муж Питер фон Пейяксевич (Peter Graf von Pejacsevich)

1.1.3.4.1 Александр (Alexander Geza) (1988-)

1.1.3.5 Чарльз (Charles Harold Alexander Butter) (1960–); жена Agnieszka D. Szeluk

1.1.3.5.1 Julia Davinia (2006–)

1.2. Надежда, Нада (1896–1963), маркиза Милфорд-Хейвен; муж Георг Баттенбергский (Джордж Маунтбеттен)

1.2.1. Татьяна Елизавета Маунтбеттен (1917–1888)

1.2.2. Давид Майкл Маунтбеттен (1919–1970), третий маркиз Милфорд-Хейвен; 1-я жена Romaine Dahlgreen Pierce; 2-я жена Janet Mercedes Bryce

1.2.2.1 Джордж (Georg Ivar Louis Mountbatten), четвертый маркиз Милфорд-Хейвен (1961–); 1-я жена Sarah Georgina Walker; 2-я жена Clare Steel

1.2.2.1.1 Tatiana (1990–)

1.2.2.1.2 Henry Mountbatten (1991–), граф Медина

1.2.2.2 Ивар (Ivar Alexander Mountbatten) (1919–1970); Penelope Anne Vere Thompson)

1.2.2.2.1 Элла (Ella Louise Georgina) (1996–)

1.2.2.2.2. Александра (Alexandra Nada) (1998–)

1.2.2.2.3 Луиза (Louise Xenia Rose) (2002–)

1.3. Михаил (1898–1959)

Русская церковь

История Русской церкови в Лондоне насчитывает почти три века – все это время она выполняла благородную миссию духовной помощи тем русским, кто жил в Англии, и тем, кто бывал там короткое время, – морякам, купцам, путешественникам, а после октябрьского переворота в России церковь стала и объединительным центром для сотен и тысяч эмигрантов.

Впервые о православной церкви заговорили в Лондоне в конце XVII столетия, когда оживились сношения с Востоком. В 1677 г. Иосиф Георгиренес, архиепископ острова Самос, получил разрешение построить церковь, участок для которой выбрали англичане недалеко от площади Сохо (Soho Square) на улице Хог-лейн (Hog Lane; она составляет сейчас северную часть улицы Чэринг-кросс, между современными домами под № 107 и 117 напротив улицы Феникс-стрит (Phoenix Street). Теперь на этом месте школа искусств св. Мартина (St. Martin’s School of Art). На здании церкви была установлена доска с надписью о ее строительстве – она теперь находится в греческой церкви св. Софии на Московской улице (Moscow Street). Церковь на Хог-лейн существовала недолго – уже в 1684 г. ее по королевскому указу закрыли, что вызвало крайнее негодование архиепископа Иосифа, выразившееся в памфлете, хранящимся теперь в Британской библиотеке. В XVIII в. и до 1822 г. в этой церкви отправляли службу французские протестанты, в большом количестве бежавшие в Великобританию после отмены Нантского эдикта, вводившего веротерпимость во Франции. Они селились в основном в Сохо и там же, естественно, была открыта их церковь. В 1850 г. здание перестроили и устроили в нем англиканскую церковь Пресвятой Девы (Our Lady).

Русская православная церковь была основана после посещения Лондона Петром I. Он выразил пожелание приобрести для нее участок: как рассказывается в архивном экземпляре рукописной истории православной лондонской церкви, император в присутствии нескольких придворных приказал Борису Ивановичу Куракину – «чтоб землю купил и церковь построил». Цена за участок и стоимость постройки показались и Куракину, и послу Федору Веселовскому слишком большими, и потому исполнение приказа Петра пришлось отложить.

В 1712 г. в Лондон прибыл греческий митрополит Арсений вместе с архимандритом Геннадием с просьбой помочь христианской церкви, страдающей «под игом басурманским». Пока он жил в Лондоне, в его покоях функционировала церковь, службы в которой посещались, кроме греков, многими англичанами и в особенности богословами, которые, как видно, интересовались различными формами христианской религии. Службы посещались и русскими, специально для которых «за незнанием греческого языка святая исповедь с греческого на российский и латинский языки переведена…». После его отъезда оставшиеся в Лондоне верующие просили его прислать архимандрита Геннадия, для того чтобы они «безопасны были всяких злоключений, козней сатаниных»[80]. В 1716 г. Геннадий прибыл в Лондон, сопровождаемый своим племянником Варфоломеем Кассиано, для них снималась квартира с «особливым покоем для церкви», устроенная в большой гостиной и освященная в память Успения Богоматери. На ее открытие дал согласие лондонский архиепископ Робинсон, с подозрением относившийся к церквам иных конфессий. Он потребовал, чтобы в ней «приватно службу Божию отправляли, только бы англичан до церкви не допускать, а пение бы отправляли в тихости, чтоб простой народ какой обиды не учинил»[81]. Так в Лондоне обосновалась греческая православная церковь, в которой после Геннадия служил его племянник, посвященный в священника в Петербурге. Квартира находилась недалеко от деловой улицы Стрэнд в небольшом и узком переулке, под названием Иксчейндж-корт (Exchange Court), выходящем на улицу Мейден-роуд. Церковь, возможно, находилась на восточной стороне, где еще сохраняется часть дома XVIII в. со старинными фонарями.

Со временем церковь пришла в ветхость: как сообщал священник Ивановский послу графу Чернышеву, «находящаяся здесь в Лондоне греко-российская православная церковь ныне пришла в крайнюю ветхость и в скудное состояние, а именно: дом, в коем святая церковь состоит, так уже древен, что ежедневно ожидаю его разрушения… внутри же онаго столь все обветшало, что в святом олтаре обои суконные все ободрались, занавесы, кои висят вместо церковных врат и других двух посторонных дверей, совсем распались; камчатное одеяние на престоле и жертвеннике – все крайне же обветшало…»[82]. Ко всему описанному оказалось, что церковь «стоит в неприличном и позорном месте»: под этим имелось в виду, что эти места рядом с рынком были облюбованы женщинами легкого поведения, и поэтому приходилось даже нанимать сторожа во время служения.

В 1740 г. русский посол князь Иван Алексеевич Щербатов обращался к английскому правительству с просьбой о помощи в приобретении нового церковного помещения, однако без успеха, и вскоре греки, жившие в Лондоне, послали в Петербург (греческого посла в Англии тогда не было, так как Греция находилась под владычеством Османской империи) прошение о постройке церкви. Из Петербурга затребовали от русского посла – тогда им был князь Петр Григорьевич Чернышев – сведений о возможности и действительной необходимости в постройке. Он ответил, что англичане отнюдь не препятствуют открытию церквей, а вот тех, кто просил о церкви, он охарактеризовал кратко и образно: «Все, выключая только 3 или 4 человека, которые платье резонабельное на плечах имеют, да иногда сюда на время приезжающие с некоторыми малыми товарами греческие купцы – из самаго подлейшаго народа суть: матросы, нищие и тому подобный сброд»[83]. После такого отзыва Петербург дело о постройке, конечно, остановил и только к концу 1756 г. «русская посольская церковь», как ее стали называть в официальных документах, была переведена в новое более поместительное здание. Оно находилось в центре города недалеко от Клиффорд-стрит* (Clifford street) на территории бывшей усадьбы лордов Берлингтон в Burlington Gardens.

С 1786 г. церковь, которая официально называлась «Православная Греко-российская церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы в Лондоне находящаяся», а в английских источниках просто Russian Chapel (т. е. русская часовня), располагалась в доме № 32 по улице Уэлбек* (Welbeck Street), которая идет на север от улицы Уигмор (Wigmore Street) недалеко от оживленной торговой улицы центра Лондона Оксфорд-стрит.

На улице Уэлбек при всем желании церковное здание увидеть невозможно: оно запрятано вглубь застроек участка № 32. В доме находились различные учреждения (в частности, офисы Royal Variety Club – организации, объединявшей эстрадных артистов, а в последнее время располагались институт радиологии и общество гомеопатов). Здание внутри несколько раз подновлялось и изменялось, церковный зал использовался как лекционный и для собраний. Здесь была проведена реставрация настенной живописи художницей Хелен Грюнвальд, восстановившей лики апостолов в куполе.

Долгое время – с 1786 по 1863 г. – церковь, находившаяся, как было написано в рукописной ее истории (хранящейся в Архиве внешней политики Российской империи[84]), в «доме легкой постройки, имеющей вид галереи или барака», неудобная и маленькая, служила для религиозных отправлений. Но в Лондоне, как, впрочем, и вообще в Британии, русских было очень немного. Как писал настоятель церкви, приход состоял «из православного личного состава Императорского Посольства в Лондоне, из православных сочленов финансового, военного и морского агентств и весьма редко – в виде исключения – из сочленов Генерального Консульства. Помимо сего, в нее входили: две-три русские дамы, находившиеся в замужестве с английскими подданными, два-три купеческих прикащика, единичные дезертиры, несколько человек русских рабочих и случайные русские путешественники. Правильно организованной русской колонии в Лондоне никогда не было; за отсутствием русских людей в Лондоне никогда не оказывались даже попытки к организации колонии. Отсюда в Лондоне не было и ныне нет ни русской школы, ни русских благотворительных учреждений, ни русской больницы, ни клуба, ни читальни, ни вообще какого бы то ни было центра, в коем бы русские люди могли сходиться вместе и завязывать те или иные взаимные сношения. Отсюда же в Лондоне поныне нет и благолепного православно-русского храма».

В 1862 г. русское посольство озаботилось состоянием церкви, которая никак не соответствовала престижу империи. Главным ревнителем новой постройки был настоятель церкви протоиерей Евгений Попов, прослуживший при ней 33 года. Сначала его усилиями собрали по подписке 1608 фунтов стерлингов, потом императрица Мария Александровна внесла еще 300 фунтов, и в конце концов министерство иностранных дел раскошелилось на полторы тысячи. В общем же вся постройка обошлась почти в 4 тысячи фунтов стерлингов, что составило по курсу того времени около 40 тысяч рублей. Работы были окончены в начале 1866 г. и 14 февраля того же года состоялось освящение храма.

С улицы он полностью закрыт линией зданий, обычных для Лондона, построенных вплотную друг с другом. В доме № 32 дверь ведет в сравнительно небольшой холл, за которым и находится бывший церковный зал, высотой 18 м, покрытый куполом, на котором был воздвигнут крест. В Британской энциклопедии издания 1911 г. иконостас русской церкви на Уэлбек-стрит описан как особенно красивый и образцовый.

По словам Е. К. Смирнова, бывшего в начале ХХ в. настоятелем церкви, «не имея внешнего вида, лондонский храм тем более поражает русского посетителя своим внутренним видом. Он разом и целиком переносит его в далекую, но родную и милую сердцу церковную обстановку. Контраст между бурной и шумной жизнью лондонской улицы и тишиною и религиозно-церковною уютностью храма поражает не только русского человека, пришедшего в храм помолиться, но и иностранца, заглянувшего в него из простого любопытства».

«За мою 40-летнюю службу в Лондоне, – продолжает настоятель, – мне многократно приходилось слышать от посетителей-англичан такие восклицания: "Как у вас здесь хорошо и все прекрасно устроено! Идя по улице, нельзя себе представить, что у вас такая великолепная церковь! На улице шум, гам, суетня и толкотня, а у вас здесь тишина и чудная обстановка, которая сама собой располагает к молитве!"». Интерьеры церкви были выдержаны в византийском стиле. В куполе изображены 12 апостолов, вниз спускалось позолоченное паникадило на 48 свечей, стены украшены росписью.

Вместимость храма – примерно 100–120 молящихся, но обычно там бывало немного народа: на всенощных бдениях не более 10 человек, на воскресных литургиях – до 30–40 человек, и только в пасхальные богослужения храм бывал полон. Только однажды, как вспоминал настоятель, когда в Лондоне «находилось 40 присланных из России солдат, до 80 бежавших из Германии военнопленных, до 80 высших и гражданских чинов, служащих в русском комитете в India House, и несколько проезжих русских», церковь на Пасху настолько наполнилась, что было невозможно войти в нее.

Русскую церковь всегда посещали приезжавшие в Великобританию царствующие особы – Николай I, Александр II и Александр III, Николай II, их супруги, великие князья и княгини. В церкви бывали и английские короли: Эдуард VII, королева Александра, Георг V, королева Мария.

Но вот в 1916 г. делегация Государственного совета и Думы, побывавшая в Великобритании, отметила, что церковь «не может удовлетворить религиозных чувств человека, заброшенного за границу и не дает никакого представления англичанам о благолепии православных храмов и торжественности православных богослужений»[85]. По сему случаю, уже тогда (т. е. в августе 1916 г.) главный директор Русско-Британской компании Остроменский представил петроградскому митрополиту записку о необходимости постройки в Лондоне русского православного храма и при нем «Русского дома», где должны были быть женский педагогический институт и лицей, основываясь на «нынешнее благоприятное для этого дела время, полное в Англии симпатии к русским, и на чрезмерный прилив в Англию, в частности в Лондон, русских»[86].

В январе 1917 г. обер-прокурор Синода выразил полное согласие с этим предложением: «Скорейшее разрешение вопроса об устройстве русского православного храма в Лондоне в виду тех – полных взаимной симпатии – отношений, какие установились ныне между Россиею и Англиею, представляется настоятельно необходимым [построить] православный храм с «Русским домом» и школою при нем… [что] не только послужит центром объединения проживающих в Англии русских людей, число которых после войны там несомненно возрастет, но и ускорит, можно думать, разрешение другого чрезвычайно важного вопроса – о соединении Русской и Англиканской церквей…»[87].

Образовали строительный комитет во главе с бывшим премьер-министром лордом Розбери, разработку плана поручили известному своими постройками в русском стиле В. А. Покровскому, но по понятным причинам новая церковь и с нею и «Русский дом» так и не были построены.

В начале 1920-х гг. приход получил церковь св. Филиппа (она была переосвящена в Успенскую, но обычно называлась по-старому), здание которой находилась на пересечении Бэкингэм-роуд (Buckingham Road) с улицей Пэлес-стрит (Palace Street) напротив Королевских конюшен (Royal Mews). В этой церкви в 1950 г. отпевали известного русского религиозного философа Семена Людвиговича Франка. Послеоктябрьский церковный приход уже не был единым: он разделился на две части – на противников и сторонников западноевропейского митрополита Евлогия. Обе части, не признававшие друг друга, пользовались зданием по очереди, причем (что ярко характеризует непримиримость нравов церковников) после службы, совершенной одним священником, другой заново переосвящал алтарь, как будто его «осквернили» язычники. Он так и говорил о священнике, своем единоверце – «служитель сатаны» (!).

Место, где стояла Филипповская церковь, находилось рядом с оживленным транспортным узлом – вокзалом Виктория и оно предназначалось для застройки: в 1953 г. городские власти Лондона решили строить на месте церкви и окружающих домов автовокзал, в следующем году церковь св. Филиппа снесли.

После долгих поисков община, считавшаяся в составе Русской заграничной церкви, нашла помещение церкви св. Стивенса шотландских пресвитериан (разновидность протестантизма, отвергающее епископат и признающее только выборного руководителя, пресвитера) на улице Emperor’s Gate в Кенсингтоне. Там после некоторых перестроек в 1959 г. освятили алтарь в честь Успения Богоматери (здание в стиле викторианской готики сохранилось; здесь теперь находится церковный зал св. Стефана (St. Stephen’s Church Hall).

В распоряжение прихода, считавшего себя под властью Московской патриархии, было предоставлено пустующее здание англиканской церкви во имя Всех святых, по адресу Эннисмор Гарденс, 67. Осенью 1956 г. престол храма освятили во имя Успения Божией Матери, но митрополит Антоний благословил оставить в имени собора праздник Всех святых, хотя в храме только один престол. В 1979 г. настоятелю его с помощью доброжелателей и жертвователей удалось приобрести церковное строение в собственность прихода. Этот храм является кафедральным для епархии Московского патриархата, в которую входят все Британские острова.

Здание церкви построено в 1848–1849 гг. по проекту довольно много строившего в Великобритании архитектора Льюиса Вуллиами (Lewis Vulliamy) по образцу базилики XI в. Сан Дзено Маджоре (San Zeno Maggiore) в Вероне, жемчужины ранней романской архитектуры. Высокая – 35,5 м – колокольня (кампанила) была возведена в 1860 г., а западный фасад церкви переделывал Чарльз Харрисон Таунсенд в 1892 г. Несколько икон в иконостасе исполнены учениками известного русского иконописца Леонида Успенского, а царские двери остались от старой церкви русского посольства. Особенно интересны фрески над высокими арками с восточной и западной сторон, сделанные между 1896 и 1903 г. в стиле ар-нуво Хейвудом Самнером в технике сграффито (рисунок процарапывается в верхнем слое штукатурки и появляется нижний, другого цвета).

Настоятелей русской церкви за все время ее существования в Лондоне было очень немного, так как обычно они служили в продолжение десятков лет.

Правда, служение в Лондоне было непростым: православным священникам было довольно неуютно, так как простолюдины, не привыкшие к их необычному облику, не давали им проходу. Так, посол граф А. С. Мусин-Пушкин сообщал, что иеромонах Дядьковский «из дому выходить не может, ибо от дерзновенного и необузданного здешнего народа к одежде его непривыкшего не раз были учинены ему на улицах огорчения и обиды, за кои не возможно получить удовлетворения и еще менее наказания виновных».

Одним из первых настоятелей русской церкви был Стефан Ивановский, из псаломщиков, рукоположенный по рекомендации посла в сан священника в 1749 г.[88]. Был он «человек тихий, благочестивый и довольно ученый», знавший и греческий и английский, что, конечно, способствовало его работе – его англичане, «а наипаче духовные имели в почтении и приятельстве». Женат он был на англичанке Анне Джонсон. Прослужил в церкви он до 1765 г.

Протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский приехал в Лондон в 1765 г., сменив иеромонаха Е. Дьяковского.

Алексею Самборскому было тогда 32 года, и он оставался настоятелем русской церкви до конца 1780 г. (т. е. в продолжение 15 лет). Но он был не только священнослужителем, но, как он сам писал, обращаясь к императору Александру, «по совершении священной должности в храме, все прочее время употреблял я для приобретения не собственной пользы, а блага общего – успехов российских художников, кораблестроителей, мореходцев, земледельцев, пользуясь возможными случаями и способами»[89]. Он овладел английским языком (его жена Елизавета Филдинг была англичанкой), глубоко интересовался сельскохозяйственными науками и по возвращении в Россию напечатал в новиковской типографии «Описание практического аглинского земледелия…». По словам биографа, Самборский «вывез из Англии уважение к закону и праву, прогрессивность стремлений, все те лучшие возвышенные нравственные стремления жизни, которые характеризуют человека истинно благовоспитанного, облагороженного, каких не много было в то время на Руси»[90].

Его как духовника назначили сопровождать великого князя Павла Петровича в путешествии по Европе, а потом законоучителем и наставником в английском языке его сыновьям Александру и Константину Павловичам. Он внушал своим воспитанникам, что нужно «…находить во всяком человеческом состоянии – своего ближнего. Тогда никого не обидите, и тогда исполнится Закон Божий». В России церковники относились к нему с предубеждением – видите ли, Екатерина разрешила ему носить светское платье да еще (о, ужас!) брить бороду. И они, конечно, считали себя правыми: «просвещенные» российские церковники обнаружили, что под Киевом случился неурожай из-за того, что он сбрил бороду, и что этот поступок явился причиной нового раскола и народного возмущения!

Самборский выбрал себе в преемники в лондонской церкви священника Якова Ивановича Смирнова, который, как он сам вспоминал, отправился в Англию, желая «видеть чужестранные земли и приобрести полезные знания». Он прибыл в Лондон в 1776 г., а с 1780 г. исправлял обязанности священника. Он помогал своему покровителю послу в Лондоне Семену Романовичу Воронцову в его активной пропагандистской кампании против вовлечения Великобритании в войну с Россией и исполнял посольские функции, когда Павел разорвал дипломатические отношения и отозвал посла. Ему было предписано: «За отсутствием всех аккредитованных особ при Лондонском дворе, препоручается вам извещать Государя обо всем, что можете узнать можете…» «Этот указ представляет собою первый случай назначения духовного лица поверенным в делах при иностранном дворе», – отмечает историк В. А. Александренко[91].

При Смирнове в посольстве существовал литературный кружок, члены которого переводили на английский сочинения русских авторов. Так, самому Смирнову принадлежит перевод сочинения о России С. И. Плещеева «Обозрение Российской империи в нынешнем ее новоустроенном состоянии…», который он значительно дополнил (Survey of the Russian Empire… transl. from the Russian with considerable additions by James Smirnove, Chaplain to the Legation of H. I. M. of all the Russians at the Court of Great Britain. London, MDCCXCII). Он же консультировал английского историка при написании им истории России во времена Екатерины II.

Смирнов совсем не был похож на обычного русского священника, каким его привыкли видеть в России. Один из русских визитеров, издатель журнала «Русский Меркурий» П. Н. Макаров, побывавший в Великобритании в 1802 г. и напечатавший в своем журнале путевой очерк «Россиянин в Лондоне», так описал его: «…человек довольно молодой, довольно недурной, высокого роста, стройной, статной, осанистой, одетый с величайшим старанием, но без всякого оказания неприличного щегольства; словом сказать: молодой, хорошо воспитанный Лорд – и сей Лорд был г. С-в, Русский Священник при Посольстве… С-в человек очень умной; знает хорошо Латинской язык, говорит по Французски, по Немецки, по Английски, и (естьли не ошибаюсь) по Италиянски, – много читал, и сам переводит и сочиняет. Он любит Англичан до чрезвычайности; за то и Англичане любят его. Не думаю, чтобы он захотел жить где-нибудь в другом месте, кроме Лондона».

Другой русский путешественник, П. А. Сумароков, также был очень благодарен Смирнову: «Я не замедлил предстать нашему послу, в вечеру же с письмом священнику Г. Смирнову, который, пребывая здесь 40 лет, пользуется уважением, хорошим знакомством. Он оказал мне вежливости, обещал везде со мною ездить, все мне показать и оправдал заключение о редких его качествах».

Священником Смирнов пробыл 57 лет (!), получив, что было редкостью, дворянство, и скончался в глубокой старости в 1840 г. Его заменил Евгений Иванович Попов, также проведший много лет в Лондоне – он прибыл в 1842 г. из Копенгагена, где служил в посольской церкви, и закончил свое поприще в 1875 г. Его трудами были собраны пожертвования на постройку новой церкви на Уэлбек-стрит. Отец Евгений был душой небольшой русской колонии, имел обширные связи в разных слоях английского общества. В годы Крымской войны он не оставлял своими заботами русских военнопленных. После настоятелем был его сын Василий Попов, а потом священник Евгений Константинович Смирнов, который прослужил настоятелем русской православной церкви 46 лет – с 1877 по 1923 г. Ему, выдающемуся церковному писателю, принадлежат несколько книг и статей в числе прочих о соединении церквей.

Но самым известным настоятелем русской церкви явился известный проповедник митрополит Антоний Блум, голос которого памятен многим, кто слушал передачи русского радио Би-би-си.

Андрей Борисович Блум родился в 1914 г. в семье русского дипломата в Лозанне, мать его была сестрой композитора Скрябина; после революции семья жила в Париже, где он окончил биологический и медицинский факультеты Сорбонны. Во время немецкой оккупации он был в антифашистском подполье и работал врачом. К церкви он примкнул давно, еще в 1931 г., а в 1943 г. пострижен в монахи с именем Антония в честь св. Антония Киево-Печерского. В 1948 г. его призвали к священству и направили в Великобританию, где он стал настоятелем храма св. Филиппа, а с 16 октября 1956 г. церкви Успения Богоматери и всех Святых в Эннисмор-гарденс. В 1962 г. была образована Сурожская епархия Московской патриархии, объединившая все православные приходы Великобритании, и Антоний стал архиепископом, а в 1966 г. митрополитом Сурожским.

Сурожская епархия была основана в составе экзархата (т. е. отдельной церковной области) Западной Европы в 1962 г. Ее назвали по древней Сурожской епархии в Крыму по городу Сурож (ныне Судак). Покровителем епархии является святой Стефан исповедник, в VIII в. бывший архиепископом Сурожским.

Это название может показаться странным сейчас – о причине выбора его рассказывал сам митрополит Антоний: «Когда я стал правящим епископом Великобритании и Ирландии (1962), мне сначала был дан титул Лондонского и Великобританского. Я обратился с вопросом к архиепископу Кентерберийскому Михаилу Рамзею, которого я знал очень хорошо и близко: не создаст ли это каких-нибудь затруднений в отношениях с Англиканской церковью, поскольку у англикан есть свой Лондонский епископ. Он мне ответил, что если я хочу, чтобы мое назначение правящим епископом было положительным делом для взаимоотношений между англиканами и Русской церковью, лучше бы мне не иметь английского титула. Я тогда обратился в Патриархию с просьбой дать мне титул, который был бы русский. Причем тут два соображения играли роль. Во-первых, то, что мне сказал архиепископ Кентерберийский, и во-вторых, – мне очень хотелось иметь русский титул… Мне было отрадно иметь титул чисто русской, древней, но кроме того, миссионерской епархии, потому что я рассматривал нашу роль на Западе как миссионерскую»[92].

Как говорил архиепископ Кентерберийский Роберт Ранси, «народ нашей страны – христиане, скептики и неверующие – в огромном духовном долгу перед митрополитом Антонием. [Он] говорит о христианской вере с прямотой, которая вдохновляет верующего и призывает ищущего… Он неустанно трудится во имя большего взаимопонимания между христианами Востока и Запада и открывает читателям Англии наследие православных мистиков, особенно мистиков Святой Руси. Митрополит Антоний – христианский деятель, заслуживший уважение далеко за пределами своей общины».

Антоний скончался 4 августа 2003 г. и упокоился недалеко от церкви на кладбище Олд-Бромптон в семейном захоронении рядом с могилами его матери и бабушки.

За годы его служения приход Успенского храма значительно увеличился: теперь он состоит и из русских, и из англичан, причем последних примерно одна треть. Службы исполняются на двух языках – русском и английском. В храме, в противоположность тому, что можно увидеть в русских церквах, у входа не стоят полупьяные бомжи, не поощряются кликушество и убогость, здесь нет места фарисейству и грубости, ко всем относятся с вниманием и заботой.

В конце XIX в. в Лондоне была еще одна церковь (кроме той, которая стояла на Уэлбек-стрит). Она находилась во дворце, где жила Мария Александровна, жена второго сына королевы Виктории, герцога Эдинбургского Альфреда. Новобрачные поселились в Кларенс-хаузе* (Clarence House), четырехэтажном особняке на улице Молл (The Mall) рядом с дворцом Сент Джеймс (St. James’s Palace).

При выходе замуж за членов русского императорского дома обязательным условием для иностранных невест был переход из одной разновидности христианства в другую, православную, но в веротерпимой Европе от русских великих княжен этого не требовали и они сохраняли свое вероисповедание. Так, когда Мария Александровна выходила замуж за герцога Альфреда, то для нее устроили в одном из покоев дворца домовую церковь, освященную во имя св. Александра Невского, куда поставили иконостас из походной церкви прадеда Марии императора Александра I. В 1879 г. во дворце Кларенс-хауз построили по проекту архитектора И. А. Монигетти в небольшой каменной пристройке церковь Благовещения в «нововизантийском стиле», для которой иконостас был вырезан из дерева по рисунку Д. И. Гримма, который также рисовал и образцы утвари, изготовленной фирмой П. Овчинникова. Образа исполнил художник Т. А. Нефф[93]. В 1894 г. церковь упразднили.

Недавно община Русской православной церкви за рубежом (не подчиняющаяся Московской патриархии и никогда не сотрудничавшая, в отличие от нее, с советской властью[94]) выстроила и освятила церковное здание на улице Гарвард в лондонском районе Чизуик (Chiswick, Harvard Road, 57). Ранее эта община молилась в церкви св. Филиппа на Palace Road, а впоследствии перешла в помещение церкви пресвитериан (см. ранее). После истечения срока аренды в 1989 г. решили найти себе собственный участок и построить собственную церковь там. В 1992 г. нашли участок с подходящим домом, к которому сначала пристроили большой зал для молитв, а строительство церковного здания началось с закладки 27 ноября 1997 г., и в 1999 г. состоялось первое богослужение в ней.

Теперь удивительно видеть в типичном лондонском районе позолоченный купол и церковку в стиле псковско-новгородской архитектуры, проект которой принадлежит английскому архитектору Дугласу Норману.

Православная община южного Лондона собирается для молитв в церкви св. Петра на улице Клэпем Менор-стрит в районе Клэпем (St. Peter’s Church, Clapham Manor Street SW 4).

В Лондоне есть Благовещенский монастырь Русской церкви в изгнании, находящийся в Брондсбери-парк (26, Brondesbury Park, Willesden, NW6 7DL), открытый в 1960 г. Община образовалась в Палестине и в 1954 г. перебралась в Лондон. В монастыре находится часовня, доступная для верующих.

Украинская православная церковь представлена зданием в лондонском районе Илинг, дом № 1А на улице Ньютон-авеню (1A, Newton Avenue, Ealing, London W3 8AJ), где службы проходят каждое второе воскресенье.

В Лондоне существует русская община баптистов – их церковь East Tabernacle Church находится на Бердетт-роуд (Burdett Road, Mile End), там работает и русская школа.

Эмиграция

Само создание России есть создание колонизационного государства. Как писал историк В. О. Ключевский, «переселение, колонизация страны была основным фактом нашей истории, с которым в близкой или отдаленной связи стояли все другие ее факты»[95].

Огромные просторы России, их неосвоенность, богатые природные ресурсы отнюдь не способствовали развитой экономической эмиграции в другие государства: от поборов, от крепостного рабства, от безысходной бедности можно было спастись в дальних краях, где-нибудь на просторах русской равнины или в сибирских лесах.

Только существенно позднее – примерно с конца XVIII в. – уже можно говорить о значительной эмиграции из России за границу, когда приходилось покидать государство в поисках лучшей доли. Основной причиной, во-первых, была, конечно, бедность, но бежали не только от бедности, но часто просто от голода.

В XIX – начале ХХ в. из России бежали в самые разные страны мира миллионы ее граждан. Так, только в 1860–1890-е гг. в США отправились около миллиона человек, в Аргентину – 22 тысячи, в Бразилию – 53 тысячи, в Африку – 6,5 тысячи. Еще более усилился отток россиян в ХХ столетии[96].

В XIX в. значительное место в эмиграционных процессах начинают играть идеологические мотивы: так, члены секты духоборов были вынуждены покидать Россию из-за преследований православных мракобесов и царской администрации. Благодаря поддержке прогрессивных деятелей культуры трудолюбивым и мирным духоборам удалось покинуть Россию – этому много способствовал Л. Н. Толстой. Существенную роль играла и эмиграция по национальным мотивам – представители отдельных этносов в массовом порядке уезжали за рубеж.

Если же говорить о политической эмиграции, то ее начало можно отсчитывать с весьма ранних времен.

Еще во время существования множества мелких княжеств бытовало незыблемое право «отъезда», право покидать сюзерена и переходить к другому, и не только, так сказать, единолично, но нередко еще и с огромным отрядом воинов, с чадами и домочадцами.

Как повествует летописец, в 1332 г. к великому князю Ивану Даниловичу в Москву пришел «некто от киевских благоплеменных Вельмож служити, Родион Несторович, а с ним сын его Иван, и с ним же княжата и Дети Боярския и двора его до тысящи и до семи сот. Князь же Великий прият его с радостию, и даде ему Болярство на Москве и устави надо всеми большинство, и даде ему в вотчину пол-Волока Ламского…»

Со временем такие боярские вольности прекратились. Как писал историк Ключевский, «политическая сила боярства и помимо опричнины была подорвана условиями, прямо или косвенно созданными московским собиранием Руси. Возможность дозволенного, законного отъезда, главной опоры служебной свободы боярина, ко времени царя Ивана уже исчезла: кроме Литвы, отъехать было некуда, единственный уцелевший удельный князь Владимир старицкий договорами обязался не принимать ни князей, ни бояр и никаких людей, отъезжавших от царя. Служба бояр из вольной стала обязательной, невольной»[97].

Выход из Московии стал зависеть только от воли государя. Никому из подданных не разрешался переход границы, и за нею внимательно следили – можно вспомнить знаменитую сцену «Корчма на литовской границе» из пушкинского «Бориса Годунова», где литовская граница совсем «недалече, к вечеру можно бы туда поспеть, кабы не заставы царские, да сторожевые приставы».

Даже приглашенные иностранцы, как правило, не могли уехать обратно – Москва не отпускала их. Как свидетельствует очевидец, посетивший Москву в начале XVI в., «уезжать из страны воспрещено кому-либо, в особенности иностранцам», а опричник Генрих Штаден пишет: «Чтобы дойти до смертной казни, иноземцу не так-то легко провиниться. Только когда уличат его, будто он хотел бежать за рубеж, – тогда – да поможет ему бог!»[98].

Зодчий фрязин Петрок приехал в Москву в 1528 г. на три-четыре года, «а служил, сказал, Великому Князю, одиннадцать лет, а держал его Князь Великий силою[99]», просил отпустить его обратно, но позволения не получил и пытался бежать на родину через ту самую ливонскую границу. Его судьба осталась неизвестной, но можно быть уверенным, что если его поймали, то он жестоко поплатился… Такого именитого зодчего, как Аристотель Фиораванти, заключили в тюрьму только за просьбу отпустить его, и это после того, как он построил Успенский кремлевский собор, организовал производства кирпича, построил мост через Волхов, чеканил монету… Как написано в летописи, Аристотель «начал проситися у великого князя в свою землю; князь же велики пойма его и ограбив посади…». Так престарелый зодчий и кончил жизнь свою.

Служит примером трагическая история знаменитого ученого, иконописца, богослова Максима Грека, приехавшего в Москву по просьбе великого князя для перевода Псалтыри. После окончания работы он запросился обратно, но не тут-то было, – его заставили работать далее. Как мог он боролся с невежеством, распутством, лихоимством, суеверием русского духовенства и поплатился: в конце концов враги осудили его на многолетнее заключение в монастыре. Он умолял его отпустить, но тщетно: Москва боялась его разоблачений в Европе и предпочла сгноить в темнице.

Одним из первых примеров политической эмиграции было дело сына известного деятеля царствований Михаила Федоровича и Алексея Михайловича Афанасия Ордина-Нащокина, дипломата, знатока европейских обычаев, много общавшегося с иностранцами. Сын его, молодой, умный и многообещающий Воин Нащокин, часто слышал от отца неблагоприятные отзывы о русских порядках и похвалу иноземным. Он съездил в Москву, где, как рассказывает историк С. М. Соловьев, «стошнило ему окончательно», и оттуда, посланный с поручением в Ливонию, уехал за границу в Дрезден и потом во Францию. Отец, зная русские обычаи наказывать не только самого виновного, но и его ближнюю и дальнюю родню, ожидал неминуемой опалы, однако благоразумный царь Алексей Михайлович послал милостивое слово «христолюбцу и миролюбцу, нищелюбцу и трудолюбцу и совершенно богоприимцу и странноприимцу и нашему государеву всякому делу доброму ходатаю и желателю, думному нашему дворянину и воеводе Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину», где он писал, чтобы отец не кручинился, так как «мы, великий государь, его измену поставили ни во что, и конечно ведаем, что, кроме твоея воли сотворил, и тебе злую печаль, а себе вечное поползновение учинил»[100].

Ранний пример невозвращенцев явили братья Веселовские при Петре I. Один из них – Авраам – был заподозрен в деле царевича Алексея и, видно, не зря, ибо он предпочел не возвращаться из Европы на родину, а другой – Федор – был не кем иным, как российским послом в Англии в 1716–1720 гг. Он поддержал брата и потому сам лишился посольского поста. История его рассказана в главе «Послы императорской России».

Однако все это были редкие примеры эмиграции либо по политическим мотивам, либо по каким-то личным. Только с XIX в. можно говорить о многочисленной эмиграции по политическим причинам. В XIX в., с пробуждением самосознания, осознанием необходимости борьбы с унижением, произволом, с нарушением прав человеческой личности, политическая эмиграция приобрела отчетливый характер протеста против строя российского государства, которое само, в свою очередь, способствовало эмиграции, высылая неугодных ему лиц, лишая их гражданства и не пуская их на родину. Такая противоправная практика продолжалась и в царской, и в большевистской России до конца 80-х гг. ХХ в.

Англия с давних времен, еще с начала XIX столетия, считалась «землей обетованной» для политических эмигрантов. В России с давних пор существовали неизменные представления об Англии как о свободной стране с устойчивой политической системой, где закон превыше всего и где свято соблюдается право политического убежища.

Еще декабристы говорили, что наблюдение ими английских обычаев утвердило «первое понятие о пользе законов и прав гражданских», а целью создания тайного общества для декабристов было «достижение их тогдашних любимых идей – конституции, представительства народного, свободы книгопечатания, одним словом, всего того, что составляет сущность правления в Англии…»[101].

По наблюдению исследовательницы русской эмиграции в Англии О. А. Казниной, «у русской эмиграции (в широком культурном, а не только литературном смысле) в Англии были не менее, а может быть, даже более глубокие корни, чем в других европейских странах».

Англия привлекала стабильностью своей политической жизни, уравновешенностью государственных структур. Как отмечал французский публицист и историк, социалист Луи Блан, в Англии «знают, что лучшее средство избежать революций – не бояться реформ. Вот… ключ к разгадке того глубокого спокойствия, которое в Англии соединяется с свободой»[102]. Политический климат в Англии, право убежища, сами хозяйственные ее успехи вызывали восхищение русских, и англомания, столь распространенная в некоторых кругах, служила средством выражения оппозиционного настроения.

Когда профессор Московского университета В. С. Печерин решился покинуть николаевскую Россию, то он отправился в Великобританию, «страну разума и свободы». Даже Белинский, никогда не бывавший за границей, следуя, как можно представить, общепринятому тогда в русском обществе мнению, писал, что «нигде индивидуальная, личная свобода не доведена до таких безграничных размеров… как в Англии», а историк М. П. Погодин афористично свел мнения о нескольких европейских странах: «Во Франции жить можно всего веселее, в Англии свободнее (!), в Италии приятнее и дешевле, в Германии спокойнее»[103].

Герцен много раз высказывался об Англии и Лондоне, и к мнению такого тонкого и знающего наблюдателя европейской жизни, как он, можно прислушаться: «Здесь можно устроить удивительную жизнь, я повторяю с полным убеждением, что во всей Европе – один город, и этот город – Лондон. Он имеет все недостатки свободного государства в политическом смысле, зато имеет свободу и религию уважения к лицу… Как здесь балуешься свободой книгопечатания… мне кажется, что нигде жить нельзя, кроме здесь»[104].

Литератор А. П. Милюков приводит в своих воспоминаниях такое высказывание Герцена: «В Англии свободомыслящему человеку живется покойнее и безопаснее, чем где-нибудь на континенте, не исключая и Швейцарии. Наполеон III успел выжить из Женевы неприятных ему людей, но здесь никакие его угрозы не заставят правительство предпринять какие-нибудь насильственные меры против французских эмигрантов. Здесь не придет к вам полицейский комиссар осведомиться, с какой целью вы участвовали в каком-нибудь митинге. Английский закон одинаково всех обязывает, но и всех равно охраняет… иностранец, ступая на английскую землю, пользуется всеми правами англичанина. И за это должен нести и равную ответственность перед законом».

В другом своем высказывании Герцен, выражая, по сути дела, отношение русских демократов к завоеваниям свободы в Великобритании, особенно очевидным при сравнении с Российской империей, писал в статье в газете «Колокол»: «Англия – это единственная годная для нас школа. Великий народ с маленькой армией и огромными завоеваниями отучит нас от мундиров, парадов, полиции, произвола. Страна без централизации, без бюрократии, без префектов, без жандармов, без стеснения печати, без ограничения права собраний, без революций, без реакции: полная противоположность России и Франции.... И какова роль ее! После упадка и падения материка, единственно уцелевшая, с высоко поднятой головой, спокойная, полная уверенности в себе, она глядит из-за волн на отвратительный шабаш… Я совсем не англоман. Я просто-напросто русский, покинувший свою родину во имя свободы»[105].

* * *

Одним из первых русских политических эмигрантов в Великобритании является Николай Иванович Тургенев.

Он родился в семье директора Московского университета и получил, как и его братья, основательное образование. Тургенев сделал неплохую карьеру, служил в министерстве финансов, написал книгу, которая положила начало русской финансовой науке, принимал активное участие в ранних декабристских организациях, голосовал за введение республиканского правления, но так получилось, что в день восстания 14 декабря 1825 г. он был за границей и поэтому избежал ареста. Его судили заочно и приговорили к смерти, замененной милосердным Николаем вечными каторжными работами, и неудивительно, что он не пожелал возвратиться на свою родину: «По вызову, сделанному с высочайшего утверждения, к ответу из чужих краев не явился». При поддержке своего горячо любимого брата Александра Николай Тургенев прожил за границей 32 года и только в 1857 г. его восстановили в правах. В первые годы эмиграции он жил в Англии, позднее – в Париже, близ которого на своей вилле Vert Bois и умер (его похоронили на кладбище Пер-Лашез).

Тургенев прибыл в Лондон 20 января 1826 г. и провел там семь лет. В Лондоне его адресом был дом № 17 по Джермин-стрит (Jermine Street), в аристократическом квартале города, но возможно, что он не жил там постоянно, а останавливался у своих великосветских друзей (на что особенно упирал в своих домогательствах выдать его император Николай).

Почти сразу же Николай I попытался воздействовать на британское правительство с целью добиться выдачи Тургенева. Русский посол Ливен получил задание связаться с министерством иностранных дел и потребовать выслать Тургенева, настаивая на том, что британцы должны помогать России бороться с европейским революционным движением. Как рассказывал сам Тургенев, он узнал, что русское правительство поручило следить за ним: «Другой не менее любопытный эпизод связан с моим пребыванием в Эдинбурге. Я имел рекомендательные письма к одному коммерсанту в этом городе, который в то же время был русским вице-консулом. Он принял меня с тем полным сердечности и внимания гостеприимством, которое можно встретить только в Англии; его отношение ко мне оставалось неизменным с момента моего прибытия и до моего отъезда. Через несколько лет я узнал, что вследствие моего отказа ехать в Россию он получил из русского посольства предложение следить за мною. Следить, шпионить за кем-нибудь в Англии! Вице-консул с негодованием отверг это поручение, которое лишний раз доказывало, как мало господа русские дипломаты знают нравы тех стран, где они пребывают».

И до сих пор слова Тургенева: «Что же делают эти русские дипломаты за границей, если они не знают даже азбуки социального строя страны, в которой они пребывают, ее законодательства и руководящих начал ее управления?» – можно применить к нашим дням…

Сам Николай в разговорах с британскими послами в Петербурге, сообщал, что Тургенев пользуется симпатией «в качестве страдающего русского патриота» и считал своим долгом «предупредить правительство его величества [короля Англии] против Тургенева», а также не преминул попугать английское правительство и указал «на возможность для Тургенева принести значительный вред, воспользовавшись современным критическим положением с целью распространения революционных идей в тех частях Англии, где ощущается нужда и может быть недовольство». Бесцеремонные советы русского императора британцы оставили без каких-либо последствий, и Тургенев без всяких затруднений спокойно жил в Англии.

В книге «Россия и русские» он оставил нам свои впечатления о Великобритании: по его словам, эта страна «самое дивное и, может быть, высшее выражение европейской цивилизации».

* * *

Самым известным русским эмигрантом в Лондоне XIX в. был Александр Иванович Герцен, блестящий философ, один из великих русских писателей, борец за демократические преобразования.

Одна из лучших и ярких характеристик его принадлежит писателю и мемуаристу П. В. Анненкову: «Признаться сказать, меня ошеломил и озадачил на первых порах знакомства этот необычайно подвижной ум, переходивший с неистощимым остроумием, блеском и непонятной быстротой от предмета к предмету, умевший схватить и в складе чужой речи, и в простом случае из текущей жизни, и в любой отвлеченной идее ту яркую черту, которая дает им физиономию и живое выражение… Неугасающий фейерверк его речи, неистощимость фантазии и изобретения, какая-то безоглядная расточительность ума приводили постоянно в изумление его собеседников. …Я знавал людей, преимущественно из так называемых серьезных и дельных, которые не выносили присутствия Г., зато были и люди, даже между иностранцами, в эпоху его заграничной жизни, для которых он скоро делался не только предметом удивления, но страстных и слепых привязанностей.

Почти такие же результаты постоянно имела и его литературная, публицистическая деятельность. Качества первоклассного русского писателя и мыслителя Г. обнаружил очень рано, с первого появления своего на арену света, и сохранил их в течение всей жизни, даже и тогда, когда заблуждался. Вообще говоря, мало встречается на свете людей, которые бы умели сберегать, подобно ему, право на внимание, уважение и изучение в то же самое время, когда он отдавался какому-либо увлечению. Ошибки и заблуждения его носили еще на себе печать мысли, от которой нельзя было отделаться одним только презрением или отрицанием ее…»[106].

Герцен еще в 1849 г. принимает решение остаться на Западе, не возвращаться в Россию – «…затем, что борьба з д е с ь, что, несмотря на кровь и слезы, здесь разрешаются общественные вопросы, что здесь страдания болезненны, жгучи, но г л а с н ы… Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтобы работать».

После почти шести лет жизни в Европе, переездов из одной страны в другую, после многих трагических событий в его жизни – семья распалась, погибли в кораблекрушении его мать и сын, умерла жена и новорожденный сын – Герцен 24 августа 1852 г. прибыл в Великобританию. Как писал он, «переездом в Лондон… замыкается самая ужасная часть моей жизни»[107]. «…Болезненно ошеломленный, сбитый с толку рядом ударов, так скоро и так грубо следовавших друг за другом, я не мог ясно взглянуть на то, что делал. Мне будто надобно было еще и еще дотронуться своими руками до знакомых истин для того, чтоб снова поверить тому, что я давно знал или должен был знать»[108].

Он не предполагал оставаться в Англии надолго, но оказалось, что Герцен прожил в ней двенадцать лет, богатых встречами, творческими успехами и разочарованиями: «Я не думал прожить в Лондоне дольше месяца, но мало-помалу я стал разглядывать, что мне решительно некуда ехать и незачем. Такого отшельничества я нигде не мог найти, как в Лондоне»[109].

Он уже заранее считал, что Великобритания – это то, что он должен был увидеть: свободная страна. И только-только сойдя с палубы парохода, доставившего его из Франции в Дувр, он сразу же увидел то, что очень хотелось увидеть: «С уваженьем, с истинным уваженьем поставил я ногу на английскую землю, – какая разница с Францией! Здесь чувствуешь себя свободным». Потом он много раз менял свое отношение к увиденному в этой стране, оценки его переменялись в противоположных направлениях. И вот его впечатление от Лондона в самые первые дни: «Такого характера величия и полнейшей независимости не имеет ни один город».

По приезде он останавливается недалеко от вокзала Виктория-стейшн, куда прибыл его поезд, в отеле «Морли» у Трафальгарской площади в номере на четвертом этаже (Morley’s Hotel; его помпезное и массивное здание, сооруженное в 1831 г., находилось на северо-восточной стороне площади, там, где теперь находится Южно-африканский дом (South Africa House), построенный в 1935 г.). Здесь он встречается с Джузеппе Мадзини, радикальным итальянским революционером.

Примерно через неделю Герцен с сыном и его воспитателем Э. Гаугом переезжает из гостиничного номера в первую нанятую им лондонскую квартиру, которая находилась в фешенебельном районе также в центре города: Спрингс-Гарденс 4 (Springs Gardens) совсем рядом с Трафальгарской площадью. Те, кто побывал у него тогда, отмечали, что русский эмигрант живет вполне обеспеченной и даже роскошной жизнью. В первые же дни Герцен встречается с представителями революционных кругов и с известными англичанами и тогда уже он посещает известного историка и философа Томаса Карлейля в доме (он сохранился) на Чейни-роу (Cheyne Row).

В центре города Герцен пробыл совсем недолго – до 1 ноября 1852 г., когда он решил, что останется жить в Великобритании: «Итак, я остаюсь здесь, квартиру нашел превосходную, даль страшная отовсюду… на обороте письма будет план… Думал ли я жить в Лондоне? – Никогда. Все случайно, так и следует»[110].

Новое место действительно было «даль страшная» – на севере Лондона, у Риджентс-парка. Герцен написал адрес на письме своему другу Маргарите Рейхель: «2, Barrow Hill Place, Primrose Road, Regent’s Park» и почему-то написал: «Адрес длинный и дикий» и добавил: «но делать нечего, пока почта не привыкнет, надобно так писать». Почта, надо думать, так и не привыкла, ибо Герцен что-то спутал и написал Barrow Hill Place, но такой улицы не было, а была Barrow Hill Road, а также была Primrose Hill Road, а не просто Primrose Road, причем все эти Roads находились в разных местах около известного в лондонской истории Primrose Hill (Холма Примул), так что сейчас довольно затруднительно точно определить его адрес. Он снял дом, принадлежавший скульптору, – двор был заставлен кусками мрамора и скульптурами, но местом он был доволен: «Мы в такую даль заехали, что и здешние старожилы найти не могут. – Пустыня, и я доволен. Тишина, как в Ницце, и туман, как в паровой бане»[111].

«Весь средний этаж состоял из огромного, неудобного, холодного drawing-room, – вспоминал Герцен. – …Когда на второй или третий день после нашего переезда, разобравшись и устроившись, я взошел утром в эту комнату, сел на большие кресла и просидел часа два в совершеннейшей тишине, никем не тормошимый, я почувствовал себя как-то свободным, – в первый раз после долгого, долгого времени. Мне было не легко от этой свободы, но все же я с приветом смотрел из окна на мрачные деревья парка, едва сквозившие из-за дымчатого тумана, благодаря их за покой.

По целым утрам сиживал я теперь один-одинохонек, часто ничего не делая, даже не читая… В этом досуге разбирал я факт за фактом все бывшее: слова и письма, людей и себя. Ошибки направо, ошибки налево, слабость, шаткость, раздумье, мешающее делу, увлеченье другими. И в продолжение этого разбора внутри исподволь совершался переворот… были тяжелые минуты, и не раз слеза скатывалась по щеке; но были и другие, не радостные, но мужественные; я чувствовал в себе силу, я не надеялся ни на кого больше, но надежда на себя крепчала, я становился независимее от всех… Но я так был отрезан на чужбине… Надобно было, во что б ни стало, снова завести речь с своими, хотелось им рассказать, что тяжело лежало на сердце. Писем не пропускают – книги сами пройдут; писать нельзя – буду печатать; и я принялся мало-помалу за "Былое и думы" и за устройство русской типографии»[112].

Итак, в этом доме Герцен начинает работать над знаменитой книгой воспоминаний «Былое и думы». Он писал в письме своей старинной приятельнице: «Поздравьте меня: с тех пор как я переехал в мое аббатство и разбитая нога не позволяет ходить – у меня явилось френетическое неистово [от фр. frеnеtique] желание написать мемуар, я начал его по-русски (спишу вам начало), – но меня увлекло в такую даль, что я боюсь, – с одной стороны, жаль упустить эти воскреснувшие образы с такой подробностью, что другой раз их не поймаешь… Иван Алексеевич, княгиня, Дмит<рий> Пав<лович>, Александр Алексеевич, Васильевское[113] – и я ребенком в этом странном мире, патриархальном и вольтеровском. – Но так писать – я напишу «Dichtung und Wahrheit»[114], а не мемуар о своем деле. Я целый день сижу один и пишу и думаю. Не лучше ли начать с отъезда из Москвы в чужие края. Я и это пробовал – положение русского революционера относительно басурман европейских стоит тоже отделать, об этом никто еще не думал.

Да, я построю надгробный памятник…»[115].

«Былое и думы» – одна из самых замечательных книг не только русской литературы, но и мировой. И. С. Тургенев высоко ценил ее: «Все это написано слезами, кровью: это – горит и жжет… Так писать умел он один из русских», а Виктор Гюго писал: «Ваши воспоминания – это летопись чести, веры, высокого ума и добродетели. Вы умеете хорошо мыслить и хорошо страдать – два высочайших дара, какими только может быть наделена душа человека»[116].

У Риджентс-парка Герцен прожил до марта следующего года, когда он снял «маленькую дачку, cottage, с садом и всяким удовольствием», куда переехали 27 марта 1853 г. «Дачка» под номером 25 находилась на New Road (которая с 1857 г. стала называться Euston Road) (25 Euston Square, New Road), существенно ближе к центру города, что было для Герцена важно – облегчалось общение со множеством гостей. Правда, не было такой тишины и спокойствия как у Primrose Hill, так как Юстон-роуд проходит мимо трех (!) лондонских вокзалов и тогда, как и сейчас, на ней круглые сутки была народу труба нетолченая.

Июнем 1853 г. датируется основание Вольной русской типографии: «…если я ничего не сделаю больше, то эта инициатива русской гласности когда-нибудь будет оценена[117]», – писал Герцен. Говоря о причинах основания типографии, он спрашивал: «Отчего мы молчим? Неужели нам нечего сказать? Или мы молчим только оттого, что мы не смеем говорить?» и утверждал: «Открытая вольная речь – великое дело; без вольной речи – нет вольного человека».

Типография поменяла несколько адресов в Лондоне: она находилась недалеко от Юстон-роуд, на площади Риджент-сквер (Regent Square), где с одной, южной стороны, тянется ряд домов; на Джадд-стрит (2, Judd Street), отходящей под прямым углом от Юстон-роуд, потом на улице Каледониан-роуд, а также в предместье Лондона Теддингтоне и в Нью-Хэмтон.

Через год Герцен с детьми и их воспитательницей Мальвидой Мейзенбуг находит квартиру в одном из самых живописных предместий Лондона – Ричмонде. Как вспоминала Мейзенбуг, «я с радостью приветствовала предложение Герцена покинуть Лондон и поехать в Ричмонд, где, благодаря близости к Лондону, можно было пользоваться удобствами города, а прогулки по Темзе, протекающей среди прекрасного парка, и близкое соседство Кью-Гартена (ботанический сад Kew Garden. – Авт.) делали загородную жизнь особенно привлекательной»[118]. Эти места связаны с появлением альманаха «Полярная звезда», в котором под обложкой его, где были помещены профили казненных декабристов, и под эпиграфом из Пушкина «Да здравствует разум» печатались запрещенные стихотворения, письмо Белинского Гоголю, исторические документы. Как писал декабрист И. Д. Якушкин Герцену, «"Полярная звезда" читается даже в Сибири, и ее читают с великим чувством; если бы вы знали, как бы этому радовались – Свободная ваша речь для всякого русского человека как будто летящий от родины глас».

В доме, стоящем высоко на берегу Темзы, он снимает квартиру с видом на реку (3, St. Helena Terrace). Туда они переезжают в начале июля (до 5-го) 1854 г. Этот дом стоит довольно высоко на берегу Темзы, над центром дома – невысокий аттик с надписью: «St. HELENA TERRACE» (Герцен называл дом «Аленина терраса»), перед квартирами второго этажа расположены небольшие сады, а первый этаж занят помещениями, где хранятся лодки. Когда я побывал в этом доме, то смог убедиться, насколько прекрасен вид из окон его. Темза здесь не очень широкая, слева – мост, по которому идет дорога в Туикенем (Twickenham) и далее в Хэмптон Корт (Hampton Court).

Несмотря на, казалось бы, прекрасные условия, жили Герцены тут недолго: после возвращения из поездки на остров Уайт Герцен хотел нанять тот же дом, но этого не получилось, и они поселились на другой, левой стороне Темзы в Туикенеме, в «превосходном» доме Bridgefield Villas. Отсюда он 27 декабря того же года переезжает в Ричмонд-хаус (Richmond House), который, несмотря на название, находится не в Ричмонде, а в Туикенеме «по дороге в Hampton Court». Сам он объяснял причину переезда: «… вчера или на днях явился агент, да и говорит: "Ваш хозяин весь в долгах, а вы, мол, съезжайте, – а то, мол, все штанишки продадут за его долг". "Помилосердствуйте, ваше агентство, как же, дети мал мала меньше, все зубы, ветер". "Это, – говорит, – как вам угодно, а 27 декаб<ря> все продадут, и Франсуа, и все". Давай опять искать квартеру, помните вы Попов дом – да не приходского попа, а поэта Попа по дороге в Hampton Court? – так тут возле мы и наняли – дом большой с садом, видом и со всякой сладостью…»[119]. «Переезжаем в середу», т. е. 27 декабря 1854 г. Дом поэта Александра Поупа (Pope) напротив современного здания St. James’s Boy’s School на улице Cross Deep на берегу Темзы в Туикенеме.

Уже в марте 1855 г. Герцен покидает дом и временно, в продолжение нескольких дней, живет в Bridgefield Villas, а с 7 апреля – он на новой квартире в небольшом доме (десятилетней дочери Герцена Тате он показался «очень маленьким») Cholmondeley (произносится Чомли; а Герцен называл его «Шолмандей») Lodge там же в Ричмонде, недалеко от St. Helena Terrace.

В апреле 1855 г. здесь Герцен отдает отпечатать объявление о выходе журнала «Полярная звезда», названного так по имени альманаха, редактировавшегося Рылеевым, декабристом, повешенным в 1826 г.

В конце этого же года – 5 декабря – Герцены в новом месте – на севере города недалеко от первого их дома: дом № 1 (у Тучковой № 21), вилла Питерборо, Финчли нью-роуд, Сент Джонс-Вуд (Peterborough Villas. Finchley New Road, St. John’s Wood).

Воспитательница детей Герцена Мальвида фон Мейзенбуг писала, что «…было решено переехать в Лондон, так как сын Герцена должен был посещать Лондонский университет и лабораторию знаменитого химика Гофмана, а Натали нуждалась в некоторых уроках, для которых я не была достаточно компетентной. С искренней скорбью расставалась я с милым деревенским уединением, с прелестным видом на Темзу, окруженную зелеными берегами, с прекрасным парком Ричмонда и садами Кью, в которых проводила вместе с детьми такие счастливые часы, со всей той замкнутой и уютной жизнью, которой предстояло снова колебаться и, может быть, совсем расстроиться под влиянием вмешательства внешнего мира. Вместо того чтобы все более упорядочиваться и становиться все благоустроеннее, она подвергалась опасности быть разрушенной или же совершенно разбитой». Однако новое помещение, хотя и столь далекое от живописного Ричмонда, оказалось не таким уж плохим: «Мы вернулись в Лондон и поселились в доме, расположенном на окраине Ст.-Джонс-Вуд. Это предместье Лондона, – писала Мальвида Мейзенбуг, – утопающее в зелени садов, место, где берут начало многочисленные дороги, расходящиеся во все стороны, в леса и живописные местные деревни, так что мы могли считать, что живем в деревне»[120].

В квартире на Finchley New Road Герцен задержался почти на десять месяцев. Здесь 9 апреля 1856 г. произошла знаменательная встреча старых друзей – Герцена и Огарева. Жена Огарева вспоминает, как она с мужем приехала в Лондон: «Часа через четыре мы увидали Лондон, величественный, мрачный, вечно одетый в туман, как в кисейное покрывало, – Лондон – самый красивый город из виденных мною; мелкий, частый дождь не умолкал. Взявши багаж и приказав поставить его на карету, мы поспешили сесть в нее и отправились отыскивать Герцена по данному нам адресу доктором Пикулиным: Richmond, Chomley-lodge. Но кеб – не железная дорога, и нам пришлось запастись еще большим терпением; наконец мы прибыли в Ричмонд; несмотря на дождь, город произвел на меня сильное впечатление: он весь утопал в зелени, дома даже были покрыты плющом, диким виноградом (brionia) и другими ползучими растениями; вдали виднелся великолепный, бесконечный парк; я никогда не видала ничего подобного! Кеб остановился у калитки Chomley-lodg’a; кучер, закутанный в шинель со множеством воротников, один длиннее другого, сильно позвонил; вышла привратница; осмотрев нас не без явного любопытства, так как мы, вероятно, очень отличалась от лондонских жителей, она учтиво поклонилась нам. На вопрос Огарева, тут ли живет мистер Герцен, она обрадованно отвечала:

– Да, да, mister Ersen жил здесь, но давно переехал.

– Куда? – спросил уныло Огарев.

– Где теперь? – переспросила привратница. – О, далеко отсюда, сейчас принесу адрес.

Она отправилась в свою комнату и вынесла адрес, написанный на лоскутке бумаги; Огарев прочел: London Finchley road № 21 (так в тексте. – Авт.) Peterborough Villa. Кучер нагнулся над бумажкой и, очевидно, прочел про себя.

– О… о, – сказал он, качая головой, – я отвезу вас в Лондон, а там вы возьмете другой кеб, моя лошадь не довезет вас туда, это на противоположном конце города, а она и так устала, сюда да обратно – порядочный конец.

Мы вздохнули печально и безусловно подчинились его соображениям. Возвратившись в Лондон, Огарев сознался, что желает чего-нибудь закусить наскоро, пока переставляют наши чемоданы с одного кеба на другой; так мы и сделали. Усевшись в карету, мы опять покатили по звучной мостовой; дорогой мы молчали и в тревожном состоянии духа смотрели в окно, а иногда обменивались одной и той же мыслью: «Ну, а как его и там не будет?» Наконец мы доехали. Кучер сошел с козел и позвонил. № 21 виднелся над калиткой; дом каменный, чистый, прозаичный, находился среди палисадника, обнесенного кругом высокой каменной стеной, усыпанной сверху битым стеклом, и которому эта стена придавала скорей вид глубокой ванны, чем сада. Герцен не мог его выносить и никогда не бывал в нем. Повар Герцена, Francois, итальянец, маленький, плешивый, на вид средних лет, отворил дверь дома, поглядел на наши чемоданы и запер ее; вероятно, он ходил передавать виденное своему хозяину. Нетерпеливый кебмэн (кучер) позвонил еще сильнее. На этот раз Francois живо вышел, добежал до калитки, развязно поклонился нам и сказал ломаным французским языком:

– Monsieur pas a la maison.

– Как досадно, – отвечал тихо Огарев по-французски, и подал мне руку, чтоб я вышла из кареты; потом он велел кучеру снять с кеба чемоданы и внести их в дом; за сим спросил кучера, сколько ему следует, и заплатил. Francois шел за нами в большом смущении. Войдя в переднюю, Огарев повернулся к Francois и спросил:

– А где же его дети?

Герцен стоял наверху, над лестницей. Услыша голос Огарева, он сбежал, как молодой человек, и бросился обнимать Огарева, потом подошел ко мне: «А, Консуэла?» (так называл он жену Огарева. – Авт.) – сказал он и поцеловал меня тоже.

Видя нашу общую радость, Francois наконец пришел в себя, а сначала он стоял ошеломленный, думая про себя, что эти русские, кажется, берут приступом дом». С тех пор и Герцен, и его друг, и Тучкова жили либо очень близко друг от друга, либо в одном доме, и с тех пор начал завязываться тугой узел их взаимоотношений: Тучкова и Герцен полюбили друг друга.

Несколько дней они собирались поздно вечером, когда им никто не мог помешать, и Герцен бессонными ночами рассказывал им, «…что наболело на его душе за последние годы, он нам рассказывал со всеми подробностями все страшные удары, которые перенес, рассказывал и о болезни и о кончине жены»[121].

Определить место этого дома несколько затруднительно, так как улицы Finchley New Road ни тогда не было, да и сейчас нет, а была (и есть) улица, называемая просто Finchley Road (без New). Возможно, Герцен несколько ошибся и имелась в виду именно Finchley Road у нынешней станции метро St. John’s Wood.

Эти бесконечные переезды утомляли Герцена. В одном из писем он жалуется: «Как бы хотелось, чтоб это была последняя квартира в Лондоне. Не могу привыкнуть к этой земле – да и только – вижу ее хорошие стороны, но incompatibilitе d’humeur [несходство, несовместимость характеров. – фр.] – да и только»[122]. Возможно, что постоянные переезды были связаны с этой несовместимостью, он никак не мог найти согласие, спокойствие внутри себя, что внешне и проявлялось таким образом…

Тучкова оставила подробные воспоминания о квартирах Герцена в Лондоне: «Мне помнится, что мы провели не более полугода в Petersborough Villa. Александр Иванович Герцен охотно менял не только квартиры, но и кварталы: ему скоро были заметны все неудобства занимаемого дома; ему становились невыносимы даже все те же лица в омнибусах, отправляющихся постоянно по одному направлению: в центр города и обратно. Вдобавок, Petersborough Villa имела еще одно большое неудобство. Этот дом состоял из двух квартир, вполне одинаковых, с одной смежной стеной. Как я уже говорила, по воскресеньям у нас собирались разные изгнанники: Чернецкий с Тхоржевским обязательно, немцы, французы, итальянцы. Иногда кто-нибудь из гостей приводил нового, случайного посетителя. Мало-помалу все оживлялись, кто-нибудь начинал играть на фортепиано, иногда пели хором. Дети тоже принимали участие в пении, раздавался веселый гул, смех».

Для русских такое поведение считалось вполне нормальным, но в Англии естественно вызывало протест: «За стеной начиналось постукивание, напоминающее, что в Англии предосудительно проводить так воскресные дни. Герцен по этому поводу приходил в сильное негодование и говорил, что нельзя жить в Англии иначе, как в доме, стоящем совсем отдельно. Это желание вскоре осуществилось. Александр Иванович поручил своему приятелю Саффи в его частых прогулках по отдаленным частям города приискать для нас отдельный дом с садом. Когда Саффи нашел, наконец, Tinkler’s или Laurel’s house, как его звали двояко, он пригласил Александра Ивановича осмотреть этот дом вместе с ним; они остались оба очень довольны своей находкой».

Как писала Тучкова, «Герцен находил, что наш дом тесен» и потому был найден другой и совсем в другом районе города. Герцен сообщает в письме, что 10 сентября 1856 г. он переезжает на юг города, на правый берег Темзы, в район Патни (Putney) по адресу High Street, дом мистера Тинклера (Mr. Tinkler), называемый Laurel House.

Ему повезло с этим домом – он сумел прожить в нем почти два года (редкость при его переездах). Один из многочисленных гостей Герцена, А. П. Милюков, писал о посещении дома: «Видя, что я затрудняюсь поздно возвращаться в город, совсем еще не знакомый мне, он сказал: "Да вы и ночуйте у меня, а завтра можете ехать с первым поездом, вместе с моим сыном". Разумеется, я с радостью согласился. Александр Иванович занимал в Путнее отдельный двухэтажный дом, расположенный в глубине небольшого двора и выходивший другой стороною на прекрасный планированный сад, с сочной, бархатной зеленью, какую можно видеть только в Англии. Помещение отличалось тем комфортом и чистотою, которыми справедливо гордятся англичане. В нижнем этаже была приемная зала, столовая и кабинет, в верхнем – спальня и детские комнаты, везде картины и ковры. Только что мы вошли в залу, как из сада прибежали дети Герцена – Саша, мальчик лет шестнадцати, и две девочки: Наташа, годами двумя моложе брата, Ольга, малютка лет семи, а через несколько минут пришел Николай Платонович Огарев с женою. Александр Иванович познакомил нас. В наружности Огарева с первого взгляда я не нашел ничего особенного: его круглое лицо и небольшая полнота напоминали скорее коренного русского купца, чем поэта. В 7 часов пригласили нас в столовую. Обед с шампанским и фруктами прошел очень оживленно и весело, и, когда затем перешли курить в кабинет, можно было подумать, что мы знакомы уже давно. Герцен обладал той сообщительностью, которая чрезвычайно облегчает и ускоряет короткое сближение»[123].

Тучкова оставила подробное описание жизни Герцена здесь: «Laurel’s house был во всем противоположен Petersborough Villa. Снаружи он скорее походил, под железной крышей, окрашенной в красную краску, на какую-нибудь английскую ферму, чем на городской дом, а со стороны сада весь дом был плотно окутан зеленью, плющ вился снизу доверху по его стенам; перед домом простиралась большая овальная луговина, а по сторонам ее шли дорожки; везде виднелись кусты сирени и воздушного жасмина и другие; кроме того, была пропасть цветов и даже маленькая цветочная оранжерея.

Милый дом, как хорошо в нем было, и как все, чем жили оба друга, развивалось быстро и успешно в то время!

С старшею дочерью Герцена каждый день мы делали два букета, помещая посредине большую белую душистую лилию; один букет был для гостиной, другой – для комнаты Огарева.

От калитки до входной двери приходилось пройти порядочное расстояние; двор был весь вымощен дикарем (т. е. каменными плитами. – Авт.), направо была пустая конюшня, а над ней – сеновал и квартира садовника.

Мы переехали в свое новое помещение и хорошо в нем разместились. Герцен мог ездить в Лондон по железной дороге, станция которой находилась в двух шагах от нашего дома (это станция Putney по линии до вокзала Уотерлу (Waterloo)). А когда Александр Иванович опаздывал, он мог сесть в Фуляме (так она произносила название Fulham) в омнибус, который за Путнейским мостом каждые десять минут отходит в самый центр Лондона.

Герцен вставал в шесть часов утра, что очень рано по лондонским обычаям; но, не требуя того же от прислуги, он читал несколько часов у себя в комнате. Ложась спать, он тоже подолгу читал; а расходились мы вечером в двенадцатом часу, а иногда и позднее, так что Герцен едва спал шесть часов. После обеда он оставался большею частью дома и обыкновенно читал вслух по-французски или по-русски что-нибудь из истории или из литературы, понятное для его старшей дочери, а когда она уходила спать, то читал для сына книги, подходящие к его возрасту. Герцен следил за всеми новыми открытиями науки, за всем, что появлялось нового в литературе всех стран Европы и Америки. В девять часов утра в столовой обыкновенно подавался кофе. Герцен выпивал целый стакан очень крепкого кофе, в который наливал с ложку сливок; он любил кофе очень хорошего достоинства. За кофеем Александр Иванович читал «Теймс», делал свои замечания и сообщал нам разные новости. Он не любил направления «Теймса», но находил необходимым читать его каждое утро. Окончив чтение «Теймса», он уходил в гостиную, где занимался без перерыва до завтрака. Во втором часу в столовой был приготовлен завтрак (lunch), который состоял из двух блюд: почти всегда из холодного мяса и еще чего-нибудь из остатков вчерашнего обеда. На столе стояли кружка pal al (должно быть, pale ale – светлого пива. – Авт.) и бутылка красного вина или хереса. Герцен очень любил pal al и пил его ежедневно»[124]. В этом доме обитатели его встретили появление первого номера знаменитого впоследствии «Колокола», русской свободной газеты, вышедший 22 июня 1857 г. Идея издания принадлежала Огареву, а Герцен предложил ее название «Колокол» и девиз «Vivos voco!» – «Зову живых!». В первом же номере объявлялось кредо издателей: «Везде, во всем, всегда быть со стороны воли – против насилия, со стороны разума – против предрассудков, со стороны науки – против изуверства, со стороны развивающихся народов – против отстающих правительств». «Колокол» ратовал за уничтожение крепостной зависимости, за свободу Польши.

Известностью газета пользовалась необычайною: ведь там публиковались секретные распоряжения, сообщения с мест о свинствах русской жизни, не пропускаемые николаевской цензурой, воззвания, письма в редакцию. Говорили, что свежий номер «Колокола» обязательно лежал на столе Александра II.

Герцен считал, что дом был мал (там же жил и Огарев с женой), и 24 ноября 1858 г. нанял неподалеку на улице Перси Кросс в районе Фулем (Percy Cross, Fulham) дом, называвшийся Парк-хауз (Park House). Та же Тучкова оставила довольно подробное описание нового жилища: «В нашем новом помещении на той стороне дома, которая была обращена к саду, была крытая галерея во всю длину дома, размеры которого были очень велики; там мы проводили большую часть дня. Внизу помещалась кухня, комнатка для мытья посуды и другая, крошечная, с полками, куда вымытые тарелки ставились на ребро и никогда не вытирались, а быстро сохли от теплого воздуха. Эти прибавочные отделения к кухне находятся во всех английских домах; вообще, Герцен говорил всегда, что существует такое однообразие в расположении комнат и даже в расстановке мебели в английских домах, что он мог бы с завязанными глазами найти любой предмет, любую комнату. Кроме кухни, внизу было еще помещение для мужской или для семейной прислуги. В первом этаже находились очень большая столовая и гостиная, разделенная на две половины; в одной Герцен писал, в другой, заперев дверь в упомянутую половину, можно было в необходимом случае принять кого-нибудь постороннего; дальше, через коридор, была небольшая комнатка, пониже остальных, где Наташа Герцен (старшая дочь его) брала уроки. Во втором этаже были: моя комната, детская и большая комната, где помещались обе дочери Герцена; в третьем этаже находились спальни Герцена и Огарева, комнаты их были очень плохо меблированы; над ними в последнем этаже жили горничные.

Прислуги в Park-hous’e было четыре человека, потому что взяли еще горничную для черной работы; а по субботам, как и во всех английских домах, брали поденщицу (cheer-woman – cheer значит веселиться – так Тучкова называет charwoman. – Авт.), которая мыла и скоблила все в доме, даже наружное крыльцо. Маццини рекомендовал Герцену хорошего повара…»[125].

В одном из писем П. В. Долгорукову Герцен дает и некоторые указания, где его дом находится: ««Мы живем за Brompton, в Фуламе – по дороге к Путнейскому мосту. Дом знают все»[126]. Думается, что действительно дом знали все – он даже отдельно показан на старой карте Лондона 1888 г. Нынешнее местоположение этого несохранившегося дома – на углу Fulham Road и Parsons Green.

В доме Парк-хауз Герцен принимал Чернышевского, специально приехавшего из России к нему. Однако встреча их была неудачной. Чернышевский попытался «ломать», поучать Герцена, а тот считал его «неискренним» и «себе на уме». Герцен не мог принять воззрение нового поколения революционеров.

В 1860 г. несколько месяцев (с мая по ноябрь) Герцен живет по адресу 10, Альфа-роуд недалеко от Риджентс-парка (Alpha Road, Regent’s Park). Там сейчас все перестроено, Alpha Road нет, и примерно на ее месте находится тупик Alpha Close.

Наконец Герцен находит себе особняк Орсет-хауз (Orsett House; он называл его «Орсетовкой»), в котором он сумел прожить почти три года (переехал между 16 и 18 ноября 1860 г. и уехал 28 июня 1863 г.). На стене его мемориальная доска, единственная в Лондоне, отмечающая место, связанное с Герценом, с таким текстом: «Greater London Council Alexander Herzen 1812–1870 Russian Political Thinker lived here 1860–1863». Этот дом – из немногих сохранившихся со времен Герцена. Особняк находится в районе Паддингтон (Paddington) на улице Вестберн Террэс (Westbourne Terrace). Он, несмотря на многие ремонты, довольно хорошо сохранился: двухэтажный, с высоким первым и более низким вторым этажом, с так называемым аттиком. Вход в дом отмечен выступающим портиком с колоннами – это о нем Герцен писал: «Наш дом с брюхом». «Дом не велик, но очень хорош, – продолжал он. – У Огарева внизу au rez-de-chaussеe, спальня и кабинет (он писал, что у него «квартира лучше царской». – Авт.). У меня кабинет возле гостиной – большой – и наверху три спальни, да аттик – как англичане называют чердак»[127].

Нанимать такие особняки и финансировать издательскую деятельность позволяли Герцену его денежные возможности: ему удалось, еще до того как русское правительство лишило его доходов, приобрести американские акции на 250 тысяч тогдашних долларов и получать ежегодно существенный доход.

В этом доме 10 апреля 1861 г. праздновали освобождение крестьян от крепостного ига. Тучкова подробно рассказывает об этом событии и о том, как в то же время они узнали о жестоком подавлении выступления поляков: «Слухи об освобождении крестьян наконец подтвердились, перестали быть слухами, сделались истиной, великой и радостной правдой. Читая "Московские ведомости" в своем рабочем кабинете, Герцен пробежал начало манифеста, сильно дернул за звонок; не выпуская из рук газету, бросился с ней на лестницу и закричал громко своим звучным голосом:

– Огарев, Натали, Наташа, да идите скорей!

Jules первый прибежал и спросил:

– Monsieur a sonne? (Вы звонили?)

– Может быть, но что же они не идут? Идите скорее, отыщите всех.

Жюль смотрел на Герцена с удивлением и удовольствием.

– У вас очень веселый вид, – сказал он.

– Да, я думаю, – отвечал рассеянно Герцен.

В одну минуту мы все сбежались с разных сторон, ожидая что-то особенное, но по голосу Герцена скорей хорошее. Герцен махал нам издали газетой, не отвечал на наши вопросы о том, что случилось; наконец вернулся в свой кабинет, и мы за ним.

– Садитесь все и слушайте, – сказал Герцен, – и стал нам читать манифест. Голос его прерывался от волнения; наконец он передал газету Огареву и сказал:

– Читай, Огарев, я больше не могу.

Огарев дочитал манифест своим спокойным, тихим голосом, хотя внутри он был не менее рад, чем Герцен; но все в нем проявлялось иначе, чем в Герцене…

– Огарев, – сказал Герцен, – я хочу праздновать у себя дома, у нас, это великое событие… Быть может, – продолжал он с одушевлением, – в нашей жизни и не встретится более такого светлого дня. Послушай, мы живем, как работники, все труд, работа, – надо когда-нибудь и отдохнуть и взглянуть назад, какой путь нами пройден, и порадоваться счастливому исходу вопроса, который нам очень близок; быть может, в нем и наша лепта есть.

– А вы, – сказал он, обращаясь ко мне с Наташей, – вы должны нам приготовить цветные знамена и нашить на них крупными буквами из белого коленкору, на одном: "Освобождение крестьян в России 19-го февраля 1861 года", на другом: "Вольная русская типография в Лондоне" и проч. Днем у нас будет обед для русских… Наконец день праздника был назначен… В назначенный день с утра было не очень много гостей, только русские и поляки… Было так много народу на этом празднике, что никто не мог сесть. Даже кругом нашего дома стояла густая толпа, так что полицейские во весь вечер охраняли наш дом от воров»[128].

Однако праздник был омрачен известием о кровавом подавлении демонстраций в Польше.

Имя Герцена становится в России символом свободного неподцензурного слова. К нему в Лондон стремятся буквально все русские, приезжавшие в Великобританию, да иногда и вообще они отправлялись в долгий путь за границу только для того, чтобы увидеть Герцена: «Каждый русский, приезжавший в Лондон, считал своим долгом сходить к нему на поклонение»[129]. И сам Герцен вспоминал: «Ни страшная даль… ни постоянно запертые двери по утрам – ничего не помогало». В «Орсетовку» к Герцену и Огареву приезжали многие русские, буквально осаждавшие их, бывавшие тут каждый день, среди которых были и шпионы, подсылавшиеся русским правительством. Как рассказывала Тучкова, Герцена посещали буквально сотни людей, среди которых были и знаменитые писатели и художники, выдающиеся общественные и революционные деятели. У него побывали и Иван Тургенев, и Лев Толстой, и Чернышевский, и Александр Иванов, и Сергей Боткин, и Марко Вовчок, и крупнейшие представители западноевропейских общественных движений. «Иногда приезжали русские студенты, ехавшие учиться в Германию. Не зная ни слова по-английски, они ехали в Лондон дня на два нарочно, чтобы пожать руки издателям «Колокола»… Тут были и люди, сочувствовавшие убеждениям двух друзей хоть отчасти… но были и такие, которые приезжали только из подражания другим».

В марте 1861 г. в этом доме часто бывал Лев Николаевич Толстой. Сохранились его впечатления о встрече с Герценом: «Он поразил Льва Николаевича своей внешностью небольшого, толстенького человека и внутренним электричеством, исходившим из него. – Живой, отзывчивый, умный, интересный, – пояснил Лев Николаевич, по обыкновению иллюстрируя оттенки своих мыслей движениями рук, – Герцен сразу заговорил со мною так, как будто мы давно знакомы, и сразу заинтересовал меня своею личностью». Герцена заинтересовал его новый знакомый, но он весьма скептически отозвался о его убеждениях: как он писал Тургеневу, «Толстой – короткий знакомый; мы уж и спорили; он упорен и говорит чушь, но простодушный и хороший человек; даже Лиза Огарева его полюбила и называет «Левстой». Что же больше? Только зачем он не думает, а все как под Севастополем, берет храбростью, натиском…»[130] В следующем письме от 12 марта Герцен опять писал Тургеневу о Толстом: «Гр. Толстой сильно завирается подчас: у него еще мозговарение не сделалось после того, как он покушал впечатлений»[131].

Герцен, к удивлению Толстого, не привыкшего к западному быту, повел его не в дом, а в ближний ресторанчик, сомнительного, как посчитал посетитель, достоинства, да еще и пошел с ним «в какой-то плоской фуражке», а Толстой был тогда «большим франтом, носил цилиндр, пальмерстон[132] и пр.». Несмотря на то что Герцен был не так, как следовало, одет, он еще и выговорил Толстому, что он бестактно вел себя с поляками, присоединившимися к ним – «Сейчас видна русская бестактность. Разве можно было так говорить при поляках?» Толстой много позднее вспоминал, что «все это вышло у Герцена просто, дружественно и даже обаятельно. Я не встречал больше таких обаятельных людей, как он. Он неизмеримо выше всех политических деятелей того и этого времени»[133].

Сюда же приезжал в 1862 г. Ф. М. Достоевский – 4 июля он встретился с Герценом и подарил ему «Записки из мертвого дома» с надписью: «Александру Ивановичу Герцену с знак глубочайшего уважения от автора». На следующий день Герцен отправил письмо Огареву: «Вчера был Достоевский – он наивный, не совсем ясный, но очень милый человек. Верит с энтузиасмом в русский народ»[134]. Возможно, встреча состоялась 5 июля, на ней присутствовал и М. А. Бакунин, они также увиделись уже перед отъездом Достоевского из Лондона 19–20 июля 1862 г.

Из «Орсетовки» Герцен 28 июня 1863 г. переезжает на новую квартиру недалеко от тех мест, где он жил в 1854–1855 гг. Он пишет дочери: «Вот мы и на даче, милая Тата, и сегодня же открыта сюда железная дорога – езда из Waterloo Station до Теддингтона 46 м<инут>, и от станции до нашего дома от 4 до 5 м<инут>».

Тучкова-Огарева рассказывает: «В пятнадцати (!) минутах по железной дороге от Лондона было местечко, называемое Теддингтон и состоявшее из длинной улицы, где были раскинуты загородные дома с большими роскошными садами позади домов и частые домики с различными маленькими лавками для удобств занимающих большие дома. Там Герцен нашел довольно просторный дом с большим садом, куда мы и переехали все… Наш новый дом имел только одно большое неудобство. За ним была какая-то фабрика, и часто в саду пахло растопленным салом»[135]. Это так называемый Элмфилд-хауз (Elmfield House). Он находится в Теддингтоне (Teddington), на улице High Street, недалеко от Ричмонда, на левом берегу Темзы. Дом этот был, вероятно, построен в первой половине XVIII в., в начале XIX в. принадлежал владельцами свечной фабрики, находившейся рядом (откуда и запах, о котором вспоминала Тучкова), а с 1892 г. тут помещались различные муниципальные районные службы. Теперь же дом предназначен для продажи и еще неизвестно, уцелеет ли он вообще…

С этим домом связана легенда о призраке (ну, как же без него в Англии) Lady in Black – «Женщины в черном», – который появлялся несколько раз в доме. Призрак видел последний владелец дома у кровати в спальне, потом рабочий, делавший поздно вечером какие-то исправления, и через несколько лет управляющий домом, обходивший его ночью с собакой. Она бросилась за призраком, но он бесследно, как и следует призраку, исчез. Все эти события происходили в конце XIX и начале ХХ в., но с тех пор призрак не появлялся[136].

Когда Герцен жил в Элмфилд-хауз, в Англию приехал Гарибальди, знаменитый борец за освобождение и объединение Италии. Вся Англия пришла в движение, все ожидали его увидеть, и очень многие из власть имущих хотели бы заполучить его в гости. Герцен пригласил его и другого известного итальянского революционера Мадзини приехать в Теддингтон. По рассказу Герцена, в этот день 17 апреля 1864 г. «…весь плебейский Теддингтон толпился у решетки нашего дома, с утра поджидая Гарибальди. Когда мы подъехали, толпа в каком-то исступлении бросилась его приветствовать, жала ему руки, кричала: "God bless you, Garibaldi!"; женщины хватали руку его и целовали, целовали край его плаща – я это видел своими глазами, – подымали детей своих к нему, плакали… Он, как в своей семье, улыбаясь, жал им руки, кланялся и едва мог пройти до сеней. Когда он взошел, крик удвоился; Гарибальди вышел опять и, положа обе руки на грудь, кланялся во все стороны. Народ затих, но остался и простоял все время, пока Гарибальди уехал»[137].

Гарибальди, по просьбе хозяина дома, посадил в саду дома дерево – оно не дожило до нашего времени.

В начале ХХ в. в этом доме побывал русский журналист, корреспондент газеты «Русские ведомости» И. С. Шкловский, писавший под псевдонимом Дионео. «Дом, в котором прожил много лет Герцен, – писал он, – сохранился до сих пор в почти нетронутом виде. В нем помещается теперь тедингтонский городской совет. На лестнице висят семь аллегорических картин, принадлежавших Герцену и вывезенных им из Италии. Сад с громадным, вековым кедром тоже не изменился. Под тенью этого кедра Герцен любил летом писать. Здесь он правил корректуры «Колокола». В сад теперь выходит новое, только что пристроенное здание – бесплатная народная библиотека. Дом Герцена еще крепок и, вероятно, простоит много лет: но сомнительно, долго ли сохранятся Герценовские картины, к которым и теперь уже приторговываются антикварии (одна картина уже продана[138])».

Герцен считал, что он «в доме ошибся – окрестности превосходные, но дом лежит плохо. Можно через шесть месяцев переехать». Так он и сделал: 16 июня 1864 г. он выезжает отсюда и поселяется в лондонском отеле «Кавендиш» (Cavendish Hotel) в самом центре города на Джермин-стрит (Jermyn Street), а отсюда с Тучковой и младшими детьми 21 (или 22) июня 1864 г. он отправляется на отдых в курортный город Борнмут (Bornemouth). Он возвратился в Лондон 31 августа, на три дня остановился в доме Ланге на Berners Street (севернее Оксфорд-стрит), а 2 сентября поселился в доме по адресу Tunstall House, Warwick Road, Maida Hill, но опять перепутал адрес: в лондонском районе Maida Hill нет улицы Warwick Road, а есть Warwick Avenue, идущая к западу параллельно улице Maida Vale (недалеко от дома Orsett House, где Герцен жил в 1860–1863 гг.).

В ноябре (10-го или 11-го числа) 1864 г. он переезжает вместе с Огаревым в дом № 11 на Истберн Террэс к Тучковой.

За время жизни в Лондоне Герцен поменял 19 квартир!

Герцен покидает Англию – 21 ноября 1864 г. заканчиваются 12 лет его жизни, полные трудов, побед и поражений, отмеченные основанием Вольной русской типографии, изданием «Колокола» и «Полярной звезды», падением влияния Герцена на новые поколения, вызванным в немалой степени и бескомпромиссными выступлениями его в защиту польского народа, притесняемого царской Россией, что вызвало волну дикого шовинизма.

В Лондоне издания Герцена можно было приобрести у двух книгопродавцев – Трюбнера и Тхоржевского. Первый имел книжную лавку рядом с собором св. Павла по адресу 60, Paternoster Row. Эти места были известны в Лондоне как старейший центр книжной торговли, где рядом друг с другом стояли буквально сотни лавок. Во время бомбежек Лондона нацистской авиацией Патерностер-роу был полностью уничтожен. Там тогда сгорело около 6 миллионов книг.

А второй книгопродавец торговал в лавке на Rupert Street, № 39, рядом с Трафальгарской площадью.

* * *

Герцен и Огарев познакомились мальчиками и с тех пор остались близкими друзьями.

Еще детьми они поняли, в какой стране они живут, и поклялись положить все силы для ее будущего. Началом послужил год расправы с декабристами: «Для нас, мальчиков, это было нравственным переворотом и пробуждением. Мы перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы. На этом чувстве мы и выросли», – вспоминал Огарев.

Большой поэт, философ, человек необыкновенно привлекательный, Огарев решил покинуть родину и переселиться поближе к своему другу в Лондон:

Измученный рабством и духом унылый,

Покинул я край мой родимый и милый,

Чтоб было мне можно, насколько есть силы,

С чужбины до самого края родного

Взывать громогласно заветное слово:

Свобода! Свобода![139]

Николай Платонович Огарев прибыл в Англию 9 апреля 1856 г. Он хотел быть со своим другом, помогая ему в его благородной деятельности. Он хотел быть верным той клятве, которую друзья произнесли на Воробьевых горах в Москве почти тридцать лет назад – «пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу».

После того как он проводил Герцена за границу, он пытался устроить свою жизнь в России, но потерпел неудачи и в личном плане, и в имущественном. В 1856 г. Огарев получил заграничный паспорт и уехал из России с женой Натальей Александровной Тучковой.

Друзья встретились 9 апреля 1856 г. после десятилетней разлуки: «Герцен стоял наверху, над лестницей. Услышав голос Огарева, он сбежал, как молодой человек, и бросился обнимать Огарева…»[140]

Свидание друзей произошло в Лондоне, в доме, находившемся по адресу 1, Peterborough Villas. Finchley New Road, St. John’s Wood, в который Герцен переехал в конце 1855 г. Друзья не могли наговориться вдосталь: «Утро нас заставало на ногах, тогда мы спешили разойтись и прилечь».

Герцен записал в дневнике: «На меня повеяло чем-то домашним, я опять мог с полной теплотой и без утайки рассказать о том, о чем молчал годы. Мы праздновали нашу встречу печально, но полно, с 9 апреля до 4 мая». Он признавался, что со времени приезда Огарева он представляет, как он живет в Москве «опять на Покровке или Маросейке», вспоминая московские имена улиц. Огарев был необыкновенно притягательным, его называли «магнитным», он очаровывал своей широкой душой, добротой, непритязательностью, уважением к чужим мнениям. Герцен наказывал своим детям брать его за образец и заботиться о нем.

Друзья поселились вместе и с новой энергией продолжили работу над изданиями Вольной русской типографии. Русское правительство через несколько лет ответило приказанием прибыть в Россию, но Огарев отказался: «Я возвращусь, – писал он, – когда отсутствие административного насилия, гласность суда и возможная свобода печати – обеспечат личность и слово. Я возвращусь – не по вызову III-го отделения, а потому что Вы сами, государь, признаете необходимость свободного въезда в Россию всем истинным сынам ее». Этого, конечно, император допустить не мог – только через почти полтора столетия слова Огарева сбылись и на родину смогли свободно возвратиться русские изгнанники.

Но годы жизни Огарева в эмиграции были наполнены не только интенсивной работой, но и тяжелыми личными переживаниями.

Его жена, человек неуравновешенный (она сама признавалась: «на моей жизни лежит печать проклятия, я это знаю, я это чувствую, не дано мне провести жизнь спокойно и ясно, все чистые светлые радости не для меня; но может быть это справедливо, за безумие, за дерзость требований, желаний, жизнь вправе наказывать»[141]) страстно увлеклась Герценом, который сам не противился ей. Между троими завязались странные и трагические отношения, которые доставили им много страданий: «Господи, сколько времени, жизни, идей, сил пошло на этот внутренний раздор и бой!» – писал Герцен[142].

Огарев признавался: «Оскорбленный и замученный, я не знал куда деваться…» Он уходил из дома, часами бродил по улицам Лондона и в одну из таких прогулок встретил человека, ставшего его терпеливым, верным, истинным другом.

Летом 1859 г. Огарев сблизился с «женщиной улицы» Мэри Сазерленд, простой англичанкой. Ей было тогда около 27 лет, Огареву – 46. Н. А. Тучкова писала, что Огарев «встретился с ней в одном из лондонских кабачков, он был не совсем трезвый, познакомился с ней и не имел силы прервать эту ненужную близость, потом привык и подчинился». С ее точки зрения близость была «ненужной», но сам Огарев писал: «Наконец, я нашел опять то теплое, благородное и чистое существо, которое я знал прежде. Все усилия употреблю поддержать, поставить на настоящую высоту, на наш уровень – и надеюсь, может быть, и верю?»[143].

Стремясь разобраться в мотивах, которые влекли его к этой женщине, а ее – к нему, он так излагал свои соображения в письме к другу: «Дал ли я погибшему, но милому созданию моей нежностью повод к дружелюбному чувству, моим обращением с ней и с ее ребенком, которого она раз привозила мне показать, или дал ей этим повод думать, что я как-нибудь да пристрою ее с ребенком, и она ухватилась за эту доску спасения, – я и сам не разберу. Знаю только, что мне и страшно, и больно, и хорошо, и стыдно. Между тем мы стали видеться почти ежедневно; это сделалось для меня какой-то горько-сладкой необходимостью… Как тут быть? Что тут делать? Черт знает! Ум мешается. Сон нейдет. Бывают страшно тяжелые минуты»[144].

В 1875 г. Огарев переехал в Гринвич в дом неподалеку от тенистого парка, который стал любимым местом его отдыха. «Вот где я поселился, – писал Огарев. – Тихо и светло, похоже на деревню и близко к Лондону»[145].

Дом, где жил и скончался Огарев, сохранился. Он стоит поблизости от парка, на улице Эшбернам-плейс (Ashburnham Place), под номером 35. Эта небольшая улица с невысокими домами находится недалеко от железнодорожной станции «Гринвич», к югу от нее. Об этой улице он упоминал в одном из стихотворений.

Ученица П. Л. Лаврова[146] А. Баулер, побывавшая вместе со своим учителем на гринвичской квартире Огарева ранней весной 1877 г., так позднее рассказывала о этом посещении в своих воспоминаниях: «Стук классического молотка английской входной двери прозвучал четко и гулко… Горничная в беленьком фартучке, в беленьком чепчике, чистая и припомаженная, отворила дверь. В небольшой передней горел газ… В гостиной… нас встретила англичанка; но она была небольшого роста, темноволосая, менее угловатая и уверенная в манерах, чем обыкновенно бывают англичанки…» Это была Мэри Сазерленд, которая ввела гостей в кабинет. «Навстречу нам, – продолжала мемуаристка, – шел нетвердыми шагами небольшой старичок в синем, просторном пиджаке и протягивал Петру Лавровичу две дрожащие руки. Лавров представил меня…

– Очень рад, очень рад… – говорил дрожащий глухой голос, и старичок бессильно и судорожно жал мою руку. Мы все сели около большого стола, который стоял посреди комнаты… Прямо передо мною, на стене, висел большой портрет Белинского, и его лицо острое и жесткое, как из гранита высеченное, смотрело смело, в нем была мощь, вера… Как раз за Огаревым, в углу комнаты, на невысокой подставке помещался портрет Герцена в гробу…» Пока посетители оставались одни в небольшой по-английски уютной гостиной, они успели рассмотреть на ее стенах еще портреты Герцена, Грановского, Станкевича… Расставаясь со своими гостями, поэт-изгнанник дружелюбно проводил их до передней. «Еще и сейчас вижу его хрупкую фигуру, освещенную сверху газовым рожком, его неуверенный прощальный жест», – заключала А. Баулер[147].

Мэри внимательно следила за Огаревым, ухаживала за ним, вела хозяйство. Как вспоминала его давний друг Татьяна Пассек, посетившая его в июле 1873 г., «Я нашла, что он [Огарев] состарился и очень опустился; но прежняя магнитность и кротость, даже что-то юное еще сохранились в его прекрасных глазах… Вскоре прибежали к нам простодушная Мери и юноша Генри. На лицах их сияла радость, как бы при свидании со старым другом. Тотчас раскрыли двери балкона, придвинули к нему стол с чистейшей скатертью, явился кофе, сливки, хлеб. Мери заботливо хлопотала и, добродушно улыбаясь, бросала на меня ласковые взоры»[148].

Огарев посвятил своей верной подруге эти строки:

Как благодарен я тебе –

За мягкость ласки бесконечной…

За то, что нет сокрытых терний

В любви доверчивой твоей,

За то, что мир зари вечерней

Блестит над жизнию моей.[149]

Почти двадцать лет Мэри провела рядом с Огаревым и она же проводила его в последний путь. Он скончался после того, как упал в припадке падучей болезни и сломал позвоночник. Последней его записью в дневнике было: «Сейчас видел во сне, что я вернулся в Россию и приехал домой к себе в деревню… Я проснулся совершенно довольный моим сном, а Гринвич увидал озаренным блестящим солнцем и под ясным небом, каких давно не припомню». Умер он 12 июня (31 мая) 1877 г. и был похоронен на кладбище в Гринвиче (Shooters Hill). «Место я сама выбрала на кладбище, – писала дочь Герцена Наталья, – гора и свободный, хороший вид во все стороны»[150]. Если на сохранившейся фотографии, где рядом с могилой Огарева сидит Мэри, до горизонта простирается поле, то теперь кладбище существенно, по сравнению с тем временем, заселилось, но далекие виды еще остались.

Могила у центральной аллеи, у головы могилы вертикальная стенка, на которой написано: «Nicholas Ogareff of Aksheno Penza Russia born 6th Dec 1813 died 12th June 1877».

Однако в 1966 г. прах Огарева потревожили – советская власть в погоне за собственной рекламой затеяла перетаскивать останки известных русских в свою страну. Прах Огарева выкопали, сожгли и перенесли в СССР, на московское Новодевичье кладбище. Помешать этому святотатству никто не мог – родственников уже не осталось…

Советские партчиновники хотели то же проделать и с останками Герцена, покоящимися в Ницце на городском кладбище, но тут уж вмешались потомки и не позволили переносить их.

Тогда-то и появилась еще одна надпись на могильной плите на кладбище в Гринвиче: « On Thursday 24th February 1966 Nicholas Ogareff was exhumed and cremated after lying in state at the Embassy of the U.S.S.R. His remains were returned in honour to his native soil on Tuesday 1st March 1966» («В четверг 24 февраля 1966 г. останки Николая Огарева были эксгумированы и кремированы после прощания в посольстве СССР. Прах его был торжественно возвращен на его родину во вторник 1 марта 1966 г.»).

По решению мэрии Гринвича после переноса праха Огарева памятник на месте могилы было решено реставрировать, сохранить и сделать вышеприведенную надпись.

Самолет с урной с прахом Огарева 1 марта 1966 г. приземлился в Москве, отсюда встречавшие проследовали в Дом культуры Московского университета на Моховую, где состоялась траурная церемония с речами, на следующий день перед памятниками Огареву и Герцену во дворе старого здания университета состоялся митинг, после которого урну перевезли на Новодевичье кладбище.

* * *

Конечно же, не миновала Лондон и такая спорная и неоднозначная личность в русской эмиграции, как Бакунин, неистовый анархист, с азартом участвовавший в любом выступлении против властей.

Казалось бы, ничего не предвещало его бурную деятельность – рожденный в добропорядочной, образованной, старинной дворянской семье, он поступил в военное училище, но вскоре вышел из него и решил посвятить себя наукам. С нетерпением и страстью окунулся в темные глубины немецкой философии, сблизился со студенческими московскими кружками, познакомился с Белинским, Станкевичем, Герценом, Огаревым.

Он уезжает за границу и там бросается в политику и публицистику, как выразился Герцен, «с головой нырнул во все тяжкие революционного моря»[151], участвует в восстаниях, его несколько раз арестовывают, приговаривают к смертной казни, заменяют пожизненным заключением, выдают России и сажают в крепость, а потом ссылают в Сибирь, откуда он через Японию и США бежит в Лондон и попадает в объятия Герцена и Огарева.

Бакунин появляется на Орсетт-терас (см. главу «Герцен») 27 декабря 1861 г., и, по рассказу Герцена, как только он «огляделся и учредился в Лондоне, т. е. перезнакомился со всеми поляками и русскими, которые были налицо, он принялся за дело. С страстью проповедования, агитации… пожалуй, демагогии, с беспрерывными усилиями учреждать, устраивать комплоты, переговоры, заводить сношения и придавать им огромное значение у Бакунина прибавляется готовность первому идти на исполнение, готовность погибнуть, отвага принять все последствия. Это натура героическая, оставленная историей не у дел. Он тратил свои силы иногда на вздор, так, как лев тратит шаги в клетке, все думая, что выйдет из нее… Он спорил, проповедовал, распоряжался, кричал, решал, направлял, организовывал и ободрял целый день, целую ночь, целые сутки. В короткие минуты, остававшиеся у него свободными, он бросался за свой письменный стол, расчищал небольшое место от золы и принимался писать – пять, десять, пятнадцать писем…»[152].

Он тогда же, по выражению Герцена, «запил свой революционный запой», начал склонять основателей «Колокола» к пропаганде тайной деятельности, к авантюризму и заговорам, чему основатели «Колокола» резко противились.

Бакунина сперва поселили в Лондоне в доме № 14 на Альфред-плейс, что в центре, совсем рядом с площадью Бедфорд и недалеко от центральной улицы Тоттенхэм корт роуд (14, Alfred St, Bedford Place); потом он переселился на улице Гроув-роуд, дом № 10 (10, Grove Terrace, Grove Road, St John’s Wood, NW), и, наконец, его последний адрес – дом № 10, улица Пэддингтон Грин (10, Paddington Green). Здесь, в окружении новой застройки, еще сохранилось несколько домов викторианского времени (№ 14–18), но дома под номером 10 уже нет. В небольшом скверике – памятник знаменитой английской актрисе Саре Сиддонс (1755–1831), изображенной в виде музы трагедии. Она похоронена около соседней церкви св. Марии.

Герцен рассказывает о домашнем быте Бакунина: «Он свято сохранил все привычки и обычаи родины, т. е. студентской жизни в Москве, – груды табаку лежали на столе вроде приготовленного фуража, зола сигар под бумагами и недопитыми стаканами чая… с утра дым столбом ходил по комнате от целого хора курильщиков, куривших точно взапуски, торопясь, задыхаясь, затягиваясь, словом, так, как курят одни русские и славяне».

Несмотря на все это, его домохозяйка миссис Уелч и служанка Грейс любили его: «В нем было что-то детское, беззлобное и простое, и это придавало ему необычайную прелесть и влекло к нему слабых и сильных».

Опять рассказывает Герцен: «Много раз наслаждался я с удивлением, сопровождавшимся некоторым ужасом и замешательством, хозяйской горничной Грейс, когда она глубокой ночью приносила пятую сахарницу сахару и горячую воду» в комнату необычного постояльца. Много времени после его отъезда рассказывали об этом странном и восхитительном русском и его не менее странных гостях.

Бакунин еще много лет участвовал в самых различных революционных предприятиях в Европе: тут и попытки устроить революции в Испании и Италии, организация подпольных тайных обществ «освобождения человечества», горячее сочувствие Парижской коммуне, участие в марксовом Интернационале, откуда его с позором изгоняют (Бакунин был первым революционером в Европе, который предостерегал против «диктатуры пролетариата», которую проповедовал Маркс и его последователи). Несмотря на постоянные неудачи и провалы, он не унимался почти до самой кончины в 1876 г. в Швейцарии.

* * *

Англия дала приют другому русскому изгнаннику. Владимир Сергеевич Печерин еще в юности воспринял идеи христианского равенства и свободы, и тогда еще у него проявились черты максимализма, которые доминировали в его характере всю жизнь.

В 1829–1831 гг. он учился в Петербургском университете, изучал классическую филологию, печатал и стихи, и прозу, и драматургические произведения, перед ним открывались перспективы научной и педагогической работы, он был блестящим лектором, но… Печерин отказался от карьеры. В 1836 г. он уехал в Берлин и уже не вернулся.

Владимир Сергеевич Печерин не мог проявить себя в николаевской России: он понимал, что «в тогдашней России, где невозможно было ни говорить, ни писать, ни мыслить, где даже высшего разряда умы чахли и неминуемо гибли под неминуемым гнетом»[153], жить ему было нельзя. С большими трудностями ему удалось вырваться из России, откуда вообще запрещалось выезжать за границу. Уже в старости он «с гордостью» писал: «Мне не в чем раскаиваться, нечего жалеть… я исполнил священный долг самосохранения, оставаться в России было бы равносильно самоубийству», в той России, живущей «лишь для того, чтобы копить деньги и откармливаться»[154]. Об этом времени с блеском написал Герцен: «Кругом глушь, молчание, все было безответно, бесчеловечно, безнадежно и притом чрезвычайно плоско, глупо и мелко. Взор, искавший сочувствие, встречал лакейскую угрозу или испуг, от него отворачивались или оскорбляли его. Печерин задыхался в этом неаполитанском гроте рабства, им овладел ужас, тоска, надобно было бежать, бежать во что бы ни стало из этой проклятой страны»[155].

«Я бежал из России, – говорил Печерин, – как бегут из зачумленного города. Тут нечего рассуждать – чума никого не щадит – особенно людей слабого сложения. А я предчувствовал, предвидел, я был уверен, что если б я остался в России, то с моим слабым и мягким характером я бы непременно сделался подлейшим верноподданным чиновником или – попал бы в Сибирь ни за что ни про что. Я бежал не оглядываясь для того, чтобы сохранить в себе человеческое достоинство»[156].

Печерин нашел себя, как писал он, «в служении страждущему человечеству» – он вступил в монашеский орден редемптористов (от лат. redemptor – спаситель; орден Congregatio Sanctissimi Redemptoris основан в 1732 г. для помощи бедным).

В 1845 г. он живет и проповедует в Фалмуте (Falmuth), в южной Англии, а в 1848 г. приезжает в Лондон:

О Лондон! милый Лондон!

К тебе душа моя

Стремится беспрестанно…

На юге Лондоне, в районе Клэпем (Clapham) орден покупает обширный дом (где до того находилось первое лондонское библейское общество) с великолепным садом и учреждает монашескую обитель с St. Mary Chapel (с часовней святой Марии). Церковь и теперь находится там же. Она стоит почти на углу улиц Clapham Park Road и Clapham Common South Side (8, Clapham Park Road, SW4 7AP), слева от нее вход во двор, где находятся краснокирпичные строения монастыря редемптористов. Церковь – одна из лучших в южном Лондоне – была построена в 1849–1851 гг. архитектором Уильямом Уорделлом (учеником известного викторианского мастера, возродившего готические традиции, автора великолепных интерьеров здания Парламента, Августа Пьюджина). Монастырские здания относятся к более позднему времени (1892–1893 гг.).

Когда я был в Лондоне в 2003 г., в этой церкви меня встретили радушно, внимательно выслушали, сообщили, что знали, что был такой проповедник, но ничего более. Там ничего уже не осталось....

Тут Печерина весной 1854 г. посещает А. И. Герцен, ярко описавший эту встречу в седьмой части «Былого и дум».

Как проповедник Печерин пользовался в Англии и Ирландии и известностью, и уважением: он считался одним из лучших католических проповедников XIX столетия (надо иметь в виду, что английскому языку он научился сам уже в зрелом возрасте!). В сборнике знаменитых проповедей были напечатаны четыре проповеди Печерина, записанные стенографами – он всегда импровизировал.

В 1854 г. Печерин покидает Лондон и заканчивает долгую жизнь в Дублине священником в больнице, достигнув выполнения цели своей жизни – жить «в совершенном уединении и совершенной независимости пополам с наукою и делами христианской любви».

* * *

Примерно с 1860-х гг. усиливается политическая эмиграция из России, члены которой оказываются тесно связанными со своими товарищами на родине. Образуются разного рода фонды, кассы взаимопомощи, клубы, выходят десятки и сотни разного рода публикаций. В Европе образуется своеобразный террористический центр, помогающий в практической работе рядовым исполнителям на родине.

Великобритания отнюдь не была исключением и даже, наоборот, благодаря благоприятному гражданскому климату, стала одним из важнейших центров революционной деятельности.

Во время становления коммунистического интернационала в Лондоне жили многие из известных политических эмигрантов, такие как Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Луи Блан, Лайош Кошут, Джузеппе Мадзини и многие другие.

Эмигранты в середине XIX в. образовали свой клуб, названный ими Communist Working Man’s Club and Institute (или, как оно еще называлось по-немецки, Kommunistischer Arbeiterbildungsverein – Коммунистическое рабочее просветительное общество. Его основали два немецких эмигранта, члены тайного «союза коммунистов», а лозунгом этой организации был знаменитый призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»).

В начале XIX в. его активно посещали немецкие и русские социал-демократы и прочие левые. Он помещался в доме № 107–109 на Шарлотт-стрит, недалеко от Фитцрой-сквер (Charlotte Street, Fitzroy Square). Это было довольно заурядное четырехэтажное здание в ряду других таких же по левой стороне улицы. В нем находились зал на 200 человек, комнаты для собраний и кружков, библиотека и, что было весьма важно, дешевый ресторан, где можно было получить кружку настоящего немецкого пива. Его членами были почти все знаменитые в XIX в. революционные деятели.

Примерно со второй половины 1860-х гг. центр русской революционной эмиграции переместился в Женеву, но и Британия продолжала привлекать эмигрантов своей терпимостью. С 80-х гг. XIX столетия количество политических эмигрантов в Британии стало возрастать – они состояли в основном из представителей анархических течений (пророк анархизма Кропоткин долгое время жил в Англии) и народников. Селились они главным образом в Лондоне, предпочтительно в его западной части, а их центром, как и раньше, служил Коммунистический клуб на Шарлотт-стрит.

Лондон приютил одного из известных русских террористов Сергея Кравчинского (писавшего под псевдонимом Степняк), «прославившегося» убийством шефа жандармов Мезенцова. Он сумел убежать от преследователей[157] и уехал из России в Швейцарию, где жил под чужим именем, так как русское правительство требовало его выдачи как уголовного преступника. Он оправдывал террор и призывал к тому, чтобы примирить европейское общество с кровавыми мерами русских террористов, изображая их гуманными, нравственными и добрыми, показывая неизбежность террора в условиях, созданных русским самодержавием. Он восхищался покушением Засулич на петербургского градоначальника Трепова, отрицал мирную пропаганду своих идей и выступал за решительные насильственные меры.

Из Швейцарии, не желавшей мириться с присутствием русского террориста, он был вынужден переехать в Великобританию, где уже в спокойной обстановке занимался литературной и пропагандистской деятельностью.

Кравчинский послужил прототипом талантливого романа Этель-Лилиан Войнич «Овод». В той обстановке, когда общество восхищалось крайними революционерами, он чувствовал себя довольно вольготно. В Лондоне он выступал с лекциями, популяризируя русских революционеров, написал книгу Russia Under the Tsars («Россия под властью царей»), печатал свои романы, героями которых были также революционеры, основал Фонд вольной русской прессы и Общество друзей русской свободы, собиравшее средства для помощи русским политзаключенным и организовывавшее митинги в их защиту, и издавал с середины 1889 г. журнал на английском языке «Свободная Россия», будучи его редактором.

Жил он в Лондоне на улице Принца Уэльского, в доме № 119, а его последний адрес – дом № 45 на улице Вудсток-стрит (45, Woodstock Road) в сравнительно мало еще застроенном предместье на западе города, через которую проходила железная дорога. Кравчинского называли «баловнем судьбы», которому «изумительно везло в жизни»: как-то ему сказали, что он проживет до ста лет, на что он ответил: «Не сто, а полтораста». Вскоре после этого разговора он вышел из дома, переходил через железнодорожный путь, попытался перебежать перед поездом и… попал под него.

В английских газетах было сообщено: «Смерть русского преступника».

* * *

Ближайшим сотрудником Степняка-Кравчинского был Ф. В. Волховский, активный участник русского революционного движения.

Феликс Вадимович Волховский происходил из старинного дворянского рода, поступил в Московский университет, но выбыл из студентов из-за увлеченности революцией – учиться у него не было ни времени, ни средств. Он неоднократно арестовывался, ссылался, состоял под полицейским надзором, но таким «суровым», который позволил ему благополучно убежать из ссылки и очутиться в США, а оттуда попасть в «Мекку» революционеров, в Лондон. Там он сразу же занял видное место в Обществе друзей русской свободы, редактировал газету «Free Russia» и активно занимался Фондом вольной русской прессы. Как вспоминали, он пользовался среди англичан большим авторитетом, чем его сотоварищи: «с обычной нашей неряшливостью и безалаберностью и кружковщиной он имел мало общего и даже сторонился от них. Безусловная корректность в личных отношениях в вопросах долга и чести роднила его с английским джентльменством и была причиной того, что у него среди англичан были такие личные друзья, которые ему безусловно доверяли во всем и считали его одним из своей среды»[158].

В Лондоне Волховский жил в западной части города, в районе Shepherd’s Bush., а последние годы в районе Фулем (30, Arundel Mansions, Fulham Road), где и скончался 2 августа 1914 г.

* * *

И Степняк-Кравчинский, и Волховский были членами кружка «чайковцев», как называлась одна из самых крупных организаций народников, образованная в 1869 г. из нескольких более мелких групп из многих городов России и названна по фамилии одного из его участников, сына потомственного дворянина Н. В. Чайковского. Своей целью он ставил подготовку пропагандистов, издание и распространение революционной литературы. Почти все участники были арестованы и осуждены, а Николай Васильевич Чайковский эмигрировал сначала в США, а в 1880 г. в Великобританию, где сразу же стал известным среди эмигрантского сообщества. Он был одним из создателей Фонда вольной русской прессы.

После 1905 г. Чайковский вернулся в Россию, активно работал в кооперативном движении, после революции активно участвовал в политическом движении, был членом исполкома Петроградского совета и членом президиума Временного совета Российской республики. Он не только не признал переворот большевиков в октябре 1917 г., но и активно боролся с ними. В 1918 г. Чайковский организовал «Союз возрождения России», ставивший целью свержение власти большевиков и возрождение демократических реформ, позднее он возглавил Верховное управление Северной области в Архангельске. В городе находились огромные запасы оружия и боеприпасов, закупленных еще царским правительством на Западе. Англичане, боясь захвата всего этого немцами, высадили небольшое воинское соединение для охраны складов, а противники большевистского режима воспользовались прибытием союзников и образовали автономное правительство.

Командующий Северной армии генерал В. В. Марушевский вспоминал о встрече с Чайковским: «Я увидел перед собою высокого, представительного, пожилого человека с большою, совершенно белою бородою. Из-под больших нависших бровей на меня глядели суровые серые глаза. Николай Васильевич умеет смотреть прямо в зрачки, что на меня лично производит всегда сразу самое хорошее впечатление. Весь облик его, манера говорить, манера держать себя обличали истинно русского человека строгого русского закала, сказал бы я.

Я очень хотел бы охарактеризовать его в сжатых словах, но этого нельзя сделать. Николай Васильевич – это целая эпоха.

По словам самого Николая Васильевича, он много раз шел во главе кружков и обществ передовых политических течений, проповедовал новую религию, будучи плотником в Канзасе, знал всю русскую политическую эмиграцию по всей Европе и особенно близко в Англии.

Как истинный патриот, он вернулся в Россию во время Великой войны и, как знаток в вопросах кооперации, много работал на организацию снабжения армии… Я думаю, что Николай Васильевич больше всего отражает в своих убеждениях и идеях эпоху шестидесятых годов, столь богатую сильными и правдивыми людьми, создавшими себе свой собственный яркий и симпатичный облик».

После капитуляции Германии англичане покинули Архангельск, предварительно утопив все запасы в море, и Северное правительство просуществовало недолго.

Чайковский отправился в Париж для участия в «Русском политическом совещании», он настаивал там на активном противодействии узурпаторам власти в России, призывал к военной интервенции.

Вынужденный остаться за рубежом, он жил сначала в Париже, а потом обосновался в Лондоне и принял активное участие в жизни эмиграции там. Чайковский активно работал на дело помощи голодающим в советской России, многие из эмигрантов были обязаны ему помощью в трудную минуту и вспоминали его добрым словом.

Чайковский 30 апреля 1926 г. скончался в Лондоне – его похоронили около баптистской церкви в Хэрроу (Harrow).

* * *

В Лондон переселился и Петр Лаврович Лавров, из добропорядочного профессора математики превратившийся в революционера. В Петербурге полковник Лавров преподавал, был редактором «Артиллерийского журнала» и «Энциклопедического словаря», автором философских и исторических трудов и в то же время участвовал в противоправительственных выступлениях. В 1866 г. его арестовали, обвинив в причастности к «каракозовскому делу» (покушению некоего Каракозова на Александра II), но, несмотря на его непричастность, выяснилось, что Лавров сочинял революционные стихи, был близок к людям «преступного направления», да еще и проводил вредные идеи в легальной печати. Со службы его уволили и сослали в Вологодскую губернию, где он написал «Исторические письма», имевшие огромный успех – «движение в народ» началось под их непосредственным влиянием. Однако Лавров сумел бежать из ссылки. Он появился в Париже, вступил в Интернационал, участвовал в Парижской коммуне.

Под руководством Петра Лаврова в 1874–1876 гг. в Лондоне работала типография «Вперед!», в которой выпускались под его редакцией одноименные журнал и газета, где он пытался объединить все оттенки русской революционной мысли. Издания его типографии активно распространялись в России, они переправлялись туда в основном морским путем.

С 1874 по весну 1875 г. редакция находилась на севере города, недалеко от парка Финсбери, по адресу № 20 Морей-роуд (20, Moray Road, Islington), а до июня 1876 г., когда ее перевели в Цюрих, в доме № 3 по Эвершот-роуд (3, Evershot Road) в том же районе.

* * *

Великобритания приютила и другого знаменитого революционера – князя Петра Александровича Кропоткина, крупного ученого-геолога, теоретика анархизма. В 1876 г. ему удался дерзкий побег из русской тюрьмы, и он переправился в Норвегию, откуда на пароходе, конечно, в Великобританию. Отправляясь в порт, он с беспокойством спрашивал себя: «Под каким флагом идет он? Под норвежским, германским или английским?» И убедившись, что им был английский, «под которым нашло убежище столько русских, итальянских, французских и венгерских изгнанников», он «от души приветствовал этот флаг».

Для заработка Кропоткин под вымышленным именем стал в Лондоне сотрудничать с журналом «Nature», давать краткие рецензии о научных публикациях, но когда ему пришлось давать отзывы на собственные труды, то ему, под угрозой потерять с трудом добытый заработок, пришлось признаться в обмане и в своем авторстве.

Реакция редактора журнала, который читал о побеге русского, была типичной для англичанина: как вспоминал сам Кропоткин, редактор с большим удовольствием узнал о том, что преследуемый на родине благополучно убежал из России, и выразил уверенность в том, что он теперь в безопасности на английской земле, и уверил, что сотрудничество в журнале будет продолжаться.

Вскоре (в 1877 г.) Кропоткин уехал в Швейцарию, где работал в анархистских кружках, издавал журнал европейских анархистов, «La R е volte», но власти не могли смириться с тем, что их страна превратилась в «очаг международных заговоров» и в 1881 г. выслал Кропоткина, который в конце концов переселился… куда же? конечно, опять в Великобританию, где он стал признанным теоретиком анархистов и вместе с известным народником Николаем Чайковским, другим русским эмигрантом, занимался пропагандой среди рабочих. В Англии Кропоткин провел самые плодотворные годы своей жизни – большая часть его книг и, в частности, крупное историческое сочинение «Великая Французская революция», были написаны здесь. Его знаменитые мемуары впервые были опубликованы на русском языке именно в Англии.

В первое время после приезда Кропоткин жил на Альма-сквер в районе Сент-Джонс-Вуд (12, Alma Square), оттуда переехал в дом № 17, Роксборо Роуд, Харроу на Холме (Roxborough Road, Harrow on the Hill); позднее, в 1893 г., его местом жительства были: дом № 55 на улице Фрогнел в Хэмпстеде (55, Frognal, Hampstead NW), затем (с 18, ноября 1893 г.) – дом № 13, на улице Вудхерст-роуд (13, Woodhurst Rd, Acton).

Позднее Кропоткин жил в доме № 6 на Креснт-роуд в предместье Бромли (6, Crescent Road, Bromley). Это единственное место в Лондоне, где находится мемориальная доска, посвященная Кропоткину: «KROPOTKIN, Prince Peter (1842-1921), Theorist of Anarchism, lived here. 6, Crescent Road Bromley 1989».

В 1911 г. он переезжает оттуда в приморский курортный город Брайтон[159], климат которого должен был благотворно повлиять на его легкие. Будущий советский посол И. М. Майский, в то время эмигрант, побывал у него: «Меня сразу поразила внешность Кропоткина: огромный голый череп с пучками вьющихся волос по бокам, высокий мощный лоб; большой нос, умные, острые глаза под резко очерченными бровями, блестящие очки, пышные седые усы и огромная, закрывающая верхнюю часть груди борода. Все вместе производило впечатление какой-то странной смеси пророка и ученого… Дом Кропоткина походил на настоящий Ноев ковчег: кого-кого тут только не было! Революционер-эмигрант из России, испанский анархист из Южной Америки, английский фермер из Австралии, радикальный депутат из палаты общин, пресвитерианский священник из Шотландии, знаменитый ученый из Германии, либеральный член Государственной думы из Петербурга, даже бравый генерал царской службы – все сходились в доме Кропоткина по воскресеньям для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяину и обменяться с ним мнениями по различным вопросам»[160].

Последние годы в Англии Кропоткин провел в приморском городе Брайтон, откуда в 1917 г. уехал в Россию, где он отнюдь не принял политику большевиков. Из Москвы его отправили в небольшой подмосковный город Дмитров, откуда он, за полтора месяца до кончины, направил письмо Ленину с протестом против его бандитской политики заложничества: «Неужели среди вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам Средневековья и религиозных войн и что они недостойны людей, взявшихся созидать будущее общество на коммунистических началах; что на такие меры не может идти тот, кому дорого будущее коммунизма?»

Разумные призывы не дошли до тех, кто и не желал слушать…

Петр Алексеевич Кропоткин скончался в Дмитрове 8 февраля 1921 г.

* * *

В начале ХХ в. в Англии появляется новая волна эмигрантов: социал-демократы, как меньшевики, так и большевики и эсеры, а с ними еще и множество представителей различных течений, кружков и групп, но всего их все-таки насчитывалось гораздо меньше, чем, скажем, в Париже, центре русской эмиграции тогда. Было, правда, и меньше ссор и свар, о которых вспоминала Крупская: «Пожить бы еще годика два в атмосфере склоки, да эмигрантщины, можно было бы надорваться». Лондонская колония была существенно меньше парижской, да и здесь уже давно все размежевались на отдельные группки. Как вспоминал И. М. Майский, «уже одни расстояния тут ставили преграду для слишком частого скопления эмигрантов в одном месте. Далее, в противоположность Парижу безработицы среди лондонских эмигрантов было мало, обычно люди так или иначе устраивались… Наконец, спокойствие и хладнокровие англичан, их размеренный и домашний образ жизни создавали вокруг российской эмиграции более спокойные и устойчивые настроения»[161].

Многие из эмигрантов посещали так называемый Герценовский кружок, или, как он назывался официально, «Русский кружок имени Герцена в Лондоне», созданный самими эмигрантами около 1910 г. как межпартийный культурно-бытовой центр общения. Он помещался там же, на Шарлотт-стрит. Секретарем кружка и активным участником его создания был М. М. Литвинов. Кружок устраивал театральные постановки, вечера, встречи, музыкальные выступления, лекции, для чего снимал большой зал и ресторан у Коммунистического клуба. Как вспоминал Майский, «это было место, где люди разных партий и убеждений, объединенные лишь горечью хлеба изгнания и тоской по родине, могли в непринужденной обстановке встретиться, поиграть в шахматы или домино, посидеть вместе за чашкой чая или кружкой пива, найти русскую книжку или газету, послушать русскую песню или музыку. При Герценовском кружке имелась касса взаимопомощи, оказывавшая материальную поддержку наиболее нуждающимся из эмигрантов… И потому Герценовский кружок, или, точнее, помещение Коммунистического клуба, всегда было полно русскими изгнанниками, которые здесь в табачном дыму, среди разноязычного шума пили, ели, курили, обменивались новостями, спорили, ссорились, мирились, строили планы на будущее»[162].

* * *

Одним из самых известных социал-демократических эмигрантов является Владимир Ленин, который бывал в Лондоне несколько раз. В первый раз Ленин приехал в Лондон в 1902 г. Почти сразу после приезда Ленин получил пропуск в библиотеку Британского музея, крупнейшее в мире хранилище книг, и что примечательно, он и здесь прибегает к обману – пропуск выписывает на имя некоего мистера Якоби Рихтера, хотя особых причин скрывать свое настоящее имя у него не было. Но, как писала Крупская, «в смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой фамилией. Мы записались Рихтерами. Большим удобством было и то, что для англичан все иностранцы были на одно лицо, и хозяйка так все время и считала нас немцами». Ленин и его жена Надежда Крупская сняли две комнаты на втором этаже небольшого дома № 30 на площади Холфорд (Holford Square) недалеко от вокзала Кинг-Кросс (Kings Cross) на севере Лондона. На доме 18 марта 1942 г. установили мемориальную доску с надписью «Владимир Ильич Ульянов-Ленин (1870–1924) – создатель СССР – жил здесь в 1902–1903 годах». На площади 22 апреля 1942 г. открыли бюст Ленина, изваянный из белого мрамора (архитектурная компания «Скиннер Бейли энд Любеткин»). Сейчас всего этого уже нет – там все перестроено, площадь Holford Square вообще исчезла: она находилась примерно там, где сейчас стоит Vernon Square Centre. Имя Holford осталось лишь за небольшой улицей рядом. Мемориальную доску перенесли на дом поблизости, а бюст находится в здании муниципалитета Ислингтона: дело в том, что бюст Ленина подвергся нападению антикоммунистов и был исковеркан, так что его вообще пришлось убрать с глаз долой. Копия бюста сохраняется в мемориальной библиотеке имени Маркса (Marx Memorial Library).

От дома, где жили Ленин и Крупская, все было близко: если идти по Эктон-стрит (Acton Street) и пересечь Грейз Инн-роуд (Gray’s Inn Road), то можно выйти на улицу Сидмаус-стрит (Sidmouth Street), где находилась «квартира-коммуна» русских эмигрантов, или пройти на Риджент-сквер (Regent square), где жили знакомые, помогшие Ульяновым найти эту квартиру, а рядом были библиотека Британского музея, в которой работал Ленин, и типография, где печаталась газета «Искра».

Искали квартиру их знакомые, русские революционеры-эмигранты, так как Ленину, с его скудным знанием английского, это было бы весьма затруднительно. Он даже дал объявление: «Русский доктор прав и его жена хотели бы брать уроки английского языка у англичанина (или англичанки) в обмен на уроки русского языка с английским джентльменом (или леди). – Письма направляйте мистеру Я. Рихтеру, 30, Холфорд-сквер, Пентонвилл»[163]. Любопытен выбор журнала, в который он решил дать объявление, – «Атенеум», отнюдь не популярный и в основном печатавший литературные и научно-популярные статьи. И интересно отметить, что в этом журнале регулярно печатался Павел Николаевич Милюков, лидер партии кадетов и известный историк. Несмотря на нераспространенность журнала, откликнулись сразу же трое, кем и ограничился круг английских знакомых Ленина.

Устраивалась чета Лениных по-семейному. Жизнь коммуной, к которой привыкли русские на родине, их не привлекала, так как Владимиру Ильичу необходима была рабочая обстановка, а когда без спроса и предупреждения, по российскому обыкновению, в квартиру являлись знакомые и могли говорить беспрерывно по многу часов, обсуждая одни и те же вопросы, то о работе не могло быть и речи. Особенно Ленин боялся уж совершенно беспардонного Мартова.

Как вспоминала Крупская, приходилось беречь «каждую копейку», так как они жили тогда, как она несколько странно выразилась, «на казенный счет». (Какую это «казну» она имела в виду?) Сняли комнаты за фунт стерлингов в неделю без мебели, и новым жильцам пришлось их обставлять. Чете надо было «кормиться дома», так как, по словам Крупской, «ко всем этим "бычачьим хвостам", жаренным в жиру скатам, кэксам российские желудки весьма мало приспособлены…». Новые жильцы никак не могли привыкнуть к «мещанскому укладу» их хозяйки, который, оказывается, выражался в том, что в квартире была мягкая мебель, на дверях портьеры, на диване подушки, а на столах вышитые салфетки. Как выражалась жена Ленина, «всепоглощающее засилье мещанства мы могли наблюдать в семье нашей квартирной хозяйки – рабочей семье». Революционные товарищи Ленина вдоволь потешались над взглядами добропорядочной хозяйки дома: для нее было удивительно, что новые жильцы, казалось бы, муж и жена, не имели обручальных колец, что к ним в любое время приходило и надолго задерживалось много беспрерывно говорящих людей, что новые жильцы могут, идя по улице из магазина, нести хлеб открытым, не завернутым, что постояльцы могли стучать молотком в воскресенье, мешая всем обитателям дома. С точки зрения англичанки это было недопустимо, а для русских эмигрантов обычным делом: если им надо, пускай другие терпят.

Другие эмигранты (В. И. Засулич, Л. Мартов и др.) жили «коммуной» в доме на Сидмаус-стрит (Sidmouth Street) недалеко от площади Риджент (Regent Square), где сняли пять комнат, в которых царил совершенно необыкновенный беспорядок и грязь. Плеханов прозвал эту квартиру «вертепом». Видя все это, домовладелец требовал с этих жильцов платы вперед за три месяца (хотя обыкновенно платили понедельно) и в конце концов отказал от квартиры, после чего «коммуна», которой Ленин брезгливо сторонился, распалась.

Для Ленина и Крупской время в Лондоне было занято подготовкой, изданием и рассылкой газеты социал-демократов «Искра». По словам Троцкого, Крупская «стояла в центре всей организационной работы, принимала приезжавших товарищей, наставляла и отпускала отъезжавших, устанавливала связи, давала явки, писала письма, зашифровывала, расшифровывала. В ее комнате почти всегда был слышен запах жженной бумаги, от нагревания конспиративных писем». Сама газета готовилась в доме № 37-А на небольшой площади Кларкенуэл-грин (Clerkenwell Green). Это здание в два этажа с частым переплетом окон и высокой башней, построенное для благотворительной школы детей из бедных уэльских семей, датируется 1738 г. Позднее в доме находились кофейня и читальня, которые служили местом встреч чартистов (членов движения, принявших хартию [charter], и требовавших всеобщего избирательного права, но только для мужчин, да еще «находящихся в здравом уме», ограничения рабочего дня, ежегодных парламентских выборов и др.). В 1872–1892 гг. дом занимал радикальный Лондонский Патриотический клуб, в 1892 г. – социал-демократическая типография «Двадцатый век», а в 1933 г. тут обосновалась мемориальная библиотека имени Маркса, основанная в память 50-летия со дня смерти Карла Маркса. В ней находится богатая библиотека со многими редкими изданиями, относящимися к деятельности основателей и последователей марксизма-ленинизма и революционного движения.

При Ленине тут в типографии издали 17 выпусков «Искры», которые печатались на очень тонкой бумаге да вдобавок еще и плотно прессовались, чтобы их можно было провезти в Россию. Деньги получали от жертвователей: издательницы Калмыковой, писателя Горького, промышленника Морозова.

В свободное время Ленин выезжал «на природу», быть в городе он не любил, не интересовался ни музеями, ни галереями, ни иными достопримечательностями и, как вспоминал его современник, проходил мимо них, «даже не посмотрев»; а вот как Крупская описывала посещение музеев: «Мы обычно очень быстро выметались [sic!] из зал, увешанных рыцарскими доспехами, бесконечных помещений, уставленных египетскими и другими древними вазами». Да и сам Ленин вполне откровенно признавался, что ему «вообще шляние по разным народным вечерам и увеселениям нравится больше, чем посещение музеев, театров, пассажей и т. п.»[164]. Для Ленина Британский музей был не собранием мировых культурных шедевров, а «скоплением богатств, награбленных Англией, и ценнейшим учреждением для изучения всего процесса развития капитализма»(!). Зато все, что относилось к партиям, борьбе, закулисной деятельности его интересовало прежде всего. Из англичан он никого (кроме партнеров по языковым урокам) не знал, да и не хотел знать – его обществом были партийные товарищи; и даже со старыми эмигрантами он не встречался: тогда в Лондоне жили знаменитый анархист Кропоткин, народники Чайковский и Волховский и др. Ленин любил бывать на собраниях рабочих на окраинах: он выискивал в газетах объявления о собраниях в каких-то глухих местах, обязательно ехал туда и потом радостно говорил: «Из них социализм так и прет! Докладчик пошлости разводит, а выступит рабочий, – сразу быка за рога берет, самую суть капиталистического строя вскрывает». Ленин, живя в Лондоне, «старался нащупать движущиеся силы будущей революции в Англии».

Ульяновы прожили в Лондоне до начала мая 1903 г., переехав отсюда в Женеву.

Лондону принадлежит сомнительная слава места рождения большевистской партии: в нем в 1903 г. проходил II съезд Российской социал-демократической партии и, как подчеркивал Ленин, «большевизм существует, как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года»[165]. Съезд начался в Брюсселе 17(30) июля 1903 г. в мучном складе, окно которого собравшиеся почему-то завесили «красной материей». Эта маскировка не помогла (а может быть, и наоборот, обратила на этот склад внимание), и один из бельгийских социал-демократов «посоветовал как можно скорей убраться из Брюсселя, так как в противном случае нам всем грозит арест и высылка в Россию, потому что русское министерство иностранных дел через посла предупредило, что будто бы приехали важные русские анархисты, а по отношению к анархистам между всеми странами существует соглашение о выдаче их властям.

Да к тому же на коммунистических делегатов напали капиталистические блохи: оказалось, что бывший склад кишел блохами, оголодавшими после его закрытия, и делегаты не могли видеть сияющие перспективы счастливого будущего – надо было гонять блох. Пришлось переезжать – и куда же? Конечно же, в гостеприимную Англию.

Пришлось удирать, собравшись в маленькие группы, чтобы не привлекать внимания. В Лондоне в течение трех недель прошло еще 27 заседаний судьбоносного для Ленина и его соратников съезда. Обстановка на съезде была более похожа на склоку базарных торговок: «Какая тяжелая атмосфера царит у нас на съезде! – говорил один из делегатов Ленину. – Эта ожесточенная борьба, эта агитация друг против друга, эта резкая полемика, это нетоварищеское отношение!»

Где они собирались – сведений почти нет, съезд кочевал из одного помещения в другое. Единственное место, более или менее установленное, – Шарлотт-стрит (Charlotte Street) у Тоттенхэм-роуд (Tottenham Road), в самом центре города.

В один из дней делегаты отправились на поклонение к своему кумиру – Карлу Марксу. Он в продолжение 33 лет (с 1849 по 1883 г.) жил в Лондоне и именно в этом городе написал большие главы самой значительной работы – «Капитала», библии коммунистов. В Лондоне был напечатан «Манифест Коммунистической партии», призывавший пролетариев всех стран соединиться. В этом городе в 1864 г. был основан Первый интернационал и здесь же находился его генеральный совет.

В Лондоне почти все дома, в которых жил Маркс, не сохранились – они были либо снесены, либо разрушены бомбардировками. Остался дом № 4 по Андерсон-роуд (4, Anderson Road), где Маркс по приезде в Лондон снимал в 1849–1850 гг. две небольшие комнаты, а вот другой дом, № 28 по Дин-стрит (28, Dean Street), значительно перестроен. На нем коммунисты желали установить мемориальную доску, но хозяин ресторана, находящегося в доме, решительно воспротивился – не без основания он опасался сокращения посетителей. Ее все-таки поставили в 1967 г. Отсюда Маркс часто ходил в расположенную поблизости библиотеку Британского музея. Дом, в котором Маркс скончался, на Мейтленд-парк-роуд, № 41 (Hampstead N1), был разрушен фашистской бомбой во время Второй мировой войны, и на его месте построен существующий жилой, на котором установлена мемориальная доска (101–8, Maitland Park Road).

В Лондоне много лет провел и его друг Фридрих Энгельс. С сентября 1870 по октябрь 1894 г. он жил около Риджентс-парка на севере города в доме № 122 на улице Риджент-парк-роуд (Regent Park Road), а уже перед смертью его переселили в другой дом (№ 41) на той же улице, где он и скончался в 1895 г.

Могилы Энгельса не осталось – он завещал сжечь свое тело и урну с пеплом кинуть в море, что и было проделано у города Иствик, так что последователям его учения идти кланяться некуда, а вот могила Маркса осталась. Он скончался в 1883 г., и его похоронили на лондонском кладбище Хайгейт (Highgate) на севере Лондона, где за два года до этого похоронили его жену. Их скромная и порядком запущенная могила находилась на правой стороне от основного прохода, а в 1954 г. коммунисты перенесли прах Маркса на левую сторону, на место, купленное за большую тогда сумму – 2000 фунтов стерлингов, собранную, как утверждалось, среди трудящихся Англии и стран «социалистического содружества», но думается, что большую часть составили «взносы» коммунистов Советского Союза.

Туда же перезахоронили и прах его жены и внука, а также друга и помощника семьи Елены Демут. Над могилой поставили памятник работы скульптора Лоренса Брэдшоу, который сразу же бросается в глаза своей огромностью, несоразмерностью среди скромных и незаметных окружающих его других памятников.

В постамент вмонтирована старая надгробная плита с именами Карла и Женни Маркс, их внука Гарри Лонг и Елены Демут. В могилу была положена также урна с прахом дочери Маркса Элеоноры Эвелинг, которая ранее находилась в мемориальной библиотеке Маркса на Клеркенуелл Грин.

Над плитой высечены знаменитый лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и высказывание Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Новый памятник 14 марта 1956 г. открыл секретарь Британской коммунистической партии Гарри Поллит, как нарочно перед визитом Хрущева и Булганина в Великобританию. Оба лидера приехали на Хайгейтское кладбище 26 апреля 1956 г. поклониться Марксу и возложить венки к новенькому сооружению.

Ленин обязательно приводил делегатов лондонских коммунистических съездов к марксовой могиле: «Перед отъездом участники съезда во главе с Лениным идут на Хайгейтское кладбище, к могиле Карла Маркса. Молча, тесно прижавшись друг к другу (!), с непокрытыми головами стоят они у великой могилы»[166].

Долгое время никто не приходил к могиле основателя, и русским почитателям приходилось обращаться к сторожам на кладбище с просьбой объяснить, как найти ее, но они отвечали, «что они знают расположение могил только известных людей, которые часто посещаются, а могилу мистера Маркса никто не посещает, и о ней никто не справлялся…». Ленин, однако, прекрасно знал ее местоположение и без ошибок провожал делегатов к нужному месту.

Долгие годы все советские официальные лица приходили сюда – эти обязательные ритуальные посещения рассматривались как «клятва верности Марксу и его великим революционным идеям». Так, к примеру, в июле 1961 г. Юрий Гагарин после приема у королевы направился на Хайгейтское кладбище к Марксу и возложил к подножию памятника венок из красных и белых гвоздик с надписью: «От майора Юрия Гагарина».

Кроме решающего II съезда в Лондоне проходили еще два важных съезда коммунистов – третий и пятый.

В апреле–мае 1905 г. происходил третий съезд РСДРП, на котором собралось всего 38 депутатов, которые поместились в основном в домах № 9 и 16 на площади Перси-серкус (Percy Circus). Ленин квартировал в последнем из них. Эти дома находятся недалеко от места проживания Ленина в его первый приезд в Лондон, связанный с изданием газеты «Искра». На доме установлена мемориальная доска с такой надписью: «Vladimir Ilyich Ulyanov 1870–1924 Founder of the USSR Stayed in 1905 at 16 Percy Circus which stood on this site».

Делегаты съезда собирались на заседания в разных местах в небольших залах пабов в районе Кингс-Кросс роуд, а по вечерам часто посещали паб на Грейс-Инн роуд, куда заходили раньше Ленин с женой во время их жизни в Лондоне.

Съезд происходил как раз в начале мая, и, следуя уже обычному распорядку, делегаты собрались было на первомайскую демонстрацию, но вот разочарование! На улице ни одной демонстрации и ни одного «сражения» с полицией! Они думали, что если в России демонстрация, то так должно быть и во всем мире. «Это неприятно поразило нас, – откровенничал один из делегатов, вспоминая 1 мая в Лондоне. – Ведь мы приехали из России, и горячее воображение рисовало нам, что по всей стране в этот день объявляются стачки и происходят столкновения и сражения демонстрантов не только с полицией, но и с царскими войсками». Оказалось, что вместо драк и крови «здесь, в Лондоне, мы видели всюду нарядных молодых девушек, вышедших на улицы с цветами и кружками для сбора пожертвований на борьбу с туберкулезом».

Русским было невдомек, что лучше собирать пожертвования, чем проливать кровь на улицах…

Пятый, который так и назывался – Лондонский, съезд РСДРП, где большевики с Лениным еще глубже раскололи партию, заседал с 13 мая по 1 июня 1907 г. Местом проведения была выбрана церковь в рабочем квартале (Southgate Road в районе Shoreditch севернее Сити; церковь, где проходили заседания, не сохранилась), настоятель которой был не чужд социалистических идей. Церковь, как это часто бывает в протестантских храмах, была лишена украшений, золота, картин и прочего, что так обильно и не к месту как в православных, так и в католических церквах, но, правда, писателю Максиму Горькому церковь в Лондоне показалась «смешной своим убожеством»(!).

Съезд проголосовал за роспуск боевых организаций, запрещение террористических актов и грабежей, но Ленин, несмотря на резолюции съезда, одобрил самое крупное и дерзкое ограбление, осуществленное почти сразу после закрытия съезда – 13 июня в Тифлисе боевики напали на инкассаторов, убили множество народа и похитили 250 тысяч рублей, оказавшихся в крупных купюрах, которые потом пытались разменять по всей Европе. К этому ограблению, возможно, приложил руку Иосиф Сталин, один из делегатов съезда с совещательным голосом, тогда никому еще неизвестный. Он остановился недалеко от церкви, где проходил съезд, в бедном районе Ист-Энд Лондона в общежитии для бедных на Филдгейт-стрит (Fieldgate Street, Stepney). В Лондоне в конце XIX – начале ХХ в. на средства филантропа лорда Роутона построили несколько больших 7–8-этажных зданий со спальнями, туалетами, кухнями, читальнями, мастерскими и прочим для помещения бездомных бедняков. Дом на Филдгейт-стрит назывался Уайтчепл Роутон-хауз (Whitechapel Rowton House). Но он было настолько грязным, что Сталину пришлось переехать в более удобное и чистое помещение в доме № 77 на Джубили-стрит (77 Jubilee Street), также поблизости от заседаний съезда.

В это районе города, полном бедняков и эмигрантов, Ленин не пропускал возможности выступить на различных сборищах. Во второй половине мая 1908 г. Ленин приехал из Женевы на короткое время в Лондон для работы в библиотеке Британского музея над книгой «Материализм и эмпириокритицизм». На этот раз он послал письмо директору музея с просьбой выдать ему билет под своим настоящим именем и фамилией. Он воспользовался рекомендацией (тогда она требовалась) некоего Д. Д. Террета. Кто он был, так и не ясно, Ленин просто его выдумал, надеясь на обычную доверчивость англичан, но администрация все-таки решила проверить – такого не нашлось, и Ленину отказали. Тогда он обратился к Гарри Куэлчу, управляющему типографией, где печаталась «Искра», который существовал в реальности, и билет был получен. Тогда Ленин поселился на улице Тэвисток-плейс (Tavistock Place), № 21. В этот приезд он побывал у Ф. А. Ротштейна в доме № 6 на Карлтон-сквер (6, Carlton Square) в бедном районе Степни (Stepney) в Ист-Энд. Он и потом неоднократно виделся с ним: последний раз в Лондоне в 1911 г., когда Ротштейн жил в доме № 28 на улице Глэдсмур-роуд (28, Gladsmuir Road), живописной, зеленой улице недалеко от Archway Road на севере города.

Федор Аронович Ротштейн был весьма любопытной фигурой среди большевиков. Он родился в 1871 г. в состоятельной еврейской семье аптекаря в городе Ковно, еще в молодые года участвовал в революционном движении, потом эмигрировал, обосновался в Лондоне, занялся изучением древней истории. Ему принадлежит несколько очерков о древнегреческих мыслителях, опубликованных отдельными книгами в популярной биографической серии издательства Павленкова. Ротштейн серьезно занимался журналистикой, опубликовал несколько книг по истории рабочего движения и международных отношений. Он активно занимался политикой, был одним из основателей Британской коммунистической партии. В Лондоне к Ротштейну обращались за помощью чуть ли не все русские революционеры-эмигранты. Одним из таких был Ян Петерс, убежавший из России и попавший в Лондон, не зная ни слова по-английски. Он вступил в Британскую социалистическую партию и, конечно же, занялся терроризмом. Его арестовали по обвинению в вооруженных ограблениях и убийстве полицейских и заключили на время следствия в тюрьму. Впоследствии Петерс был высокопоставленным чекистом и кончил жизнь, как и многие тогда, пулей от своих коллег.

Именно Ротштейн обеспечил благополучное завершение одного из самых важных съездов российских социал-демократов – пятого, Лондонского, на котором еще более обнаружился раскол в партии. После окончания работы в мае 1907 г. надо было разъезжаться, но денег на отъезд, несмотря на жесткую экономию, просто не было. Тогда обратились за помощью к лондонскому старожилу Ротштейну, а он к владельцу процветающей мыловаренной фирмы Иосифу Фелпсу. Тот согласился дать деньги взаймы сроком до 1 января 1908 г., но с тем, чтобы ему была выдана расписка, под которой все делегаты должны были подписаться. Так и сделали, деньги получили и все разъехались, но пришел срок, а денег не было. Фелпс к Ротштейну, тот к Ленину, от которого пришел решительный отказ – денег, мол, нет и все тут. Пресловутая расписка была просто клочком бумаги – ведь делегаты подписывались как кто хотел, и в основном псевдонимами. Ротштейн обещал, что, как только в России произойдет революция, деньги будут возвращены. Что было делать Фелпсу? Он скончался, так и не дождавшись долга, но вот его наследники совершенно неожиданно получили его. К всеобщему удивлению (в том числе и самого Ленина), революция все-таки произошла, в Великобританию приехал Красин и привез деньги в обмен на расписку.

После октябрьского переворота Ротштейна чуть было не назначили советским послом, но он отказался, и им сделался М. М. Литвинов. Было бы забавно, если первым коммунистическим послом стал сотрудник военного министерства Великобритании, где тогда работал Ротштейн…

В 1920 г. Ротштейн переехал в Советскую Россию, где он все-таки стал дипломатом – послом в Персии. Потом он работал в различных советских учреждениях, перешел на научную работу, что его, возможно, спасло от сталинских убийц, и скончался своей смертью в 1953 г.

В ноябре 1911 г. Ленин в последний раз появился в Лондоне, остановившись здесь на короткое время. Ленин совершал турне по европейским городам, выступая с чтением рефератов. Он поселился в доме № 6 на улице Оукли-сквер (6, Oakley Square) и читал лекцию на тему «Столыпин и революция» в зале Нью-Кингс холл на Коммершиал-роуд в районе Ист-Энд (Commercial Road).

Ленину Лондон запомнился многими важными событиями его жизни: «Из всех мест моего скитания я бы выбрал Лондон или Женеву», – писал он.

Одновременно с Лениным в Лондоне жила и известная в истории русского терроризма Вера Засулич, «прославившаяся» попыткой убийства петербургского градоначальника. Как ни удивительно, но суд присяжных оправдал ее; впоследствии она отказалась от террористических методов и осуждала их. Засулич эмигрировала в Швейцарию, но бывала в России и участвовала в подпольной деятельности. В 1894– 1897 гг. жила в Лондоне на Риджент-сквер, дом № 2 (2, Regent Square), потом в основном в Швейцарии. После 1905 г. вернулась в Россию, отошла от активной политической деятельности, осуждала большевиков, считая, что они создали зеркальное отражение царского режима, а на его месте «стоит отвратительное громогласно лгущее, властвующее меньшинство и под ним громадное вымирающее от голода, вырождающееся с заткнутым ртом большинство»[167].

Другим известным политическим эмигрантом был соратник Ленина Лев Троцкий, попавший в Лондон после побега из сибирской ссылки. Он приехал осенью 1902 г. и явился прямо к Ленину на Холфорд-стрит. Он вспоминал: «Дверь мне открыла Надежда Константиновна, которую, надо думать, я своим стуком поднял с постели. Час был ранний, и всякий более привычный к культурному общежитию человек посидел бы спокойно на вокзале час-два, вместо того, чтобы ни свет, ни заря стучаться в чужие двери. Но я еще был полон зарядом своего побега из Верхоленска… Ленин находился еще в постели, и на лице его приветливость сочеталась с законным недоумением. В таких условиях произошло наше первое с ним свидание и первый разговор»[168]. На следующий день Троцкий совершил с Владимиром Ильичом большую прогулку по Лондону, Ленин показывал ему «Вестминстер и еще какие-то примечательные здания. Не помню, как он сказал, но оттенок был такой: „это у них знаменитый Вестминстер“. „У них“ означало, конечно, не у англичан, а у врагов». Да и Троцкому и самому Ленину эта прогулка была нужна не для осмотра достопримечательностей, а для того, чтобы поближе познакомиться. Троцкий поселился там же, где жили и соратники Ленина – по соседству, на улице Сидмаус, и прожил в Лондоне недолгое время, успев – был блестящим оратором – несколько раз выступить на собраниях социалистов и любопытствующих в Ист-Энде.

* * *

Будущий народный комиссар советской России также не миновал Лондона. Георгий Васильевич Чичерин – удивительная фигура среди российских социал-демократов, большей частью малообразованных, да и попросту невежественных, происходивших из мелких торговцев, ремесленников, рабочих. Он явно выделялся из этой компании недоучек-энтузиастов – родовитый дворянин, да еще и с гомосексуальными наклонностями, знаток музыки, написавший книгу о Моцарте, исследователь истории дипломатии.

Чичерины считали, что они произошли от итальянца-придворного, некоего Чичери, приехавшего в свите Софии Палеолог в XV в. в Москву, хотя более правдоподобное объяснение фамилии – от слова «чичера», т. е. холодный ветер с дождем; мирское имя могло быть дано ребенку, родившемуся в такую погоду. Георгий Чичерин был племянником известного философа, историка Бориса Чичерина и сыном дипломата Василия Чичерина, служившего секретарем русской миссии в Пьемонте[169], матерью его была баронесса Мейендорф.

Г. В. Чичерин окончил Петербургский университет, работал в архиве министерства иностранных дел, писал биографию канцлера А. М. Горчакова, но его как-то прибило к социал-демократам: он примыкал то к меньшевикам, то к большевикам, но все время находился в эмиграции, проведя в ней в общей сложности 14 лет. Чичерин жил в Европе – в Германии, Франции, будучи секретарем центрального бюро заграничных организаций РСДРП. В Англии он сотрудничал с Британской социалистической партией, работал в русских революционных организациях. В Лондоне Чичерин жил недалеко от Риджентс-парка, в доме № 12 на Оуклей-сквер (12, Oakley Square).

После Февральской революции Чичерин основал в Лондоне комитет помощи русским политическим эмигрантам, занимавшийся возвращением их в Россию. Главной его помощницей была «некая Бриджес-Адамс, одна из тех англичанок, которым в жизни не повезло, и которые поэтому всю свою страсть и все свое упорство вкладывают в какое-нибудь "cause" (дело, идею), почему-либо воспламенившее их воображение или тронувшее их сердце. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, Бриджес-Адамс была ярой суфражисткой (сторонницы предоставления женщинам одинаковых избирательных прав с мужчинами. – Авт.), била стекла магазинов и нападала на депутатов парламента. Теперь, когда она встретилась с Чичериным, образы героических борцов революционного движения России захватили ее воображение. Бриджес-Адамс загорелась этим новым «cause» и стала душой Комитета помощи»[170]. Штаб-квартирой комитета был ее дом № 96 на Лексэм-гарденз в Кенсингтоне (96, Lexham Gardens, Kensington).

Чичерин съездил в Россию и вернулся оттуда с официальными полномочиями Временного правительства по организации возвращения политических эмигрантов и стал активно агитировать против войны. Так, в газете «Колл» («Call») он открыто призывал «пролетариат любой страны продолжать борьбу против войны, невзирая на то, ослабляет ли она или нет чью бы то ни было военную мощь». Ему предложили вернуться обратно, но он отказался и, естественно, получил по заслугам за прогерманскую и антисоюзническую деятельность – пропагандиста препроводили в Брикстонскую тюрьму. В ответ по команде Ленина и Троцкого банды матросов ворвались в британское посольство в Петрограде, убили британского военного атташе капитана Ф. Кроми и захватили документацию посольства. Посол Джордж Бьюкенен и персонал посольства были блокированы – эти действия явились одной из первых (может быть, и самой первой – в таком случае России принадлежит сомнительная честь этого изобретения) попыток использования заложников, так обычных в наше время в мусульманских странах.

Чичерина выслали в Россию в обмен на благополучный выезд оттуда британского посла Бьюкенена.

В начале 1918 г. Чичерин сразу же был назначен заместителем наркоминдела Троцкого. В Советской России, как писал он, «никаких дипломатических переговоров в те времена не велось. Наша дипломатическая деятельность происходила в Смольном безо всякого аппарата НКИД. Только когда приехал тов. Чичерин и был назначен в состав НКИД, началась работа в самом здании, подбор новых сотрудников, но в очень небольших размерах…»[171] Чичерин заменил Троцкого на посту наркома и занимал этот пост очень долго – с 1918 г. по 1930 г., несмотря на недовольство им правоверных коммунистов и даже самого Сталина.

* * *

Один из известных эмигрантов из России, а также будущий народный комиссар иностранных дел, довольно долго жил в Лондоне. Это Максим Максимович Литвинов, специализировавшийся в Советской России на иностранных делах (подробнее см. в главе «Советские послы»).

В Англию он попал из Франции – его поймали на обмене «конфискованных», т. е. ворованных коммунистами денег и выслали. Так в 1908 г. Литвинов попал в Лондон, где ему пришлось прожить десять лет.

Сына незначительного банковского служащего в Белостоке звали Максом Валлах, он учился в реальном училище, увлекся революционными идеями и в 22 года вступил в социал-демократическую партию, был арестован, но, конечно, сбежал из тюрьмы и опять занялся подпольной деятельностью. Партия направила его за рубеж. Несмотря на то, что полиция рассылала телеграммы об усилении наблюдения, сообщала о предполагаемых маршрутах Литвинова, все же русская полиция его блистательно проморгала, и Литвинов появляется в Швейцарии.

Там он примкнул к Ленину, стал партийным кассиром, занимался перевозкой в Россию нелегальной литературы, а потом и оружия. Он нарядился офицером эквадорской (!) армии и размещал заказы на изготовление и доставку крупных партий оружия по всей Европе – кроме Парижа, он открыл филиалы в Льеже и Цюрихе.

Попался ловкий конспиратор (кличками его были: Папаша, Казимир, Феликс, Граф, Ниц, Максимович, Гаррисон и еще много других) на обмене денежных купюр, «добытых» в результате налета на банковский транспорт.

Большевики занимались пополнением партийной кассы путем «экспроприаций», или, попросту, грабежей. В июне 1907 г. в Тифлисе (Тбилиси) группа боевиков напала на карету Государственного банка, перевозившую 375 тысяч рублей и сопровождаемую пятьюдесятью казаками. Бросили несколько бомб, в наступившей суматохе схватили мешки с деньгами и исчезли. Оказалось, что деньги перевозились в крупных, 500-рублевых купюрах, номера которых тут же сообщили банкам. Большевики решили, что иностранные банки будут не такими внимательными, и там удастся обменять банкноты. Литвинов взялся за это дело в Париже, но полиции стало известно о задуманном и его тут же арестовали. Русское правительство потребовало выдачи Литвинова, но так как он непосредственно в грабеже не участвовал – только покупал на ворованные деньги вооружение – его французы не выдали, а… выслали в Англию (!). Но Литвинов не сразу отправился в «ссылку»; он объявил, что так просто он никуда не поедет, так как ему нужно кое-что заработать в Париже на жизнь изгнанника. Литвинов устроился на работу в сапожную мастерскую, две недели чинил обувь, успел в парижской клинике сделать небольшую хирургическую операцию и только после этого решил отправиться в «изгнание».

Он поселился сначала в Кэмден-Таун (Camden Town), районе города севернее парка Риджентс, но прожил там недолго и переехал в Илинг (Ealing, городской район на западе), где коммуной жила небольшая группа большевиков. После того как она развалилась (рассказывают, что «коммунары» так спешили покинуть нанимаемый дом, что перед отъездом, давясь, съели все, что было в доме), Литвинов в 1908 г. переехал в дом № 33 на Морнингтон Кресент (33, Mornington Crescent) и жил там «в дешевых меблированных комнатах». Впоследствии он переехал на улицу Харрингтон-стрит, дом № 30 (30, Harrington Street). Литвинов устроился на работу в книготорговую фирму и уже стал секретарем Лондонской группы большевиков, когда Ленин назначил его официальным представителем ЦК РСДРП в Международном социалистическом бюро.

В Лондоне давний холостяк Литвинов женился: в 1916 г. в здании муниципалитета Хэмпстеда (Hampstead Town Hall) происходила регистрация брака Литвинова и англичанки Айви Лоу (Ivy Low). Они поселились в том же Кэмден Таун, № 86 на улице Саут Хилл Парк (86, South Hill Park), в месте очень живописном, к югу от Хемпстед Хит (Hampstead Heath), в доме, принадлежавшем бельгийским беженцам. Жена Литвинова понятия не имела, что ее квартира – штаб большевистской эмиграции: хорош Литвинов – зная об опасности, связанной с его нелегальной деятельностью, ничего не сообщил не только невесте, но и даже жене.

В 1918 г. чета жила к западу от Хемпстед Хит (Hempstead Heath), на улице Хиллфилд-роуд, дом № 50 (50, Hillfield Road), где Литвинов и узнал о больших переменах в его жизни: после большевистского переворота в России его назначили представителем новой власти. Сообщение о том, что он стал послом, Литвинов прочел в газетах 4 января 1918 г (см. о деятельности Литвинова в качестве посла в главе «Русские послы»).

* * *

Недалеко от литвиновской квартиры жил Платон Михайлович Керженцев, снимавший жилье на втором этаже дома № 72 на Оуклей-стрит (Oakley Street). Керженцев бежал из русской тюрьмы за границу, обосновался в Лондоне, где подзарабатывал журналистской работой, отправляя корреспонденции в разные газеты в России. В советское время он был на дипломатической работе – послом в Швеции и Италии, а потом занимал немалые посты в советском аппарате, но, как и многие, кончил жизнь от рук советских чекистов. Керженцеву принадлежит несколько книг о Великобритании: «Лондон», «Англия и англичане», «Новая Англия».

* * *

В Лондоне короткое время в конце XIX – начале ХХ в. жила Александра Михайловна Коллонтай, первая женщина, вошедшая в состав советского правительства, и первая женщина – полномочный представитель страны. Родилась она в 1872 г. в семье генерала, воспитывали ее в хлопках: в гимназию не пустили, наняли учителей, на женские курсы ни-ни, и в результате она рано выскочила замуж, только бы избавиться от семейной заботы, и, конечно, также быстро разошлась. Неудивительно, что она заинтересовалась модными течениями социал-демократии: уехала в Англию и, будучи человеком незаурядным, стала изучать рабочее движение, писать статьи и даже книги, выступать на митингах. С новой властью в России Коллонтай деятельно сотрудничала, была назначена народным комиссаром государственного призрения, занялась женским движением, выступала в защиту свободной любви.

Потом ее направили за рубеж в качестве посла, что вызвало нечто вроде шока в мире дипломатии – ранее о женщинах-послах и не слыхивали. Она была весьма успешна, приобрела даже некую популярность и, что самое главное, уцелела в смертоносных сталинских чистках.

* * *

Значительные изменения в жизни русской эмиграции в Великобритании вызвало известие об отречении Николая II и образовании Временного правительства в России. Исполняющий обязанности российского посла вместо скончавшегося в январе 1917 г. графа Бенкендорфа (см. главу «Русские послы») К. Д. Набоков вспоминал: «Известие об отречении от престола произвело на русскую колонию в Лондоне впечатление ошеломляющее. Русская колония в Лондоне состояла из двух групп: в первую входили правительственные чиновники, представлявшие Россию как союзницу Англии в войне. Группа эта насчитывала около 500 человек, в этой среде преобладали монархисты, доминировало настроение ненависти к Временному правительству, мечты о возвращении к старому режиму. Временное правительство проявляло большую терпимость к личному составу заграничных учреждений, чтобы не удалять технически ценных работников. Однако это было ошибкой, потому что Временному правительству в посольствах присягали люди, имевшие иной образ мыслей. Вторую группу колонии составляли политические эмигранты антимонархистского толка: они восторженно встретили весть о падении монархии в России»[172]. Вот они-то тут же начали собираться на родину и приезжать в Лондон, чтобы отсюда пробираться в Россию. Образовался комитет для содействия возвращению, главой которого стал И. М. Майский, секретарем Г. В. Чичерин, в составе его работал и М. М. Литвинов. Комитет находился в помещении Герценовского кружка (на улице Шарлотт)[173].

Однако несмотря на всю терпимость британских властей к политическим изгнанникам, они все-таки не проходили мимо явных проявлений экстремизма. Один из эмигрантов, борец за чистоту рядов революционеров Владимир Бурцев (который прославился разоблачением Азефа), за призыв к убийству царя в издаваемом им журнале «Народоволец», чего даже англичане не могли выдержать, был приговорен к каторжным работам на полтора года. Каторга заключалась в щипании пеньки и… обучении вязанию[174], проходившему в тюрьме Pentonvill.

* * *

Однако самым крупным событием в истории русской эмиграции был исход сотен тысяч россиян после гражданской войны, проигранной защитниками законной России, захваченной большевиками.

Начало трагедии было положено в конце Первой мировой войны.

Несмотря на успехи на фронте, на то, что русская армия достигла в 1916 г. пика боеспособности, было ясно, что самодержавное правление государством уже не может соответствовать требованиям сложного положения на фронте и в тылу.

Между царем и парламентом проявилась непримиримая враждебность, которая непрерывно подпитывалась нелепыми кадровыми перестановками, неадекватными действиями правительства, «министерской чехардой», производимой под влиянием Распутина.

Видный деятель конституционно-демократической партии П. Н. Милюков выступил с получившей огромный отклик речью: «Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… Что это: глупость или измена? Выбирайте любое. Последствия те же». Здравомыслящие политики всех направлений начали работать над сплочением всех оппозиционных сил.

К концу 1916 г. экономика России испытывала большие трудности, вызванные не только некомпетентным управлением, но и непрекращающимися забастовками, транспортными проблемами, перебоями в снабжении продуктами.

В конце февраля 1917 г. в Петрограде начались забастовки и демонстрации, переросшие в настоящее восстание, с которым власти не могли справиться – не было надежных воинских частей; и 28 февраля власть в городе перешла к Государственной думе и Петроградскому совету. Было образовано Временное правительство, а 2 марта 1917 г. в 23 часа 40 минут Николай II подписал в Ставке манифест об отречении. Самодержавное правление, доведшее Россию до критической точки, кончилось, но беды для страны еще только начинались.

Через восемь месяцев Временное правительство было свергнуто большевиками во главе с Лениным и Троцким, а в 1918 г. разразилась гражданская война, в результате которой Россию покинули лучшие ее представители. От советской власти убегали не только через Крым, на Запад бежали и через польскую, и через эстонскую, и через литовскую, и через финскую границы, а на Восток – через китайскую. Причем поток эмигрантов усиливался по мере побед Красной армии (в особенности над Колчаком и после занятия Украины), а финальным и самым громким трагическим аккордом было поражение армии Врангеля в Крыму.

Только из Крыма в ноябре 1920 г. после поражения армии генерала П. Н. Врангеля вышло в море 126 судов, увозивших 150 тысяч беглецов.

Точная цифра эмигрировавших из России неизвестна, но можно представить приблизительные данные. Так, например, только через Константинополь за несколько лет прошло более 300 тысяч эмигрантов, которые затем рассеялись по Европе и далее по всему миру, в 1921 г. 35 тысяч осело в Болгарии, более 30 тысяч в Югославии. Другой путь шел через Польшу, где в 1921 г. насчитывалось около 200 тысяч русских. Основными центрами проживания русских эмигрантов были Германия (до 600 тысяч) и Франция (до 400 тысяч). Много переселилось в Китай – их насчитывалось до 100 тысяч.

По всему миру насчитывалось 25 государств (без стран Америки), где поселились русские. В Европе главными городами – центрами эмиграции были София, Прага, Белград, Берлин и Париж, в Китае – Харбин.

Численность русской эмиграции в Великобритании трудно установить с достоверностью. Наиболее часто приводимая цифра – 15 тысяч человек, но в некоторых работах приводятся и значительно большие – до 100 тысяч. Надо подчеркнуть, что многие из первоначально въехавших в страну, впоследствии ее покидали, переезжая в другие места – в Северную и Южную Америку, Австралию, Южную Африку.

Конечно, с победой Ленина и его соратников, с началом крупнейших политических репрессий в России, состав эмиграции в Великобритании существенно изменился: противников монархии сменили ее защитники: из Архангельска, Мурманска, Новороссийска прибыли в Англию тысячи солдат и офицеров. Там же оказались и некоторые члены царской семьи, аристократы (Мещерские, Васильчиковы, Голицыны, Белосельские, Трубецкие, Толстые, Бобринские, Сумароковы, Шиповы и др.), крупные чиновники и политики, в основном представители партии конституционных демократов. В Англию эмигрировали и известные ученые и представители мира культуры – артисты, писатели, художники.

Лондон (как и вообще Великобритания) не был центром массовой эмиграции русских, хотя, по наблюдению исследовательницы русской эмиграции в Англии О. А. Казниной, «у русской эмиграции (в широком культурном, а не только литературном смысле) в Англии были не менее, а может быть, даже более глубокие корни, чем в других европейских странах». Известный философ Н. О. Лосский отметил: «Как многие русские интеллигенты, мы давно уже заочно любили Англию. Шекспир, Вальтер Скотт, Диккенс были любимыми нашими писателями. Сравнительно спокойное развитие английской демократии, гарантии прав личности, выработанные ею, социальная мудрость английской нации, все эти черты английской общественности были глубоко симпатичны нам»[175].

В Англии нашли убежище такие политические деятели, как лидер партии конституционных демократов министр иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюков, премьер-министр Временного правительства А. Ф. Керенский, управляющий делами правительства В. Д. Набоков, министры М. И. Терещенко, П. Л. Барк, П. Н. Игнатьев, товарищ председателя Третьей думы барон А. Ф. Мейендорф, член думы А. Ф. Аладьин, известная представительница кадетской партии А. В. Тыркова-Вильямс.

C изменением состава русских эмигрантов деятельность бывшего императорского посольства существенно изменилась – если раньше оно никак не было связано с ними, то теперь посольство стало центром, вокруг которого объединялись самые разные представители эмигрантских кругов. И К. Д. Набоков, ставший после смерти русского императорского посла представителем России в Англии, и сменивший его Е. В. Саблин – оба они считали себя обязанными заботиться о русских эмигрантах.

Важным центром лондонской русской эмиграции было также и русское консульство в доме № 30 на площади Бедфорд (30, Bedford Square), которое некоторое время продолжало находиться по старому адресу (советское расположилось в доме № 3 на Розари-гарденз (Rosary Gardens) в южном Кенсингтоне. Консулом был Александр Михайлович Ону (его брат Константин служил советником посольства в Вашингтоне, а Андрей – поверенным в делах в Швейцарии). А. М. Ону был казначеем Русской академической группы и предоставил помещение для Русского совета Центрального российского комитета, помогавшего русским беженцам, председателем которого был К. Д. Набоков.

С юридическим признанием СССР, после вынужденного закрытия русского посольства и передачи его здания советскому правительству, центром русской эмиграции стал так называемый Русский дом, руководителем которого был Е. В. Саблин. После того как он покинул старое здание императорского посольства на Чешем-плейс, Саблин приобрел дом в Кенсингтоне, где поселился сам, а большую его часть отдал русской эмигрантской колонии (так, например, в нижнем этаже находился Русский Красный Крест). В доме могли останавливаться приезжие: «Весь дом его дышал атмосферой особого спокойствия и безмятежности»[176].

В Русском доме выступали многие известные писатели, политики, артисты. Как пишет исследовательница русской эмиграции О. А. Казнина, «стоит привести дальнейшее описание дома, которое само по себе является уникальным документом, так как дом не сохранился. Между перилами лестницы, соединявшей этажи и полуэтажи дома, возвышался длиннейший белый флагшток, с которого свисал огромного размера трехцветный русский флаг, в былые времена развевавшийся над фасадом Российского посольства. Первый полуэтаж был занят малой гостиной со старинной русской мебелью красного дерева. Столики, секретеры и кресла переносили мысль к русской усадебной жизни прошлого столетия. По стенам висели гравюры полководцев, редкие миниатюры с портретами русских царей и писателей. Вдоль лестницы были развешены десятками гравюры с изображением русских памятников, храмов, дворцов, форм обмундирования русских полков в разные эпохи. На втором полуэтаже помещалась столовая и большая гостиная. В столовой по камину и буфетам стояли длинными рядами золоченые чашки Императорского фарфорового завода. Тут было несколько исторических сервизов исключительной ценности. В большой гостиной преобладала карельская береза. Множество ваз, исполненных русскими мастерами 18-го и 19-го веков, еще серии портретов, еще миниатюры. В углу большой рояль, за которым любил посидеть перед обедом хозяин дома. Впрочем, Е. В. Саблин редко отдыхал. Он постоянно работал, писал в своем кабинете, полуэтажом выше. Кабинет был уже не музеем, а рабочей комнатой занятого человека, с несколькими высокими и мягкими креслами, пишущими машинками на загруженных бумагами и книгами столах»[177].

К большому сожалению, Русский дом не сохранился: 19 августа 1943 г. рядом упала немецкая ракета V-1. Эти ракеты, падавшие в разные районы города, причиняли огромные разрушения: ведь каждая несла почти тонну взрывчатых веществ. Дом был так сильно поврежден, что восстанавливать его уже было невозможно.

Самая многочисленная группа русских эмигрантов собиралась вокруг Комитета освобождения России (Russian Liberation Committee), организованного в феврале 1919 г. по инициативе А. В. Тырковой, П. Н. Милюкова и М. И. Ростовцева, уговорившего в 1919 г. «широкого русского дельца» Н. Х. Данилова пожертвовать десять тысяч фунтов на русское дело. Комитет находился в доме № 173 по Флит-стрит (173, Fleet Street). Целями комитета были непримиримая борьба с большевиками и создание единой свободной России. Он был наиболее влиятельной эмигрантской организацией в Великобритании, информировавшей широкие круги общественности о положении дел в России, снабжая газеты сведениями, полученными по телеграфу и напечатанными в еженедельных «Бюллетенях», которые рассылались известным политическим деятелям и всем членам парламента. Комитет также издавал на английском языке журнал «The New Russia», выходивший еженедельно; позднее это был журнал «Russian Life» под редакцией Тырковой-Вильямс.

Важным явился Русский правительственный комитет по снабжению русской армии, основанный в военное время, но еще существовавший некоторое время после окончания войны[178]. Он находился в большом здании India House на углу улиц Стрэнд и Хай Холборн (Strand and High Holborn).

После Февральской революции членами парламента и представителями русских правительственных организаций, а также известными деятелями культуры был создан своего рода клуб – Русско-Британское 1917 года Братство, находившееся в доме № 26 на Виктория-стрит (26, Chester House, Victoria Street) и функционировавшее до конца 1921 г.

В программе Братства говорилось, что «Клуб призван стать посредником между старейшей и самой молодой европейскими демократиями – Британии и России, которым необходимо достичь сближения и многому научиться друг от друга. Каждая из этих стран представляет нечто новое и непонятное для другой. Географическое расстояние и различие языков полагают препятствия для взаимного понимания, которые необходимо преодолеть. Клуб и ставит перед собой задачу помочь преодолевать эти затруднения». Братство организовывало выступления и встречи со многими известными русскими.

Действовало Общество северян и сибиряков, основанное в 1926 г. по инициативе предпринимателей из Сибири и с русского Севера, в котором было 185 членов. Общество смогло приобрести дом с концертным залом на 300 мест, где днем работала балетная школа Н. Г. Легата. Общество находилось в доме по адресу Billiter Square Buildings, в Сити, в небольшом переулке рядом со зданием страховой компании Ллойд. Его секретарем был А. В. Байкалов, публиковавший отчеты о работе Общества в газете «Русский в Англии»: о театральных постановках, лекциях, концертах, балах, литературных и музыкальных вечерах.

Кроме этих организаций в Лондоне находились еще много других: «Союз русского народоправства» (the Union Russian Commonwealth – 4 & 5 Warwick Court, Holborn, а позднее Sardinia House, Kingway), «Русский кружок в Лондоне», «Общество освобождения России», «Русско-Британский комитет помощи беженцам», «Британско-Русский клуб» (4, Park Place, St. James Street), «Славяно-Британский клуб», «Кружок русских масонов в Англии», «Русский национальный комитет», основанный в 1919 г. (18, Queen’s Gate Place), «Лондонский Российский Общественный Комитет помощи голодающим России» (Russian Public Committee for Famine Relief), основанный в 1921 г. (Hazlitt House, Southampton Buildings, Holborn), а также многие другие.

Особое место в русской эмиграции занимали ученые, которые образовывали различные союзы. Русская академическая группа (The Russian Academic Group), имевшая собственное помещение в доме №2 7 по улице Кромвель-роуд (27, Cromwell Road), ставила себе целью «объединение русских научных работников, нашедших себе убежище в Великобритании, организацию научно-учебного труда, связь с научными кругами Великобритании и с русскими академическими группами в других странах, материальное содействие научной работе, организацию докладов и сообщений»[179]. Председателем группы был известный ученый В. Г. Коренчевский.

В Англии в эмиграции оказались многие известные политики, бывшие министры, члены Государственной думы.

Из политиков в Лондоне с конца 1918 по конец 1920 г. жил Павел Иванович Милюков (1859–1943), выдающийся историк, крупный политический деятель, лидер конституционных демократов, министр иностранных дел Временного правительства. Еще в молодости он побывал в Великобритании и считал английскую демократию высшей формой ее.

Еще ранее в Лондоне Милюков встречался с Лениным: «По его вызову я виделся с ним в 1903 г. в Лондоне в его убогой келье. Наша беседа перешла в спор об осуществимости его темпа предстоящих событий, и спор оказался бесполезным. Ленин все долбил свое, тяжело шагая по аргументам противника».

До революции Милюков работал в Британском музее над одним из главных своих трудов «Очерки по истории русской культуры». Он писал в «Воспоминаниях»: «Я решил тогда посвятить остаток зимы 1903–1904 гг. – до Балканской поездки – Лондону и Британскому музею. Это была моя первая длительная остановка в Англии, и я имел теперь возможность ближе ознакомиться с английским бытом и сойтись с деятелями тогдашней русской эмиграции». После взятия власти большевиками Милюков жил в эмиграции, в основном в Париже. Он был одним из инициаторов создания Комитета освобождения России. После окончания гражданской войны выдвинул тезис об «эволюции советской системы». К этой эволюции считал необходимым приноравливать тактику эмиграции, способствуя разложению советского строя всеми возможными средствами. Выразителем идей Милюкова стала парижская газета «Последние новости».

Милюков посещал Великобританию для консультаций и выступлений. Так, он приехал из Парижа в Лондон 25 декабря 1918 г. и остановился в отеле «Кадоган». Милюков выступал в самых разных аудиториях – клубах, различных общественных организациях, парламентских комитетах – с рассказом о положении в России, критикуя близорукую политику невмешательства и отвечая на многие недоуменные вопросы, сводившиеся в конце концов к одному: «Что такое большевики?». В Лондоне Милюков опубликовал несколько книг и в их числе брошюру «Russia and England» и книгу «Большевизм как угроза всему миру» («Bolshevism As a World Peril»). Он выступал с критикой евразийского движения – ему принадлежит известная в кругах эмиграции возрожденная недавно шутка: «Почему мы говорим Евразия, почему на Азиопа?»

Милюков скончался во Франции в 1943 г. на 84-м году жизни и похоронен в Париже на кладбище Батиньоль.

Милюкова как министра иностранных дел во Временном правительстве сменил М. И. Терещенко (1886–1956). Возможно, что он сам никогда и не предполагал занять такой пост: был он внуком богатейшего сахарозаводчика, получил прекрасное образование – окончил Киевскую гимназию и историко-филологический факультет Лейпцигского университета, владел несколькими языками. В Петербурге Терещенко был близок к кругам художественной интеллигенции, даже служил в дирекции императорских театров, собрал великолепную художественную коллекцию, дружил с поэтом Александром Блоком, основал издательство «Сирин». Он также активно занимался политикой – был депутатом Государственной думы, где придерживался наиболее реалистической позиции. Вообще надо сказать, что Терещенко и после революции был одним из самых реалистичных политиков. Во Временном правительстве он сразу же стал министром финансов, а после ухода Милюкова министром иностранных дел. Как писал видный кадет, управляющий делами правительства В. Д. Набоков, «сперва я даже не хотел верить, что речь идет о том блестящем молодом человеке, который за несколько лет до того появился на петербургском горизонте, стал известен как страстный меломан и покровитель искусства, а с начала войны, благодаря своему колоссальному богатству и связям, сделался видным деятелем в Красном Кресте. До сих пор я точно не знаю, кто выставил его кандидатуру… Я помню, что когда ему приходилось докладывать Временному правительству, его доклады всегда были очень ясными, не растянутыми, а, напротив, сжатыми и прекрасно изложенными». Он объявил, что политикой правительства будет достижение скорейшего мира без аннексий и контрибуций, выполнение обязательств по совместной борьбе с Германией.

Со взятием власти большевиками его арестовали 25 октября 1917 г. и посадили в Петропавловскую крепость, но вскоре освободили (говорили о подкупе большевиков-«революционеров»). Терещенко уехал за границу. Там он помогал эмигрантам, участвовал в проектах спасения родины от большевиков, но в 1930-х гг. отошел от политической деятельности и занялся финансовым бизнесом. Скончался он 1 апреля 1956 г. в Монако.

Еще один министр, но не Временного правительства, а еще царского, оказался в Великобритании – последний министр финансов Петр Львович Барк (1869–1937). Он возглавлял ряд крупных русских банков, а в 1914 г. был назначен министром. В «Воспоминаниях», напечатанных в журнале «Возрождение», он писал, что уже с 1915 г. «царские министры принуждены были собираться иногда тайно» для обсуждения событий, предчувствуя близкую катастрофу. Среди них были те, кто еще старался спасти безнадежное положение: Кривошеин, Сазонов, Харитонов, Рухлов, Поливанов, Щербатов и Павел Игнатьев. Царица писала об этих людях в ставку царю: «Все они еще хуже Думы». В Февральскую революцию его, вместе с другими царскими министрами, арестовали, но вскоре выпустили, и он уехал за границу, где продолжил свою финансовую карьеру – был директором одного из лондонских банков.

Граф Павел Николаевич Игнатьев (1870–1945) занимал пост министра народного просвещения короткое время перед революционными событиями 1917 г. Графский титул получил его дед Павел Николаевич за заслуги, оказанные им во времена царствования Александра I, отец Николай был также очень известным государственным деятелем, а сам Павел Николаевич сделал прекрасную карьеру: киевский губернатор, директор департамента земледелия, заместитель главноуправляющего землеустройством и земледелием. В 1915 г. его неожиданно назначили министром народного просвещения. Придерживаясь либеральных взглядов, он сразу же принялся за реформирование системы образования, введение единой школы, демократизацию управления учебными учреждениями. Проект реформ провалили консерваторы, и Игнатьев подал в отставку. Во время гражданской войны уехал за границу – сначала в Болгарию, а потом в Англию. Его с семьей приютила мать их бывшей гувернантки, жившая в районе Патни на улице Оксфорд-роуд, в доме № 10а (10а, Oxford Road, Putney). Он был председателем Русского Красного Креста и много работал для облегчения участи эмигрантов. Из Великобритании Игнатьев переехал в Канаду, где и скончался.

Известным депутатом в Первой Государственной думе был Алексей Федорович Аладьин (1873–1927), крестьянский представитель, стоявший на радикальных позициях, ратовавший за выполнение «самых неотложных требований трудового народа», введение всеобщего избирательного права, отмену сословных привилегий, отмену смертной казни и военного положения. Оратором он был замечательным, и поэтому многие называли его «народным трибуном». Он родился в крестьянской семье, с молодых лет участвовал в революционном движении, был сослан, но бежал в Европу, где работал на фабриках и бедствовал, после революции 1905 г. вернулся в Россию. После разгона Думы уехал в Англию и остался там, часто выступая в разных аудиториях с лекциями о России и сотрудничая в газетах. Из Великобритании он вернулся летом 1917 г., участвовал в Белом движении, был штабс-капитаном, а после поражения эмигрировал в Великобританию в 1921 г., где и жил до кончины в 1927 г.

Анатолий Васильевич Байкалов (1882–1962) – известный деятель эмигрантских кругов в Лондоне. Он в молодости участвовал в революционном движении, был исключен из Казанского университета, много раз ссылался, жил в Сибири, где встречался со Сталиным (в эмиграции Байкалов опубликовал статьи в парижском журнале «Возрождение»: «Мои встречи с Осипом Джугашвили» и «Был ли Сталин агентом охранки»). После революции Байкалов выполнял дипломатические поручения Сибирского правительства в Японии, откуда он уехал в эмиграцию в Великобританию. В Лондоне он был секретарем Общества сибиряков и северян, редактировал газету «Русские в Англии», печатался во многих изданиях, написал несколько книг («В стране коммунистической диктатуры», «Я знал Сталина», «Деньги, цены и золото в Советском Союзе»).

Вместе с политическими деятелями в Великобританию перебрались и представители делового мира.

Рябушинские принадлежали к числу самых богатых фамилий России, основатель которой вышел из крестьян слободы Рябушинской города Боровска. Сын его Павел Михайлович составил состояние на текстильном деле и банковских операциях. У него было пять сыновей, из которых Павел приобрел известность своей общественной деятельностью: он основал газету «Утро России» и председательствовал в Совете промышленности и торговли и Московском биржевом комитете. После переворота 1917 г. почти всем Рябушинским удалось спастись и сохранить значительные капиталы за границей. Михаил Рябушинский (1880–1960) в Лондоне основал банк (Western Bank). Рябушинские в условиях жесткой конкуренции, не зная условий нового рынка, пытались внедриться в мировую торговлю текстилем, но потерпели поражение: «Это дело с самого начала было поставлено так, что не могло давать пользу в течение многих лет, и деятельность его нанесла окончательный удар нашему фонду»[180]. Экономический кризис начала 1930-х годов нанес окончательный удар по надеждам Рябушинских, потом они жили в бедности, распродавая вещи. Михаил занялся антикварной торговлей, зарабатывая комиссионными. Скончался он в Лондоне в больнице для бедных.

Известным членом русской колонии в Великобритании была Ариадна Владимировна Тыркова (1869–1962), которая сравнительно недавно была представлена читающей публике в России двухтомной биографией А. С. Пушкина. Ранее же ее имя совершенно не упоминалось, что и неудивительно – она всю жизнь была непримиримым противником большевистского режима и всю жизнь посвятила борьбе с ним: она верила, что большевизм рано или поздно, но неизбежно умрет.

Ариадна Тыркова была ярким политическим лидером, с завидной трудоспособностью и целеустремленностью, полностью не принимавшим марксистские идеи. Еще в старой России Тыркова участвовала в политической жизни, будучи активным членом конституционно-демократической партии: «Мы мечтали мирным путем, через парламент осчастливить Россию, дать ей свободу мысли, создать для каждого обитателя великой империи, без различия сословий и национальностей, просторную, достойную жизнь»[181].

Она родилась в Петербурге в дворянской семье. Отец ее был мировым судьей, мать из прибалтийских дворян; у них было живописное имение Вергежа, о котором она с тоской вспоминала в эмиграции.

Тыркова училась на Высших женских курсах, впоследствии занималась литературным трудом: ее статьи, рассказы и романы пользовались известностью. После 1905 г. она активно принимала участие в создании и работе конституционно-демократической партии (кадетов) и стала членом ее центрального комитета. Властная, решительная, не терпящая долгих колебаний, Тыркова заслужила прозвище «единственного мужчины в кадетском ЦК».

В 1906 г. она вышла замуж за журналиста, англичанина Гарольда Вильямса. Это был счастливый брак, основанный на общности интересов и взглядов. «Счастье маминой жизни и счастье мое и Сони, что человек такого большого внутреннего калибра появился около нас и скоро совсем вошел в нашу семью»[182], – вспоминал ее сын.

Большевистский переворот для Тырковой, как и для Вильямса, был абсолютно неприемлем, она всегда – и в России, и в эмиграции – оставалась непримиримой и активной противницей коммунизма, его идеологии и в особенности его методов. Она всегда подчеркивала, что ни при каких условиях не должно поступаться уважением к человеческой личности и свободой мысли.

Тыркова покинула Россию в марте 1918 г: тогда назревала угроза ареста – ведь она была членом Петроградской думы, находилась в центре оппозиции новому правительству, помогала офицерам выехать на юг, издавала антибольшевистскую газету «Борьба», призывавшую к вооруженному свержению власти узурпаторов. Отъезд из России не рассматривался как постоянный, «они были выкинуты событиями из России, но считали, что это только временный отъезд, только один из этапов борьбы, которую необходимо продолжать»[183].

В Англии Тыркова и Вильямс сразу же оказались в центре внимания: их непрерывно приглашали в различные аудитории рассказать о положении дел в России. Для них главным было дать понять англичанам, внушить им, «что трагические уроки неизвестной, далекой страны и безумные, преступные социалистические эксперименты крайних группировок могут послужить суровым предупреждением для других народов… Если они поймут наши ошибки, наши заблуждения и наши преступления и если, избегая их, они найдут другие пути, более верные и менее жестокие, тогда мы, русские, будем иметь хотя было утешение, что неимоверные страдания России – историческая жертва, принесенная по имя светлого будущего человечества»[184].

Эта задача была первой в ряду тех, которые стояли перед ней во все время ее вынужденной эмиграции, и, к сожалению, приходится признать, что и теперь, много лет спустя, надо доказывать эту мысль многим в мире…

Она была возмущена тем, как в Англии прибывших для переговоров посланцев-большевиков, «героев Брест-Литовска сажают на почетное место», а «король жмет руку убийцам своего брата»[185]. Многие в Великобритании не представляли себе, кто пришел к власти в России, и надеялись установить с ними нормальные отношения, она же была убеждена в том, что большевизм представляет собой мировое зло, с которым надо покончить возможно раньше.

Осенью 1919 г. Вильямса направляют на юг России в качестве корреспондента, но уже в феврале 1920 г. в связи с крахом Белого движения он и Ариадна покинули Россию и уехали в Англию.

Там она возобновляет работу в Комитете освобождения России, созданном в 1919 г. для «осведомления англичан о России вообще, о большевиках и о событиях, происходивших в России»[186], основывает благотворительное Общество помощи русским беженцам, во главе которого она стояла около двадцати лет, активно пишет в эмигрантской английской и французской прессе. С мужем Ариадна Тыркова написала роман «Полчища тьмы» («Hosts of Darkness») о событиях первых лет русской революции.

После того как в 1922 г. Вильямс стал редактором иностранного отдела газеты «Таймс», они поселились в доме № 9 на Тайт Стрит (9, Tite Street; он сохранился) в дорогом квартале Лондона Челси, недалеко от дома Оскара Уайльда. Это был своеобразный русский клуб, который посещали секретарь премьер-министра Роберт Вэнситтарт, министр авиации Семуэл Хор, служивший в британской миссии в России в 1916–1917 гг., писатели и поэты, церковные иерархи и артисты. У супругов Вильямс бывали бывшие русские министры А. В. Кривошеин, А. И. Гучков, С. Д. Сазонов, генерал А. И. Деникин и многие другие известные эмигранты.

В 1928 г. Тыркову постигло горе: Гарольд Вильямс, ее муж, преданный друг, скоропостижно скончался. Она написала о нем книгу под названием «Cheerful Giver» (что можно перевести, как «Тот, кто отдает с радостью»).

Тыркова написала три тома мемуаров: «На путях к свободе», «То, чего больше не будет» и «Подъем и крушение». К концу жизни она переехала к сыну в США и скончалась в Вашингтоне в 1962 г.

Исаак Владимирович Шкловский (литературный псевдоним Дионео), еще в царское время подолгу живший здесь, работал в качестве собственного корреспондента газеты «Русские ведомости» и сотрудничал с журналом «Русское богатство». Шкловский написал несколько книг о современной ему Англии («Очерки современной Англии». СПб., 1903; «Английские силуэты». СПб., 1905; «На темы о свободе». СПб., 1908; «Меняющаяся Англия», СПб., 1915) и печатался в английских журналах и газетах.

По его корреспонденциям и книгам вся читающая Россия знакомилась со страной политической свободы, он был англофилом и, как вспоминал о нем историк и политический деятель П. Н. Милюков, «при этом не идеализировал ни Англии в целом, ни русской эмиграции, был очень нервен и настроен скептически. Но все политические течения уважали его за его моральную стойкость и политическую честность…»

Многие имена ученых, вынужденных уехать из России, возвращены исторической памяти работами современных ученых, из которых выделяется историк Т. И. Ульянкина, статьи которой положены в основу рассказа о тех ученых, кто жил и трудился в Великобритании.

Туда уехали такие известные ученые, как гистолог Н. К. Кульчицкий, энтомолог Б. П. Уваров, математик А. С. Безикович, историки Д. Д. Оболенский, Н. Е. Андреев, Б. В. Геруа, С. А. Коновалов, М. И. Ростовцев, экономисты А. Н. Анцыферов, Ю. А. Павловский и С. П. Тюрин, богослов Н. М. Зернов, востоковед В. Ф. Минорский, биохимик Л. Л. Пастернак-Слейтер, патофизиолог В. Г. Коренчевский, инженер Ю. В. Ломоносов, геолог С. И. Томкеев, философ С. Л. Франк и др. Многие из них обосновались в известных университетских центрах Великобритании, но некоторые жили и работали в Лондоне.

Русские ученые внесли неоспоримо большой вклад в развитие науки Великобритании, некоторые были избраны в члены Лондонского королевского общества, в частности такие известные ученые, как Б. – П. Уваров, А. С. Безикович, М. И. Ростовцев и Г. В. Анреп.

Для русских ученых-эмигрантов в Великобритании важно было то, что многие из них уже пользовались известностью либо по публикациям, либо благодаря личным контактам. Борис Петрович Уваров (1888–1970), выпускник Петербургского университета, работавший на Северном Кавказе по исключительно важной проблеме распространения саранчи, уехал за границу потому, что не мог найти себе применения при новой власти. В 1921 г. в Великобритании ему предложили место главного специалиста в Бюро по энтомологии. Уварову принадлежит исключительно важная разработка теории ритмичности и цикличности размножения насекомых. Он организовал Международный центр по изучению саранчи, был руководителем Королевского энтомологического общества и удостоился титула лорда.

В Великобритании оказались крупные физиологи Г. В. фон Анреп и Б. П. Бабкин. Оба они были учениками И. П. Павлова. Анреп работал в Кембридже, а Бабкин в Лондоне.

Отцом Глеба Васильевича фон Анрепа (1889–1955) был известный токсиколог и фармаколог В. К. фон Анреп, первый ректор Женского медицинского института в Петербурге. Г. В. фон Анреп окончил Военно-медицинскую академию и еще студентом заинтересовался работами по физиологии И. П. Павлова, который командировал его в Англию, где он демонстрировал физиологические опыты. Там его приняли в члены Британского физиологического общества. Анреп участвовал в Первой мировой войне, награжден Георгиевским крестом, вступил в армию генерала Деникина и после его поражения эмигрировал в Великобританию. В Лондоне он прожил сравнительно недолго, получил степень доктора медицины, был ассистентом в колледже Лондонского университета; в 1926 г. перешел на работу в Кембридж, а в 1931 г. переехал в Каир, где работал на медицинском факультете университета.

Борис Петрович Бабкин (1876–1950) окончил Военно-медицинскую академию в Петербурге, работал в павловской лаборатории, заведовал кафедрой Новороссийского университета в Одессе, откуда его выслала советская власть вместе с другими учеными. Его пригласили в Лондонский университет, где он продолжал исследования по физиологии.

Известный ученый Н. К. Кульчицкий (1856–1925), которому принадлежит выдающийся труд «Основы гистологии животных и человека», занимался в России в Харьковском университете гистологией и был деканом медицинского факультета. Он также был попечителем Петербургского учебного округа и перед революцией министром народного просвещения. Новые власти его арестовали, но вскоре освободили и позволили вернуться в Харьков, где он спасался от голода тем, что торговал мылом, которое сам и делал. Однако ученый с семьей покинул Харьков и пешком (!) в продолжение 22 дней добирался до Севастополя, откуда на британском корабле благополучно покинул Россию.

Благодаря английским ученым, знавшим его, Кульчицкий стал профессором Лондонского медицинского колледжа и смог продолжить свои исследования. Однако он вскоре скончался от трагической случайности: по рассеянности он шагнул в лифтовую шахту и разбился. Как говорил английский физиолог Э. Смит, «трагическая смерть нашего доброго друга, последовавшая вслед за его не менее трагической жизнью, оставила в наших сердцах горечь личной потери этого замечательного, мужественного, скромного и любимого человека»[187].

Другой ученый, пользовавшийся большой известностью, Владимир Георгиевич Коренчевский (1880–1959), обладал несколькими специальностями – он был и фармакологом, и патофизиологом, и бактериологом, и геронтологом. Он с золотой медалью окончил Военно-медицинскую академию, работал на медицинском факультете Московского университета и в Петербурге в своей alma mater. Так получилось, что в 1919 г. его откомандировали в Севастополь на Биологическую станцию, откуда он смог уехать в Великобританию, где в продолжение 25 лет работал в широко известном Листеровском институте превентивной медицины. В последние годы его научные интересы переместились в область геронтологии, и он в 1945 г. основал в Оксфорде геронтологическую лабораторию. Как писали, Коренчевский «стал истинным отцом геронтологии не только в Британии, но и во всем мире».

Владимир Вячеславович Чернавин (1887–1949) был известным ученым, ихтиологом и, как и сотни тысяч советских граждан, был арестован. Как он писал в воспоминаниях, «моя судьба – обыкновенная история русского ученого, специалиста – общая судьба вообще культурных людей в СССР. Какой бы тяжкой ни казалась моя личная судьба, она легче судьбы большинства: мне пришлось меньше вытерпеть на допросе и «следствии»; мой приговор – пять лет каторжных работ, значительно легче обычного – расстрел или десять лет. Многие люди, которые подвергались пыткам и казни, были старше меня и имели гораздо большее значение в науке, чем я. Вина у нас была одна: превосходство культуры, которое нам не могли простить большевики. Я говорю о себе только потому, что другие говорить не могут: молча должны они умирать от пули чекиста, идти в ссылку без надежды вернуться и также молча умирать». В СССР он отдавал свои силы и знания на строительстве Беломорско-Балтийского канала.

Чернавин не просто выжил, что случалось редко, но, более того, смог убежать с каторги, что вообще было неслыханно: «Я бежал с каторги, рискуя жизнью жены и сына. Без оружия, без теплой одежды, в ужасной обуви, почти без пищи. Мы пересекли морской залив в дырявой лодке, заплатанной моими руками. Прошли сотни верст без компаса и карты, далеко за полярным крутом, дикими горами, лесами и страшными болотами». Чернавин перешел границу и попал в Финляндию, где его приняли, согрели, накормили и после отдыха переправили в Англию.

В Англию благополучно перебрался князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890–19?). Хотя и утверждается, что он происходит из древней семьи Рюриковичей, но княжеский титул был получен семьей только в 1861 г., а происходили они от литовского чиновника Мирского, впоследствии же Мирские приписали себе родство с князьями Святополк-Четвертинскими.

Отец Д. П. Святополк-Мирского занимал крупные посты в царствование Николая II и был назначен в апреле 1904 г. министром внутренних дел. Это назначение связывалось с ослаблением преследований прогрессивных элементов общества, но его реформы проводились совершенно непоследовательно и вызвали только крайнее раздражение реакционеров – в январе 1905 г. Святополк-Мирский был уволен.

Его сын учился в Петербурге и еще студентом напечатал книгу стихов, участвовал в Первой мировой войне, был ранен, в 1919 г. он – офицер в армии генерала Деникина, после чего эмигрировал и обосновался в Англии, где с помощью английских друзей начал преподавать в Лондонском университете. Воспитанный в семье англофилов, он довольно быстро адаптировался к новой обстановке. Его лекции были весьма популярны, он приобрел признание в литературных кругах, печатался в нескольких эмигрантских и английских изданиях, написал несколько книг литературоведческого характера. Эмиграция встретила его писания неблагожелательно: так, В. Ф. Ходасевич писал в «Современных записках», что он «хорошо усвоил самые дурные литературные приемы… большевистской и большевизанской печати».

За время жизни в Великобритании он обратился к марксизму-ленинизму и даже вступил (!) в коммунистическую партию. Неудивительным было то, что он в 1932 г. вернулся в СССР, в страну, как он выражался, «озаренную ярким светом ленинского мышления» и также неудивительным было и то, что через пять лет его арестовали. Сгинул Святополк-Мирский в ГУЛАГе, и год его смерти точно не установлен: приводятся и 1939, и 1946, и 1952 гг.

В Лондонском университете Святополк-Мирского сменил Глеб Петрович Струве (1898–1985) – из славной семьи, давшей многих известных ученых. Его прадед Василий Яковлевич Струве изучал в Дерптском университет филологию и лишь позднее увлекся физикой и математикой и стал астрономом, устроителем и первым директором Пулковской обсерватории под Петербургом. Дед Бернгард Васильевич, действительный статский советник, занимал пост астраханского и пермского губернатора, а отец Петр Бернгардович прославился как публицист и политический деятель. Он был теоретиком «легального марксизма» (и, между прочим, автором манифеста российской социал-демократической партии 1898 г.), одним из основателей конституционно-демократической партии (кадетов), сотрудником многих русских журналов, а после захвата власти большевиками – одним из идеологов Белого движения. В 1920 г. Струве эмигрировал и продолжал активно заниматься публицистикой. Его старший сын Глеб Петрович воевал в Добровольческой армии, а в 1918 г. вместе с отцом перешел финскую границу и попал в Англию. Учился в Оксфордском университете, жил в Праге, где отец его редактировал журнал «Русская мысль», потом в Берлине и в Париже. Вернувшись в 1932 г. в Великобританию, он преподавал русскую литературу в Школе славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета, а в 1946 г. переехал в США, где был профессором славистики в Калифорнийском университете.

Струве приобрел большую известность работами по истории русской литературы: его книга «Русская литература в изгнании» – основное справочное пособие по эмигрантской литературе. Он занимался переводами русских авторов, научной подготовкой изданий собраний сочинений русских авторов – Ахматовой, Мандельштама, Пастернака и др. Он знакомил английскую публику и с советскими писателями – М. Волошиным, Б. Зайцевым, А. Белым, М. Шолоховым, В. Катаевым, К. Фединым. Струве интересовался пушкинистикой, он опубликовал ценную работу по пушкинским документам в британских архивах. Ему принадлежит и интересная статья о семье русского посла в Великобритании графа С. Р. Воронцова[188].

* * *

С эмиграцией в Великобритании и, в частности, в Лондоне, были связаны известные деятели искусства. Многие из них провели здесь только короткое время, но некоторые нашли в Великобритании вторую родину. Здесь поселились такие деятели искусства, как балерины А. Павлова, Т. Карсавина, режиссер Ф. Ф. Комиссаржевский, художник Б. В. Анреп и многие другие.

В этой главе будет рассказано о тех, кто жил и работал в Лондоне.

С Англией оказались тесно связанными судьбы двух братьев Анреп – Глеба и Бориса, названных именами почитаемых русских святых-братьев. Глеб стал крупным физиологом, а его брат получил известность как живописец, и в особенности как мозаичист, создавший в Лондоне несколько крупных композиций.

Борис Анреп окончил известное училище правоведения и юридический факультет Петербургского университета, но увлекся искусством мозаики. Получив художественное образование в Париже и Эдинбурге, он поселился в Лондоне, где в 1913 г. состоялась его выставка, сделавшая его имя известным. В 1914 г. Анреп получил огромный и ответственный заказ на создание фресок Вестминстерского католического собора, главного в римско-католической церкви Великобритании, над которыми он работал на протяжении многих лет. Он выполнял частные заказы: так, ему предложили создать мозаику в доме известного живописца Августа Джона (Augustus John) в Челси (теперь она находится в музее Виктории и Альберта), а в 1921 г. композицию в церкви военного колледжа Сэндхерст. Мозаики Бориса Анрепа можно увидеть в греческой православной церкви св. Софии на Московской улице (Moscow Road), в вестибюле Банка Англии на Треднидл-стрит (Threadneedle Street). Эта последняя даже попала в роман Яна Флеминга «Голдфингер» при описании того, как Бонд – Джеймс Бонд – вошел в здание Банка, чтобы выслушать лекцию о мировом золоте: «Бонд поднялся по ступенькам, вошел через красивые двери в большой холл Английского банка и огляделся по сторонам. Под ногами лежала золотистая мозаика работы Бориса Анрепа, на двадцатифутовых арочных окнах росли зеленая травка и герань, слева и справа все было выложено полированным хонтонвудским камнем, а над всем этим витал запах огромных денег». Несколько мозаик находятся в Вестминстерском соборе, в частности, в часовне Причастия (Blessed Sacrament).

Мозаики Анрепа экспонируются в крупных художественных галереях. Например, в галерее Тейт им выложен мозаичный пол на темы «Proverbs of Hell» («Пословицы ада») в зале художника, гравера и поэта Уильяма Блейка, в продолжение августа–сентября 1923 г. После открытия этого зала Анрепа называли самым лучшим мозаичистом своего времени.

Самое значительное произведение Анрепа находится в Национальной галерее – это 50 мозаичных картин, над которыми он работал между 1926 и 1952 г. Они представляют собой четыре аллегорических цикла – 12 картин в восточном вестибюле «Удовольствия жизни» (1929) и «Труды жизни», также 12 картин, находящихся в западном вестибюле (1928), 15 картин в северном вестибюле, представляющих «Современные добродетели» (1952), и 11 картин на площадке лестницы «Пробуждение муз» (1933). В последних двух циклах Анреп поместил изображения своих современников, среди которых писательница Вирджиния Вулф в виде музы истории, актриса Грета Гарбо – музы трагедии, философ Бертран Рассел, олицетворяющий «Ясность», физик Резерфорд – «Любознательность», тут же и Уинстон Черчилль – «Вызов», поэт Томас Эллиот – «Отдохновение», балерина Марго Фонтейн – «Наслаждение», астрофизик Фред Хойл – «Поиск».

В аллегорических медальонах – названия самых известных детских книг. К ним автор отнес «Остров сокровищ», «Робинзона Крузо», «Путешествия Гулливера» и «Алису в Стране чудес».

В Национальной галерее есть даже портрет Анны Ахматовой, который помещен в медальон с надписью «Сострадание» в виде ангела, летящего над руинами блокадного Ленинграда. Рядом – автопортрет «Здесь я лежу», изображающий будущую могилу художника.

Ахматова и Анреп были увлечены друг другом, но их близость не продолжалась долго. Борис Анреп уехал в Англию, в России все переменилось, и жизни их разошлись надолго – встретились они лишь в 1965 г., когда Ахматову выпустили за границу. Она, конечно, была уже не той, с которой он расстался 50 лет назад, но, как вспоминал он, при встрече у него так стучало сердце и перехватывало дыхание, что он с трудом понимал, о чем она говорила. Анреп боялся, что она вспомнит о кольце, которое подарила ему тогда, а он потерял его во время бомбежки и очень переживал.

Единственный акростих Ахматовой посвящен Борису Анрепу:

Бывало, я с утра молчу

О том, что сон мне пел.

Румяной розе и лучу

И мне – один удел.

С покатых гор ползут снега,

А я белей, чем снег,

Но сладко снятся берега

Разливных мутных рек.

Еловой рощи свежий шум

Покойнее рассветных дум.

Кроме Ахматовой, из известных русских есть портрет балерины Лидии Лопуховой, изображенной в виде Терпсихоры, музы танца.

В центральном вестибюле мозаичный пол состоит из мифологических и аллегорических фигур, портретных изображений современников художника. Многие из изображенных Анрепом людей здравствовали в то время, когда мозаики поставили в вестибюле галереи, и было довольно необычно ходить по портретам тех, кто в то время еще жил. Некоторые отнеслись к этому с юмором: как писал граф Джовитт своему другу, «помимо эстетической ценности моего портрета, помимо того, что в нем есть большое сходство с оригиналом, есть и определенная в нем польза: когда вы будете на меня раздражены, можете пойти и потоптаться на моем лице»[189].

О Борисе Анрепе так отзывался журнал «Vogue» в 1928 г.: «Его работы украсили наши известнейшие здания, и в этом его вечный и уникальный вклад в культуру нашего времени. По существу, в одиночестве среди современных художников он возродил утерянное искусство, дал новую жизнь традициям Золотого века христианского искусства мозаичных фресок. Он продолжает ранние византийские традиции, которые до сих пор живы в России, и в то же время следует великолепным образцам, которые можно видеть в храме Св. Марии Маджоре в Риме, в Равенне и Палермо. Он изобразил современность средствами, которые принято было считать ушедшими в невозвратное прошлое»[190].

Мастерская Бориса Анрепа находилась в Хемпстеде и была разрушена во время немецкой бомбежки. Потом он переехал в Париж и работал там в своей мастерской, но продолжал исполнять английские заказы.

* * *

Художник, о котором до недавнего времени никто не знал в России, чьи лучшие произведения были созданы в эмиграции, – Наум Габо (1890–1977) работал в России всего пять лет, с 1917 по 1922 г. – и был в то время одним из лидеров абстрактного направления в искусстве (скульптуре). В 1922 г. терпимое отношение к новому искусству со стороны коммунистов изменилось – его мастерскую закрыли, лекции его прекратились, работы не было, и он эмигрировал. В Лондоне Габо жил с 1936 г., поселился в Хемпстеде, где находились и мастерские его друзей, единомышленников и сотрудников – Генри Мура, Барбары Хепуорт и др. Он издавал журнал, много работал, часто выставлял свои скульптурные работы, характерные оригинальными абстрактно-чистыми формами. В 1946 г. он переехал в США[191].

В Лондоне жил один из самых замечательных художников «серебряного века» М. В. Добужинский. Мстислав Валерьянович Добужинский (1875–1957) был одним из известных художников, в молодости примкнувшим к группе «Мир искусства».

Он принадлежал к старинному литовскому роду, молодость свою провел в России – его отец был артиллерийским офицером, по службе переезжавшим из одного города в другой. Сын родился в Новгороде, а детство провел в Петербурге. Он много рисует, занимается в частной школе, а также в центре художественной жизни Европы – в Мюнхене.

Со временем его работы, особенно графические, приобретают большую известность. Он работает также и для театра, оформляя постановки в петербургских и московских театрах.

В 1924 г. через литовского посла получает возможность покинуть Советскую Россию, и с тех Добужинский живет за границей. Он активно работает в театрах Берлина, Парижа, Каунаса и других городов Европы, проектирует интерьеры частных домов, преподает в художественных студиях.

В 1935–1937 гг. Добужинский жил в Лондоне, создал серию портретов артистов русского балета, ряд городских пейзажей (ему принадлежат несколько лондонских зарисовок, в частности колонны The Monument), работал над великолепными декорациями в театре Сэдлерс Уэллс (Sadler’s Wells), которые, к сожалению, сгорели во время пожара театра в 1939 г. Его работы приобретаются музеем Виктории и Альберта и Британским музеем.

В 1939 г. он уезжает в США и в связи с началом войны и оккупацией Литвы уже не возвращается на родину. После войны в основном живет в США и много работает там, но часто посещает Европу, в частности Великобританию.

Скончался он 20 ноября 1957 г. в Нью-Йорке.

Как вспоминал его сын, Добужинского тянуло из США в Европу, но «больше всего привлекала его Англия, где он хорошо себя чувствовал. Уклад жизни в стране его любимого Диккенса, где всюду столько чудесной старины, был гораздо ближе ему по духу, а среди англичан у него были добрые друзья и искренние почитатели».

В Лондоне Добужинский останавливался в помещении Пушкинского клуба на Кенсингтон-парк-гарденз (Kensington Park Gardens). Он читал там лекции, девять раз выступал с воспоминаниями, в клубе было организовано несколько выставок художника, а после его кончины устроили вечер его памяти, на котором в числе выступающих была балерина Тамара Карсавина, давнишний его друг.

* * *

В Лондоне создал свои лучшие работы выходец из России архитектор Бертольд Любеткин (1902–1990). Он окончил московский ВХУТЕМАС, его учителями были Родченко и Татлин. Любеткин в 1922 г. покинул Советскую Россию, работал в Берлине и Париже с известными мастерами архитектуры. В Лондоне он жил с начала 1930-х гг. Любеткин считается одним из выдающихся мастеров конструктивизма – Королевское общество архитекторов учредило в его честь премию, которой награждаются лучшие архитекторы.

К его наиболее известным постройкам относятся жилые районы High Point 1 and 2 в районе Хайгейт (1936, 1938; North Hill), с неожиданными вставками в виде кариатид Эрехтейона, здания в Лондонском зоопарке (созданные под влиянием композиций художника Наума Габо). В 1935–1938 гг. он строит центр здоровья в районе Финсбюри, на улице Пайн-стрит (Finsbury Health Centre, Pine Street). Возводится и Prior Green Estate (1937, 1943–1957; Collier Street), Spa Green Estate (1950, Rosebery Avenue), террассные дома (1935, 85–91 Genesta Road), частный дом в Сиднэме (Sydenham).

Памятник Ленину – единственный в Лондоне – был поставлен на площади Холфорд (Holford Square) по проекту Любеткина. В 1942 г. во время совместной борьбы против фашизма его открыл советский посол в Великобритании И. М. Майский. Потом памятник пришлось убрать, так как его постоянно пытались сломать или искалечить.

Один из самых выдающихся архитекторов своего поколения Бертольд Любеткин оказал огромное влияние на многие поколения английских архитекторов.

* * *

Известный русский композитор Николай Метнер (1879/1880– 1951) на долгие годы оказался связанным с Лондоном.

Николай Карлович Метнер родился в Москве в семье директора текстильной фабрики, рядом с которой в Большом Саввинском переулке в старинном доме жила большая семья Метнеров. Николай рано начал заниматься на фортепиано, поступил в Московскую консерваторию и окончил ее с золотой медалью. Он занимается композиторской деятельностью, выступает, становится вместе с его другом Рахманиновым одним из самых востребованных пианистов.

В 1919 г. новая власть выселяет Метнеров, и Николай уезжает на гастроли за границу, где выступает в концертах. В 1920-х гг. его исполнительская деятельность проходит в Европе, и Метнер даже получает разрешение в 1927 г. совершить концертное турне по Советскому Союзу, которое прошло с большим успехом. Он даже хлопочет о возвращении на родину, но ему без всякого объяснения отказывают в визе.

В 1930-е гг. он мало выступает, его произведения почти не исполняются – в моде новая музыка, имеющая мало общего с классикой, которой композитор, убежденный консерватор и непримиримый враг безудержного модернизма, был привержен всю свою жизнь. Свое отношение к новой музыке он объясняет в книге «Мода и муза», не потерявшей значение и сейчас.

В октябре 1935 г. Метнер переезжает из Франции в Великобританию, в ту страну, где его горячо приветствовали музыкальные любители в 1920-х гг. В Лондоне он покупает небольшой дом на севере города, на улице Уентворт-роуд (69, Wentworth Road) и живет там до кончины (на доме помещена мемориальная доска).

Современники видели в нем «человека редкого обаяния и своеобразнейшего художника-композитора и пианиста… Отпечаток высокого интеллекта, внутреннего воодушевления, богатой фантазии, был характерен и для исполнительского облика Николая Карловича, и для его композиций, где мысль и чувство сосуществовали в чудесном единстве»[192]. Его друг Рахманинов называл его «самым гениальным из всех современных музыкантов» и неоднократно подчеркивал, что «произведения этого действительно великого композитора… изумительно свежи и современны»[193].

В последние годы жизни Метнер мало концертирует, его сочинения не пользуются успехом, ему живется трудно, пока не случается нечто неожиданное… Студент Оксфордского университета, индус по национальности, по дороге домой останавливается у сестры, обучающейся музыке в Берлине, слышит фортепианное произведение Метнера, которое его просто очаровывает. Студент оказывается сыном богатейшего магараджи Майсора и после того, как сам становится магараджой, решает издать все сочинения Метнера…

В конце 1940-х гг. Метнера пригласили дать цикл концертов в США, но он не смог принять приглашение – помешала серьезная сердечная болезнь. Метнер скончался 13 ноября 1951 г. и был похоронен на Хендонском кладбище (Holders Hill Road); на его могиле – надгробие работы известного художника М. В. Добужинского.

Как писал известный музыкальный критик Л. Л. Сабанеев, «в его лице русская музыка потеряла очень самобытного, очень личного, очень индивидуального, глубокого и глубоко честного художника, рыцаря музыки без страха и упрека».

* * *

Из артистов, поселившихся в Лондоне, первое место по численности занимают артисты балета. Гастроли дягилевской труппы, отдельных русских артистов – Т. П. Карсавиной, О. И. Преображенской, М. Ф. Кшесинской, А. Павловой, Л. Л. Новикова, М. М. Мордкина, постановки известных хореографов М. М. Фокина и А. А. Горского познакомили английскую публику с русским балетом, который стал необыкновенно популярен и дал мощный импульс развитию британского национального балета.

Самая известная из русских балерин Анна Павлова, казалось бы, не обещала выдающихся достижений в то время, когда она училась в знаменитой Императорской балетной школе в Петербурге. Но талант, соединенный с упорным, самоотверженным трудом, и хорошие учителя совместно создали чудо балета, единственную в мире Анну Павлову.

Павлова участвовала в постановках талантливого балетмейстера М. М. Фокина, который нашел в ней лучшую исполнительницу своих замыслов: знаменитый танец «Умирающий Лебедь», ставший как бы эмблемой Павловой, они создали вдвоем. Павлова участвовала в первом дягилевском сезоне и именно ее художник Валентин Серов изобразил на афише «Русских сезонов», но сотрудничество с авторитарным Дягилевым не сложилось. Павлова полностью отдалась гастролям, проходившим в самых разных странах мира.

Своим постоянным местом проживания она выбрала Лондон. Впервые она выступила в Лондоне в 1910 г., и ее антрепренер сначала платил ей 100 фунтов в неделю, но в первый же вечер она произвела сенсацию. «Это был успех, – вспоминал антрепренер, – какого на моей памяти не имел ни одни артист; скоро я стал платить ей 1200 фунтов в неделю»[194].

Анна Павлова купила в 1912 г. дом в Лондоне, первоначально предназначавшийся для детской балетной школы, но позднее служивший ей прибежищем в нечастые перерывы между гастрольными поездками. В доме были высокие и просторные комнаты, за домом простирался участок в шесть акров (около 2,5 га) с искусственным озером, в котором плавали лебеди. В доме она отдыхала и устраивала приемы для друзей. Князь Феликс Юсупов вспоминал о днях своей молодости: «В те дни в Лондоне находился Дягилев с балетной труппой. Карсавиной, Павловой, Нижинскому рукоплескали в Ковент-Гардене. Многих артистов я знал лично, а с Анной Павловой и дружил. Я встречался с ней ранее в Петербурге, но тогда мал был еще оценить ее. В Лондоне я увидел ее в "Лебедином озере" и был потрясен. Я забыл Оксфорд, учебу, друзей. День и ночь думал я о бесплотном существе, волновавшем зал, зачарованный белыми перьями и кровавым сверкавшим сердцем рубина. Анна Павлова была в моих глазах не только великой балериной и красавицей, а еще и небесной посланницей! Жила она в лондонском пригороде, в красивом доме Айви-Хаус, куда хаживал я часто. Дружба была для нее священна. Из всех человеческих чувств она почитала ее благороднейшим. И доказала мне это за годы наших с ней частых встреч. Она понимала меня. "У тебя в одном глазу Бог, в другом – черт», – говорила она мне"».

В этом небольшом уютном доме, поставленном торцом к линии улицы Норт Энд-роуд (North End Road) с 1974 г. находился музей Анны Павловой, а теперь он принадлежит Еврейскому культурному центру, который показывает небольшую экспозицию, посвященную Анне Павловой.

Ее гастрольные поездки были тяжелой работой: как говорила одна из балерин, принимавшая участие в гастролях по Англии в 1911 г., «турне продолжалось 11 недель, в течение которых мы посетили 20 городов… Часто приходилось выступать по два раза в день: утром в одном городе, вечером – в другом… А. П. Павловой приходилось танцевать по 14 номеров в день»[195].

Сезон 1931 г. должен был начаться в Гааге, но Павлова простудилась и 23 января 1931 г. ее уже не стало. Рассказывают, что, умирая, она попросила приготовить для нее костюм Лебедя. Ее прах похоронили на лондонском кладбище Golden Green – в нише поставлена урна и рядом две лебединые фигурки.

* * *

Также в дягилевской труппе выступала другая знаменитая балерина – Тамара Карсавина (1885–1978), но, в отличие от Павловой, остававшаяся в его труппе.

Она, как и многие другие знаменитые балерины, окончила Императорское балетное училище в Петербурге и выступала в Мариинском театре. В 1918 г. – она в эмиграции, как и ее старший брат, известный религиозный философ Л. П. Карсавин, которого выслали из советской России в 1922 г. Он жил и преподавал в Вильнюсе, а после аннексии Литвы Советским Союзом был арестован и умер в тюрьме.

В отличие от него Тамаре Карсавиной повезло – она выбрала для себя Англию. Не зная ни слова по-английски, она сначала чувствовала себя одинокой, но вскоре жизнь в новой стране, отношение к ней ее новых друзей показали ей, как Карсавина писала в мемуарах, «действенную доброту сердца, присущую англичанам». После многих лет, проведенных в этой стране, она с правом считала, что «вы не найдете более верной в своих привязанностях страны, чем Англия».

Красавина танцевала в труппе Дягилева до 1927 г., а в 1931 г., оставив сцену, занималась постановкой балетов, репетировала со многими молодыми балеринами, и в частности с знаменитой впоследствии Марго Фонтейн, переводила, писала книги и статьи по методике классического танца. Она была вице-президентом Королевской академии танца. Т. П. Карсавина жила в Лондоне в доме № 4 на улице Кингли-стрит (4, Kingly Street) и в доме 108 на улице Фрогнл (108, Frognal), на котором помещена мемориальная доска с надписью: «KARSAVINA, Tamara (1885–1978), Ballerina, lived here. 108 Frognal, NW3 Camden 1987».

* * *

В Лондоне с 1913 по 1934 г. жила одна из звезд дягилевского балета Серафима Астафьева (1876–1934). Она была солисткой Мариинского театра, ушла в антрепризу Дягилева и пользовалась там большим успехом, но в 1913 г. переехала в Великобританию, открыла в Лондоне балетную школу, которая оказала значительное влияние на развитие английского национального балета.

Она жила на оживленной Кингс-роуд, в доме, стоящем несколько в глубине от линии улицы, под № 152 (152, King’s Road). На доме мемориальная доска, в тексте которой она названа Серафиной и княгиней: «ASTAFIEVA, Princess Seraphine (1876–1934) Ballet dancer, lived and taught here».

* * *

Знаменитый танцовщик Вацлав Нижинский (1889(1890)–1950) прославился еще молодым своей техникой (прыжки его сравнивали с полетом), выразительностью пластики и пантомимы, но многие его роли вызывали ожесточенные споры, публика и критики обвиняли его в профанации балета. Он прожил 60 лет, и эти годы поделились на четыре части: десять лет взросления, десять лет учебы, десять лет триумфального танца и тридцать лет забвения, которые провел в доме для сумасшедших.

Последние годы Нижинский жил в приморском городке Растингтон, к югу от Лондона (Rustington, Sussex). Его отпевали 14 апреля 1950 г. в Лондоне в католической церкви св. Джеймса (St. James’s Church, George Street), мрачноватое готическое здание которой находится у площади Манчестер, недалеко от Оксфорд-стрит.

Похоронили его на кладбище Мерилебон на Финчли-роуд (St Marylebone Cemetery in the Finchley Road), но через три года по настоянию Сержа Лифаря (известного артиста балета) тело Нижинского перенесли на кладбище Монмартр в Париже.

* * *

Судьба балерины Лидии Лопуховой (1892–1981) сложилась необычно, но начало ее карьеры ничего особого не предвещало – дочь капельдинера была отдана в балетное училище, выступала в Мариинском театре, ездила на гастроли за рубеж. Она, как и Павлова и Карсавина, также танцевала в дягилевской труппе, но не была такой известной. Дягилев придумал ей другую фамилию – Лопокова, которая, надо думать, легче произносилась и писалась за границей.

В Великобритании Лопокова впервые выступила в 1918 г., и тогда ее увидел Джон Мейнард Кейнс, будущий знаменитый экономист и государственный деятель, с которым оказалась связана вся ее жизнь.

С 1925 г. Лопухова-Лопокова жила постоянно в Великобритании, Кейнс и она стали мужем и женой в августе 1925 г. Он познакомил ее с кембриджскими друзьями, образовавшими так называемый блумсберийский кружок, называвшийся по лондонскому району Блумсбери, где они жили. Она отличалась от его друзей-снобов по интеллекту, но никто не мог сравниться с ней по открытости, доброжелательности и, конечно, отношению к Мейнарду Кейнсу. Она была именно той женой, которая ему была нужна, другом и помощником. Он писал ей еще до замужества: «…я размышлял о твоих достоинствах – как же они велики. Как обычно, задавался вопросом: как тебе удается быть столь мудрой? Ты, должно быть, провела много времени, откусывая от яблок и беседуя со змием! Но я также думал, что ты сочетаешь в себе все возрасты – глубокую старуху, мать семейства, дебютантку, девушку, младенца; так что ты создание универсальное»[196].

Мейнард и Лидия прожили счастливую жизнь. Их лондонским адресом был дом № 46 на площади Гордон-сквер (46, Gordon Square) недалеко от Лондонского университета и площади Блумсбери, а загородным – поместье Тилтон на юге Англии недалеко от Брайтона. На городском доме прикреплена мемориальная доска в честь известного экономиста.

Кейнс страдал сердечным заболеванием и скончался 21 апреля 1946 г. «Теперь без него мне так одиноко. Свет погас», – писала Лидия.

Она пережила его на тридцать пять лет и умерла 8 июня 1981 г.

* * *

В России были известны брат и сестра Кякшт (Kiakstas) – Георгий и Лидия. Они родились в семье литовского крестьянина, окончили Петербургское балетное училище и стали прекрасными артистами балета. Оба они покинули Россию еще до событий 1917 г.

Лидия Кякшт (1885–1959) с 1908 г. жила в Лондоне, выступала в нескольких театрах, организовала труппу «Балет английской молодежи», преподавала в школе театра «Сэдлерс-Уэллс» и в школе Н. А. Николаевой-Легат. Она жила на улице Гревилль-плейс, недалеко от Риджентс-парк (4, Greville Place) в трехэтажном, отдельно стоящем красивом доме № 4, который сохранился. Л. Г. Кякшт преподавала в одной из лучших русских балетных школ, которую основал Н. Г. Легат.

Николай Легат (1869–1937), сам прекрасный танцор, обладавший безукоризненной техникой классического танца, с 1922 г. находился в эмиграции. В Лондоне, где он жил с середины 1930 г., он открыл балетную школу, которой впоследствии руководила его жена Н. А. Николаева-Легат. В школе учились такие артисты, как Н. де Валуа, А. Маркова, М. Фонтейн, Ф. Аштон. Некоторое время она находилась в переулке Биллитер-сквер (Billiter Square) в Сити.

* * *

Если русские балетные звезды буквально создали английский национальный балет, то роль драматических актеров была менее значительной.

В Великобритании последние годы жизни работала артистка Лидия Яворская, в 1894–1895 гг. очень близкий друг Чехова. Впервые в Лондоне она была с гастролями в 1909 г., когда возник интерес к творчеству Чехова. Она также играла в пьесах Л. Н. Толстого, в частности по роману «Анна Каренина», в постановке которой помогали русские толстовцы, жившие в Англии, и, как отмечали и английские и русские рецензенты, постановка была очень удачной. «Я провел вчера вечер в России, – писал один из них, – Россия была в центре Лондона…»

В 1918 г. Яворская ненадолго приезжает в Россию и возвращается в Великобританию, где еще некоторое время выступает, но покидает сцену из-за тяжелой болезни и умирает в Брайтоне, еще не старой, в 1921 г.[197].

* * *

Существенное влияние на английскую сцену оказал режиссер Ф. Ф. Комиссаржевский (1882–1954), который активно участвовал как переводчик пьес и постановщик в работе театра своей сестры, выдающейся актрисы Веры Комиссаржевской в Петербурге. В Москве он организовал собственный театр, названный им по имени сестры (он находился в Настасьинском переулке у Тверской улицы). Его постановки обращали на себя внимание стремлением к обобщению и условностям, модернистским новинкам, многие становились заметными событиями и вызывали либо ожесточенную критику, либо одобрение знатоков. В 1919 г. он уехал в Шотландию для участия в театральном фестивале, вернулся в СССР в 1926 г., но сумел вновь уехать. В Лондоне он ставил многие спектакли и открыл для английской сцены Чехова. В 1939 г. Комиссаржевский уехал в США.

Русские послы

До XVIII в. постоянных посольских отношений между Англией и Россией не было, и если раньше в Англию наезжали чрезвычайные гонцы с какой-либо миссией, то она, как правило, была однократной и рассчитанной лишь на короткое пребывание.

Можно сказать, что в Англии первым постоянным послом России был Андрей Артамонович Матвеев, прибывший в Лондон с задачей добиться признания завоеваний России в начале XVIII в. Вот ему-то и повелели ехать в Англию «в посольском характере».

Андрей Матвеев был сыном наставника и друга царя Алексея Михайловича, Артамона Сергеевича Матвеева, одного из самых образованных его придворных, московский дом и обычаи которого во многом отличались от других. Иностранец Якоб Рейтенфельс, описывая Москву, отметил, что в Белом городе много «…домов бояр и иностранцев, каменных и деревянных, весьма красивых на вид и с садами» и не преминул отметить, что «из них всех пальма первенства, вполне заслуженно, принадлежит изящнейшему дворцу боярина Артамона Сергеевича»[198]. Другой иноземец, секретарь австрийского посольства Адольф Лизек, побывавший в Москве в 1675 г., вспоминал о том, что переговоры с послом велись в доме у Матвеева: «Потолок залы был разрисован; на стенах висели изображения Святых Немецкой Живописи; но всего любопытнее были разные часы с различным исчислением времени… Едва ли можно найти что-нибудь подобное в домах других Бояр. Артамон больше всех жалует иностранцев (о прочих высоких его достоинствах говорить не стану), так что Немцы, живущие в Москве, называют его своим отцом; превышает всех своих соотчичей умом, и опередил их просвещением»[199]. По словам Ключевского, именно боярин Артамон Сергеевич Матвеев – «первый москвич, открывший в своем по-европейски убранном доме нечто вроде журфиксов, собрания с целью поговорить, обменяться мыслями и новостями, с участием хозяйки и без попоек, устроитель придворного театра». Усвоению передовой культуры способствовало и то, что Матвеев был женат на шотландке Марии Гамильтон (по жене он находился в родстве с Нарышкиными: ее племянница была замужем за Федором Полуэктовичем Нарышкиным).

В московском доме Матвеева в Армянском переулке, напротив церкви Николы в Столпах, разыгрывались дворовыми людьми театральные пьесы, давались концерты, и царь смотрел и слушал с охотою, как они играли на «фиолях, органах и на страментах и танцевали». У Матвеева царь Алексей Михайлович, по преданию, «высмотрел» воспитанницу боярина Наталью Нарышкину. После смерти первой жены она стала царицей и матерью Петра Великого. Матвеев получил еще большее значение – стал «ближним боярином», или, как называли его иностранцы, «первым министром», главой многих важных приказов.

При Федоре, сыне царя Алексея Михайловича от первого брака с Марией Милославской, ее родственники взяли верх – А. С. Матвеева сослали на север, подальше от Москвы. После смерти Федора Алексеевича он возвратился в Москву, но только с тем, чтобы погибнуть от рук взбунтовавшихся стрельцов – его подняли на копья и выволокли из Кремля на Красную площадь, где останки подобрал верный слуга-арап и похоронил у приходской церкви Николы в Столпах рядом с домом. Его шестнадцатилетний сын Андрей запомнил эти трагические события и описал их много позже.

При Петре I Андрей Матвеев стал его активным сотрудником, много лет проведшим на дипломатической службе, – послом в Англии, Германии, Голландии, Австрии, Франции. В России он занимал важные посты президента Юстиц-коллегии, Морской академии, Московской сенатской конторы. В 1727 г. Андрей Артамонович вышел в отставку и через год, 16 сентября 1728 г., скончался. Его также похоронили у церкви Николы, где позднее его родственник канцлер Николай Петрович Румянцев соорудил рядом с церковью усыпальницу (и ее, и церковь снесли в советское время).

В Англии Матвеев вел переговоры по заключению русско-английского договора о дружбе, которые, однако, закончились неудачно. Вдобавок к этому он вступил в споры с вольной английской прессой. Его, истинного россиянина, несказанно возмущало, как это безответственные писаки могут рассуждать обо всем, о чем им хочется – видите ли, Карл XII намерен свергнуть царя Петра, посадить на трон царевича Алексея и (совсем уж из ума выжили!) ввести в России конституцию! Русский посол потребовал наказать всех причастных к публикации – и сочинителя, и издателя, и типографщика, но к нему не прислушались, и свобода печати в Англии, несмотря на наскоки русского посла, осталась незыблемой.

Однако самый неприятный эпизод произошел накануне отъезда Матвеева – около 9 часов вечера 21 июня 1708 г., когда его пытались наказать за неуплату долгов. Матвеев жил недалеко от Сент-Джеймской площади (St. James Square) на улице Пэлл-Мэлл (Pall Mall) в доме герцога Нортумберлендского, предоставленном ему английским правительством. Посол весьма эмоционально описал свои злоключения: «Когда я из Сенжерменской к улице от двора дука Болтона с каретой переезжал, необычайной ночью три человека напали на меня, со свирепым видом и зверообразным озлоблением, и, не показав мне никаких указов, не объявя причины, карету мою задержав и лакеев в либерее моей разбив, вошли двое в карету мою, а третий стал в козлах, и велели кучеру, как наискорее, мчать меня неведомо куды. Несмотря я, что те люди разбойнически напали на меня вне всякой наименьшей причины от меня им и которых я николи знал, а особливо же, что меня в карете стали бить, шпагу, и трость, и шляпу отбили, уразумел, что злой и наглой мне смерти от них конец будет последовать. Через все силы мои стал я кричать воплем великим, в которое время в карете те плуты меня также били, и держали за ворот, и платье изодрали с таким барбарством, как описать не могу. На тот крик мой на улице, Шарлестрит названной, близ оперы собравшийся народ, услыша такое неслыханное в свете публичному министру оскорбление, насилу мою карету, овладенную от тех плутов, удержали и вывели меня из кареты, безобразно разбитого, в таверну… Те плуты, увидя свое злочинство, избояся себе от народа великой беды, объявили причину, что я будто по причине и по письму, им данного от правительства купеческого, шерифа именуемого, за долг двум купцам, угольному и кружевному, в 50 фунтов, они меня взяли за арест. С того кабарета, т. е. таверны, они, взяв меня по расходе людей и кинув в извозничью карету, повезли в дом, где в великих долгах арестуют людей, и, если б один лекарь, францужанин, прозвищем Лафаш, не случился при том и в карету со мною не сел, я, чаю, что те плуты-бальи[200] своими бы людьми умертвили меня или куда безвестно завезли»[201].

Это событие разбиралось в парламенте, и результатом его было принятие билля, определившего нормы международного права о недопущении насильственных действий против послов иностранных государств.

Матвеев в июле 1708 г. покинул Англию.

В 1710–1711 гг. в Лондон был послан известный деятель петровского царствования князь Борис Иванович Куракин (1676–1727), свояк царя Петра через Евдокию Лопухину, на сестре которой Ксении был он женат. Он с детства находился при дворе, принимал участие в «потехах» Петра, в Азовском походе, в Нарвском сражении, командовал Семеновским полком под Полтавой, и все эти военные подвиги совершил человек со слабым здоровьем, с малых лет жестоко болевший: «По вся годы лежал огневою и лихорадкою много времени», и, что удивительно, выздоравливавший после таких необычных лечебных процедур, как, например, та, которую он описал в автобиографии: «Людям своим велел принесть воды самой холодной, со льдом, ушат, а сам лег на постелю и велел себя поливать в таком самом жару, аж покамест пришел в безпамятство и уснул. И заснув, пробудился от великого холоду и озяб; и потом велел себя положить к печи и окутать. И пришел в великий пот и спал чуть не целыя сутки. И по том сну пробудясь пришел в великую тощету и слабость; а жару и ознобу или какой лихорадки и огневой больше не послышал в себе, только в великой слабости был, так что не мог ходить дня с четыре; и потом имел великий апетит до яденья».

Куракин бывал во многих европейских странах с разными поручениями от царя – так, в Риме ему было поручено настоять на непризнании Лещинского польским королем; он принимал участие во многих важных конференциях, проявляя такт, ум и политическую зрелость.

Он, будучи одним из самых образованных людей своего времени, оставил дневник, а также очерк истории петровского царствования и множество записок по разным вопросам. Куракин завещал построить военную богадельню в Москве, здание которой сохранилось (за исключением церкви) на Новой Басманной улице.

Куракин написал любопытные записки о своем пребывании в Англии.

Послом в Англии в 1711–1713 гг. был некий надворный советник Альбрехт фон дер Лит, не оставивший памяти о себе, его в 1714–1716 гг. сменил барон Бертрам фон Шак из Голштинии, который стал известен тем, что вмешивался в переговоры Англии и Дании, не имея никаких полномочий от русского правительства, почему и был заменен в 1716 г. Федором Павловичем Веселовским, с которым связана такая, вполне в русских традициях, история.

Дело было в том, что его брат Абрам, резидент при венском дворе, подозреваемый в участии в деле царевича Алексея, узнал о жестоких пытках и казнях тех, кто в какой-либо степени был замешан в его замыслах, бежал из Вены и скрывался в Англии, став невозвращенцем. Петр I потребовал, чтобы оба брата Веселовские – он и Федор – вернулись в Россию, но получил отказ. Тогда он уволил Федора Веселовского с поста посла, назначил другого, Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, и потребовал от английского правительства уже насильственной выдачи Веселовских. Однако получил в полном соответствии с традициями английской демократии следующий ответ: «Английский король не может исполнить просьбы царя, не нарушая права убежища, которое должно оставаться неприкосновенным у всех народов, тем более, что лица, о выдаче которых требует царь, не были ни судимы, ни приговорены к наказанию»[202].

Ответ этот был воспринят в Петербурге вполне в соответствии с русской практикой: в России не привыкли уважать права человеческой личности, и отправили в Англию резкое и настолько оскорбительное письмо, что в ответ на него английское правительство было вынуждено отозвать своего посла из России и выдворить русского посла М. П. Бестужева-Рюмина. Таким образом, он провел совсем немного времени в Лондоне в качестве посла: 6 июня 1720 г. получил аудиенцию у короля Георга I, а 14 ноября статс-секретарь Джеймс Стэнхоуп предложил ему покинуть Англию в течение 8 дней.

Попытки добраться до строптивых Веселовских не прекращались и при Екатерине I. Пренебрегая неотложными внешнеполитическими заботами, русские пытались привлечь к этой задаче французский двор, прося его употребить все влияние, чтобы не только запретить переход Веселовских в английское гражданство, но позволить арестовать их и вывезти за пределы Англии в Россию.

Российские привычки не изменились с того давнего времени: как сейчас выдвигают недоказуемые обвинения уголовного характера, лишь бы схватить несогласных, так и тогда делали то же самое: из Петербурга обещали предоставить сведения о денежных растратах Веселовских, как только их вывезут на родину. Однако парламент не поверил российским домогательствам и отказал в выдаче – Веселовские остались в Англии. Уже через много лет, думая, что в Петербурге с восшествием на престол сына царевича Алексея, порядки переменились и можно просить разрешения вернуться на родину, Федор Веселовский послал прошение в Верховный тайный совет, управлявший тогда государством, и получил отказ – таких, как, он российский режим долго не забывал.

Дипломатические отношения между Россией и Англией возобновились только через 12 лет – в 1732 г. в Лондон к двору короля Георга II прибыл российский посол князь Антиох Дмитриевич Кантемир, широко образованный литератор из знатной молдавской семьи, автор известных сатир, родоначальник сатирической литературы и философ, переведший на русский язык трактат Фонтенеля «О множестве миров», запрещенный позднее церковниками. Кантемиру принадлежит честь ввести в русский язык такие слова, как «гражданин», «депутат»», «идея», «природа», «материя», ему также принадлежит такое выражение, как «смех сквозь слезы», иногда приписываемое Гоголю. Он не только активно участвовал в дипломатических переговорах, но и занимался литературным трудом – именно в Лондоне были впервые, задолго до России, изданы его известные сатиры. Однако такой образованный посол предпочитал бороться с распущенными журналистами, печатавшими неугодные русским властям статьи и книги, не полемикой, а применением физической силы. Так, в ноябре 1735 г. во Франции вышел памфлет некоего графа Локателли под названием «Lettres moscovites» («Московитские письма») с весьма нелестным описанием российских порядков. Памфлет сразу же перевели на английский язык, и послу из России последовал приказ принять меры по запрещению его, но в Англии это было сделать невозможно (в России не могли поверить, что английское правительство бессильно против свободы печати). Кантемир же нашел выход – он предложил автора побить. Как отреагировали в Петербурге, осталось неизвестным.

Несмотря на то что Кантемир не был хорошо известен в лондонском свете и не приобрел друзей среди англичан, о нем вспоминали как об англофиле. По словам французского дипломата, «…даже родись он в Лондоне, он не был бы большим англичанином»[203].

Кантемира, пробывшего на посту посла с 1732 по 1738 г., заменил князь Иван Андреевич Щербатов, сделавший прекрасную карьеру – посланником в Испании и Константинополе, вице-президентом Коммерц-коллегии, а впоследствии и президентом Юстиц-коллегии. Еще в молодости он поехал в Англию, и причем на собственные средства. Три года, проведенные там, Щербатов посвятил изучению языков, астрономии, навигации, и кроме всего этого, он «вступал в глубочайшие части математики». В 1719 г. Щербатов обратился к послу Федору Веселовскому с просьбой похлопотать о принятии его в английский флот, но получил отказ от англичан, которые приняли решение не обучать иностранцев на своих военных судах. Как посол Щербатов прибыл в Лондон и 1 сентября 1739 г. имел аудиенцию у короля Георга II в Кенсингтонском дворце. Щербатов был первым русским послом, кто знал английский язык. Он находился в Англии довольно долгое время – с 1739 по 1746 г., правда, с перерывами: в 1741 г. назначили Семена Кирилловича Нарышкина, первого щеголя своего времени и приверженца роговой музыки (в оркестре каждый музыкант дул свою единственную ноту в оркестре). Он продержался до 1743 г., и после его отзыва англичане просили опять прислать к ним Щербатова, «яко тамо уже лучше всякаго другаго знакомаго» – очевидно, новые российские послы были для них уж очень невтерпеж.

В 1746 г. на его место прибыл другой представитель Петербургского двора граф Петр Григорьевич Чернышев, который приобрел доброе расположение короля Георга II. Сообщалось, что его посольские донесения были настолько плохи, что ему из Петербурга было прямо сказано, что в его реляциях «ни явственного сенса [смысла], ниже [ни даже] склада и штиля не находится, и нужнейшие пассажи из оных прямо не вразумительны». Но это не помешало ему провести в Лондоне девять лет и неоднократно принимать участие в важнейших дипломатических переговорах, а также быть избранным в высшее научное общество Великобритании – the Royal Society (Королевское Общество), что, конечно, было лишь жестом вежливости к русскому послу.

Он прибыл в Лондон с двумя дочерьми – Дарьей, которая впоследствии стала женой фельдмаршала И. П. Салтыкова, и Натальей, вышедшей замуж за князя Владимира Голицына и приобретшей бессмертие как прототип героини повести Пушкина «Пиковая дама», той самой Le Princesse Moustache, которая дожила до 97 лет, пользуясь вниманием и уважением при дворе. В Англии она провела детство и получила прекрасное образование. Посол жил в Кенсингтоне – районе западнее королевского дворца, в доме, построенном в конце XVII в., который назывался Кенсингтон-хауз, стоявшем на улице Кенсингтон-хай-стрит. После того как в 1755 г. Чернышев покинул пост посла, дом был занят шотландской мужской школой. См. главу «Здания посольства».

В 1755 г. на посту посла Чернышева заменил князь Александр Михайлович Голицын. О деятельности Голицына в Лондоне мало что можно сказать. Как писал его биограф, «интересуясь преимущественно внешней стороной сношений с дипломатами и всяким «представительством», Голицын, будучи полной посредственностью, не имел и не мог иметь никакого влияния на дела… Иностранцы невысоко ставили способности князя Голицына, но отмечали, что он всегда стоял вне партий и сторонился от интриг, может быть, именно потому, что с ним «не совещались о делах», да он и сам этого не желал, ибо, по словам английского посланника, «скорее путал, чем помогал даже в тех безделицах, до которых его допускали». После возвращения в Петербург в 1761 г. его назначили вице-канцлером (т. е. заместителем министра иностранных дел), но и на этом посту он ничем не отличился. Живя в Москве в отставке, он посвятил себя благотворительности, выстроил Голицынскую больницу на Большой Калужской улице, которой завещал прекрасное собрание живописи.

Представитель известной семьи Александр Романович Воронцов с воцарением Петра III на российском престоле был переведен из Вены, где он находился на посту поверенного в делах, послом в Лондон, но пробыл там на посольском посту короткое время – приемная аудиенция состоялась 7 июля 1762 г., а отзыв датирован 9 декабря 1763 г. Екатерина II, занявшая престол в то время, когда он выполнял обязанности посла, отзывалась о его донесениях довольно-таки критически, почему и был он заменен Генрихом Гроссом, служившим в посольстве еще при князе Кантемире. В частности, именно он перевел на немецкий язык «Lettres Moscovites», антирусский памфлет графа Локателли с возражениями Кантемира под заглавием «Die Sogenannte Moscowitische Briefe etc.» («Так называемые Московитские письма и т. д.»). Гросс служил послом при нескольких европейских дворах, и с 1763 г. в Лондоне, но в 1765 г. его карьера прервалась – он скоропостижно скончался.

Его заменил статский советник Алексей Семенович Мусин-Пушкин, который дважды приезжал в Лондон в качестве посла, сначала в 1765–1768 гг., а потом в 1769–1779 гг. В начале своей долгой дипломатической карьеры он еще молодым поручиком состоял при венском посольстве, а в конце карьеры Мусин-Пушкин получил от австрийского императора Иосифа II графский титул Священной Римской империи. Несмотря на, казалось бы, успешную службу, к его посольским депешам относились в России довольно скептически: «Реляции сего министра составлены только из великих слов, как: благословенная империя, богатая казна и ему подобных, и не основаны на деле». Мусин-Пушкин умудрился даже не оповестить Петербург о начале войны между Испанией и Англией в 1779 г., и Екатерина II узнала об этом из сообщений газет – можно представить себе степень неудовольствия императрицы. К этому еще прибавилось и то, что посольство тратило на свои нужды пенсию, определенную Екатериной медику барону Димсдалю за успешное внедрение оспенных прививок в России. Мусин-Пушкин получил такой реприманд от императрицы: «С крайним неудовольствием известились мы от нашего лейб-медика барона Димсдаля, что он за два года не получал определенной ему от нас пенсии, хотя она к вам за все минувшие годы давно уже с излишеством доставлена была. Таковое удержание или обращение в собственную пользу денег, имеющих свое особливое и точное назначение, возбуждает в нас справедливое удивление». Результатом этого удивления было то, что в Лондон послом прислали барона Иоанна-Матиаса (Ивана Матвеевича) Симолина, с молодых лет служившего в коллегии иностранных дел и побывавшего на дипломатических постах в нескольких европейских столицах. В Лондоне он пробыл пять лет – с 1779 по 1784 г. и был переведен на «место приятнейшее», в Париж, вместо «русского красавца» князя Ивана Барятинского. Из Парижа ему пришлось сообщать о французской революции, о событиях, перевернувших старую Европу.

Симолин был опытным дипломатом и получил за службу свою орден св. Александра Невского и высокий чин тайного советника, хотя, по воспоминаниям, он иногда составлял свои донесения по газетам, приноравливая их к стилю официальных донесений (правда, те донесения, которые он присылал из Парижа во время революции, так не назовешь). По словам знавших его, он грешил невоздержанной жизнью: «Нравы г. Симолина не соответствуют его способностям; он жил в Лондоне и продолжает жить в Париже в самом дурном обществе, бывая в дурных местах и знаясь лишь с уличными женщинами», – писал Семен Романович Воронцов брату в 1786 г.

На одной из центральных улиц Лондона Харлей-стрит (Harley Street) И. М. Симолин купил для себя дом, который впоследствии был приобретен русским правительством и стал постоянной резиденцией посольства. Уже туда въехал следующий после Симолина посол, выдающийся дипломат Семен Романович Воронцов.

* * *

Воронцовы – русская дворянская фамилия, выводившая свои корни от тысяцкого князя Ивана Калиты. В роду были и бояре, но к XVIII в. они захудали. Известность и богатство Воронцовых пошли от Михаила Илларионовича, ставшего в 14 лет пажом Елизаветы Петровны, который много споспешествовал восшествию ее на престол – именно он стоял на запятках саней, на которых она поехала в Преображенский полк за поддержкой солдат против правительницы Анны Леопольдовны, и именно он арестовал правительницу и ее семейство. «Когда бог явит милость свою нам и всей России, то не забуду верности вашей», – обратилась к своим сторонникам цесаревна Елизавета Петровна в ночь на 25 ноября 1741 г. Наутро она стала всероссийской императрицей. О верности Воронцова императрица не забыла: Михаил, отец которого имел только 200 душ крепостных, получил обширные поместья и значительные подарки от новой императрицы и сделался ее камергером. Михаил Илларионович вскоре еще более укрепил свое положение при дворе после женитьбы на Анне Скавронской, двоюродной сестре Елизаветы. Он занимался коммерцией и даже вел торговлю с заграницей, что было довольно необычно для дворян, да еще так близко приближенных ко двору, но, правда, это ему не мешало представлять себя бедняком. Обремененный долгами, он неоднократно просил разных милостей: «Не имея ничего собственного, для жития с женою принужден был покупать и строить дворы, заводить себя людьми и экипажем, и для бывших многих торжеств и праздников ливреи, платья богатые, иллюминации и трактаменты делать». По его словам, он «нечувственно вшел в разные долги, а содержание дома стало превосходить ежедневные доходы».

Его брат Роман Илларионович Воронцов не испытывал таких затруднений – он женился на богатой сибирячке Марфе Ивановне Сурминой, да к тому же сам не был чист на руку, недаром его прозвали Роман-большой карман. Обличитель нравов того времени князь М. М. Щербатов писал: «Граф Роман Ларионович Воронцов, во все время своей жизни признанной мздоимцем, был определен в наместники во Владимир и не преставал обыкновенные свои мздоимствы производить». Дело дошло до того, что Екатерина прислала ему подарок с намеком – большой кошелек, который прибыл к нему как раз в именины и, говорят, так на него подействовал, что он вскоре заболел и умер.

У Романа Воронцова было четверо детей: две дочери – Елизавета, ставшая фавориткой императора Петра III, и Екатерина, участвовавшая в перевороте Екатерины II и сыгравшая позднее большую роль в истории русского просвещения, и два сына – старший Александр, крупный государственный деятель екатерининского и александровского царствований, и младший Семен (1744–1832), бывший на протяжении многих лет русским послом в Великобритании. У него были и дети, родившиеся после того, как он овдовел – от англичанки Елизаветы Брокет, получившие фамилию Ронцовых, которые «пользовались особенною нежностью своего родителя, так что на них уходило его состояние».

А сыновья его Александр и Семен, рано лишившись матери, получили воспитание в доме дяди Михаила Илларионовича, который руководил внешней политикой России и был образованным человеком, интересующимся вопросами культуры – он покровительствовал М. В. Ломоносову.

Семен Воронцов прожил долгую жизнь, проведенную на службе Российского государства и обнимавшую собой шесть царствований – Елизаветы Петровны, Петра III, Екатерины Великой, Павла I, Александра I и Николая I. Как писал биограф С. Р. Воронцова, он «первоначально получил легкое Французское обучение, но от своего дяди-канцлера, и в особенности от своего брата, одного из образованнейших людей того времени, заразился страстною охотою к чтению и до глубочайшей старости сохранил в себе благородную потребность непрестанной умственной пищи. В ранней молодости ему удалось проехаться по всей России, побывать в Сибири, и в Астрахани, а потом, в долгих походах, узнать близко Русскую землю, Русского простолюдина, в особенности Русского солдата».

В молодости Семен Воронцов мечтал стать военным: «С самого раннего детства я имел страсть и неодолимый порыв к военному ремеслу», – писал он в автобиографии[204]. Назначенный благоволившим ему Петром III камер-юнкером, он отказался от много сулившей ему придворной карьеры и, как он сам писал, «умолил его не делать из меня придворного, объясняя, что в тысячу раз больше желаю поступить в гвардию поручиком… Он согласился, и я был совершенно счастлив». Все это произошло за три дня до переворота июня 1762 г., приведшего к власти Екатерину II. Ему сообщили о бунте войск: «Мне тогда было всего 18 лет; я был нетерпелив как Француз и вспыльчив как Сицилиец. Я пришел в невыразимую ярость при этом известии». Воронцов не мог изменить присяге – «лучше умереть честно, верным подданным и воином, чем присоединиться к изменникам» – и бросился на защиту императора Петра, но его арестовали и посадили под караул. Через 11 дней его по приказу Екатерины выпустили и позволили продолжать службу, но он не хотел оставаться в России и был назначен в посольство в Вену. Оттуда Воронцов перевелся в армию. Он храбро и разумно командовал, отличился при важнейших сражениях русско-турецкой войны, получил орден Георгия и стал полковником, но военная карьера ему не удалась – против него был настроен всемогущий Потемкин.

В 1782 г. Воронцова назначили послом в Венецианскую республику, но он там вскоре затосковал от совершенного отсутствия каких-нибудь дел и запросился в другое, более оживленное место. Из Лондона и Парижа он выбрал первое – ведь послом там был (в 1762– 1763 гг.) его старший брат, оставивший полезные знакомства и связи. Воронцова назначили послом, но сразу выехать на место новой службы он не смог: скончалась от туберкулеза нежно любимая молодая жена Екатерина Алексеевна, дочь адмирала А. Н. Сенявина. От этой потери Семен Романович сам тяжело заболел и долго не мог оправиться. Он писал (письмо по-французски) брату из Падуи 16 (5) сентября 1784 г., на одиннадцатый день после кончины жены: «Вы знаете уже о моем горе, но вы не можете представить, до какой степени я несчастен. Я был спокоен и счастлив; я не хотел ничего, я не завидовал ничьей судьбе, и нет никого, чьей судьбе я завидую в настоящее время. Мое существование ужасно. Три года моего счастья прошли как один миг, и мое будущее существование будет вечным страданием… Какая женщина, какая подруга, какой ангельский характер!» Похоронили ее в Венеции, в греческой церкви св. Георгия, а Воронцов так и остался вдовцом.

Только в мае 1785 г. он прибыл в Британию и с 24 мая стал официально послом России в Лондоне, где ему предстояло провести 47 лет – всю оставшуюся жизнь. Вместе с ним были и двое его детей – трехлетний Михаил и полуторагодовалая Екатерина.

Воронцов не был достаточно знаком с дипломатией вообще, а в особенности с английский политической системой. Как писал он своему другу Ф. В. Ростопчину, который застал его в Лондоне «брошенного, помимо воли его и очень поздно, уже на закате дней, без всякой предварительной подготовки, на поприще совершенно чуждое его вкусам и привычкам; короче, политического новобранца, который приступал к изучению своего дела на 44-м году жизни…». Уже позже он так объяснял трудности посольских обязанностей в Великобритании, непостижимых для русских: «Здешняя миссия не похожа на прочие, ибо образ здешнего правления от других отличается, дела не идут, как в других землях. Двор и министерство не могут ничего сделать без обеих камер Парламента, в коих всегда бывают разные фракции, но и Парламент не так независим в своих действиях, как те думают, те, кои не знают совершенно Англию, ибо Парламент сам весьма зависим от расположения мыслей нации, которая во всех важных делах весьма действует на поведение обеих камер».

Воронцов установил деловые и дружеские отношения со многими представителями британской политической элиты, он активно работал для установления тесных отношений между двумя государствами. Воронцов писал: «любя Англицкую нацию и зная, что она любит Россию, мне прискорбно было видеть, что сии две земли будут теперь в отдалении интригами Берлинского двора и еще другого, который наипаче всех будет пользоваться нашим несогласием с Англиею».

Тогда Великобритания с подозрительностью наблюдала успехи русской экспансии и, как могла, вместе с Пруссией противодействовала ей. Дело дошло до того, что премьер-министр Уильям Питт объявил о мобилизации флота, а для России война была бы гибельна. Воронцов, понимая, насколько важно выражение общественного мнения для правительства Англии, стал действовать решительно: он встречался с лидерами оппозиции, убеждал их противодействовать военным планам правительства, издавал множество брошюр, где доказывал невыгодность для Англии разрыва отношений, и что было особенно важно, торговых, с Россией. Он добился того, что созывались митинги, на которых требовали остановить посылку флота. В конце концов правительство было вынуждено отступить.

Русский посол, как ни удивительно, порой не соглашался со своим правительством. Так, он был против захвата и раздела Польши, который называл противным идее справедливости; расходился по вопросу о вооруженном нейтралитете, который он считал невыгодным для России; не согласился со вздорной идеей заселить Крым британскими каторжниками…

Он позволял себе спорить с временщиком Платоном Зубовым, вследствие чего его обходили по службе и изводили придирками. Воронцов, «наскучив постоянными гонениями», решил было оставить службу, но остался из-за сына, которому он решил дать лучшее в мире английское образование.

Русское посольство и дом Воронцова были центром для немногочисленной русской колонии и гостеприимным местом для русских путешественников. Карамзин писал в «Письмах русского путешественника» о пребывании в Англии: «Всего чаще обедаю у нашего посла, графа С. Р. Воронцова, человека умного, достойного, приветливого, который живет совершенно по-английски, любит англичан и любим ими. Всегда нахожу у него человек пять или шесть, по большей части иностранных министров. Обхождение графа приятно и ласково без всякой излишней короткости. Он истинный патриот, знает хорошо русскую историю, литературу и читал мне наизусть лучшие места од Ломоносова. Такой посол не уронит своего двора».

Он много раз просился в отставку – здоровье подводило, да и года давали себя знать. В 1806 г. Воронцов покинул службу, проведя на посту посла в сложное время отношений России и Англии более двадцати лет, но остался в Англии и ради детей, и потому, что Англия стала для него вторым домом (хотя он так и не говорил по-английски!). Сын Михаил воспитывался отцом, который составлял программы его обучения, нанимал лучших учителей. Михаил, проведший молодость вдали от России, свободно говорил по-русски, прекрасно знал английский и французский, греческий и латынь, изучал математику, архитектуру, естественные науки, вместе с отцом бывал на заседаниях парламента, знакомился с промышленными предприятиями. Отец был убежден, что Россия освободится от позорного крепостного рабства и воронцовские имения перейдут к крестьянам, поэтому его сын обучался столярному ремеслу, чтобы он мог прокормить себя.

Отец, готовя его к военной службе, считавшейся в России самой почетной, не хотел отдавать его в Итон колледж, один из самых лучших, где, как и в других, карьера военного отнюдь не приветствовалась. Как говорил знаменитый полководец герцог Веллингтон, учившийся там, «мы не военная нация, сама по себе служба в армии чужда нашим привычкам». Но Россия была страной солдат, и военная служба считалась не только самой почетной, но и единственной настоящей для молодых дворян. Михаил Воронцов в возрасте 17 лет впервые отправился в Россию, напутствоваемый такими словами отца: «Страна, куда ты едешь, ничем не походит на Англию. Хотя новое царствование [Александра I] осчастливило наших соотечественников, хотя последние, избавившись от ужаснейшего рабства, считают себя свободными, – они не свободны в том смысле, как жители других стран, которые, в свою очередь, не имеют понятия о настоящей свободе, основанной на единственной, в своем роде, конституции, составляющей счастье Англии, где люди подчинены законам, равным для всех сословий, и где почитается человеческое достоинство. У нас невежество, безнравственность вследствие этого невежества и формы правления, которые, портя людей, лишают их возвышенных чувств, споспешествуют алчности, развитию чувственности и рабскому, недостойному унижению пред людьми сильными или фаворитами государя». Михаил Семенович Воронцов стал одним из самых знаменитых исторических деятелей России на самых разных поприщах.

О дочери Екатерине все, кто ее знал, отзывались с большой симпатией. Один из тех кто, посетил Лондон, известный писатель Н. И. Греч, оставил такие воспоминания о ее внешности: «Третьяго дня видел я в ложе Италианской Оперы молодую девицу, красоты необычайной, притом одетую просто, со вкусом, в движениях своих грациозную и свободную. Я полюбопытствовал узнать, кто она, и мне сказали, что это дочь Леди П-к, сестры нашего Графа М. С. В[205].»

Екатерина двадцати пяти лет вышла замуж в 1808 г. за лорда Георга-Августа, одиннадцатого графа Пемброк, восьмого Монтгомери и осталась на всю жизнь в Британии. Пемброк – старинная фамилия, происшедшая от камергера (управляющего двором, казначея) короля Генри I, царствовавшего в 1100–1135 гг. Потомок его получил 27 Мая 1469 г. титул графа, он участвовал в войне Алой и Белой Роз на стороне Йорков, попал в плен к Ланкастерам и был обезглавлен.

У Екатерины Воронцовой и Георга-Августа Пемброк было трое дочерей – Джорджиана, Эмма, Мэри – и сын Сидней, получивший титул лорда Герберта Ли.

Леди Екатерина Пемброк, или, как ее прозвали, «Русская графиня», скончалась 27 марта 1856 г. Перед тем она побывала у детей, живших в поместье Уилтон-хауз (Wilton House) под Лондоном, и вернулась в свой дом в Лондон на Графтон стрит (1, Grafton Street), где почувствовала себя плохо, попросила поставить перед постелью портрет ее любимого брата Михаила и вскоре тихо скончалась. Ненадолго пережил ее брат – в России в том же году, 18 (6) ноября, умер и Михаил Семенович Воронцов.

Усадьба графов Пемброк Уилтон-хауз (Wilton House) сохранилась, она находится примерно в 100 км к юго-западу от Лондона по направлению к Сэлисбюри (Salisbury; дороги М3 и А30). Она доступна для посещения. Семья Пемброк владеет этой усадьбой в продолжение 450 лет; дворец претерпел много изменений, достроек, перестроек. В нем побывали все английские монархи, начиная с королевы Елизаветы I.

В течение восьми столетий то место, на котором стоит нынешний дворец, принадлежало церкви. Вначале тут было аббатство, основанное в 773 г. графом Элландам; в 830 г. английский король Эгберт основал небольшой женский монастырь (приорство), в ХII столетии он превратился в бенедиктинское аббатство, дожившее до 1540-х гг. Тогда король Генрих VIII конфисковал монастыри и их земли, ставшие собственностью короны. Аббатство и его земельный участок, площадью более 18 тысяч га, он пожаловал своему фавориту Уильяму Герберту, который получил еще больше богатств после женитьбы на сестре последней жены короля. Уильям после смерти короля Генриха стал опекуном его наследника Эдуарда VI, пожаловавшего ему титул графа Пемброка.

В 1543 г. он начал строить большой дворец рядом с рекой Нэддер, который был значительно перестроен в 1647 г. после большого пожара знаменитым английским архитектором Иниго Джонсом, ему принадлежат и великолепные интерьеры, прекрасно сохранившиеся до сего времени. Мебель в Уилтон-хауз сделана знаменитыми мастерами Уильямом Кентом и Томасом Чиппендейлом. В 1801–1814 гг. западный и северный фасады дворца был существенно изменены.

Графы Пемброк были покровителями искусств, и именно им Шекспир посвятил первое издание своих пьес. По семейному преданию, во дворе Уилтон-хауза труппа актеров во главе с Шекспиром впервые представила комедии «Двенадцатая ночь» и «Как вам это понравится». В усадьбе снимались многие фильмы, а в большой зале дворца – сцены из популярного фильма по роману Джейн Остин «Чувство и чувствительность».

Во дворце находится одна из лучших в Великобритании коллекций предметов искусства – картины Луки Джордано, Риберы, Рубенса, Хальса, Рембрандта, Питера и Яна Брейгелей, Рейнольдса, греческие и римские скульптуры из коллекции кардинала Мазарини. Здесь демонстрируется самая представительная коллекция в частном собрании портретов Ван Дейка и, в частности, самый большой групповой портрет, созданный художником, запечатлевший членов семьи Пемброк.

В поместье Уилтон побывали все английские монархи, начиная с королевы Елизаветы I, а в 1818 г. его посетил будущий император, великий князь Николай Павлович, посадивший в парке дуб, отмеченный мемориальной доской.

Парк дворца великолепен, в нем несколько садовых павильонов и фонтанов, а также копия моста итальянского архитектора Палладио, перекинутого через реку Нэддер. Он был построен одним из графов Пемброк, практикующим архитектором. Мост Палладио был весьма популярен во многих странах – в Англии существуют целых три копии его, а русским он знаком по так называемому Сибирскому мосту в Царском селе. Мост в Уилтон-хауз обратил на себя внимание Уинстона Черчилля, незаурядного художника, чья картина выставлена во дворце. Чета Черчиллей бывала в Уилтоне до Второй мировой войны, а во время войны во дворце находился штаб южной группы войск перед высадкой союзных войск в Нормандии.

Нынешний владелец этого великолепного имения Генри Герберт, 17-й граф Пемброк, 14-й граф Монтгомери и 6-й барон Герберт, наследовал имение в 1969 г. и приложил много сил и средств для его поддержки, реставрации и развития: тут действует большое и процветающее садовое и цветочное хозяйство, проводятся образовательные программы для детей, концерты, а залы дворца сдаются под театральные постановки и разного рода мероприятия.

Когда ходишь по дворцу Уилтон-хауз, то встречаешь совершенно неожиданно экспонаты, которые могут заинтересовать русского зрителя. Так, например, в дворцовых залах можно увидеть несколько портретов Воронцовых: самый известный портрет Семена Романовича Воронцова работы крупного английского художника Томаса Лоуренса, портрет дочери Екатерины Воронцовой-Пемброк, привлекательной голубоглазой молодой женщины, и сына Михаила Воронцова в военной форме, а также выразительные скульптурные портреты Михаила и Екатерины.

В одной из галерей дворца стоят русские сани, привезенные Екатериной из России, и недалеко от них походный сундучок императора Наполеона, захваченный как трофей М. С. Воронцовым и подаренный им сестре. Обои в одной из комнат вытканы по образцу, привезенному из России Екатериной Воронцовой.

Недалеко от усадьбы находится небольшой город Уилтон, который стоит на земле, когда-то принадлежавшей старинному монастырю, а потом Пемброкам. В центре городка Уилтон стоит церковь, построенная в 1841–1845 гг. (проект архитекторов Уайатта и Брендона) по образцу романской церкви итальянского города Витербо на средства Екатерины Пемброк-Воронцовой, освященная в честь Богородицы и святого Николая. В этой церкви похоронили Екатерину – могила ее находится, как обычно, у алтаря, надгробие исполнено в виде прямоугольного постамента с изваянной на нем лежащей фигурой усопшей. Рядом захоронение ее сына Сиднея, лорда Герберта Ли, ставшего видным государственным деятелем, министром обороны, и… причудливый каприз истории – именно он, внук С. Р. Воронцова, был британским военным министром, планировавшим и руководящим военными операциями Крымской войны, приведшей к поражению России.

Семен Романович Воронцов скончался 21 (9) июля 1832 г. в своем лондонском доме на Менсфилд-стрит (Mansfield Street W1), окруженный горячо любимой семьей – сыном Михаилом и дочерью с мужем, лордом Пемброк.

Автор подробной биографии С. Р. Воронцова, опубликованной в «Русском архиве» в 1874 г., так описывает его последние дни: «Тихо и бестревожно проходили эти последние годы долгой его жизни, до конца которой не затмевалась в нем полная ясность душевных способностей. Ему досталось редкое счастье достигнуть глубокой старости, не дряхлея нравственно и, так сказать, угаснуть, не померкая до последнего мгновения. Он не прекращал умственных занятий. В самые последние дни жизни, почти девяностолетний старец, не желая беспокоить прислугу, отправился ночью со свечою в свою библиотеку, находившуюся в другом ярусе его дома, оступился и упал на лестнице… Кончина его была умилительно-прекрасна, и вот в каких словах описывает ее неизвестный автор краткой биографии графа С. Р. Воронцова (на французском языке):

"Совершенное спокойствие духа и приятное настроение его возвышенного ума – отличительные черты благородного его характера – не покинули его ни на один миг. Улыбаясь своим детям, благословляя их, он тихо отошел в вечность, с тою верою, которую придает в последний час сознание безупречного исполнения на долгом поприще обязанностей гражданина, отца и доброго христианина. Он желал, чтобы его похоронили без всякой пышности близ приходской церкви и запретил ставить над собою какой-либо памятник, кроме простой мраморной плиты с надписью имени его, времени рождения и смерти. Эта последняя воля была в точности исполнена…"».

Воронцова похоронили в церкви св. Марии ле-Боун (StMary-lebone), которой он благотворил. Будучи в Лондоне, я искал в этой церкви место погребения Воронцова, но безуспешно – никто не мог мне ничего сказать, но в конце концов с помощью моих английских друзей удалось узнать, что сравнительно недавно, в 1983 г., в связи с тем, что церковь превратили в оздоровительный центр, все погребения оттуда вынесли на большое кладбище под Лондоном, где и находится общее погребение церкви св. Марии ле-Боун, отмеченное крестом, но там нет никакого упоминания о том, кто именно похоронен. Удивительно и прискорбно, что здравствующие потомки графа Семена Романовича Воронцова не озаботились тем, чтобы останки его были перенесены в уилтонскую церковь и положены рядом с останками его любимой дочери…

Как мне сообщила секретарь прихода церкви св. Марии, на могиле Воронцова действительно была помещена доска с очень простой надписью, именно такой, о какой он просил в завещании:

COUNT SIMON SON OF ROMAN

WORONZOW BORN

MOSCOW 15-6-OS 1744. DIED

LONDON 21-6-NS 1832. 88 YRS

Однако имя Семена Романовича Воронцова осталось на лондонской земле. На севере Лондона есть Воронцовская улица – Woronzov Road, которую проложили в 1843 г. и назвали именем русского посла. Дело в том, что он завещал 500 фунтов стерлингов – тогда весьма немалую сумму – на помощь бедным. В ноябре 2002 г. в присутствии российского посла и мэра лондонского района Кемден открыли мемориальную доску (подарок петербургской компании «Петр Великий», автор ее – скульптор Вячеслав Быхаев) в честь Семена Воронцова. На ней надпись «This road was named after Count Simon Woronzow, Russian ambassador to the United Kingdom from 1784 to 1806. He lived in Marylebone and on his death in 1832 left a bequest for the poor of the parish. The money was used to build the St Marylebone almshouses at the south-west corner of the road.» («Эта улица был названа в честь графа Семена Воронцова, русского посла в Соединенном Королевстве с 1784 по 1806 г. Он жил в приходе церкви св. Марии ле-Боун и после кончины в 1832 г. оставил пожертвование в пользу бедных прихода. Средства эти были использованы для постройки богадельни св. Марии ле Боун, находящейся на юго-западном углу улицы»). Зримый памятник русско-британских связей – дом для престарелых – существует до сих пор, и там помнят имя своего благотворителя, русского посла Семена Романовича Воронцова.

* * *

В 1806 г. в Великобританию был послан в качестве поверенного в делах барон (впоследствии граф) Павел Александрович Строганов. Один из самых ярких и талантливых сподвижников молодого императора Александра I, он отличился во всех областях порученной ему деятельности, будь это реформирование государственного устройства, дипломатическая деятельность или военная карьера. В молодости Строганов находился под влиянием своего наставника Жильбера Ромма, который, вернувшись во Францию во время революции и получив власть, из скромного гувернера превратился в деспота и кровопийцу: тысячи людей погибли от его приговоров, которые он считал вполне справедливыми. О таком революционере, как Ромм, и было сказано:

Свободных мыслей коноводы

Восточным деспотам сродни[206].

Строганов принимал настолько активное участие в событиях Великой французской революции, что Екатерина была вынуждена приказать ему немедленно покинуть Францию и вернуться в Россию.

Он был инициатором создания «негласного комитета», состоявшего из наиболее приближенных к императору молодых людей, и самым решительным и пылким членом его, ратовавшим за освобождение крестьян, распространение образования, преобразование государственного управления. После прекращения действий комитета он некоторое время работал в министерстве внутренних дел, но с появлением совершенно других лиц в окружении императора Строганов все более и более отходил от прежней деятельности, не лишаясь, однако, доверия Александра I.

Целью его поездки в Лондон в мае 1806 г. были переговоры с британским кабинетом о сближении позиций двух стран с целью противодействия Наполеону. Строганов прислал Александру рапорт, где, по словам биографа, «изложенные в этом рапорте мысли, в высшей степени здравые и как нельзя лучше отвечавшие тогдашнему международному положению дел, рисуют дипломатические способности Строганова с самой лучшей стороны», но новые лица в окружении императора не способствовали его миссии, и Строганов был вынужден вернуться в Петербург. О нем так отзывался С. Р. Воронцов: «Кроме прекрасного характера, он отличался возвышенностью души, весьма редкою в людях, которые живут при дворе и близки по делам к самому Государю. Надо иметь очень твердые начала и особенную душевную крепость, чтобы противустоять дурным примерам, заразе честолюбия, ненасытности в искании власти, богатства, чинов, суетных отличий и всего того, чем так услаждаются министры и фавориты… Граф же Строганов, державшийся начал более возвышенных и имея душу более крепкую и благородную, будет всегда памятен людям, которые его знали и которым горестно видеть, как мало остается у нас людей с твердой волей». П. А. Строганов пробыл на посту посла всего полгода: назначенный 10 мая 1806 г., он покинул этот пост 7 декабря того же года.

После Строганова в Лондоне представителем русского двора с 7 декабря 1806 г. по 2 февраля 1808 г. был карьерный дипломат Максим Максимович Алопеус (1748–1822), состоявший многие годы посланником при прусском дворе, так что его даже обвиняли в пристрастии к Пруссии и забвении русских интересов. Алопеуса отправили в Лондон с чрезвычайным поручением побудить Великобританию к более деятельному участию в войне с Наполеоном, но после заключения Тильзитского мира с присоединением России к враждебной Англии континентальной системе ему было приказано немедленно оставить Лондон вместе со всем посольством, и дипломатические отношения прервались до 1812 г.

С 1812 г. послом Российской империи в Лондоне назначили графа Христофора Андреевича Ливена, 38-летнего генерала, пробывшего там очень долгий срок для послов – двадцать два года.

Он происходил из древнего прибалтийского рода, происходившего от главы племени ливов, принявшего в конце XII в. христианство. Его потомки получили от шведских королей титул барона, а в России стали князьями. Христофора Ливена записали в армию пяти лет, со временем он стал флигель-адъютантом Павла I, участвовал в войнах с Наполеоном, и в том числе в кровопролитной битве при Аустерлице, в 1808 г. был зачислен в министерство иностранных дел, а с 1812 г. назначен послом в Великобританию.

Его женой была сестра небезызвестного Александра Христофоровича Бенкендорфа, главы III отделения и шефа жандармов при Николае I, Доротея (Дарья) Христофоровна. Еще до выпуска из Смольного института она была пожалована фрейлиной, а после окончания его императрица Мария Федоровна выдала ее замуж за Х. А. Ливена. После назначения его послом в Великобритании Дарья Христофоровна открыла в Лондоне политический салон. По словам ее биографа, «княгиня Ливен в молодости не была красива, но, высокого роста, прямая и худая, со слишком длинной шеей, она имела гордую осанку и, по словам современников, обладала какой-то невыразимой прелестью, отражавшеюся в ее огненных черных глазах. При большом уме, она не отличалась ни образованностью, ни начитанностью, но владела в совершенстве пером. Расчетливая и эгоистичная, с характером прямым и правдивым, она отличалась постоянством своих привязанностей и соединяла с отсутствием настоящей сердечности большую чувствительность».

Баронесса, по словам биографа, благодаря «большому уму, какой-то невыразимой привлекательности, несмотря на малую образованность и начитанность, создала себе репутацию, может быть, недостаточно обоснованную, влиятельной особы в делах политических»[207]. Здание русского посольства было местом, где собирались все крупные политические деятели Великобритании, ее салон был «очагом руссофильства» в Великобритании. Она знала всех в свете, со всеми поддерживала дружеские отношения и ко всем, включая короля, имела доступ. Все это использовалось для создания благоприятного для России общественного мнения. Но она не только формулировала общественное мнение, но и непосредственно вмешивалась во внутреннюю борьбу партий, назначение министров, в ход дипломатических переговоров, и более того, она могла вмешиваться во внутренние дела Британии, исходя из личных симпатий или антипатий.

Судя по отзывам и письмам современников, английским политикам приходилось считаться с madam Lieven, с которой считались больше, чем с ее мужем. Именно она, а не посол, многом влияла на выработку русской политики, и некоторые политики, такие, например, как герцог Веллингтон, вообще предпочитали сноситься с петербургским двором не через русское посольство.

В 1834 г. Х. А. Ливена отозвали из Лондона и назначили воспитателем наследника Александра Николаевича. С ним в Петербург переехала и его жена, но после жизни, проведенной в центре мировой политики, «она тосковала по Лондону и в великолепном Царскосельском дворце чувствовала себя отдаленною от Европы»[208].

Брак ее поддерживался лишь наружно, и особенно после того, как она интимно сошлась с известным австрийским дипломатом и государственным деятелем Меттернихом. Она уехала из России и обосновалась в Париже, а после кончины ее мужа в 1838 г. почувствовала себя совсем свободной и опять открыла политический салон, но теперь уже в Париже, пользуясь до конца жизни дружбой с крупным политическим деятелем Франции и историком Франсуа Гизо: «…она питала какой-то болезненный, неопределенный страх к скуке; жизнь на виду у всех и постоянное общение с умными и интересными людьми сделались для нее существенною потребностью и научили ее глубокому знанию человеческого сердца. Этими ее качествами и недостатками одинаково объясняется ее успех среди самых выдающихся государственных людей ее времени; честолюбивая и не лишенная большой доли снобизма, она дорожила этими успехами более всего и им же всего более обязана была своею известностью»[209].

Баронесса Ливен умерла в Париже в 1857 г. и была похоронена близ Митавы (Латвия).

С июля по октябрь 1830 г. в продолжение временного отсутствия Ливена в Лондоне его заменял на посольском посту граф Фаддей Фадеевич Матушевич, бывший до этого членом «комитета по конским заводам», а уже после отзыва князя Ливена его обязанности довольно недолго (с июня 1834 по январь 1835 г.) исполнял временный поверенный в делах граф Павел Иванович Медем, служивший советником посольства, а в январе 1835 г. послом назначили графа Поццо ди Борго.

Шарль-Андре Поццо ди Борго (в России он стал Карлом Осиповичем) был корсиканцем, соперником и непримиримым врагом другого корсиканца – Наполеона Бонапарта. Император Александр I призвал Поццо ди Борго на русскую дипломатическую службу, и он с честью выполнял его многочисленные поручения.

В 1814 г. Поццо ди Борго был послан в Париж, где пробыл до 1835 г., откуда его перевели 5 января 1835 г. в Лондон. Несмотря на то что он часто болел, он считался послом до 26 декабря 1839 г., потом вышел в отставку и поселился в том же Париже, где скончался 3 февраля 1842 г. в возрасте 78 лет.

Умный, последовательный в своих интересах, внимательно анализировавший европейскую политику, авторитетный, он в продолжение долгой жизни находился в самом центре политических событий Европы и оказывал на ее течение большое влияние.

В Лондоне его заменил барон Бруннов, который 17 февраля 1840 г. официально стал представлять Россию при Сент-Джеймском дворе. Он находился на посту российского посла рекордное число лет – с 1840 по 1870 г. с перерывом в 1854–1858 гг., вызванным Крымской войной.

О Бруннове сохранились самые разные мнения. Если его биограф в «Русском биографическом словаре» отзывался о нем весьма комплиментарно: в его деятельности «проявлялась вся опытность и дипломатическое искусство, соединение твердости с умеренностью, смелости с осторожностью»[210], и если историк С. С. Татищев писал, что Бруннов – это «один из самых выдающихся дипломатов „нессельродовской“ школы»[211], то публицист, монархист В. П. Мещерский дал ему довольно нелестную характеристику: «Мне говорили, что карьерой своею в начале он был обязан своему красивому почерку, а затем своему французскому стилю. Что он сделал для России полезного, я никогда не мог узнать, но под конец его карьеры его могли ценить потому, что он годы высиживал в Лондоне и приучил к своей фигуре и к своему чудачеству чуть ли не весь политический мир Англии. Вообще такого оригинального и самобытного типа цинизма, в своем презрении к каким бы то ни было нравственным обязанностям по должности, и в своем куртизанстве, я никогда не встречал… Какой нации он был, какой веры, так я никогда не мог узнать; но одно было всем известно, это удивление каждого, что столько лет мог быть русским послом в Лондоне человек, который ничего не признавал, кроме заботы о своем здоровье, и столько же любил Россию, как любил ее любой англичанин»[212]. Чрезвычайно резкую и едкую характеристику Бруннова оставил Ф. Ф. Вигель в своих воспоминаниях.

Брунновы (или Бруновы) происходили из рода баронов von Brunnow из прусской провинции Померании, переселившихся в Курляндию (это западная часть современной Латвийской республики). Филипп Иванович Бруннов родился в 1797 г., учился в Лейпцигском университете, 21 года поступил в министерство иностранных дел и всю жизнь свою был связан с дипломатической деятельностью. В начале своей карьеры он участвовал в работе нескольких конгрессов Священного союза, а в 1823–1826 гг. состоял чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Новороссии М. С. Воронцове и редактировал газету «Одесский вестник». Тогда он встретился с А. С. Пушкиным, в судьбе которого позже, вероятно, сыграл зловещую роль. В 1828 г. Бруннова перевели начальником дипломатической канцелярии Ф. П. Палена, управлявшего Дунайскими княжествами, занятыми русскими войсками. Он выдвинулся блестящим изложением дипломатических документов, был назначен главой дипломатической канцелярии А. Ф. Орлова (1829–1830) во время его чрезвычайной миссии в Стамбуле после заключения мирного трактата в Адрианополе, а с 1832 г. в его карьере происходит важное событие: он становится главой личной канцелярии министра иностранных дел К. В. Нессельроде и ему вменяется в обязанность составление важнейших дипломатических документов.

Умный и наблюдательный, обладавший даром стилиста, славившийся умением быстро писать тексты дипломатических документов, «в чисто литературном отношении, Бруннов был истинный художник, в своеобразных кратких фразах, пластических, будто выточенных, по которым можно и без подписи узнать Бруннова, он умел в самую доступную, простую форму заключить много недосказанной глубокой мысли»[213]. Бруннов сумел так изучить пристрастия Николая, что император неизменно одобрял бумаги, подписанные Брунновым.

Работа с Нессельроде в большой мере способствовала успешной и быстрой карьере Бруннова. В 1839 г. его назначают представителем российского императорского двора при государствах Германского союза, в карликовых Вюртемберге, Гессен-Касселе, Гессен-Дармштадте, Мекленбург-Шверине, Мекленбург-Стрелице. Это значило стать близким к семье Романовых, которая состояла главным образом отнюдь не из Романовых, а скорее из представителей германских государств. В 1840 г. началась его долгая карьера посла в Великобритании. Во время Крымской войны посол вместе со всем составом посольства покинул Великобританию 18 декабря 1854 г., а возвратился в Лондон 8 февраля 1858 г. Еще один перерыв был совсем недолгим – Бруннова определили послом в Париже с мая по сентябрь 1860 г.

Бруннов 22 июля 1874 г. в возрасте 77 лет ушел в отставку, поселился в Дармштадте, где у него был небольшой дом, и через год скончался (этот город – родина жены русского императора Николая II Аликс, которая была дочерью Людовика IV, великого герцога Гессен. В городе стоит русская церковь, построенная Николаем II в память его жены.).

Бруннов, по словам его биографа, стал «Нестором русской дипломатии, носителем ее старых преданий и опыта… Бруннов был также замечательный знаток Англии, ея внешней и внутренней политики, ея внутренней жизни; письма его изобилуют проницательными и остроумными наблюдениями над политическими нравами Англии и ея парламентским механизмом, в них встречаются удивительные по тонкому юмору и глубокому знанию действительности картины из жизни английского общества»[214]. Бруннов хорошо знал английскую политическую арену, был знаком чуть ли не со всеми крупными деятелями Великобритании, русское посольство при нем было центром светской жизни – его гостеприимные приемы привлекали сотни гостей.

Нужно сказать, что накануне Крымской войны, так дорого обошедшейся России, Бруннов отправлял в Петербург дезинформирующие донесения, в которых утверждалось, что Великобритания совсем не собирается начать войну против России.

Как писал историк Н. Н. Фирсов о последних годах пребывания в Лондоне Бруннова, «опытный и добросовестный дипломат, он безупречно, с официальной точки зрения, выполнял свои трудные обязанности; благородный человек, приятный собеседник, он был любим английским обществом по старой памяти, или вернее, любим тогда, когда напоминал о себе обществу и двору. А напоминал он о себе редко; годы брали свое… Он ко всему относился холодно, апатично; общественные связи тяготили его, он любил проводить целые часы один в кабинете; поспешно справлялся с бумагами, которые к нему приносили, и ко всякому вопросу, предмету, или лицу, не имеющему непосредственного отношения к делу, относился как-то рассеянно, отвлеченно… Надо прибавить, что вне сферы политической граф Бруннов был скорее иностранец – чем русский. Он усердно служил интересам русской дипломатии, но русским нравам, русским традициям, русскому образу жизни он далеко не сочувствовал. Едва ли мы ошибемся, сказав, что он просто не любил русской жизни. Да он и не знал ее. Он почти всю жизнь провел за границей, предпочитал все иностранное, с грехом говорил по-русски.

Естественно, что как представитель России среди английского общества граф Брунов был совершенно бесполезен. Он был окружен лицами, между которыми можно указать на многих, достойных по своим высоким качествам глубокого уважения; но среди этих лиц не было никого, кто бы поддерживал в обществе симпатии к России»[215].

Имя Бруннова оказалось связанным не только с запрещением одного из лучших и популярных журналов николаевской России «Московского телеграфа», но и с трагической дуэлью А. С. Пушкина. Они были знакомы еще с Одессы в 1823–1824 гг. и, как кажется, не испытывали дружеских чувств друг к другу. Возможно, что Бруннов был непосредственно причастен к трагическим событиям в жизни Пушкина.

В его преддуэльной истории многое еще неясно и, в частности, несмотря на десятки исследований, так и нет ответа на немаловажный вопрос – кто же был автором «диплома»?

Утром 4 ноября 1836 г. Пушкин получил по обычной городской почте конверт, открыв который: он обнаружил лист, на котором было написано: «Les Grand Choix, Commandeurs et Chevaliers du Serenissime Ordre dec Cocus, reunis en grand Chapitre sous la presidence du venerable grand Maоtre de l’Ordre, S.E.D.L. Narychkine, ont nomme а l’uninamite Mr. Alexandre Pouchkine coadjutuer du grand Maоtre de l’Ordre de Cocus et historiographe de l’Ordre. Le secrкtaire perpetuel: C-te J.Borch». (В переводе с французского: «Кавалеры первой степени, Командоры и Рыцари Светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в великом Капитуле под председательством достопочтенного великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором [заместителем] великого Магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Такие же дипломы в двойных запечатанных конвертах – всего их было семь или восемь – получили и знакомые Пушкина для передачи ему.

В этот же день Наталья Николаевна рассказала мужу о преследованиях, которым она подвергалась со стороны Жоржа Дантеса. Как писал позже П. А. Вяземский, «…письма анонимные привели к объяснениям супругов между собой и заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености… она раскрыла мужу все поведение молодого и старого Геккерена по отношению к ней…». Тогда же Пушкин послал вызов Дантесу. С этого времени затянулся тугой узел, приведший к роковой дуэли через два с лишним месяца – 29 января 1837 г.

Итак, кто же был автором дипломов? Пушкин был уверен в том, что им был нидерландский посланник барон Геккерен, но в то время в обществе ходили разные слухи – называли П. В. Долгорукова, И. С. Гагарина, С. С. Уварова, К. Ф. Опочинина, А. Г. Строганова, но не было никаких доказательств, только слухи и предположения. П. В. Долгоруков возмущенно отреагировал на обвинение в его адрес: он полностью отрицал его. Так же себя вел и князь Гагарин.

Только в начале ХХ в. дипломы были впервые опубликованы и подвергнуты тщательному изучению. Известный пушкиновед П. В. Щеголев обратился к почерковедческой экспертизе, которая подтвердила авторство Долгорукова, однако в последнее время эту экспертизу подвергнули сомнению, и после тщательной работы было установлено, что почерк диплома не похож на почерки ни Долгорукова, ни Гагарина, так что в настоящее время имя автора так и остается неустановленным. В связи с этим выглядит странным то, что ни один из тех, кто писал о дуэльной истории, не счел нужным обратиться к еще одной версии, возникшей довольно давно – в 1927 г. Тогда в журнале «Огонек» (№ 42) появилась публикация Щеголева «Кто писал анонимные письма Пушкину?» с факсимиле диплома. Как выяснила в 1976 г. литературовед Е. Литвина[216], автору этой статьи народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин послал следующее письмо: «18.Х 27. Многоуважаемый Павел Елисеевич, в „Огоньке“ 16 октября я впервые увидел факсимиле пушкинской анонимки. Почерк поразил меня, как знакомый. Мне кажется, что это почерк Фил. Ив. Брунова, многочисленные lettres particuliers (частные письма. – фр.) которого я читал почти 30 лет тому назад, когда работал с Н. П. Павловым-Сильванским в Гос. архиве. Конечно, могу ошибаться, но характер почерка – уж очень знакомый. На почерк Долгорукова совсем не похож… Брунов – сын немецкого пастора, сделавшийся бароном и графом, блестящий дипломат старой школы, злой остроумец и насмешник, в молодости подлизывавшийся вовсю, позднее изводивший Горчакова своими сарказмами, в последние годы перед англо-русскими переговорами 1840–1841 гг. был в Петербурге при Нессельроде. В период Крымской кампании кн. П. А. Вяземский изображал, как Брунов пластронировал (от фр. plastronner – рисоваться. – Авт.) перед вел. княгинями. Это была его большая слабость. В 30-х годах он несомненно также пластронировал перед Марьей Дмитриевной (женой министра иностранных дел К. В. Нессельроде. – Авт.)… Мне представляется такая картина: злая, энергичная, властная Марья Дм. имела при себе подлизывающимся остроумца Брунова; он ее несомненно увеселял после обеда; она очевидно в соответствующих красках рассказала о романе государя с Пушкиной; Брунов, любитель шалостей и скабрезностей, очевидно сочинил тут остроту об ordre des cocus и сказал – «Пушкин заслуживает диплома»; Марья Дм., оскорбленная Пушкиным, ухватилась за это, и Брунов тут же набросал карикатуру официального документа.

Вы несомненно легко достанете в Центроархиве какое-либо lettres particuliers Брунова для подтверждения моей гипотезы. С совершенным почтением Георгий Чичерин».

С публикации письма Чичерина прошло более тридцати лет, прошел пушкинский юбилей, а гипотеза Чичерина, насколько мне известно, так и не была проверена.

В связи с этой версией необходимо упомянуть, что Александр II «в Зимнем дворце за столом, в ограниченном кругу лиц, сказал: "Ну, вот теперь известен автор анонимных писем, которые были причиною смерти Пушкина; это Нессельроде"».

По словам сына поэта П. П. Вяземского, М. Д. Нессельроде, «одаренная характером независимым, непреклонная в своих побуждениях, верный и горячий друг своих друзей, руководимая личными убеждениями и порывами сердца, самовластно председательствовала в высшем слое Петербургского общества… Ненависть Пушкина к этой последней представительнице космополитного олигархического ареопага едва ли не превышала ненависть его к Булгарину. Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграммическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски. Женщина эта паче всего не могла простить Пушкину его эпиграммы на отца ее, графа Гурьева, бывшего министром финансов в царствование императора Александра I».

После Бруннова, также короткое время, послом в Лондоне был Петр Андреевич Шувалов, назначенный на этот пост Александром II так, как это делали его далекие потомки – советские руководители, посылавшие послами не угодивших им соратников, чем-либо проштрафившихся…

П. А. Шувалов участвовал в нескольких военных кампаниях и, в их числе, в Крымской войне и осаде Севастополя. В 1857 г. его назначили обер-полицмейстером Петербурга, и вскоре он становится одним из самых доверенных и влиятельных сановников империи – генерал-адъютантом, шефом жандармов и начальником III отделения Собственной Его Величества канцелярии. Он обладал большой властью – его прозвали тогда Петром IV, но, по словам современника[217], Шувалов, «далеко не государственный человек в настоящем смысле слова, он был, однако, не только умен, но, по отзывам близко его знавших, очень хитер».

Как рассказывают, Шувалов был против женитьбы Александра II на княжне Долгоруковой, говорил ему о всеобщем недовольстве и тем самым потерял всякое влияние на дела: Александр выслушал его и дал ему понять, что в свои личные дела он не позволит вмешиваться. Шувалова отправили послом в Лондон (с 22 июля 1874 г.): «Однажды, – передает А. Ф. Кони, – за карточным столом государь сказал вздумавшему будто бы конкурировать с ним "Петру IV": "А знаешь, я тебя назначил послом в Лондон"». Но быть полицмейстером и шефом жандармов не означало преуспевать в сложном искусстве дипломатии, требующем знаний, психологической подготовки, терпения. Там он сделал ряд непростительных промахов и никак не мог быть на равных с непревзойденным дипломатом, умницей Дизраели. Его в конце концов отозвали с посольского поста, и он покинул Великобританию в октябре 1879 г.

Шувалова в Лондоне заменил князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1824–1896), назначенный на этот пост 22 декабря 1879 г. Знатный рюрикович, из старинной семьи князей Ростовских, он родился в имении матери в Воронежской губернии, провел детство в Москве, на Собачьей площадке – центре дворянского района города. Возможно, это обстоятельство и послужило собиранию коллекций предметов старины, монет, гравюр, портретов и возникновению глубокого интереса к изучению родословий. Он – автор одного из самых авторитетных и до сих пор незаменимых справочников по русской генеалогии, многих статей и публикаций документов.

Лобанов-Ростовский окончил знаменитый Царскосельский лицей с золотой медалью и поступил на службу в министерство иностранных дел, где сделал очень успешную карьеру: так, он в возрасте 36 лет занял важный пост полномочного посла в Турции, что было тогда очень необычно. В 1879 г. его назначили послом в Лондон и поручили работать над улучшением русско-английских отношений. Знаток языков, остроумный собеседник, светский вельможа, пользовавшийся неизменным успехом у женщин – в свои 70 лет он выглядел пятидесятилетним, князь был одним из самых видных послов в Лондоне. В Лондоне он пробыл недолго – до 13 июля 1882 г. Александр II намеревался назначить его министром иностранных дел, заменив престарелого канцлера А. М. Горчакова, но новый император Николай II отказался от этой мысли и направил Лобанова-Ростовского в столицу Австро-Венгрии. Только в начале царствования Николая II Лобанов-Ростовский стал министром иностранных дел: «головою выше всякого другого кандидата, который мог бы попасть на этот наиважнейший в настоящую минуту для России пост»[218]. К сожалению, он пробыл министром очень короткое время: Лобанов-Ростовский скоропостижно скончался в 1896 г. в купе поезда, шедшего из Вены в Киев.

На посту посла России в Великобритании на короткое время – с 13 июля 1882 г. по 8 февраля 1884 г. – его заменил барон Артур Павлович Моренгейм, по мнению многих, личность совершенно бесцветная. А. А. Половцев, крупный государственный деятель, упоминает Моренгейма в дневнике: «Моренгейм – беспутный, болтливый мот» и «когда у нас послом шутливый мот – Моренгейм»[219]. О нем рассказывают такую характерную историю: когда Александр III приказал проверить подлинность титулов некоторых сановников и в случае непредставления необходимых документов, он, человек строгий, указал попросту уволить таких самозванцев, но почему-то сделал исключение для Моренгейма: «Бог с ним, пусть остается бароном». Возможно, такое попущение он сделал потому, что Моренгейм долгое время находился послом при датском дворе, а супруга императора принцесса Мария-София-Фридерика-Дагмара, ставшая в России Марией Федоровной, была, как известно, дочерью короля Дании.

Впоследствии послом при английском дворе был другой барон – весьма пожилой Егор Егорович (Георг-Фридрих-Карл) фон Стааль, который не знал по-английски и «при недостатке собственных средств и семействе долженствующий жить весьма расчетливо»[220]. Несмотря на все это, он пробыл послом долгое время – с 27 марта 1884 по 30 августа 1902 г. Возможно, такое долгое пребывание было в немалой степени обусловлено знанием и неукоснительным следованием придворным обычаям. Николай II прочил Стааля на пост министра иностранных дел, но тот решительно отказался, упирая, в качестве причины на свой преклонный возраст, нежелание жить в Петербурге и привычку к Лондону. Николай принял его отказ, назначил министром Лобанова-Ростовского и оставил Стааля в Лондоне еще на много лет. Всего Стааль проработал послом более 18 лет, что по тем временам было очень долго.

С 22 октября 1902 г. в Лондоне появился новый посол, которому суждено было быть последним представителем русского императора при Сент-Джеймском дворе. Граф Александр Константинович Бенкендорф, по воспоминаниям, был одним из самых образованных русских послов – он владел английским, французским, немецким и итальянским, но вот русский знал довольно плохо, что, собственно, совсем не препятствовало его работе, так как вся деловая документация в русском министерстве иностранных дел осуществлялась на французском языке.

Он отличался тем, что замечательно излагал свои аргументы устно, но его письменные донесения были написаны так, что его мысль «трудно понималась»(!). Как вспоминал его преемник, «в этом, пожалуй, единственном недостатке графа как одного из важнейших деятелей русской международной политики – заключалось серьезное несчастие. В своих донесениях и телеграммах за последние годы он не раз указывал, что продолжение в России режима репрессий неизбежно приведет к катастрофе для монархии, что английское общественное мнение не может не относиться отрицательно к таким вопиющим явлениям, как, например, премьерство Штюрмера. Но излагал он эти свои предостережения так, что они теряли свою убедительность»[221].

Многие в правящих кругах России считали, что его взгляды на русское самодержавие были непозволительны для русского посла – «вряд ли можно сомневаться в том, что тринадцатилетнее пребывание в Англии, где до настоящего времени монархический принцип так мудро сочетается с широчайшей политической свободой, сильно повлияло на графа Бенкендорфа и внушило ему такие взгляды на русское самодержавие, которые казались преступною ересью его друзьям и сверстникам в России»[222]. Среди британских государственных деятелей он пользовался авторитетом и уважением, а с некоторыми его связывали узы дружбы. В декабре 1916 г. Бенкендорф заболел и вскоре – в январе следующего года – скончался, и представителем России остался временный поверенный в делах Константин Дмитриевич Набоков.

Он был профессиональным дипломатом, работал генеральным консулом в Индии и был переведен в Великобританию в начале 1916 г. первым секретарем посольства. О К. Д. Набокове пишет его племянник, писатель Владимир Набоков: «Константин Дмитриевич был худощавый, чопорный, с тревожными глазами, довольно меланхоличный холостяк… Жизнь его была не богата событиями, однако он смог дважды увернуться от судьбы, далеко не столь банальной, как сквозняк в лондонском гошпитале, убивший его в 1929-ом, – первый раз в Москве, 17 февраля 1905 г., когда его старший друг, вел. кн. Сергей, за полминуты до взрыва предложил подвезти его в коляске, и дядя ответил "Нет, спасибо, мне тут рядом" и коляска покатила на роковое свидание с бомбистом; второй раз семь лет спустя, когда он не поспел на другое свидание, на этот раз с айсбергом, вернув свой билет на "Титаник". После нашего бегства из ленинской России мы с ним часто видались в Лондоне. Наша встреча на вокзале Виктория в 1919-ом году осталась в моей памяти яркой виньеткой: отец, раскрыв по-медвежьи объятия, приближается к своему чопорному брату, а тот отступает, повторяя: "Мы в Англии, мы в Англии". Его очаровательную квартирку заполняли сувениры из Индии, к примеру, фотографии молодых английских офицеров. Он опубликовал "Злоключения Дипломата"[223], которые легко найти в больших публичных библиотеках, и перевел на английский язык «Бориса Годунова»; он присутствует – эспаньолка и все прочее (вместе с графом Витте, двумя японскими делегатами и благодушным Теодором Рузвельтом) – на фреске, изображающей подписание Портсмутского мира и находящейся слева в вестибюльном зале Американского Музея Естествоведения, – на редкость подходящее место для моей, выведенной золотыми русскими литерами, фамилии, увиденной мною, когда я впервые проходил здесь – вместе с коллегой лепидоптеристом (лепидоптерист – собиратель бабочек. – Авт.), сказавшим «Как же, как же» в ответ на мое приветственное восклицание».

К. Д. Набоков – один из персонажей повести Алексея Толстого «Эмигранты»: «…русский посол в Англии (назначенный Временным правительством) Константин Дмитриевич Набоков, изящный и выхоленный. Он привез из Лондона важные сообщения о русском вопросе… По его понятиям, приличные в высшей степени люди (комильфо) существовали только в Лондоне. Немецкая аристократия, кичащаяся готским альманахом (этой адресной книгой для брачных контрактов с коронованными особами), французские блестящие фамилии, смешавшие свою кровь крестоносцев с кровью еврейских банкиров, русское дикое, безграмотное, пропахшее водкой и собаками дворянство, не умеющее хранить ни земель, ни чести, ни блеска имен, – все это были варвары».

После Февральской революции посольства, ранее никак не общавшиеся с эмигрантами, должны были помочь их возвращению на родину. Центром таких эмигрантов стало лондонское посольство, организовывавшее их проезд в Россию. Набоков вполне реально смотрел на положение и политику Временного правительства и, как подобает дипломату, старался довести до сведения Петербурга свои наблюдения и выводы: «Дело, наконец, приняло настолько серьезный оборот, что я счел нужным вполне определенно заявить русскому министерству иностранных дел следующее: "Нужно принять меры к тому, чтобы остановить наплыв большевиков в Россию. Если вы будете продолжать водворять на родину всех без разбора – вы этим самым подрубите тонкий сук, на котором сидите". Таков был смысл моих слов. Министерство как будто соглашалось с моими доводами, но на деле происходило все то же самое… Чичерин, при частых посещениях посольства и в своих "бумагах", которыми он бомбардировал нас ежедневно (думаю, что он страдал графоманией) – держался крайне вызывающего тона. Требовал, чтобы я передавал шифром в Петроград его телеграммы Керенскому, Вере Фигнер, Чхеидзе, Церетели и так далее не только по вопросу о водворении эмигрантов, но и по политическим вопросам. Мне пришлось вести упорную борьбу против этого стремления не только вторгаться в область политики, но "диктовать" ее, – со стороны безответственных и враждебных Англии и "антанте" большевистствующих кругов русской эмиграции. Это была настоящая страда. Я чувствовал – при Терещенко[224] еще яснее, чем при Милюкове[225] – что правительство находится в плену у совдепа. Я мечтал о том, что между мною и руководителями министерства иностранных дел установится настоящий, живой контакт. Вместо этого – кроме отмалчиваний, уверток и скрытых признаний беспомощности – я ничего не получал. Чем двусмысленнее и трусливее ответы из Петрограда – тем наглее становились Чичерин и его соумышленники»[226].

Большевики Чичерин и Литвинов требовали передачи им всех полномочий для сношения с англичанами, и кроме этого, отдать им все имущество русского посольства. На эти требования Набоков вполне резонно отвечал: «…здание посольства, личный состав, архивы, шифры, фонды посольства были мне вверены законным Русским правительством, и я считал бы изменою по отношению к России и к власти – передачу чего бы то ни было в руки представителя банды изменников России. Если бы эта шайка была английским правительством признана законною российской властью – для меня такое признание не было бы обязательно, и я конечно принял бы все меры к тому, чтобы вверенное мне достояние Русского государства осталось в сохранности и не попало в руки изменников».

Набоков писал: «почти три года я нес на своих плечах ответственность, сопряженную с званием представителя России. Я подвергался критике своих соотечественников в таких размерах, о которых и не снилось моим предшественникам на посту русского представителя в Англии». Министр иностранных дел при правительстве адмирала Колчака С. Д. Сазонов, руководивший деятельностью послов, перевел в 1919 г. Набокова в Норвегию, где он в 1921 г. подал в отставку и позднее занимался чтением лекций, а также написал книгу воспоминаний. В Великобритании его сменил советник посольства Е. В. Саблин.

Евгений Васильевич Саблин окончил Царскосельский лицей, работал в российской миссии в Белграде, потом в генеральном консульстве в Марокко, в миссии в Тегеране, а с 1915 г. в посольстве в Лондоне. Саблин стал поверенным в делах Российской империи до признания Великобританией Советской России де-факто в 1921 г. При нем русские посольство и консульство превратились в центры, объединявшие эмигрантов, противников советских властей. После признания большевиков де-юре в 1924 г. Саблин передал здание посольства новым хозяевам, представителям СССР, но и после этого он считался главой русской колонии и представителем ее в фонде Нансена. Он вел документацию, писал рекомендации, помогал получать английскую визу. Как писали о нем в газете «Новая Россия», «Саблин не считал себя освобожденным от долга и миссии представлять русские интересы в Англии. История установит размеры того вклада, который был сделан им в дело защиты этих интересов в самые трудные для России годы. Ни один из русских послов, оставшихся "не у дел", не сумел занять такого положения, как Саблин в Лондоне. Его продолжали приглашать на придворные церемонии и гарден-парти, на приемы в Форин-офис, как бывало в годы его официального представительства»[227]. Официально он считался главой Russian Refugees Relief and Travelling Permit Office (примерный перевод: Организация содействия русским беженцам и выдачи документов для переездов).

В 1924 г. Саблин приобрел дом в Кенсингтоне, который стал центром эмигрантской колонии – Русским домом, в котором поместилось несколько русских эмигрантских организаций. Он продолжал свою полезную и благородную деятельность до самой кончины, последовавшей в 1949 г. (см. главу «Эмиграция»).

* * *

В первое время после взятия власти большевиками английский Форин-офис (т. е. министерство иностранных дел) препятствовал деятельности послов императорской России, но, правда, вскоре позволил им представлять интересы русских эмигрантов. Примерно такое же положение было и у многих других послов. Как отметил В. А. Маклаков, бывший посол Временного правительства во Франции, «…волею судьбы мы не представители правительства, а мы представители какой-то идеальной России, которая если не вся заключена в эмиграции, то из которой эмиграцию исключить невозможно»[228].

В то же время в Лондоне сразу после Февральской революции 1917 г. активизировались русские политические эмигранты. Бойкой политической деятельностью занялся Максим Максимович Литвинов, ставший первым послом советской России в Великобритании (январь– сентябрь 1918 г.), хотя никто его тогда и не признавал. Лондон был хорошо знаком Максиму Максимовичу Литвинову: он провел там 10 лет в качестве политэмигранта, исполняя, в частности, обязанности официального представителя ЦК РСДРП в Международном социалистическом бюро (см. главу «Эмиграция»).

«Итак, я стал полпредом, – вспоминал позднее Литвинов, – но у меня ничего не было: ни директив из Москвы, ни денег, ни людей. Излишне говорить, что у меня не было ни опыта, ни подготовки к дипломатической работе». Ему прислали 200 тысяч царских денег – они еще принимались в Великобритании, которые он успел обменять на фунты стерлингов. На следующий же день он послал в Форин-офис уведомление о назначении послом, но получил вежливое сообщение, что его никто и не собирается признавать. Несмотря на это, он развил бурную деятельность: снял квартиру в доме № 82 по Виктория-стрит, повесил на дверях табличку «Русское народное посольство», заказал бланки с надписью «Русский народный посол» (Russian People’s Ambassador) и стал рассылать в газеты статьи и заметки, выступать на рабочих собраниях, призывая всех трудящихся Великобритании «подняться на борьбу против империалистической агрессии». Он тут же потребовал передачи ему старого дома российского посольства. Набоков, исполнявший обязанности посла, конечно, отказал ему, на что Литвинов отправил в Москву просьбу разрешить ему, вполне согласно с традициями террориста, «захватить посольство силой» (!).

Литвинов послал письмо в Английский банк с требованием наложить арест на денежные средства царского правительства, направленные в посольство для закупки вооружения, на что, к крайнему удивлению, получил согласие банка, хотя права распоряжения деньгами он не получил. Своей бурной деятельностью он добился того, что владелец дома, где Литвинов снял квартиру для «народного посольства», возмутился и потребовал его выселения как занимавшегося «опасной пропагандой против короля и отечества». Суд признал правоту владельца, и Литвинову пришлось перенести свои хлопотливые занятия на собственную квартиру (Бигвуд-роуд, 11, Голдерс Грин) (11, Bigwood Road, Golders Green) в северной части города.

Англичане терпели его и не мешали, так как надо было поддерживать неофициальные контакты, с тем чтобы бывший английский консул Брюс Локкарт мог работать в России. Однако все изменилось после ареста Локкарта: Литвинова запрятали в тюрьму, где, впрочем, по его словам, ему жилось неплохо. Тюрьма находилась в южном части города, в Брикстоне, там, где и сейчас.

Надеяться на освобождение можно было лишь в том случае, если в Москве освободят Локкарта, и большевикам пришлось пойти на попятный – надо было выпускать Локкарта. Через 10 дней комиссары его освободили, а в Лондоне Литвинов вышел на свободу под условием возвращения Локкарта в Британию и отъезда Литвинова.

Так бесславно закончился срок первого советского посла в Британии – пришлось убираться.

В советской России он занялся дипломатией, стал заместителем народного комиссара иностранных дел, которым тогда был Чичерин. Литвинов вовсю интриговал против своего начальства; Чичерин страдал, жаловался, говорил, что Литвинов хам и невежда и что его нельзя допускать к дипломатической работе, но Сталину было только выгодно поддерживать эту склоку. С конца 1920-х гг. Литвинов стал де-факто наркомом, так как Чичерин болел и лечился за границей, а в 1930 г. Литвинова уже назначили главой внешнеполитического ведомства. Умница Красин так отозвался о его деятельности на посту руководителя: «Россия, пережившая варягов, монгольское иго и Романовых, несомненно без большого урона переживет… литвиновскую внешнюю политику». Он хорошо приспособился к обслуживанию сталинского режима, начав энергичную кампанию, связанную с высылкой Троцкого из СССР; Литвинов широко рекламировал и «борьбу за мир», служившую прикрытием активной подрывной деятельности большевиков во всем мире, произнося демагогические речи в Лиге Наций. Он был сторонником союза с Англией и США для противодействия германской угрозе, но демонстративная отставка Литвинова в апреле 1939 г. и назначение Молотова показали, что внешняя политика СССР коренным образом изменилась – в августе того же года был заключен пакт Риббентропа – Молотова. Литвинова не убили, не посадили в тюрьму, как многих его сотрудников по наркомату, а просто удалили от дел.

Как рассказывал Микоян, «верно, что Литвинова решили заменить, когда наметился пакт с Гитлером. Литвинов, как еврей, да еще человек, олицетворявший нашу борьбу против гитлеровской Германии в Лиге Наций и вообще на международной арене, был, конечно, неподходящей фигурой на посту наркома иностранных дел в такой момент».

После нападения Гитлера на СССР Литвинов опять понадобился: несмотря на нелюбовь к нему Молотова, его назначили послом в США, где он пробыл до августа 1943 г. Вернувшись в Москву, он участвовал в работе комиссий, международных конференциях, а июле 1946 г. на другой день после его 70-летия, которое никак официально не отмечалось, ему вручили приказ об увольнении с дипломатической службы.

Умер он через пять лет, 31 декабря 1951 г. и, как говорят, спал все это время с револьвером под подушкой, ожидая ареста… Его, по словам Хрущева, намеревались убить: «Таким же образом (как Михоэлса. – Авт.) хотели организовать убийство Литвинова. Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той самой даче. К убийству Литвинова имелось у Сталина двоякое побуждение. Сталин считал его вражеским, американским агентом, как всегда называл все свои жертвы агентами, изменниками Родины, предателями и врагами народа. Играла роль и принадлежность Литвинова к еврейской нации».

Однако согласно воспоминаниям такого информированного человека в советском руководстве, как Микоян, записанным автором книги «Рядом со Сталиным» В. М. Бережковым, Литвинова все-таки убили.

Бережков передает разговор с Микояном:

– Я хорошо знаю это место, неподалеку от дачи Литвинова. Там крутой поворот, и когда машина Литвинова завернула, поперек дороги оказался грузовик… Все это было подстроено. Сталин был мастером на такие дела. Он вызывал к себе людей из НКВД, давал им задание лично, с глазу на глаз, а потом происходила автомобильная катастрофа и человек, от которого Сталин хотел избавиться, погибал. Подобных случаев было немало. Такая катастрофа произошла и с известным актером еврейского театра Михоэлсом, с советским генконсулом в Урумчи Апресовым и с другими.

– У Сталина была причина расправиться с Литвиновым, – продолжал Микоян. – В последние годы войны, когда Литвинов был уже фактически отстранен от дел и жил на даче, его часто навещали высокопоставленные американцы, приезжавшие тогда в Москву и не упускавшие случая по старой памяти посетить его. Они беседовали на всякие, в том числе и на политические, темы.

В одной из таких бесед американцы жаловались, что советское правительство занимает по многим вопросам неуступчивую позицию, что американцам трудно иметь дело со Сталиным из-за его упорства. Литвинов на это сказал, что американцам не следует отчаиваться, что неуступчивость эта имеет пределы и что если американцы проявят достаточную твердость и окажут соответствующий нажим, то советские руководители пойдут на уступки. Эта, как и другие беседы, которые вел у себя на даче Литвинов, была подслушана и записана. О ней доложили Сталину и другим членам политбюро. Я тоже ее читал. Поведение Литвинова у всех нас вызвало возмущение. По существу, это было государственное преступление, предательство. Литвинов дал совет американцам, как им следует обращаться с советским правительством, чтобы добиться своих целей в ущерб интересам Советского Союза. Сперва Сталин хотел судить и расстрелять Литвинова. Но потом решил, что это может вызвать международный скандал, осложнить отношения между союзниками, и он до поры до времени отложил это дело. Но не забыл о нем. Он вообще не забывал таких вещей. И много лет спустя решил привести в исполнение свой приговор, но без излишнего шума, тихо. И Литвинов погиб в автомобильной катастрофе…»[229].

* * *

Отношения нового правительства советской России с Великобританией складывались очень неровно. Именно Великобританию большевики считали своим главным противником, так как эта ведущая страна Запада была самым важным оплотом капитализма, но одновременно они не оставляли попыток установления дипломатических отношений с ней. Еще с первых дней взятия власти в России эта задача являлась одной из приоритетных для большевиков – был необходим доступ к новейшим технологиям, было необходимо продавать хотя бы что-то (в частности, одной из важных статей дохода были награбленные драгоценности).

С первых лет руководители советской России проводили двойную политику по отношению к Великобритании. С одной стороны, они ухаживали за нею, рассчитывая получить торговые выгоды, а с другой, занимались оголтелой пропагандой. Руководители Советского Союза совсем не скрывали своих далеко идущих целей. Как откровенничал Бухарин, «коренное противоречие между СССР и капиталистическими странами может быть разрешено только мировой революцией… Мир будет принадлежать либо нам, либо буржуазии. Вечное сосуществование пролетарских организаций и капиталистических государств есть утопия. А поэтому в перспективе у нас неизбежная вооруженная борьба между нами и капиталистами».

СССР проводил широкие шпионские операции против Великобритании, шпионаж большевиков пронизал многие стороны английской жизни – ведь у них были безотказные союзники в виде Британской коммунистической партии, которая была «интеллектуальным рабом Москвы». Один из британских делегатов на съезде Коминтерна писал после возвращения из Советской России: «Совершенно очевидно, что для многих коммунистов Россия – это не страна, на опыте которой они могут учиться, а недосягаемая святая святых, перед которой они падают ниц, словно благочестивые мусульмане, обращающие свой лик в сторону Мекки во время молебна»[230].

В 1920–30-е гг. для СССР не было более ужасного и страшного врага, чем Англия. Она долгое время выполняла роль пугала для оболваненного населения Советской страны, которое беспрерывно «просвещали», насколько коварной была она, каждую минуту замышляющая напасть на беззащитный Советский Союз, официальная коммунистическая пропаганда поддерживала постоянное состояние ожидания войны: ведь официально заявлялось, что «английское правительство в лице Чемберлена, Болдуина и Черчилля, как псы, сорвавшиеся с цепи, хотят задушить ход нашей социалистической революции»[231].

Комсомольский поэт Безыменский поместил в газете «Правда» такое выразительное стихотворение:

Британия – поработитель мира!

Британия – вот наш зловещий враг.

Не та Британия, что в шахтах, на заводах,

На фабриках, полях, на верфях, кораблях,

Придавленная тяжкою пятою,

Несет другим свой черный черствый труд

И гложет уголь вместо хлеба.

Британия безмозглых королей,

Британия в порфире и цилиндре,

Британия с железным пузом банков,

Британия дредноутов и пуль,

Британия карминных губ и крови,

Британия фокстротов и плетей,

Британия гнусавенькой молитвы

На трупах казненных во имя короля.

Британия неистовых насилий,

Британия мерзавцев и убийц

Во фраках, с тросточкой,

С крестом и лживым словом

Она! Она!

Она наш дикий враг».

Прочитав этот бред, легко внушаемые толпы выходили на организованные демонстрации с плакатами «Лорду – в морду».

Первым после неудачного посольства Литвинова в Великобритании появился Л. Б. Красин. Его появление было непосредственным последствием того, что одним из первых западных государств советскую Россию признало одно из самых консервативных государств – Великобритания.

Это признание было не полностью официальным – на уровне послов: основными тут были торговые интересы, и английское лейбористское правительство послало в Москву торгового представителя и приняло московского. Эта политика прагматизма – «выгода прежде всего» – встретила у многих в Великобритании, в особенности членов консервативной партии, холодный прием: как писал английский журналист Джордж Дьюар, сама идея сближения с Советами была «унизительной». Он считал, что Великобритания должна «позаботиться о защите своей национальной чести», не опираясь только на торговые или финансовые выгоды. Многие ставили во главу угла моральные принципы, обвиняя лейбористов в том, что они «поспешно и бесстыдно вступают в сделки с большевиками, не обращая внимания ни на их преступления, ни на их заговоры, только чтобы не терять денег».

Итак, в Великобританию прибыл Л. Б. Красин. Его назначили народным комиссаром внешней торговли (которой-то и не было тогда) и послали в Англию.

Красин – террорист, бизнесмен, революционер, дипломат – одна из самых умных и зловещих фигур большевизма. Ровесник Ленина, он окончил Харьковский технологический институт и в то же время активно участвовал в революционном движении. Он успешно работал в промышленности, одновременно занимаясь подпольной деятельностью. Элегантный, образованный, прекрасно одетый, он разительно отличался от своих товарищей-«революционеров». Как писал его друг Г. А. Соломон, «даже своей внешностью Красин не был похож на общую массу коммунистических помощников Ленина. Его одежда отличалась прекрасным вкусом. Его галстук соответствовал костюму и рубашке своим цветом, и даже галстучная булавка была застегнута по особому, как это делает хорошо одетый человек»[232].

Красин был техническим мозгом партии большевиков, руководителем боевого центра, подготовлявшего вооруженное восстание. Он конструировал бомбы, закупал вооружение за границей или же похищал его с воинских складов (однажды его подчиненные умудрились даже украсть пушку в одном из гвардейских полков в Петербурге). Химическая лаборатория под его руководством разрабатывала запалы и начинку для бомб, материалы для которой крали с фабрик. Красин не брезговал и так называемыми «эксами» (экспроприациями), то есть попросту грабежами, а также и подделкой денежных знаков.

Он же снабжал партию деньгами, которые он выманивал из сочувствующих. Как писал в своих воспоминаниях меньшевик Валентинов (Н. В. Вольский), «большевики оказались великими мастерами извлекать, с помощью сочувствующих им литераторов, артистов, инженеров, адвокатов – деньги из буржуазных карманов во всех городах Российской империи. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального комитета инженер Л. Б. Красин, и еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь…»[233]. Есть серьезные подозрения в том, что именно Красин устранил Савву Морозова: после того как он «выдоил» его, уже не нужного ему…

Красин разошелся с Лениным, когда тот бездоказательно обвинил Красина в растрате партийных денег. Красин вплотную занялся карьерой, будучи талантливым инженером и организатором, поступил на фирму «Сименс-Шуккерт» и стал видным ее сотрудником. В 1913 г. Красин был переведен заведующим отделением фирмы в Петербурге.

Он весьма критически относился к тактике большевиков. Как писал Троцкий в его некрологе, «Октябрьский переворот он встретил с враждебным недоумением, как авантюру, заранее обреченную на провал. Он не верил в способность партии справиться с разрухой. К методам коммунизма относился и позже с ироническим недоверием, называя их "универсальным запором"»[234]. Неудивительно, что Красин довольно осторожно относился к дальним перспективам своей жизни в советской России – он переправил свою семью за границу и признавался в одном из писем жене, посланных с оказией: «Пока вы отсиживаетесь в Скандинавии – у нас наибольшие шансы выйти благоприятно из этой передряги (он имел в виду советскую Россию. – Авт.), вырастить девочек и, может быть, сравнительно спокойно доживать дни».

Удивительно, но, казалось бы, порвав с Лениным и большевиками, никак не участвуя в подготовке вооруженного переворота, он с победой большевиков в 1917 г. тут же получил приглашение Ленина и Троцкого принять участие в Брестских мирных переговорах, и сразу же вошел в правительство, занимая там ключевые посты: в 1918 г. стал наркомом промышленности и торговли и председателем Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии. Красин был одним из организаторов продотрядов, насильно изымавших продовольствие у крестьян, которые подвергались жестоким карательным акциям. В 1919 г. он – нарком путей сообщения, в 1920 г. – внешней торговли.

Красина направили в Великобританию в составе некоей «кооперативной» делегации, якобы не имеющей никаких прямых связей, подчиняющейся правительству. Но ослиные уши вылезали из-под маски, и англичане сразу же начали настаивать на прекращении агрессивной политики советской России – тогда большевики напали на Польшу, надеясь на помощь рабочих и на легкую победу, – а также возврата долгов.

Переговоры начались 31 мая 1920 г. в резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10. С советской стороны прибыли Л. Б. Красин и В. П. Ногин вместе с «группой экспертов» во главе с главным «экспертом» Н. К. Клышко, агентом ОГПУ. На первой встрече произошел такой любопытный инцидент: Красин, глава делегации, здоровался за руку с каждым членом английской делегации. Наконец очередь дошла до министра иностранных дел лорда Джорджа Керзона, противника каких-либо переговоров с большевиками. Как министр он должен был вести переговоры, но отказался, предоставив их премьер-министру Ллойд-Джорджу и министру торговли. Красин протянул ему руку, но Керзон как стоял перед камином, так и остался стоять, не сдвинувшись с места, и только премьер-министр убедил его поздороваться с Красиным.

Переговоры шли очень трудно, так как большевики занимались больше пропагандой, чем деловым обсуждением. Ллойд-Джордж вручил Красину памятную записку, в которой выдвигались несколько основных условий продолжения переговоров – в частности отказ РСФСР от революционной пропаганды и иных враждебных действий против Великобритании, а также принципиальное согласие вернуть долги иностранным подданным. Записка обсуждалась в Москве, и Ленин настоял на принятии этих условий, которые, конечно, на деле и не собирался выполнять. Недаром в белой прессе ходил такой каламбур: «Долг платежом красен, но Красин платить не согласен».

Дальнейшие переговоры вел Л. Б. Каменев, который больше разглагольствовал «в самом широком агитационном духе», рассказывая «широко и публично всю историю интервенции», а заодно и «все вопросы восточной политики от Турции и Китая». Такая революционная риторика поддерживалась наступлением на Польшу советских войск, но вскоре поляки дали достойный отпор агрессорам, и Каменев приутих. Его все-таки вызвали к премьер-министру и предложили убираться восвояси: революционера уличили в спекуляции бриллиантами и субсидировании левой газеты «Дейли Геральд». Черчилль прямо заявил: «Пока не трогают хоть одного из этого гадючьего гнезда, все они будут плодиться дальше»[235].

Черчилля не послушали и опять впустили Красина, который действовал плодотворнее – в марте 1921 г. он подписал исключительно важный для большевиков торговый договор, ознаменовавший собой поворот в развитии отношений со странами Запада. Приехавший с делегацией Н. К. Клышко, который еще эмигрантом жил в Лондоне, тут же установил контакты с британскими коммунистами. Позднее Клышко остался в Лондоне как член торгового представительства и полпредства, а через несколько лет после возвращения в СССР его расстреляли его большевистские товарищи.

Прибытие Красина в одну из ведущих демократических стран Европы многими политиками, не говоря уже о русских эмигрантах, было встречено с негодованием. Они не могли понять, как английский король, которому Красин вручал верительную грамоту, мог пожимать руку убийце его двоюродного брата.

Красин организовал в Англии Всероссийское кооперативное общество (ARCOS – All Russian Cooperative Society), прославившееся позднее в шпионском скандале. Обязанности посла (полномочного представителя) он совмещал с обязанностями наркома внешней торговли. Как ни мала и незначительна была тогда эта торговля, но ему приходилось часто уезжать из Лондона, и тогда посольскими делами занимались его заместители – Д. В. Богомолов и Я. А. Берзин. О Богомолове хорошо отзывался долголетний посол в Великобритании Майский: «Это был умный, культурный, уравновешенный человек с хорошим характером и прекрасным знанием английского языка. Он уже не первый год занимался дипломатической работой и мог бы быть чрезвычайно полезным для посольства, но как раз осенью 1932 г. Дмитрий Васильевич был назначен послом в Китай и должен был скоро покинуть Лондон» (откуда он проследовал прямо в подвалы Лубянки…). Так же хорошо он написал и о работавшем в Англии с 1921 по1925 г. Яне Берзине, бывшем наркоме просвещения марионеточного коммунистического правительства Латвии, «человеке чистой души и большой культуры», окончившем свои дни там же.

В июле 1923 г. Красина отзывают из Лондона – он становится только наркомом внешней торговли, а в Англию назначают Христиана Григорьевича Раковского.

Родился Кристя Станчев (это было его настоящее имя) в Болгарии, в семье с давними революционными традициями: его дед был известным революционером, борцом за независимость Болгарии, и внук с такой наследственностью с самых ранних лет пошел по стопам деда. В студенческие годы Раковский жил в эмиграции, окончил медицинский факультет (именно такое практическое образование наиболее ценилось в его кругу, то есть то, которое может принести реальную пользу народу), изучил несколько языков, много занимался историей, публиковал исследования. В молодости Раковский активно участвовал в социал-демократическом движении в Европе, во время Первой мировой войны ведет антивоенную пропаганду (как утверждали, на немецкие деньги), а с мая 1917 г. энергичный Раковский переселяется в Россию, становится на позиции большевизма и тут он оказывается на первых ролях: вскоре возглавляет правительство Украинской советской республики и руководит украинскими чекистами. Он не останавливается перед жестокими репрессиями – восставших против угнетателей крестьян убивают, берут заложников, сжигают целые деревни. Эти его «подвиги» отольются ему впоследствии сторицей…

В начале 1920-х гг. Раковский участвует в дипломатических переговорах, выступает на партийных съездах. Давний друг Троцкого (который подарил ему свою книгу с такой надписью: «Борцу, Человеку, Другу») критикует национальную политику Сталина, что очень скоро отразилось на его карьере: его убирают от активной политической жизни и отправляют послом в Лондон. В советском государстве такой способ избавляться от неугодных или ставших уже ненужными соратников с тех пор широко практиковался: считалось, что с должностью посла всякий может справиться, что и вправду неоднократно подтверждалось, когда еще недавно невежественных партработников ставили во главе посольств, и не где-нибудь в глубине Африки, а в столицах главных европейских стран.

Как отметил Красин, назначение Раковского в Лондон «…вызвано главным образом желанием избавиться от него на Украине. Вопрос теперь только, дадут ли ему англичане agreement»[236]. Согласие принять его послом действительно сильно задерживалось – три месяца прошло из-за поднятого прессой шума по поводу его резких антианглийских высказываний.

В Лондоне посол, или, как тогда было принято их называть, полномочный представитель, Раковский участвует в переговорах по заключению договора о признании советской России. Эта задача для него была значительно облегчена приходом к власти в Великобритании лейбористского правительства, заигрывавшего с большевиками. О признании СССР объявили 1 февраля 1924 г., а 8 августа того же года подписали общий и торговый договоры.

Но лейбористы не долго стояли у власти.

В октябре 1924 г. в газетах было опубликовано письмо, подписанное главой Коминтерна Зиновьевым, в котором давались инструкции Британской коммунистической партии. Там говорилось, что «необходимо расшевелить инертные массы британского пролетариата, привести в движение армию безработных пролетариев… установление тесной связи между британским и российским пролетариатом, обмен делегациями и работниками и т. д. даст нам возможность расширить и развить пропаганду идей ленинизма в Англии и колониальных странах». В письме уделялось большое внимание работе коммунистов в армии: «…было бы желательно иметь ячейки во всех частях войск, в частности в расквартированных в крупных центрах страны, и также среди рабочих заводов, работающих для военных нужд и военных складов. На последних просим обратить самое серьезное внимание»; в письме отмечалось, что «военная секция британской компартии… страдает от отсутствия спецов, будущих руководителей британской Красной армии», так как «в случае опасности войны с помощью последних и в контакте с транспортниками можно парализовать все военные приготовления буржуазии, положить начало превращению империалистской войны в войну классовую».

Неудивительно, что немедленно поднялась буря и в прессе и в парламенте. В Форин-офис вызвали Раковского и заявили протест, он же послал срочные телеграммы в Москву. Москва неистово отрицала свою вину, указывала на небольшие ошибки в письме, а британские профсоюзники отрядили в Москву делегацию, которая несколько дней изучала подсунутые ей документы и широковещательно заявила, что «это явная подделка».

Жена одного из высших коминтерновцев Айно Куусинен рассказала, как в ноябре 1924 г. из Великобритании прибыла делегация Конгресса тред-юнионов, состоявшая из трех доверчивых его представителей, горящих желанием установить правду и заодно уличить «британских империалистов» в заговоре против рабочего класса. Перед их прибытием из архива Коминтерна в течение трех дней и ночей лихорадочно извлекались секретные инструкции британским коммунистам и другие «компрометирующие документы», а книга регистрации корреспонденции была попросту вся переписана. «В результате это трио удалось ввести в заблуждение, – рассказывает Айно, – а Коминтерн очистился от обвинений в секретной подрывной деятельности в Великобритании. После того как делегация уехала, все вздохнули с облегчением и хорошо посмеялись над тем, как им легко удалось одурачить англичан».

Многие в Великобритании считали это письмо подброшенным специально для очернения лейбористов как раз во время обсуждения вопроса о предоставлении СССР большого займа. Возможно, что оно было написано русскими эмигрантами и переслано британской разведке, которая и использовала его в борьбе против лейбористов, легко шедших на сотрудничество с большевиками. Исследование, предпринятое несколько лет тому назад историком Форин-офис с использованием материалов британских секретных служб, казалось бы, доказало, что это было подделкой, хотя и остались некоторые нерешенные вопросы (в частности, кто именно сделал эту подделку). Как сообщалось, к исследованию были привлечены не только зарубежные материалы, но и русские архивы, но если вспомнить рассказ Айно Куусинен, еще непонятно, какие документы показали в Москве доверчивому историку из Форин-офиса… Есть также и указания на то, что при разборе всего инцидента в Москве Зиновьев прямо сказал, что он был автором письма[237]. Точно сказать, было так или иначе, пока невозможно, недаром русские архивы еще не полностью открыты… Есть что скрывать?

Как вполне справедливо писал Кристофер Эндрю, автор исследования истории советского шпионажа в Великобритании, «прав ли был Коминтерн, объявив письмо Зиновьева подделкой, или нет, очевидно одно: он использовал это обстоятельство для успешной организации кампании по дезинформации, направленной на то, чтобы продемонстрировать всему миру свою непричастность к подобным инструкциям, хотя на самом деле члены Коминтерна часто получали такие инструкции от своего руководства». Так, в составе Коминтерна действовала постоянная комиссия по работе в армиях иностранных государств, пленум Коминтерна в 1923 г. недвусмысленно заявил, что «коммунистическая партия должна быть готовой уже завтра победить буржуазию» посредством пролетарского переворота[238], а в архивах Коминтерна была обнаружена совершенно секретная инструкция под названием «Организация работы среди вооруженных сил буржуазии (армия, флот, полиция, жандармерия, фашистские организации)»; известно, что тому же Зиновьеву поручали составление секретных писем британским коммунистам.

Конечно, главное заключалось в том, что высказывания главы Коминтерна совершенно не отличались от тех, которые он и другие советские руководители неоднократно делали и в печати, и устно. Большевики и не скрывали своей цели завоевания мира. Как писал глава большевиков Ленин в 1920 г., «…следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое лично мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а, может быть, также Чехию и Румынию»[239], а Троцкий прямо написал по случаю 10-летия Коминтерна: «Если сегодня центром Третьего Интернационала является Москва, то – мы в этом глубоко убеждены – завтра этот центр передвинется на Запад: в Берлин, Париж, Лондон… Ибо международный коммунистический конгресс в Берлине или Париже будет означать полное торжество пролетарской революции в Европе, а стало быть, во всем мире»[240].

Опубликование письма послужило одной из причин падения лейбористского правительства. Как писала тогда Ариадна Тыркова-Вильямс, в нем в «сконцентрированном виде рассказывалось о большевистских планах всемирной революции». Несмотря на неистовую пропаганду советской печати, утверждающую, что письмо – подделка, даже внутри СССР для многих письмо Зиновьева не вызывало сомнений. Писатель М. А. Булгаков записал в дневнике: «Знаменитое письмо Зиновьева, содержащее в себе недвусмысленные призывы к возмущению рабочих и войск в Англии, – не только министерством иностранных дел, но и всей Англией, по-видимому, безоговорочно признано подлинным. С Англией покончено. Тупые и медленные англичане, хоть и с опозданием, но все же начинают соображать о том, что в Москве, Раковском и курьерах, приезжающих с запечатанными пакетами, таится некая, весьма грозная опасность разложения Британии».

Кстати говоря, в знаменитом булгаковском «Собачьем сердце» исследователи усматривают намек на этого Раковского, постпреда в Лондоне. В «Булгаковской энциклопедии» описывается, как «эпизод с «известным общественным деятелем», воспылавшим страстью к четырнадцатилетней девочке, в первой редакции был снабжен такими прозрачными подробностями, что по-настоящему испугал редактора Н. С. Ангарского:

«… Взволнованный голос тявкнул над головой:

– Я известный общественный деятель, профессор! Что же теперь делать?

– Господа! – возмущенно кричал Филипп Филиппович, – нельзя же так! Нужно, сдерживать себя. Сколько ей лет?

– Четырнадцать, профессор… Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить командировку в Лондон.

– Да ведь я же не юрист, голубчик… Ну, подождите два года и женитесь на ней.

– Женат я, профессор!

– Ах, господа, господа!..»

Н. С. Ангарский фразу насчет командировки в Лондон зачеркнул красным, а весь эпизод отметил синим карандашом, дважды расписавшись на полях. В результате в последующей редакции «известный общественный деятель» был заменен на «Я слишком известен в Москве…», а командировка в Лондон превратилась в просто «заграничную командировку». Дело в том, что слова об общественном деятеле и Лондоне делали прототип легко опознаваемым. До весны 1925 г. из видных деятелей коммунистической партии в британскую столицу ездили только двое. Первый – Леонид Борисович Красин, а второй – Христиан Георгиевич Раковский, сменивший Красина на посту полпреда в Лондоне в начале 1924 г. Действие «Собачьего сердца» происходит зимой 1924–1925 гг., когда полпредом в Англии был Раковский, который, вероятно, и послужил прототипом развратника в «Собачьем сердце». Хотя… этот эпизод вполне может быть связан и с Красиным, который состоял в внебрачной связи с женщиной младше его на 23 года…

При консервативном правительстве, заменившем лейбористов, договоры с советской Россией не были ратифицированы.

Раковского вскоре вызывают обратно в Москву, где его как убежденного сторонника оппозиции сталинскому режиму ссылают в Астрахань и далее в Барнаул. Некоторое время он еще сопротивляется, но сдается, и в 1934 г. его возвращают и назначают на малозначительную должность в здравоохранении. В августе 1936 г. Раковский, друг и близкий соратник Троцкого, посылает в «Правду» вот это письмо: «Не должно быть никакой пощады! Чувство безграничной и горячей симпатии к любимому вождю и учителю трудящихся масс, товарищу Сталину и его ближайшим сотрудникам, чувство безоговорочной политической солидарности и вместе с тем чувство глубокого возмущения против гнусных и презренных убийц – вот что испытал каждый из нас, прочитав сообщение Прокуратуры СССР от 15 августа. К этому всеобщему чувству у меня возникло чувство стыда, жгучего стыда за прошлую принадлежность к оппозиции, вожди которой превратились в контрреволюционеров, преступников и убийц… Для троцкистско-зиновьевских убийц, для организаторов покушения на жизнь любимого нашего вождя, товарища Сталина, для троцкистов – агентов германского гестапо, не должно быть никакой пощады – их надо расстрелять! X. Раковский». Но ни этот призыв, ни унижения не спасают его от Сталина – в январе следующего года его арестовывают, приговаривают сначала к расстрелу, потом к 20 годам лишения свободы, а в сентябре 1941 г. убивают.

Вернемся в октябрь 1925 г. – в Москве политбюро компартии делает рокировку: Раковского назначают в Париж, а оттуда в Лондон переводят Красина, бывшего там послом с октября 1924 г. Как он писал родным по этому поводу 23 октября 1925 г., «…у нас тут на вчерашнем четверговом заседании наши "ребята", не говоря худого слова и вообще даже почти ничего не говоря для мотивировки этого решения, порешили меня перевести в Лондон, а Раковского в Париж»[241].

Красин уже тогда плохо себя чувствовал – у него развилась анемия (малокровие), которая тогда, как, впрочем, и теперь, не вылечивалась, и он провел много времени в Париже на лечении. В Лондоне он появился в конце 1925 г. и приступил к переговорам о предоставлении СССР долгосрочного займа, соблазняя англичан необъятным русским рынком. Однако Чемберлен, ведший переговоры, выразил сомнение о стабильности этого рынка, на что Красин «со смехом воскликнул: "Мы существуем уже 9 лет, заверяю вас, что мы просуществуем еще 199!"». Чемберлен, однако, не разделял убеждения Красина, в чем, как мы знаем теперь, оказался прав…

В те несколько месяцев, которые ему было суждено прожить, Красин почти не работал: Майский вспоминал, что он проводил почти все время в постели. Л. Б. Красин скончался в Лондоне 26 ноября 1926 г.

Левые круги в Англии считали «кончину Красина большим ударом для англо-русских отношений, поскольку Красин, будучи человеком западного склада и имевшим значительный опыт в финансово-экономической области, был склонен к компромиссам в отношениях с Англией, хотя и высказывался о них с большой осторожностью. Друзья русско-английского сближения опасаются, что кто бы ни стал преемником Красина, положение ухудшается»[242].

Место полномочного представителя занял Аркадий Павлович Розенгольц, уже работавший в посольстве советником. Он «…по своему характеру и воспитанию, – как вспоминал Майский, – мало подходил для дипломатической работы за границей. Из-за болезни Красина Розенгольцу пришлось возглавлять полпредство в самый критический период – зимой 1926/27 г., – и это сыграло свою роль в развитии событий, закончившихся разрывом англо-советских отношений весной 1927 г.».

А. П. Розенгольц имел за плечами богатую биографию революционера и чиновника: 16 лет вступил в РСДРП, в советской России его бросали на самые разные участки: то он член Реввоенсовета, то занимается транспортом, потом налогами и даже подвизался в качестве начальника Главвоздухофлота, откуда его перебросили в Англию на дипломатическую работу.

Кончил же он так, как и многие партийные бонзы – под дулом сталинского пистолета. Его расстреляли в 1938 г. после процесса по делу антисоветского правотроцкистского блока, где он винился во всех мыслимых и немыслимых грехах.

В 1925–1927 гг., работая в посольстве, Розенгольц развернул широкую шпионскую деятельность в Англии, что и послужило причиной разрыва дипломатических отношений. Англичане давно знали, чем занимаются так называемые дипломаты из СССР, но тут уж всему терпению пришел конец – они решили разгромить змеиное гнездо.

В 1920-е гг. коммунисты активно распространяли свое влияние по всему миру. Шпионаж в Великобритании имел большое значение для коммунистов, а подрывная работа Коминтерна, его агентов внутри страны приобретала все более крупные размеры. Коминтерн (т. е. советских коммунистов) всегда интересовала Великобритания, «оплот международного империализма».

Особенное оживление среди коммунистических поджигателей революций вызвала забастовка шахтеров в 1926 г., которая, как считали в Москве, вот-вот могла превратиться в восстание – недаром руководитель британского профсоюза горняков открыто заявил советским товарищам: «Мы последуем вашему примеру и создадим Советское Государство»[243]. Шпионы-коммунисты активизировали свою деятельность. В Лондоне работало акционерное торговое общество АРКОС (ARCOS All Russian Cooperative Society – Всероссийское кооперативное общество), официально призванное содействовать торговле между двумя странами, но естественно, как и все советские организации за границей, бывшее прикрытием для шпионов, агентов СССР и Коминтерна.

Обыск в конторе АРКОС и торгового представительства был сделан по приказу министра внутренних дел 12 мая 1927 г. Днем в половине пятого, предварительно выключив телефоны, 19 детективов в штатском, 21 офицер в форме и 30 полицейских городской полиции (Metropolitan Police) ворвались в здание на Мургейт-стрит.

Несмотря на предъявленный ордер, некоторые особо рьяные «кооператоры» оказали сопротивление, и полиции пришлось их утихомиривать. На требования открыть все комнаты, они не открыли две бронированные комнаты, где, пока велся обыск, лихорадочно сжигали документы. К четырем сейфам ключи «потерялись», так что их приходилось вскрывать пневматическими сверлами и сварочными аппаратами.

СССР, естественно, начисто все отрицал и выпустил заявление, полное благородного негодования: «Полицейское нападение на крупное английское торговое общество, хорошо зарекомендовавшее себя в английских деловых кругах… является совершенно беспрецедентным в истории лондонского Сити». В этом Москва была права – такой наглости еще не было.

Вдобавок к делу АРКОС британские спецслужбы обнаружили крупный советский разведывательный центр, работавший под прикрытием агентства новостей Federated Press, находившегося в доме № 50 по улице Outer Temple и тесно связанного с советскими посольствами в Лондоне и Париже.

В Великобритании после обнаружения шпионского гнезда поднялась буквально буря протеста, англичане были сыты подрывной деятельностью коммунистов. Тогда было собрано более 200 тысяч подписей в поддержку разрыва дипломатических отношений и изгнания советского посольства из страны, а в огромном зале Альберт-холл собралось 8 тысяч протестующих на митинг, потребовавший положить конец наглому вмешательству большевиков. В Палате общин представитель правительства сказал: «Здесь на нашей собственной земле, как и всюду, мы видим махинации русского правительства, стремящегося уничтожить все, что мы считаем дорогим для нас. Не довольствуясь страданиями и бедностью их собственной страны, они стремятся заставить страдать и другие страны».

Британское правительство пригласило советского представителя Розенгольца и предложило ему в 10-дневный срок убираться с его подельниками из страны. Отношения были разорваны. Репутации СССР был нанесен существенный ущерб (до этих событий такой же обыск произвели китайские власти в Пекине, во время которого также были обнаружены неопровержимые свидетельства подрывной деятельности коммунистов).

Дипломатические отношения были немедленно разорваны, что вызвало бешеную злобу в Москве.

Долгое время с тех пор велись споры о том, что же было найдено в результате обыска конторы АРКОС. Многие иностранные ученые прямо утверждали, что реакция английского правительства была неадекватна тому, что было обнаружено, что там на самом деле ничего особо подрывного так и не нашли, и поэтому многие дали себе волю вовсю покритиковать свое правительство, как это с удовольствием практикуется на Западе. Советские же «историки» без зазрения совести спекулировали на этих событиях, яростно отрицая всякую возможность вмешательства СССР.

Однако после недавнего рассекречивания документов в британских архивах оказалось, что в АРКОСе обнаружили украденные военные документы, списки агентов и тайных мест для связи, причем не только в Великобритании, но и в других странах по всему миру – сотни тысяч секретнейших документов неопровержимо доказывали вмешательство Коминтерна, читай – советской коммунистическогой партии и правительства, во внутренние дела Британии.

Тогда советское правительство приняло срочные меры по сокрытию своей подрывной деятельности по всему миру: приняли новую систему шифрования, по посольствам разослали приказ уничтожить документы, которые могли бы способствовать разоблачению подрывной деятельности – и везде разжигались костры, в которых сгорали тысячи документов, а в Тегеране развели такой огонь, что к посольству примчались машины городской пожарной команды.

Дипломатические отношения между Великобританией и СССР были восстановлены в 1929 г., и послом в Лондон тогда послали Григория Яковлевича Сокольникова, одного из известнейших финансовых деятелей, с именем которого связывалась монетная реформа в СССР. Он примыкал к троцкистской оппозиции, и его удалили от активной политической деятельности, послав его подальше.

Гирш Янкелевич Бриллиант (таково было его настоящее имя) родился в 1888 г. в Полтавской губернии в семье врача, учился и в Московском университете, и в Сорбонне, стал юристом и еще в молодости занялся революционной деятельностью: 17 лет он примкнул к большевикам и вскоре попался за участие в подпольном собрании. Просидел несколько дней в Сокольнической полицейской части, которая дала ему партийную кличку – Сокольников.

Из царской тюрьмы он бежал за границу и вернулся оттуда вместе с Лениным в том самом запломбированном вагоне, в котором немцы переправили русских революционеров в Россию для подрывной антивоенной работы. Путешествие из Швейцарии в Швецию проходило в горячем обсуждении тактических маневров на голодный желудок – революционеры принципиально решили отказаться от супа, который предлагал им немецкий Красный Крест.

Сокольников был человеком незаурядным – в советской России он занимался самыми разными делами и весьма, как кажется, успешно. Сокольников подписал перемирие с Германией в Брест-Литовске, он – сугубо мирный человек – даже командовал армией в гражданскую войну, был наместником центральной власти в Туркестане, а после успешного подавления там повстанцев стал народным комиссаром финансов. Сокольников провел трудную операцию по восстановлению финансов советского государства, пришедших в полное расстройство после гражданской войны и окончательно разваливших экономику в результате экспериментов Ленина с военным коммунизмом – принудительным распределением всех благ, всеобщей трудовой повинностью, национализацией промышленности.

К разработке и проведению реформы он не побоялся привлечь царских специалистов. Как рассказывал секретарь политбюро компартии Б. Г. Бажанов, когда Сокольников утверждал профессора Юровского на должность начальника валютного управления, его спросили: «Надеюсь, он не марксист? – Что вы, что вы, – торопится ответить Сокольников, – валютное управление, там надо не языком болтать, а уметь дело делать». После такого успокаивающего заявления политбюро утвердило Юровского без всяких возражений. К разработке реформы привлекли Н. Н. Кутлера, опытного финансиста, сотрудника министра финансов царской России и активного члена конституционно-демократической партии.

В основе реформы были введение твердой валюты и всемерное развитие сельского хозяйства, промышленности и торговли.

Реформа с блеском удалась, но автор выступил против преступной политики Сталина: участвовал в оппозиции, поддерживал Троцкого и… поплатился постом наркома. Его переводят с понижением в Госплан, потом в Нефтесиндикат и, наконец, посылают послом в Великобританию. В конце 1929 г. Сокольников вручает верительные грамоты королю Георгу V, а 16 апреля следующего года новый посол заключает временное торговое соглашение с Англией.

Он понимал, что преследования со стороны Сталина не кончились, а после того как парижская эмигрантская газета опубликовала пространную статью «Сталин и Сокольников», в которой посол, хотя и большевик, но цивилизованный, противопоставлялся самому дремучему большевику Сталину, он понял, что этот не простит такого сравнения и непременно отомстит…

Уехал Сокольников в Великобританию с третьей женой Галиной, молодой (на 16 лет младше), красивой, талантливой. Она написала небольшую книгу о жизни в Англии, где были, например, такие перлы описания «неприветливых, мрачных залов» Британского музея: «Египетский отдел – скучный, тесный, переполненный вещами склад», а «античный отдел не менее утомителен, обширен, мертв, чем египетский»[244]. Она решила опубликовать свою книжку как можно скорее и для этого уговорила мужа уйти с посольского поста и вернуться в Москву, что он и сделал.

Сокольникова определили заместителем наркома иностранных дел, но отношения с наркомом Литвиновым не сложились, его перевели в наркомат лесной промышленности, а в 1936 г. арестовали. После пыток он признается во вредительстве и подготовке террористических актов. Получает он 10 лет, но Сталин не собирался дарить ему жизнь: по официальной версии его убили уголовники-сокамерники 21 мая 1939 г.

Как и следовало, арестовали и жену, которая прошла через лагеря и ссылки и стала известной советской писательницей, автором историко-революционных нравоучительных романов.

Иван Михайлович Майский (1884–1975) – самый известный посол Советского Союза в Великобритании, да и самым долговременный – с 1932 по 1943 г.; и что удивительно, ему удалось удержаться на этом посту (самом важном тогда в иерархии советских послов) в то лихое время, когда и послов, и работников народного комиссариата иностранных дел снимали десятками, сажали в лагерь и расстреливали. И что еще более удивительно, так это то, что уж кого надо было сажать в первую очередь, так это Майского. Не кто иной, как именно он, правый меньшевик еще с 1903 г., проведший много лет в европейской эмиграции, вернувшись в Россию, стал членом ЦК меньшевиков, и более того, в 1918 г. был министром труда в комитете членов Учредительного собрания, так называемой Самарской директории, и, ко всему тому, помог адмиралу Колчаку прийти к власти. О нем даже писал Ленин в письме 1919 г. к организациям партии под названием «Все на борьбу с Деникиным!»: «От ослабления наступления на Урал и на Сибирь мы погибнем, мы должны усилить это наступление силами восстающих на Урале рабочих, силами приуральских крестьян, на своей шкуре познавших теперь, что значат «учредительские» посулы меньшевика Майского и эсера Чернова и что значит действительное содержание этих посулов, то есть Колчак»[245].

Вот так отзывался Ленин о Майском. Рядовых меньшевиков, которые никак ни в чем не участвовали, тысячами ссылали и убивали без всяких церемоний, а вот такой «матерый», как Майский, не только уцелел, но и пробыл всю жизнь в коридорах власти…

Иван Михайлович Ляховецкий (Майский – его псевдоним) родился в захолустном городе Кириллове Новгородской губернии в 1884 г. в семье врача; с ранних лет он занялся революционной деятельностью, попал ненадолго в ссылку, после чего успешно эмигрировал в Швейцарию, переехал в Германию, окончил экономический факультет Мюнхенского университета и занялся литературной деятельностью и изучением профсоюзного движения. С этой целью он в 1912 г. поселился в Великобритании и поразился тогда, как отличался этот город от европейских городов, где он жил ранее: «Скоро два месяца, как я нахожусь в Лондоне, и хотя, разумеется, я не могу утверждать, что знаю его очень хорошо (этакую махину не скоро узнаешь), однако общее впечатление от города и его жизни я себе уже составил. Я должен откровенно сказать, что впечатление это не слишком-то благоприятное. Конечно, для меня Лондон очень интересен – с политической и социально-экономической точек зрения, и я нисколько не жалею, что проведу нынешнюю зиму здесь. Однако остаться надолго в этих краях я совсем не хотел бы. Одна мысль о возможности застрять тут на постоянное жительство нагоняет на меня леденящую тоску. Нет, Лондон мне решительно не нравится! Громадный, темный, неуютный, со скучными рядами однообразных маленьких домов, вечно окутанный черным туманом… Случилось так, что вопреки моим тогдашним настроениям я "застрял" в Лондоне надолго. Мне пришлось провести в его стенах, правда, в несколько приемов и в разных качествах, целых 18 лет. И мое «ощущение» этого города с годами стало меняться. Под конец я даже почувствовал какой-то особый "шарм" Лондона»[246].

О своей жизни в Лондоне Майский рассказал в воспоминаниях «Путешествие в прошлое». Он на пароходе переплыл Ла-Манш и высадился в Дувре, но так как он ехал в третьем классе, то его попросили предъявить не менее 5 фунтов стерлингов, чтобы доказать, что он имеет средства к существованию. Майский об этом не знал, и его чуть было не завернули обратно. Он «бешено» протестовал, говорил, что у него в Лондоне «влиятельные» друзья, что он политический эмигрант, а Англия предоставила убежище такому человеку как Маркс, на что таможенник ответил, что он никогда не слышал такого имени и это вообще не имеет никакого значения. Однако, услышав, что Майский политический эмигрант, он смягчился и попросил доказательств. Тут Майский вытащил из кармана некое «удостоверение», выписанное ему «Бюро заграничных групп РСДРП», и там было написано, что он политический эмигрант! Эта филькина грамота произвела желаемый эффект на английских таможенников, и Майский попал в Великобританию… Святая простота!

По приезде в Лондон Майский познакомился с Литвиновым (см. главу «Эмиграция»), который к тому времени уже мог считаться старожилом. Майский поселился на улице Мильтон-роуд (Milton Road), на северо-западе Лондона, недалеко от Хемпстеда.

Надо сказать, что Майский обладал литературным даром, хорошим пером и трудолюбием, он много работал, писал статьи, посещал библиотеку Британского музея. Его первая статья, появившаяся уже в 1913 г. в журнале «Современный мир», была посвящена проблемам Ирландии («Трагедия ирландского народа»). Его интересовали и вопросы женского равноправия (движение суфражисток) . Он изучал английское рабочее движение, позднее перешел к сфере международных отношений: в журнале «Вестник Европы» появилась статья «Уравновешенная Англия: Англия во время войны», где он подчеркивает достоинства английской демократии, которая «наглядно демонстрирует, как государство, построенное на началах истинного народовластия, умеет сочетать могучую силу удара вовне с охраной политических и гражданских вольностей внутри»[247]. Майский много путешествовал по стране, присутствовал на конференциях, слушал выступления профсоюзных лидеров.

В 1917 г. все изменилось. Грянула Февральская революция, и Майский возвращается в Россию. Он не принял большевистский переворот и примкнул к демократическим силам. В августе 1918 г. вошел в состав комитета членов Учредительного собрания и возглавлял там «ведомство труда», после разгона комитета и разгрома Колчака Майский короткое время работал заведующим экономическим отделом Сибревкома, в 1921 г. вступил в большевистскую партию, за короткое время опубликовал несколько книг: «Современная Германия (экономика, политика, рабочее движение)», «Профессиональное движение на Западе. Основные типы», «Август Бебель», «Фердинанд Лассаль», «Ллойд-Джордж», работал в журнале «Звезда». Потом его судьба решительно изменилась: как-то зашел к своему старому знакомому еще по эмиграции М. М. Литвинову, который «…вдруг неожиданно спросил: "Вы еще не забыли иностранных языков?" – "Нет, не забыл", – отвечал я, несколько удивленный вопросом Литвинова. – "А Вы не хотели бы перейти на работу в Наркоминдел?"». Он было отказался, но через неделю получил приказ о назначении заведующим отделом печати.

В 1925 г. началась дипломатическая карьера Майского, продлившаяся почти двадцать лет. До 1927 г. он пробыл в Лондоне советником по делам печати. Тогда Майский приехал в Лондон, хорошо ему знакомый по годам эмиграции. Первоначально он жил в тихом месте недалеко от знаменитого ботанического сада Kew Gardens, на Beechwood Avenue, № 13 (Бичвуд, т. е. Буковой улице), в типичном английском двухэтажном доме с гостиной, столовой и кухней внизу, спальнями, ванной и туалетом наверху, которые и до сих пор сохранились там. Майский вспоминал: «В те дни здесь было тихо, как в деревне. На нашей улице жили в таких же коттеджах интеллигенты и служащие средней руки, отставные военные и чиновники, хозяева небольших магазинов и мастерских, предприятия которых находились в центре города. Днем обитатели нашей улицы были заняты разными делами, вечера, как правило, проводили дома или в маленьких садиках, имевшихся при каждом коттедже. Радио еще не было. Самолеты не оглашали воздух своим гулом. Даже автомобили редко появлялись в нашем предместье. Не верилось, что мы составляем уголок 7-миллионной столицы».

После работы в Лондоне он до 1929 г. был советником в Японии (каждое пребывание в стране назначения было отмечено новыми книгами), до 1932 г. – полпредом СССР в Финляндии и с 1932 г. до 1943 г. – главой дипломатического представительства в Великобритании.

Пребывание Майского на посту посла совпало с важными событиями и в англо-советских отношениях, и в мировой истории. Германия начала активно вооружаться, в чем ей помогал Советский Союз, и уже с позиций силы выдвигала требования пересмотра условий Версальского договора, Италия под властью фашистского диктатора проводила агрессивные войны, в Испании столкнулись интересы Сталина и Гитлера. Советский Союз вступил в Лигу Наций, сочтя ее полезной для своей пропагандистской деятельности, и Майский в 1937–1939 гг. являлся там советским представителем. Правда, в 1940 г. Советский Союз с позором оттуда выгнали из-за агрессии в Финляндии.

Почти сразу после аккредитации Майского при Сент-Джеймском дворе он встретился с необходимостью оправдывать наглые наскоки чекистов на англичан, работавших в СССР.

В начале 30-х гг. ХХ столетия большевики начали форменное наступление на собственную техническую и научную интеллигенцию (возможно, представив себе, что если они уже десять лет продержались со времени захвата власти, то дальше обойдутся и без ученых и инженеров…).

К этому времени относятся сфабрикованные процессы академиков, потом так называемое «шахтинское дело», а за ним еще одно, где участвовали английские инженеры, – так называемое дело фирмы «Метро-Виккерс».

В марте 1933 г. ОГПУ арестовало шесть инженеров, служащих известной электротехнической компании «Метро-Виккерс». В апреле открылся инсценированный большевиками процесс, на котором арестованных англичан и подверстанных к ним советских инженеров обвинили, как тогда становилось обычно, в шпионаже и диверсиях под руководством британской «Интеллидженс сервис» – надо было как-то оправдывать провалы первого пятилетнего плана.

В Британии поднялась буря протестов. Заместитель премьер-министра Болдуин сделал в Палате общин такое заявление: «…британские подданные Монкхауз, Торнтон, Кушни, Макдональд, Грегори и Нордвол, служащие компании «Метро-Виккерс», вместе с более чем 20 советскими гражданами, служащими той же самой фирмы, были арестованы советской политической полицией по обвинению в саботаже электрического оборудования. Сразу же по получении сообщения об арестах посол Его Величества в Москве сделал срочное представление Комиссариату иностранных дел, настаивая на получении точной информации о том, каковы обвинения, послужившие причиной ареста, и каковы возможности, существующие для их защиты».

Правительство потребовало от советского посла Майского объяснений, но он ничего и не знал: чекисты, конечно, не считали нужным сообщать ему о чем-либо. Майскому пришлось отказаться от приезда в министерство иностранных дел, и вместо этого он не нашел иного занятия, как отправиться в кино. На следующий день газеты, естественно, рассказали о поведении Майского: «Советский дипломат издевается над Уайт-холлом; посол отправляется в кино; его превосходительство слишком занят сегодня; приглашение в министерство иностранных дел игнорируется».

Английское правительство заявило о приостановлении переговоров о заключении нового торгового соглашения, отозвало своего посла, запретило советский импорт. В Москве же начался процесс, где представили надуманные обвинения, куда, конечно, не допустили английских адвокатов и который проходил, как обычно, с многочисленными нарушениями. Москве пришлось пойти на довольно мягкие приговоры англичанам – трое высылались из страны, двое получили два и три года заключения, одного оправдали, а двум разрешили подать апелляции. Поняв, что чекисты перегнули палку и встретились с жестким отпором, Москва пошла на попятный: вскоре всех освободили и разрыва дипломатических отношений не произошло.

Посол И. М. Майский активно работал над улучшением англосоветских отношений, что было весьма важно для СССР – необходимо было усыпить подозрения в намечавшейся коммунистами войне в Европе. Этому способствовала и политика Германии: англичане искали противовеса в европейской политике, и даже такой противник коммунистов, как Уинстон Черчилль, «…расстался со своим сильным антирусским комплексом прошлого»[248].

В 1934 г. Майский подписал торговое соглашение с Великобританией, которое хотя и называлось временным, но действовало в продолжение многих лет; сумел установить дружественные (насколько это вообще возможно в дипломатии) отношения с британскими политиками, что сыграло большую роль, когда Великобритания и СССР невольно стали союзниками в войне против фашистской Германии. Вот как Майский описывал уже позднее, после смерти Сталина, свои чувства, связанные с первыми днями войны: «Наступил второй день войны – из Москвы не было ни звука. Наступил третий, четвертый день войны – Москва продолжала молчать. Я с нетерпением ждал каких-либо указаний от советского правительства и прежде всего о том, готовить ли мне в Лондоне почву для заключения формального англо-советского военного союза. Но ни Молотов, ни Сталин не подавали никаких признаков жизни. Тогда я не знал, что с момента нападения Германии Сталин заперся у себя в кабинете, никого не видел и не принимал никакого участия в решении государственных дел…». И далее: «…прошла неделя после выступления Сталина, прошла другая неделя, а перелома по-прежнему не было… И все острее и настойчивее вставал вопрос: кто виноват в той страшной трагедии, которая обрушилась на Советскую страну? … Хорошо помню, что именно в первые недели германо-советской войны мое сомнение в государственной мудрости Сталина, впервые робко поднявшее голову в дни советско-финской войны, начало крепнуть. В глубине души я все больше приходил к выводу, что с руководством Сталина не все обстоит благополучно…»

Майский весьма плодотворно работал во время войны, но неожиданно для британского правительства был в 1943 г. снят с поста посла; как предполагалось, такое решение Сталина вызывалось его желанием более жестко контролировать переговоры с союзниками (в то же время заменили и посла в США М. М. Литвинова), да и такие авторитетные и более или менее самостоятельные личности ему не были нужны там, где больше ценилась преданность и исполнительность.

К тому же Сталин был недоволен, как ему казалось, слишком самостоятельным поведением Майского: «Он слишком много болтает и не умеет держать язык за зубами».

Майского отозвали в Москву, но не арестовали, а назначили заместителем министра иностранных дел. Он принимал участие в Крымской (1945) и Потсдамской (1945) конференциях глав правительств СССР, США и Великобритании, был председателем Межсоюзнической репарационной комиссии в Москве.

Но после войны его уже не допускали к активной дипломатической деятельности. Как рассказывают, Сталин вызвал его и спросил, кем бы он хотел работать, а Майский тут же ответил: «академиком»(!). Так это было или нет, но, действительно, его тут же «выбрали» действительным членом Академии наук. Зная, как тщательно контролировался состав академии, особенно в идеологической ее части, можно не сомневаться в том, что именно Сталин дал добро на работу Майского академиком. Несмотря на, казалось бы, такое отношение диктатора, Майский все-таки не миновал чекистской «заботы». Его арестовали в феврале 1953 г., за месяц до смерти диктатора, и обвинили, как легко догадаться, в шпионаже в пользу Великобритании. Он сам рассказывал об аресте: «Это было ужасно, – делился воспоминаниями Иван Михайлович с легким налетом отчужденности. – Меня допрашивал сам Берия. Бил цепью и плеткой. Требовал, чтобы я сознался, что все время работал на Интеллидженс сервис. И я в конце концов признал, что давно стал английским шпионом. Думал, что если не расстреляют, то сошлют и оставят в покое. Но меня продолжали держать в подвалах Лубянки. Не прекращались и допросы. Из них я вскоре понял, что речь, собственно, шла не только обо мне, что Берия подбирался к Молотову…[249]

Только в 1955 г. Майского реабилитировали и восстановили в рядах членов Академии наук, и он до своей кончины уже спокойно «работал академиком». Майский опубликовал очень интересные воспоминания об эмигрантской жизни в Англии и о посольской работе там («Путешествие в прошлое». М., 1960; «Воспоминания советского посла». М., 1964; «Воспоминания советского дипломата». М., 1971).

После отзыва И. М. Майского в Великобританию послали неизвестного тогда дипломата Федора Тарасовича Гусева (1905–1987), который официально приступил к своим обязанностям 13 августа 1943 г. Это было трудное и важное время для посольских работников, которые обеспечивали бесперебойные поставки оборудования, держали связь с Форин-офисом. Он работал на посольском посту до 27 сентября 1946 г.

Гусев пришел в НКИД тридцати двух лет в 1937 г., в недоброе время арестов старых кадров, предпринятых Сталиным, Молотовым и Берия. На Лубянке состряпали «процесс послов», который должен был стать очередным предлогом чистки аппарата. Арестованный тогда член коллегии наркомата Гнедин после страшных пыток «признался», что он состоит членом шпионской группы, в число которых входил и народный комиссар (министр) иностранных дел Литвинов. Все это «дело» остановилось после нападения Германии (хотя известен такой удивительный и страшный случай, когда дипломату, арестованному еще до войны с Германии, дали пять лет лагерей за «антигерманские настроения» уже во время войны с Германией).

Народный комиссариат иностранных дел буквально опустел: были арестованы заместители народного комиссара, заведующие основными департаментами, вызывались послы из-за границы и тут же отправлялись в застенки. Такая политика привела к ликвидации опытного дипломатического корпуса. Как писал в своем обвинительном письме Сталину полпред Ф. Ф. Раскольников, «зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, Вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного Комиссариата Иностранных Дел. Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, ее молодые кадры, Вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов».

Историк так описывает советских дипломатов нового «призыва»: «…за границей… чувствуют себя не совсем уверенно, поскольку подавляющая часть их иностранных коллег имеет буржуазное или аристократическое происхождение. Им трудно вести тонкие дипломатические игры, и на переговорах они встают в позу коммунистической непримиримости, которую используют вместо какой-либо тактики. Эта закрытость по отношению к внешнему миру, контрастирующая с гибкостью советских дипломатов 30-х годов, знакомых с традициями и обычаями иностранцев, не была единственным фактором, приведшим к началу холодной войны, но, вероятно, подлила масла в ее огонь».

Ф. Т. Гусев окончил в Ленинграде институт советского строительства и права и, в связи с тем что многие руководящие сотрудники были репрессированы, сделал быструю карьеру в комиссариате иностранных дел: заведовал различными отделами, получил пост посланника в Канаде и сменил Майского на одном из самых важных посольских постов, хотя и не мог полностью заменить опытного посла, хорошо знакомого с обстановкой и поддерживавшего тесные рабочие отношения с членами британского правительства. Так, по прибытии в Великобританию он более полугода не встречался с Черчиллем, а Майский бывал у него почти два раза в месяц и имел с ним долгие беседы и в Лондоне, и в загородной резиденции.

Гусев участвовал во всех крупных конференциях на высшем уровне – Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской. Сохранились его фотографии вместе со Сталиным. Позднее он занимал пост заместителя министра при Вышинском, в 1952–1956 гг. был послом в Швеции, потом работал в Москве в МИДе, а в 1975 г. вышел в отставку.

Его преемник Георгий Николаевич Зарубин (1900–1958) также был партийным выдвиженцем после бериевского разгрома. Он окончил текстильный институт, потом занимал должности директора Промышленной академии и начальника управления учебных заведений, а на дипломатическую работу перешел в 1940 г. и сразу стал заведующим важнейшим консульским отделом наркомата, а после года работы его перевели в еще более важный отдел – латиноамериканских стран. Послом в Великобритании Зарубина назначили 28 сентября 1946 г., после перевода из Канады в Лондон, а оттуда в 1952 г. он переехал в Вашингтон – послом в США.

Совсем недолго посольский пост в Великобритании занимал самый известный советский дипломат Андрей Андреевич Громыко (1909–1989), который так же, как и многие, начал работать в НКИД в 1939 г., в годы репрессий. Как он вспоминал, «трудно сейчас точно определить, что заставило членов комиссии остановить выбор на мне». В его активе была некая научно-пропагандистская деятельность в среде инженерно-технических работников, а также то, что Громыко немного знал английский. Он занял место заведующего американским отделом, потом был направлен советником посольства в Вашингтоне и вскоре заменил там Литвинова на посту посла. В 1946 г. Громыко стал заместителем министра иностранных дел, представителем в ООН, а в 1949 г. его назначили первым заместителем при министре Вышинском, который оценивал его весьма низко и в 1952 г. отправил послом в Англию, что было явным понижением. Вышинскому помогло и то, что Громыко совсем уж неосторожно повел себя: строил дачу во Внукове, используя ведомственных рабочих – Вышинский вынес ему партийный выговор. Вместо Громыко заместителем министра стал Я. А. Малик. Со смертью Сталина, своего шефа и покровителя, Вышинский перестал быть министром, и Громыко вернулся на свой бывший пост в Москве, а в Лондон послали того самого Малика (посол с мая 1953 г.).

Яков Александрович Малик (1906–1980) появился в НКИД в 1937 г. – его перевели из Украины. Малика тут же зачислили в институт дипломатических и консульских работников, созданный при НКИД для экспресс-подготовки новичков, не знавших будущей работы и тем более иностранных языков. Вскоре его послали в Японию, а в 1942 г. сделали послом. Именно он вручил ультиматум и затем ноту об объявлении войны Японии.

В Лондоне он пробыл до января 1960 г. и, вернувшись в Москву, вновь стал заместителем министра, а в Великобританию прислали Александра Алексеевича Солдатова (1915–1999), который стал дипломатом в 1941 г., работал в Австралии, в ООН и был заведующим отделом стран Америки, откуда его и перевели на пост посла (с 14 января 1960 г.), который он занимал до 27 января 1966 г. Позднее он был заместителем министра, а также и ректором института международных отношений.

С 27 января 1966 г. по 12 мая 1973 г. послом в Великобритании работал Михаил Николаевич Смирновский (1921–), первый из череды послов, который не был связан с волной набранных в НКИД в результате репрессивных чисток конца 30-х гг. Он начал работать в 1948 г., долгое время был связан с США, но на посольскую должность впервые попал в Лондон. Во время его посольского срока осуществился перенос праха Н. П. Огарева с кладбища в Гринвиче в Москву.

Смирновского заменил Николай Митрофанович Луньков (1919–), который стал дипломатом в годы войны – в 1943 г., прошел большую школу работы в центральном аппарате министерства, а 12 мая 1973 г. назначили послом в Великобритании.

В 1980 г. его перевели послом в Италию, и его заменил Виктор Иванович Попов (1918–), не только чиновник-дипломат, но и ученый, написавший несколько фундаментальных трудов по истории англо-советских отношений («Англо-советские отношения. 1927–1929 гг.», «Дипломатические отношения между СССР и Англией»), не свободных, правда, от обычных в то время идеологических натяжек, а также живых описаний Британии – «Жизнь в Букингемском дворце», «Маргарет Тэтчер: человек и политик». О нем есть несколько слов в воспоминаниях нашего шпиона, перешедшего на сторону англичан, Олега Гордиевского.

Последние годы существования Советского Союза в Лондоне его представлял (в 1986–1991 гг.) вполне достойный выкормыш партийной системы Леонид Митрофанович Замятин (1922–). Окончив авиационный институт, он попал в министерство иностранных дел и был заведующим отделом печати, надзиравшим за работой иностранных корреспондентов в Москве и диктовавшим, что им можно и нельзя писать и с кем можно и нельзя встречаться. Из МИДа его переводили в разные идеологические учреждения: в ТАСС – генеральным директором, в отдел информации ЦК КПСС – заведующим, где он рьяно и верно служил системе: вспомнить только, какие «бестселлеры» он написал. Замятин – автор таких бессмертных творений, как, например, «Борьба КПСС за претворение в жизнь Программы мира», а также «Идеологическая борьба и вопросы мира»; но самое, конечно, главное – это мемуары Брежнева, написанные целой бригадой щелкоперов под руководством Замятина.

В конце карьеры он опять занялся дипломатией – получил пост посла, что можно было считать значительным понижением…

Вот его преемник был существенно более интересным человеком, хотя и также выдвинулся в годы господства партийно-советской системы. Борис Дмитриевич Панкин (1931–) в возрасте 34 лет стал главным редактором молодежной газеты «Комсомольская правда», одного из основных идеологических орудий коммунистов, потом он же возглавлял ВААП. Такой аббревиатурой обозначалось Всесоюзное агентство по авторским правам, которое не столько охраняло права авторов, сколько права государства – контролировало идеологическую чистоту произведений искусства, попадавших на Запад, а также регулярно изымало часть авторских валютных гонораров.

Потрудившись на ниве надзора, хорошо научившись проверять и не пущать, наш герой как-то очутился на дипломатической работе – на посту посла в Швеции, где пробыл довольно долго – с 1982 по 1990 г., потом послом в Чехословакии, где именно он пришел на Вацлавскую площадь и возложил цветы на могилу Яна Палаха, поджегшего себя в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию.

Звездный час Бориса Панкина пробил в дни августовского путча. Он совершил поступок гражданского мужества: единственный из всех советских послов, этих всего и всех боящихся чиновников, привыкших брать руку под козырек при любом приказе начальства, выступил против путчистов. В ночь с 21 на 22 августа 1991 г., когда еще не был известен исход противостояния и подавляющее большинство советских послов поддержало переворот, он передал в Чехословацкое телеграфное агентство официальное заявление с решительным осуждением заговорщиков.

Через неделю его назначили министром иностранных дел, но уже через три месяца Горбачев вернул Шеварднадзе, а Панкину предложил быть советником по внешнеполитическим вопросам, но он выбрал посольство в Великобритании. Там Панкин пробыл полтора года – до сентября 1994 г., после чего его хотели перевести в Югославию, но он решил уйти с работы вообще. Панкин переехал в Швецию и занялся журналистикой и бизнесом.

В посольстве его заменил (с 5 сентября 1994 г.) дипломат Анатолий Леонидович Адамишин (1934–), получивший экономическое образование и степень кандидата исторических наук. Он много работал в аппарате министерства иностранных дел, был и заведующим отделом, и заместителем министра, и послом. Даже работая в министерстве, он был депутатом Государственной думы и вошел во фракцию «Яблоко».

С 6 июня 1997 г. по 20 января 2001 г. послом Российской Федерации в Лондоне находился Юрий Евгеньевич Фокин (1936–), опытный, знающий дипломат, получивший большую практику при работе в министерстве и за границей. Он был послом на Кипре и в Норвегии.

После Фокина послом назначили Григория Борисовича Карасина (1949–), проработавшего на посту посла с 2001 по 2005 г. Именно он открывал памятную доску в честь Семена Романовича Воронцова.

Ныне пост посла России в Великобритании занимает Юрий Викторович Федотов (1947– ), представивший верительные грамоты королеве Елизавете II 14 июля 2005 г. Новый посол окончил институт международных отношений, работал в Алжире, в ООН, в министерстве иностранных дел и оттуда с должности заместителя министра был направлен в Лондон.

Здания посольства

В первое время гонцы от московского правительства останавливались в тех домах, которые им предоставляло английское правительство, и долгое время не имели постоянных помещений. Так, первому посланцу царя Осипу Непее отвели дом на Фенчерч-стрит (см. главу «Первые контакты»). В начале XVIII в. посол Петра Первого Андрей Артамонович Матвеев жил в доме герцога Нортумберлендского на улице Пэлл-Мэлл (Pall Mall*), недалеко от Сент-Джеймской площади (St. James Square), за который англичане платили 300 фунтов в год. Там же останавливался и князь Борис Иванович Куракин в начале XVIII в. (в 1710 г.). Возможно, что там же жили А. фон дер Лит, Б. Шак, Ф. П. Веселовский и М. П. Бестужев. Точное место его не определено, известно только, что недалеко находился дом Ангерстайна (№ 100– 105, Пэлл-Мэлл), выходца из России, основателя страховой компании «Ллойд» и собирателя коллекции живописи, давшей основание Национальной галерее.

Князь Антиох Кантемир с 1732 по 1738 г. жил в доме № 6 на Голден-сквер (Golden Square*) недалеко от Риджент-стрит (Regent Street), князь Иван Андреевич Щербатов (1739–1746) – на Альбемарль-стрит (Albemarle Street*), а князь Петр Григорьевич Чернышев (1746–1755) – в доме на улице Кенсингтон-хай-стрит (Kensington High Street). Это был трехэтажный особняк, стоявший в начале улицы, позади которого находился большой, площадью около 10 акров, тщательно распланированный ухоженный парк. Дом находился на южной стороне нынешней улицы, примерно там, где проходит Kensington Court. После того как в 1755 г. Чернышев покинул пост посла, дом был занят шотландской мужской школой, впоследствии же там находились различные учреждения, а в 1872 г. его снесли.

Начиная с 1756 г. русское правительство ассигновывает по 400 фунтов в год на наем посольского дома в Лондоне. Так, посол князь Александр Михайлович Голицын в 1755–1760 гг. жил в доме № 15 на улице Cheyne Walk в районе Челси.

Есть еще и несколько других адресов русских послов: так, например, А. С. Мусин-Пушкин жил на Lower Grosvenor Street, а граф Александр Романович Воронцов – на Клиффорд-стрит (Clifford Street).

И. М. Симолин (1779–1784) поселился в своем доме под № 36 на Харли-стрит (Harley Street), во втором доме от угла левой стороны, если идти от Weymouth St. Его за 6000 фунтов приобрела казна, и, таким образом, впервые русские послы получили постоянную резиденцию. Этот дом, будучи послом, занимал граф Семен Романович Воронцов. Известно, что в 1813 г. русское посольство переехало с Харли-стрит, № 36 на Дуврскую улицу (Dover Street), в дом под № 30 на углу с Hay Hill (улицей Соломенного Холма), который не дошел до нашего времени.

Долгое время посольство находилось в одном из самых фешенебельных районов Лондона Белгрэвиа (Belgravia) на небольшой Чешем-плейс (Chesham Place). Посольство занимало угловую часть большого шестиэтажного дома на углу с Layall Street, который назывался Чешем-хауз (Chesham House) (и сейчас на стороне дома, выходящем на Layall Street, видно это название). Тогда в этом районе находилось несколько посольств (Франции – на Albert Gate, Румынии, Голландии и Бельгии – на улице Grosvenor Gardens), да и сейчас их немало (Германии, Финлядии, Австрии, Турции, Малайзии, Испании и др.).

В 1852 г. русский посол барон Ф. И. Бруннов приобрел на Чешем-плейс два участка – № 30 и 31 – и заказал объединить два больших дома, находившихся там, в один. Работу эту производил Томас Кабитт, известный лондонский строитель (ему поставлен памятник городе Доркинг), любимый королевой Викторией и принцем Альбертом: он строил для них усадьбу на острове Уайт. Сын его стал членом парламента и получил титул барона Ашкомб; герцогиня Камилла, супруга принца Уэльского Чарльза, – его правнучка.

Переделки для нового посольского дома на Чешем-плейс были значительными: дома объединили одним фасадом, интерьеры оформлены заново, вход сделали со стороны двора, выходившего, как и сейчас, на Layall Street. К Рождеству 1852 г. дом был закончен, и Бруннов дал обед в честь 200 рабочих, трудившихся на стройке в продолжение десяти месяцев. Посол произнес речь, которая была приведена полностью в журнале «Illustrated London News» (8 января 1853 г.).

Вскоре после окончания всех работ русскому послу пришлось покинуть Лондон – началась Крымская война, в вероятность которой он не верил и пытался убедить в этом императора Николая I. Вернулся Бруннов в 1858 г., и с тех пор русское посольство находилось на Чешем-плейс, где его посещали члены королевской семьи, представители аристократии и дипломатического мира Великобритании, и еще довольно долгое время после Февральской революции и коммунистического переворота этот дом был центром русской эмигрантской колонии во главе с Е. В. Саблиным. После признания большевистской России де-юре в продолжение трех лет – с 1924 по 1927 г. – здесь работали советские послы. Как вспоминал один из них, И. М. Майский, «это был особняк, построенный в стиле посольства великой державы капиталистического мира. В нижнем этаже – великолепные приемные комнаты и кабинеты руководящего персонала посольства. Во втором этаже находилась роскошная квартира посла. А все остальные этажи, поделенные на маленькие, тесные комнаты, представляли всякого рода подсобные помещения».

Представители советской России появились в Лондоне почти сразу после переворота октября 1917 г. Уже 4 января следующего года в английских газетах сообщалось о назначении посла нового государства. Им стал политический эмигрант Максим Литвинов, будущий глава внешнеполитического ведомства СССР, которому из Москвы прислали на обзаведение 200 тысяч царских рублей, ничего не стоивших в России, но еще обменивавшихся на фунты стерлингов в Великобритании. Литвинов снял помещение в жилом доме № 82 на улице Викториа (Victoria Street, 82) – и здесь обосновалось первое советское посольство.

Посольство, как и сам Литвинов, в Лондоне пробыли недлго: он в 1918 г. уехал в Россию, и в 1922 г. с установлением торговых отношений в Лондон прибыл крупный деятель большевистской партии Л. Б. Красин, снявший другое помещение, но не для посольства, а для торговой миссии: Красин стал торговым представителем советской России (но не «полпредом», как пишется в энциклопедиях). Торговая миссия снимала дом № 54 на Итон авеню (Eton Avenue), но с признанием советского государства посольство с 1 февраля 1924 г. опять поместилось в доме на Чешем-плейс.

Новые жильцы пришлись не ко двору здесь, хозяин дома, их, мягко говоря, не любил и, как рассказывал И. М. Майский в воспоминаниях, отравлял им жизнь разными кляузами и придирками. Однако ему пришлось терпеть новых постояльцев, так как дом был снят императорской Россией на 60 лет.

Советские представители покинули Чешем-хауз после разрыва Британией дипломатических отношений в 1927 г. (персонал посольства выехал отсюда в июне 1927 г.) в результате скандала с раскрытием шпионских операций Коминтерна.

После восстановления дипломатических отношений в 1929 г. старый дом уже не удалось снять и пришлось искать другое помещение. Сначала устроились во временном помещении в доме № 40 на Гровнор-сквер (Grosvenor Square), но там было неудобно, и настойчивые поиски подолжались довольно долго – ведь как только домовладельцы узнавали, что нанимателями будут большевики, они сразу же наотрез отказывались иметь дела с ними.

После долгих поисков наконец-то нашли подходящее здание. Оно находилось на самой престижной улице Лондона – Кенсингтон Пэлес-гарденз (Kensington Palace Gardens), или, как она иногда прозывалась, «улице миллионеров» (Millionaires Row), застроенной великолепными особняками.

Один из таких особняков (№ 13) был построен в 1853 г. графом Харрингтоном (автором его, возможно, является известный архитектор Децимус Бертон, а строителем С. Д. Ричардсон). Стоимость особняка составила огромную сумму тогда – 15 тысяч фунтов стерлингов. У вдовы графа Харрингтона этот особняк приобрел южноафриканский торговец шерстью сэр Льюис Ричардсон, который сделал некоторые перестройки в особняке и в 1930 г. сдал его советскому посольству. Когда обитатели этой престижной улицы узнали о нашествии большевиков, они заявили протест владельцам земли, но он не возымел силу. Удалось только внести в арендный договор пункт о том, что дом не может быть использован для целей, вызывающих появление больших масс народа на улице – пришлось поэтому снимать под консульство дом на другой улице, на Розари-гарденз (3, Rosary Gardens). Сейчас, правда, этот пункт, похоже, не действует, ибо консульство размещается неподалеку на той же улице (№ 5; посольский офис занимает дом № 6/7). В 1991 г. аренда здания, где находится резиденция посла, была продлена на 99 лет за символическую ежегодную плату в один фунт стерлингов (британская сторона за резиденцию своего посла в Москве на Софийской набережной выплачивает один рубль).

Над входом в здание сохранился герб Ричардсона – южноафриканский страус. Далее – вестибюль, из которого направо – вход в гостиную (бывшую библиотеку) с глубокими удобными кожаными диванами и креслами, на стене – портреты советских и российских послов (но не русских императорских!), из вестибюля можно также пройти в центральный зал высотой в два этажа, освещенный светом с потолка, к залу примыкает бывшая картинная галерея, из которой можно выйти в ухоженный сад с памятником Петру I.

Один из советских послов, единственный оставивший воспоминания о своей работе в Лондоне, пишет, что внутри особняка «много старинной мебели, мраморных столов, художественных ваз и других украшений, привезенных из петербургских дворцов».

Свидетельства русско-британских связей

Многочисленные и самые разнообразные свидетельства 450-летней истории русско-британских связей можно видеть на улицах и в парках, домах британской столицы. Они есть и в центре города, и на окраинах его. История некоторых из них хорошо известна и документирована, а вот других теряется во тьме веков.

Среди вот таких сразу же обращают на себя внимание те городские названия, в которых есть русские корни. Конечно, тот, кто оказался недалеко от станции метро Bayswater или Queensway и попал на перекресток улиц Московской (Moscow Road) и Санкт-Петербургской (St. Petersburgh Place), задастся вопросом: почему здесь в непосредственном соседстве эти знакомые всем названия?

Читатель будет ждать ответа, но… это как раз пример того, что объяснение так и не удалось найти. Можно только высказать несколько предположений, которые я сейчас и изложу.

Рядом с этими улицами к магистральной улице Bayswater Road выходит небольшая площадь Орм-сквер (Orme Square). Несмотря на название square (т. е. площадь), это, по сути дела, двор, открытый к улице и ограниченный с трех сторон зданиями.

Название «площади» было дано по фамилии: в начале XIX в. широкое строительство предпринял тут Эдуард Орм, торговец гравюрами с Бонд-стрит. Он приобрел несколько участков и стал возводить дома. Его строительная деятельность пошла довольно успешно, и еще более успешной была его торговля строительными материалами, в частности гравием, песком, добытыми из близко расположенных Кенсингтонских разработок. Он же, возможно, и проложил две новые улицы – Petersburgh (позже St. Petersburgh) Place и дорогу, ведшую к Moscow Cottages, вероятно, к небольшим домам-коттеджам, которая стала назваться Moscow Road, а также и Орм-сквер (Orm Square). В центре этого двора-площади – небольшой сад, перед которым стоит сдвоенная колонна с орлом на ней.

Есть рассказ о том, что Орм во время визита Александра I в Лондон договорился поставить в Россию два корабля, нагруженных гравием (!), предназначенным для восстановления Москвы, и что в память этой сделки и назвали эти улицы. Этот рассказ вызывает сомнение, ибо заключение сделки на поставку материалов во время визита императора не представляется вероятным, да и зачем было везти из Англии строительные материалы, изобилующие в России? Думается, что улицы были так названы на волне всеобщего воодушевления, вызванного приездом «спасителя Европы» в 1814 г. Очень возможно, что орел, восседающий на колонне Орм-сквер, тоже отмечает этот визит. Правда, он не похож на русского императорского двуглавого орла, но не в этом было дело, должно быть, именно таким представлял себе его неизвестный скульптор. Эдуард Орм известен в лондонской истории не только «русскими» улицами: он в 1807 г. издал посвященный Александру I ныне очень редкий альбом, включающий в себя восемь раскрашенных от руки изображений, под названием «Costume of the Russian Army from a collection of drawings made on the spot and now in the possession of the Right Honourable the Earl of Kinnaird, containing a portrait of His Majesty the Emperor of all the Russians. 1. the Body Guard. 2. Foot Guards. 3. Chasseur Guards. 4. Guard at Night. 5. Infantry. 6. A Sailor. 7. A Soldier of the Police. 8. A Cosack». («Форма российской армии из собрания рисунков, сделанных на месте, находящихся ныне в коллекции достопочтенного графа Киннэрда с портретом Его Величества Императора всех русских. 1. Телохранитель. 2. Гвардеец-пехотинец. 3. Гвардеец-егерь. 4. Гвардеец в ночном дозоре. 5. Пехотинец. 6. Моряк. 7. Полицейский. 8. Казак»).

Около площади Орм находятся также Орм-лейн (Orme Lane) и Орм-корт (Orme Court). Последний упомянут в нашумевшем детективе «Код Да Винчи». Здесь находится лондонский центр католической организации Опус Деи (Opus Dei), что переводится, как «работа для бога». Она призвана распространять христианское учение, занимаясь благотворительностью, образовательными и культурными проектами по всему миру.

Существенно меньше можно сказать о других русских названиях на карте Лондона. Так, около Тауэра, в самой старой части города, есть Muscovy Street, которую можно перевести как Московитская улица, что может говорить о том времени, когда Россию знали как Московию, а ее жителей звали московитами. В Лондонской энциклопедии делается предположение, что названа она была по таверне «Царь Московии», находившейся недалеко от этой улицы на Грейт Тауэр-стрит (Great Tower Street) на месте дома № 48 (см. главу «Петр I»).

Есть несколько улиц с именем страны – Раша-корт (Russia Court), Раша-роу (Russia Row), Раша-лейн (Russia Lane), Раша Док-роуд (Russia Dock Road), Раша-уок (Russia Walk).

Первые две находятся в Сити, совсем рядом с улицей Чипсайд (Cheapside), на которой поселили первого русского посла Осипа Непею (см. главу «Первые контакты»[250]), и, может быть, эти названия были связаны с пребыванием посла тогда[251].

Раша-лейн находится районе Бетнел-грин (Bethnal Green), в викторианское время одном из самых бедных районов города, в котором большой процент населения составляли еврейские эмигранты, покинувшие Россию.

Происхождение названия неизвестно, но так как тогда рядом находились еврейская синагога и различные еврейские учреждения, то можно предположить, что переулок назвали так потому, что всех, кто эмигрировал из России, независимо от национальности называли русскими.

Раша Док-роуд явно связана с русско-британской торговлей – она находится в том районе, где был док, который так и назывался – Русский. Рядом находились Русский двор (Russia Yard) и Онежский двор (Onega Yard). Соседняя улица Раша-уок (Russia Walk) имеет второе название Архангел-стрит (Archangel Street). Интересно отметить, что рядом находится улица Odessa Street. Можно предположить, что тут были какие-то либо склады, либо учреждения, связанные с торговлей через одесский порт, который являлся основным пунктом по вывозу сельскохозяйственной продукции юга России. Кроме нее в Лондоне есть еще две улицы под одинаковым названием Odessa Road. Происхождение этих названий точно определить затруднительно, хотя и можно предположить, что там селились эмигранты из России, в особенности из Одессы.

Экологический парк Раша-док Вудлэнд (Russia Dock Woodland) находится в районе Ротерхайт. Этот парк устроен на месте большого бассейна Русского дока. Его закрыли в 1969 г., засыпали землей и разбили парк, ставший в этих местах одним из самых лучших. От старых доков еще сохранились рельсы, по которым двигались краны, и тумбы для швартовки, так называемые кнехты.

О следующей улице можно сказать, что история появления ее названия на лондонской карте хорошо известна – это Воронцовская (Woronzov Road). Она находится на севере-западе Лондона, недалеко от станции метро St. John’s Wood.

Посол Российской империи граф Семен Романович Воронцов провел на дипломатическом посту в Лондоне почти двадцать лет – с мая 1784 г. до отставки в мае 1806 г., но и после отставки он не покинул Лондон и продолжал жить в нем – ведь его любимая дочь вышла замуж за одного из самых знатных английских аристократов, графа Герберта Пемброк да и сам он превратился в завзятого англомана и не захотел покидать любимую страну. Он завещал передать 500 фунтов стерлингов на постройку богадельни для неимущих в приходе церкви св. Марии ле-Боун. Эта богадельня сохранилась, и в ней помнят имя своего благотворителя. Улицу, проложенную в 1843 г. рядом, назвали по имени С. Р. Воронцова, и там 26 ноября 2002 г. (см. главу «Русские послы») открыли мемориальную доску, на которой написано:

1714 1832

THIS ROAD WAS NAMED AFTER

COUNT SIMON WORONZOW

RUSSIAN AMBASSADOR TO THE UNITED

KINGDOM FROM 1784 TO 1806

HE LIVED IN MARYLEBONE AND ON

HIS DEATH IN 1832 LEFT A BEQUEST

FOR THE POOR OF THE PARISH

THE MONEY WAS USED TO BUILD

ST MARYLEBONE ALMSHOUSES AT

THE SOUTH-WEST CORNER

OF THIS ROAD

В Лондоне есть несколько мемориальных досок, посвященных различным событиям русско-британских связей или же тем лицам, которые приехали в Великобританию и жили там.

Так, например, в память 300-летия Великого посольства Петра I рядом с большой шелковицей в парке Сейес-корт 16 июля 2002 г. открыли мемориальную доску с надписью: «Дерево Петра Великого», а в честь посещения загородного имения графов Пемброк великим князем Николаем Павловичем у дуба, посаженного им в 1817 г., также поставлена мемориальная доска.

Из многих известных политических деятелей, живших в Лондоне, мемориальными досками отмечены только трое: Герцен, Кропоткин и Ленин.

В Орсет-хауз (Orsett House) Герцен прожил почти три года: с ноября 1860 г. по июнь 1863 г. На стене особняка мемориальная доска, одна в Лондоне, отмечающая место, связанное с Герценом, с таким текстом: «Greater London Council Alexander Herzen 1812–1870 Russian Political Thinker lived here 1860–1863».

Единственное место в Лондоне, где помещена мемориальная доска, посвященная Петру Алексеевичу Кропоткину, двухэтажный дом № 6 по улице Креснт-роуд в районе Бромли: «Kropotkin, Prince Peter (1842–1921), Theorist of Anarchism, lived here. 6 Crescent Road Bromley 1989».

Основатель советской России Владимир Ильич Ленин, пять раз с 1903 по 1911 г. приезжавший в Лондон, останавливался во многих местах города, из которых одно имеет мемориальную доску. Она помещена на доме на Перси-серкус с такой надписью: «Vladimir Ilyich Ulyanov 1870–1924 Founder of the USSR Stayed in 1905 at 16 Percy Circus which stood on this site» (см. главу «Эмиграция»).

Только один представитель русского искусства (за исключением балерин), удостоившийся мемориальной доски – композитор Николай Карлович Метнер, обосновавшийся в Лондоне в 1935 г. Он снимал небольшой скромный дом № 69 на севере, на улице Уентворт (69, Wentworth Road), и жил там до кончины в 1951 г. На доме помещена мемориальная доска: «Nicolas Medtner composer and pianist lived in this house from 1935 to 1951».

В Лондоне есть несколько памятников, напрямую связанных с Россией. Это, прежде всего, памятники, отмечающие посещение Англии царем Петром I в 1698 г. Их в Лондоне два, и оба были открыты в связи с празднованием трехсотлетия Великого посольства.

Небольшая статуя царя на невысоком круглом постаменте поставлена в саду резиденции русского посла на Кенсингтон Пелэс-гарденз. Памятник имеет камерный характер – ведь он стоит в саду, на небольшой лужайке перед цветочной клумбой, но авторы сумели выразить значительность момента: молодой Петр, выпрямившись во весь рост, как будто всматривается в новые, только что открывшиеся для него картины английской столицы. Авторы памятника, открытого в 1998 г., Людмила Богатова и Олег Сальников.

На постаменте надпись: «Presented in 1998 by LVA (UK) Ltd to commemorate the 300th anniversary of the visit to England of Tsar Peter and His Great Embassy» («Преподнесен в 1998 г. фирмой LVA (UK) Ltd в память 300-летия посещения Англии царем Петром и его Великим посольством»).

Другой памятник Петру находится в Детфорде, недалеко от тех мест, где он жил и где работал на верфях. Этот памятник также был открыт в связи с юбилеем Великого посольства, но существенно позже, чем памятник в саду посольской резиденции, – 5 июня 2001 г.

Слева сбоку надпись по-английски: «Peter The Great. Russian Czar Peter the Great Arrived in England in January 1698 and stayed in Sir John Evelin’s House "Sayes Court" in Deptford for four months. This monument is erected near the Royal Shipyard where Peter the Great studied the English Science of Shipbuilding. The Monument is a Gift from the Russian People and Commemorates the Visit of Peter the Great to this Country in Search of Knowledge and Experience». А справа не совсем грамотный перевод этой надписи: «Петр Первый. Великий российский царь Петр Великий приехал в Англию в январе 1698 г. Почти четыре месяца жил в доме сэра Джона Ивлина Сейес Корт в Детфорде. Памятник воздвигнут у бывших королевских доков, где Петр Первый изучал науку английского кораблестроения. Монумент – дар российского народа в память 300-летия визита русского царя в поисках знания и опыта»

И справа по-английски другие надписи: «Peter the Great Educational Trust England, Russia. London Borough of Greenwich and Lewisham. Granite: «Vozrozhdenie» St Petersburg, Russia. Bronze: Tallix, New York, USA. The site is provided by «Fairview New Homes», «Roszarubezhcentre», Russian Embassy». «Образовательный трест Петра Великого (Англия–Россия), городские советы Гринвича и Льюишема. Гранит: «Возрождение» С.-Петербург (Россия). Бронза: «Талликс» Нью-Йорк (США). Участок под памятник предоставлен «Файрвью Нью Хоумз», «Росзарубежцентром», посольством России».

Памятник поставлен перед жилым домом на правом берегу Темзы (Greenfell Mansions, Glaisher Street, Deptford). Автор его – скульптор Михаил Шемякин, «прославившийся» толпой каких-то монстров, подаренных им Москве и поставленных на Болотной площади, и безобразной фигурой царя Петра в Петропавловской крепости в Петербурге. Оба эти памятника вызвали негодование жителей и Москвы, и Петербурга.

В Лондоне, недалеко от тех мест, где были детфорские верфи, на невысокой площадке, ограниченной балюстрадой, куда ведут пять гранитных ступеней, поставлены в ряд пухлый шут-карлик, почему-то с навигационным приборами в руках (скульптор как бы подчеркивает, что эти морские приборы были просто шутовской игрушкой), потом вытянутая, искаженных пропорций статуя Петра и справа от нее кресло с высокой спинкой (на которое, как говорят, скульптор предлагал усаживаться посетителям, но желающих побыть в этой диковатой компании не находится). Всего перечисленного автору показалось мало, и неизвестно зачем он добавил еще пару пушек рядом.

Думается, что за всем этим обилием случайно собранных фигур и предметов скрывается не что иное, как приверженность шаблонам, бедность мысли и отсутствие таланта. Сам царь – карикатурная, непропорциональная фигура на ножках-спичках, выглядящая еще более уродливо рядом с толстой приземистой фигуркой шута.

Скульптор, отвечая на предсказуемое удивление зрителей по поводу карикатурности главного героя, спешил сказать, что он основывался на пропорциях восковой статуи царя, находящейся в Эрмитаже. Однако нельзя утверждать, что эта статуя полностью отвечает действительности, но даже если это и так, то подхватывать с какой-то злорадностью самые неприглядные черты героя – мол, смотрите, как ваш кумир отвратителен – не кажется необходимой чертой в такого рода памятниках. Тем более что существует прижизненный портрет царя художника Готфрида Кнеллера, изображающий красивого, полного энергии молодого человека. Сохранились отзывы современников именно об этом портрете, как об очень похожем.

Памятник Петру является подарком («безвозмездным» (!), как было написано в одном газетном сообщении) от «русского народа» английскому. Не знаю, каковы отзывы самих англичан об этом неприглядном подарке, но, возможно, отказаться было несколько неудобно…

Другие памятники в Лондоне относятся к военной истории Британии и России. Это, прежде всего, памятник английским гвардейцам, погибшим в Крымской войне.

Война возникла из-за агрессивных стремлений николаевской России покончить с Турцией, этим, как называл ее император Николай, «больным человеком Европы», твердой ногой стать в Стамбуле и тем самым в значительной мере установить свой контроль на Ближнем Востоке, угрожая интересам Франции и торговым путям Великобритании. Конечно, эти государства были вынуждены поставить заслон на пути агрессии. В результате блестящей, еще невиданной в истории военного искусства десантной операции, проведенной за несколько тысяч километров от основных баз, союзные войска высадились в Крыму и нанесли тяжелые поражения русской армии.

Памятник находится на площади Ватерлоо (Waterloo Place) около улицы Пэлл-Мэлл. Он возведен в память погибших 2162 офицеров и солдат пехотной гвардии. На пьедестале – женская статуя с лавровыми венками, ниже, на южной стороне пьедестала – три бронзовые фигуры гвардейцев. На пьедестале находятся доски с изображением сцен победных сражений при Альме, Инкермане и Севастополе. Фигуры и доски изготовлены из металла русских пушек. Надо сказать, что один из высших орденов Британской империи – крест Виктории, который дается только за выдающиеся боевые заслуги на поле боя, был учрежден после Крымской войны. До сих пор он делается из русского металла, добытого из захваченных тогда пушек.

Справа и слева от основного памятника – две статуи. Слева изображена национальная героиня Великобритании сестра милосердия Флоренс Найтингейл, организовавшая санитарную службу во время войны и впоследствии приложившая много усилий для создания системы подготовки сестер милосердия. Она изображена со свечой в руках: многие раненые вспоминали, как она обходила палаты со свечой, чтобы увидеть своими глазами, как себя чувствуют раненые; справа – статуя военного министра в начальном периоде Крымской войны, друга Флоренс, лорда Сиднея Герберта (племянника русского посла графа Семена Романовича Воронцова).

Еще один памятник воинам, погибшим в Крымской войне, находится в Вуличе (Woolwich) перед зданием казарм Королевских артиллерийцев. Он возведен в 1860 г.

Другая группа памятников относится ко Второй мировой войне. В парке имени Джеральдин Мэри Хармсуорт (Geraldine Mary Harmsworth) к западу от Имперского военного музея находится памятник 27 миллионам советских граждан, погибших в войне 1941–1945 гг. Он сооружен на добровольные пожертвования на земле, предоставленной местным муниципалитетом, по проекту скульптора Сергея Щербакова, а гранитная мемориальная плита исполнена британским мастером Гэри Бризом. Памятник весьма выразителен: стилизованная фигура со склоненной головой держит на поднятых руках поминальный колокол. Памятник открыт 9 мая 1999 г. британским военным министром Джорджем Робертсоном и русским послом Юрием Фокиным в присутствии представителя королевской семьи Майкла, герцога Кентского.

На мраморной плите надпись: «ВЕЧНАЯ ВАМ ПАМЯТЬ THIS MEMORIAL COMMEMORATES THE 27 MILLION SOVIET CITIZENS & SERVICE MEN & WOMEN WHO DIED FOR THE ALLIED VICTORY IN WWII WE SHALL REMEMBER THEM» («Этот мемориал напоминает о 27 миллионах советских граждан, военнослужащих, мужчин и женщин, погибших во имя победы союзников во Второй мировой войне. Мы будем помнить о вас»).

Слева надпись по вертикали: «THIS MEMORIAL WAS RAISED / BY PUBLIC SUBSCRIPTION IN / GREAT BRITAIN AND RUSSIA ЭТОТ ПАМЯТНИК ПОСТРОЕН НА ЧАСТНЫЕ ПОЖЕРТВОВАНИЯ В РОССИИ И ВЕЛИКОБРИТАНИИ».

Два других памятника посвящены трагическим событиям Второй мировой войны. Один из них напоминает нам о преступлениях сталинского режима – убийстве десятков тысяч польских солдат, офицеров и гражданских лиц, захваченных в плен после нападения Советского Союза на Польшу в 1939 г. Памятник в виде высокого гранитного черного обелиска воздвигнут в 1976 г. на кладбище Ганнерсбери (Gunnersbury Park) на западе Лондона.

Во время войны в 1943 г. немецкая армия обнаружила массовое захоронение на советской территории, могилы, в которых находились тысячи трупов польских солдат и офицеров, – это было настоящим подарком для пропаганды Геббельса, объявившего на весь мир о зверствах большевиков. Естественно, советские власти все отрицали и перекладывали вину на немцев, они создали комиссию из послушных им общественных деятелей, которые под страхом смерти были готовы свидетельствовать о чем угодно.

Всего в нескольких лагерях и тюрьмах в апреле – мае 1940 г. было убито 21 857 человек – Катынь, Катынский лес стал символом этой трагедии польского народа.

Советские официальные лица много лет отрицали сам факт расстрелов и упорно перекладывали вину на немецкие власти. Еще во время Нюрнбергского процесса поднимался вопрос о советских зверствах, но союзники не хотели возбуждать недовольство Советского Союза и только сравнительно недавно, в конце 1980-х гг., признали факт убийства невинных людей.

Во время и после войны союзники воздерживались от публичного осуждения военных преступлений Советского Союза, но в 1970-х гг., несмотря на еще существовавшее сопротивление правительственных кругов Великобритании, боящихся ухудшения отношений с коммунистами, нагло шантажировавших Запад, общественность настояла на предании гласности одного из самых отвратительных злодеяний ХХ в.

Британское правительство все еще упорствовало в попытках не допустить постановки памятника, но местный муниципалитет занял твердую позицию и согласился на возведение мемориала в парке Ганнерсбери, и никто с ним уже ничего не мог поделать.

Открытие памятника, сооруженного на пожертвования, состоялось 1 июля 1976 г. На церемонии не присутствовал никто из чиновников или представителей великобританских военных, только Соединенные Штаты поддержали благородное дело.

Монумент представляет собой высокий черный обелиск на квадратном основании, к которому ведут три ступени. На обелиске изображен польский орел, под ним надпись «KATYN», «1940» и ниже на английском и польском языках:

«Sumienie swiata woіa o swiadectwo prawdzie» («Совесть мира призывает к правде»), «In remembrance of 14,500 polish prisoners of war who disappeared in 1940 from camps at Kozielsk, Starobielsk & Ostaszkow of whom 4,500 were later indentified in mass-graves at Katyn near Smolensk» («В память 14 500 польских военнопленных, исчезнувших из лагерей в Козельске, Старобельске и Осташкове, из которых 4500 были найдены в массовых могилах в Катыни около Смоленска»). На последней ступени три таблички: «This casket contains soil from their grave» («В этом сосуде земля из их погребения»); «Murdered by the Soviet secret police on Stalin’s orders 1940. The soil hereunder came from their graveyard 1990» («Убиты советской тайной полицией по приказу Сталина 1940. Земля здесь взята из их могилы в 1990 году») и «As finally admitted in April 1990, by the USSR after 50 years shameful denial of the truth» («В апреле 1990 года СССР в конце концов признался [в этом преступлении] после 50 лет бесстыдного отрицания правды»).

Еще один памятник свидетельствует о необыкновенной жестокости и преступлениях советского режима, но на этот раз в совершении этих преступлений большую помощь советским убийцам оказали их британские союзники, которые также не хотели возникновения каких-либо противоречий с Советским Союзом. Речь идет о жертвах Ялтинских соглашений между союзниками.

На конференции руководителей стран-союзников – Сталина, Рузвельта и Черчилля – было решено заключить соглашения о выдаче Советскому Союзу всех граждан СССР, освобожденных англо-американскими войсками на территории Европы. Согласно этим соглашениям миллионы были выданы Советскому Союзу и были либо расстреляны, либо отправились на верную смерть в лагеря. Огромную группу составляли те, кто был во время войны отправлен в Германию на принудительные работы, военнопленные, захваченные германскими войсками, и, наконец, собственно беженцы, спасавшиеся от советских порядков, – этнические немцы, казаки, жители прибалтийских государств, представители кавказских народностей. Среди насильно отправляемых в СССР находились и те, кто еще до войны жил в Европе и никак не подпадал под условия Ялтинских соглашений.

Всех их англичане и американцы сгоняли в лагеря и под дулами пулеметов и автоматов погружали в вагоны и отправляли в СССР, несмотря на страшные сцены страданий, когда жертвы этих соглашений, только бы не быть выданными коммунистам, убивали себя, разрезали вены, вспарывали животы, бросались под поезда, женщины на мосту бросали детей в реку и кидались вслед за ними… Миллионы несчастных погибли в СССР.

Многие британские общественные деятели были возмущены пособничеством официальных лиц, и только через много лет была пробита стена молчания. Лорд Бетелл, неутомимый борец за права человека и с коммунистическими режимами, несмотря на препятствия, чинимые Форин-офисом и военными, смог в 1974 г. опубликовать книгу «Последняя тайна» («The Last Secret»), раскрывающую тайны репатриации невинных людей в Советский Союз и позорную роль в этом британских властей. Он и поддерживающие его единомышленники ратовали за постановку памятника «жертвам Ялты», и только после опубликования этой книги и прямого вмешательства Маргарет Тэтчер установка памятника стала возможной.

В 1977 г. Николай Толстой выпустил книгу «Жертвы Ялты» (издана в России в 1996 г.), и тогда общественная поддержка стала еще более весомой – в 1978 г. составлено обращение об основании фонда возведения мемориала, которое подписали члены всех представленных в парламенте политических партий, многие известные ученые и общественные деятели.

В 1982 г. памятник был открыт. Он находится на одной из центральных улиц Лондона Терлоу-плейс (Thurloe Place), напротив музея Виктории и Альберта. Автор его Анжела Коннер (Angela Conner) изобразила выразительную группу из 10 мужских, женских и детских лиц на квадратном пьедестале. На восточной стороне надпись: «THIS MEMORIAL WAS PLACED/ HERE BY MEMBERS OF ALL PARTIES/ IN BOTH HOUSES OF PARLIAMENT/ AND BY MANY OTHER SYMPATHISERS/ IN MEMORY OF THE COUNTLESS/ INNOCENT MEN WOMEN AND/ CHILDREN FROM THE SOVIET UNION/ AND OTHER EAST EUROPEAN STATES/ WHO WERE IMPRISONED AND DIED AT THE HANDS OF COMMUNIST/ GOVERNMENTS AFTER BEING/ REPATRIATED AT THE CONCLUSION OF THE SECOND WORLD WAR/ MAY THEY REST IN PEACE» («Этот памятник поставлен здесь членами всех партий обоих палат парламента и многими другими сочувствующими в память бесчисленных невинных людей из Советского Союза и восточноевропейских стран, которые были заключены в тюрьмы и скончались от рук коммунистических правительств после репатриации в конце Второй мировой войны. Да почиют они с миром»).

Внизу еще одна надпись: «THIS SCULPTURE/ WAS DEDICATED BY/ THE BISHOP OF FULHAM/ ON 2ND AUGUST 1986 TO/ REPLACE THE PREVIOUS/ MEMORIAL DEDICATED BY/ THE BISHOP OF LONDON/ ON 6TH MARCH 1982 WHICH/ WAS LATER DESTROYED BY/ VANDALS TO WHOM THE/ TRUTH WAS INTOLERABLE» («Эта скульптура освящена епископом Фулема 2 августа 1986 г. Она заменила собой ту, которая была освящена епископом Лондона 6 марта 1982 г. и позже уничтожена варварами, для которых правда невыносима»).

Интересное свидетельство давних русско-британских связей сохранилось в одном из самых примечательных лондонских строений – в здании «Монумента», памятника, воздвигнутого в ознаменование прекращения Великого пожара 1666 г. (см. главу «Топография Русского Лондона»). В 1989 г. лондонские реставраторы пригласили меня побывать внутри и подняться на верхушку знаменитого «Монумента», тогда стоявшего в лесах.

…В постаменте открылась незаметная дверца, и мы стали подниматься по крутой лестнице (311 ступеней) на смотровую площадку. Оттуда можно было любоваться прекрасным видом на лондонское Сити, на город в городе. Начали спускаться, и тут мой проводник обратился ко мне:

– Я думаю, вам будет интересно взглянуть на то, что мы нашли совсем недавно.

– Что же?

– Погодите немного.

Примерно на середине лестницы мастера меняли секцию железных перил. Старые детали лежали рядом. Мой знакомый поднял небольшую полосу, повернул ее, и в косом падающем свете я увидел клеймо – изображение соболя.

– Что это? – спросил мой проводник.

– Вот удивительно: ведь так клеймилось русское железо демидовских заводов. – ответил я[252].

В центре столицы Британии, самой мощной промышленной державы мира в XVIII столетии, в одном из самых известных памятников Лондона, использовалось русское железо. Почему же не британское? Ведь стране хватало собственного железа. Но нет, в то время металлургия Англии переживала не лучшие времена – железо выплавлялось на древесном угле, а леса были почти все уже сведены… В Англии в 1770 г. произвели 32 тыс. т чугуна, а в России в 1767 г. – 82 тыс. т. – в два с половиной раза больше. Англия почти полностью зависела от русского импорта. Особенно славились высоким качеством железа уральские демидовские заводы, подавляющая часть продукции которых шла на вывоз в Англию, этот так называемый «заморский отпуск» имел для демидовских заводов огромное значение.

В один из ремонтов, происходивших в конце XVIII в., и было использовано демидовское железо, честно проработавшее в Лондоне 200 лет. Вот так я прикоснулся (буквально!) к России в Лондоне.

Но это было не единственным материальным свидетельством русских связей в Лондоне. Немногие знают о том, что в одном из лондонских архивов хранится автограф… Пушкина. До недавнего времени никто и не знал о нем и, конечно, никто не мог и подозревать, что он находится в лондонском городском архиве, составленном, как и должно быть, из документов муниципальных служб, где автографу поэта из далекой северной страны, казалось, и места не должно быть.

Сообщение о пушкинском автографе появилось в справочнике о русских документах, хранящихся в британских архивах. И вот я, иностранец, беспрепятственно получил право работать в архиве точно так же, как и британский подданный, без всяких писем и справок. На моем рабочем столе лежала большая книга с надписью на затылке переплета «Letters», т. е. «Письма», но внутри переплета находились не только письма, но и самые разные документы – небольшие записочки, высказывания, отрывки из сочинений и конспектов, и все они были замечательны тем, что их авторами были известные люди. И кого только там не было! Наполеон, Вольтер, Шатобриан, Шелли, мадам де Сталь, Вордсворт, Вальтер Скотт, Талейран, Лафайет – словом, там собрался весь цвет политической и литературной Европы. В этом собрании автографов был вплетен и небольшой листок со стихотворением:

Блажен, кто знает наслаждение

Глубоких мыслей и стихов.

Кто наслаждение прекрасным

В прекрасный получил удел,

Певца восторг уразумел

Восторгом пламенным и ясным.

Внизу стояла подпись: «АПушкинъ». Это был вариант известного стихотворного послания В. А. Жуковскому 1818 г.

Коллекция автографов принадлежала Саре Софии Фейн, жене Джорджа Вильерса, графа Джерси. Салон леди Сары Джерси в 1810–1840-х гг. был одним из самых модных в столице Великобритании. По словам Байрона, очаровательная хозяйка салона, законодательница мод Лондона, была «самым настоящим тираном, который когда-либо правил модными шутами и заставлял их трясти своими шутовскими колпаками с колокольчиками». Портреты леди Джерси писали известнейшие художники Великобритании – Лоуренс, Ромни, Хоппнер; она послужила прототипом героинь двух романов популярного писателя и не менее известного политического деятеля Бенджамина Дизраели – «Сивилла, или Две нации» и «Конингсби, или Новое поколение».

Леди Джерси была близка к литературному миру и дружила с Байроном. Он посещал ее дом, посвятил ей стихотворение, встречался у нее со многими литераторами. Леди Джерси в числе немногих поддерживала Байрона во время великосветского скандала, разразившегося после того, как его жена порвала с ним всякие отношения. Позднее Байрон часто встречался с леди Джерси после своего отъезда из Англии. Множество известных представителей высшего света, политического и литературного мира часто посещали великолепный дом Остерли-парк, доставшийся леди Саре Джерси от деда – банкира Роберта Чайлдса (см. главу «Топография Русского Лондона»).

На западном фасаде Вестминстерского аббатства находятся фигуры десяти мучеников ХХ столетия. Ниши на западном фасаде, хотя и были предназначены для статуй, долгое время стояли пустые, и только во время реставрационных работ, начатых в 1995 г., было решено поставить в них статуи тех, кто пострадал от притеснений и преследований, и выбрать мучеников многих стран мира. Статуи были освящены архиепископом Кентерберийским в присутствии королевы Елизаветы II 9 июля 1998 г.

В нишах стоят статуи (слева направо): Максимилиана Кольбе (польский монах, добровольно согласившийся умереть за другого в нацистском лагере Аушвитц), Манче Масемолы (девушка из племени в Южной Африке, забитая родителями насмерть за желание креститься), Янани Лювума (епископ Уганды, убитый по приказу диктатора Иди Амина), Мартина Лютера Кинга (борец за права негров, застреленный в городе Мемфис в США), Оскара Ромеро (епископ Сальвадора, убитый правыми за свою защиту свобод и угнетенных), Дитриха Бонхофера (лютеранский пастор, участвовавший в заговоре против Гитлера, арестованный и повешенный), Эстера Джона (занималась благотворительностью в Пакистане и была зверски убита), Лючианха Тапиеди (проповедник в Новой Гвинее, убитый японскими завоевателями) и Ванг-Зиминг (жертва «культурной революции» в Китае, преданный смерти на стадионе в присутствии десяти тысяч собравшихся). Среди них, между статуями Янани Лювума и Мартина Лютера Кинга – статуя великой княгини Елизаветы Федоровны, брошенной большевиками еще живой в шахту в 1918 г. Автором ее статуи является известный в Англии скульптор Джон Робертс, которому принадлежат также еще две другие статуи – Оскара Ромеро и Манче Масемолы[253].

Довольно неожиданные живые свидетельства русско-английских связей находятся в Сент-Джеймском парке – это пеликаны, впервые привезенные в Лондон русским послом в подарок королю Карлу II в 1660-х гг. В дневнике Джона Ивлина (в его доме останавливался царь Петр – см. главу «Петр I») в записи от 29 марта 1665 г. сообщается, что он побывал в Сент-Джеймском парке и видел пеликана, похожего и на аиста, и на лебедя – «меланхоличную водоплавающую птицу, привезенную из Астрахани русским послом».

Традиция иметь пеликанов в королевском парке продолжается до сих пор, но, конечно, они время от времени заменяются другими. Так, в Советский Союз поступали просьбы привезти розовых пеликанов, которых нашли в Калмыкии на озере Маныч, где сохранилась небольшая колония их. Правда, дали им имена, которые у англичан ассоциировались с астраханским заповедником в устье Волги – Астра и Хан. Живут там пеликаны и не российские: в частности, есть и родом из Луизианы.

Русские путешественники

Надобно путешествовать, чтобы не иметь предубеждений. Руской, которой не выезжал из своего отечества, уверен, что Петербург прекраснее всех городов на свете. Я сам так думал, но Лондон меня переуверил.

П. И. Макаров. Россиянин в Лондоне, или Письма к друзьям моим

Еще на заре русской истории жанр путевых записок был весьма популярен. Самым ранним известным нам примером такой литературы можно назвать «Хожение Даниила, русския земли игумена» 1106– 1108 гг., более 150 списков которого дошло до нас. Но их было, возможно, больше: так, за XI–XVII вв. насчитывают более 70 различных такого рода сочинений или, как тогда их называли, «хожений», среди которых насчитывалось около 50 оригинально-исторических и более 20 переводных и легендарно-апокрифических. Например, известно, что в 1001 г. «того же лета посла Володимер гостей своих, аки в послех, в Рим, а других в Иерусалим, и в Египет, и в Вавилон, съглядати земель их и обычаев их»[254], есть запись летописи о путешествии княгини Ольги в Константинополь в 957 г. и некоторые другие (о поездке Варлаама, сына боярина Якова Вышаты в 1062 г. на Ближний Восток, о путешествии будущего основателя Киевского Печерского монастыря Антония в Царьград и Афон), но они никак не отразились в литературе.

Известны и любимы были в России записи паломников о посещении Палестины, например, известный рассказ о посещении «святых мест» церковного деятеля и дипломата Арсения Суханова – «Проскинитарий» 1649–1653 гг. Из путевых впечателений пользовались известностью записи купца Афанасия Никитина «Хожение за три моря» с 1466 по 1472 г., который побывал в Индии, где прожил три года, и купца Федора Котова, отвозившеего товары из государевой казны в Персию в 1623–1624 гг.

Однако сколько нибудь массового характера такие поездки не имели, да и позволить себе такие путешествия могли только очень немногие. Это зависело не только от имущественного положения, наличия или отсутствия свободных средcтв, но и от властей, которые отнюдь не всегда были благорасположены к намерениям своих подданных увидеть мир за границами отечества, что могло изменить их взгляды на положение дел на любимой родине. Как правило, возможность уехать из России, не то что навсегда, а даже на короткое время, зависела от разрешения высших властей, и весьма часто непосредственно от самодержца. А он (или она) очень неохотно давал такое разрешение – нечего их баловать.

Традиционная политика правительства, начиная со времен великих князей, царей и императоров, заключалась прежде всего в возведении железного занавеса, отгораживания от европейской культуры, происходящая от смертельной боязни потерять свою власть над мыслями подданных.

Отсюда и малое знание московитов о европейских и иных странах. Если о Московском государстве мы имеем многочисленные сочинения иностранцев с XVI столетия – Герберштейна, Олеария, Горсея, Рейтенфельса, Таннера и др., то о Западной Европе у нас есть только, по сути дела, мало кому известные суховатые отчеты наших посланников, выезжавших по отдельным поручениям великих князей или царей (где, правда, можно встретить любопытные вкрапления личных впечатлений: редким примером, скажем, могут служить записи Шереметева «Похождение в Малтийский остров боярина Бориса Петровича Шереметева 1697 Июня 22–10 февраля 1699»). Это так называемые статейные списки, хранящиеся в архивах и опубликованные сравнительно недавно.

Как рассказывал бывший подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин, бежавший на Запад, в России «понеже для науки и обычая в ыные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи, и волность благую, начали б свою веру отменить, и приставать к иным, и о возвращении к домом своим и к сродичам никакого бы попечения не имели и не мыслили»[255].

А вот с теми, кто своим умыслом дерзнет сам поехать или послать сына своего в другое государство «без ведомости, не бив челом государю, и такому б человеку за такое дело поставлено было в-ызмену, и вотчины и поместья и животы взяты б были на царя; и ежели б кто сам поехал, а после его осталися сродственники, и их бы пытали, не ведали ль они мысли сродственника своего; или б кто послал сына, или брата, или племянника, и его потомуж пытали б, для чего он послал в ыное государство…»[256] (как это знакомо даже моему поколению: глава семьи покидал СССР, а отвечали его жена, дети, родители и родные…).

Как писал в книге «О государстве Русском» английский дипломат Джайлс Флетчер, побывавший в Москве в 80-е годы XVI в., «Правление у них чисто тираническое: все его действия клонятся к пользе и выгодам одного Царя и, сверх того, самым явным и варварским образом». Флетчер справедливо подметил, что правители стремились отгородить русский народ от влияния западных традиций: «Что касается до их свойств и образа жизни, то они обладают хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, какие есть у других народов для развития их дарований воспитанием и наукою… Отчасти причина этому заключается в том, что образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается их властями самым лучшим для их государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли бы стал переносить, если бы он получил какое-нибудь образование и лучшее понятие о Боге, равно как и хорошее устройство. С этой целью цари уничтожают все средства к его улучшению и стараются не допускать ничего иноземного, что могло бы переменить туземные обычаи»[257].

Еще ближний боярин тишайшего царя Алексея Михайловича, руководитель Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащокин разъяснял англичанину доктору Коллинсу: «Да что нам за дело до иноземных обычаев: их платье не по нас, а наше не по них».

Что ж, воистину бессмертное замечание. Ему вторил император Николай I: «Я признаюсь, что не люблю посылок за границу. Молодые люди возвращаются оттуда с духом критики, который заставляет их находить, может быть справедливо, учреждения своей страны неудовлетворительными»[258]. В его время существовало явное указание: «За границу не увольнять никого без дозволения Его Величества», которое впоследствии официально отменили, но зато ввели и законодательные, и материальные препятствия для выезда. Герцен писал о новых тогда установлениях: «Все эти оскорбительные, исполненные презрения всех прав меры возрастают – времена Бирона и безумных мер Павла очью совершаются и, вероятно, долго продлятся. Какие плечи надобно иметь, чтоб не сломиться!»[259]. Такие же «безумные меры», но еще более жестокие, существовали в советское время.

Из европейских стран в XVIII – начале XIX вв. Англию, как, впрочем, и другие страны, посещали немногие русские, которые обычно знакомились с нею из переводных книг, таких, к примеру, как капитальный «Всемирный путешествователь, или Познание старого и нового света, то есть описание всех по сие время известных земель в четырех частях света, изданное аббатом де ля Портом, а на российский язык переведенное с французского» (СПб., 1783–1794. Т. 1– 14; СПб., 1811 – 1816. Т. 1–27) или книга И. Архенгольца «Англия и Италия» (М., 1802–1805. Ч. 1–6), а также переводная с немецкого «Картина Лондона» (СПб., 1807) или «Картина нынешнего естественного и политического состояния Англии» (М., 1795)[260].

Значительно более распространены были визиты во Францию и, конечно, в Париж, всесветную столицу моды и развлечений, а также в Италию или Германию.

В Париже рассчитывали познакомиться с последними модами, побывать в театре, посмотреть художественные выставки, а вот в Англию, по словам Погодина, едут потому, что там «свободнее», имея в виду стабильность политической системы и уважение к правам личности. Эмигрант, автор записок В. С. Печерин, живший в Англии, восклицает: «Вот страна разума и свободы! Страна, где есть истина в науке и в жизни и правосудие в судах; где все действуют открыто и прямодушно и где человеку можно жить по-человечески»[261].

Как писал журнал «Иллюстрация» в 1846 г., люди «бегут не из Петербурга, но от себя; они хотят размыкать в иностранных ресторанах тоску, которую нажили в России бездействием… Многих ли увлекает на запад наука и желание изучить европейскую образованность с тем, чтобы усвоить ее с пользою для отечества? Многих ли отрывает от этих берегов необходимость недуга или торговых дел? Нет! Нет! На редком лице встречаем мы утешительное да!»[262].

Играло большую роль и знание языка: если французский считался обязательным для образованного русского, то английский почти не употреблялся в России, и только примерно с 40–50-х гг. XIX в. возник интерес к нему: так, первый подробный англо-русский словарь был издан в 1838 г.

К тому же считалось, что Англия очень дорогая страна: как писал крупный русский экономист, автор радикальной записки об отмене крепостного права, писатель и государственный деятель А. П. Заблоцкий-Десятовский в «Отечественных записках», в Англии «за все надо платить и платить дорого. Большая часть путешественников под влиянием этого чувства недолго остаются в Англии и спешат возвратиться на материк». Но он, правда, добавлял, что если вы не поддадитесь этому желанию, то не пожалеете: «В этой стране есть что посмотреть»[263]. А редактор петербургской газеты «Северная пчела» так объяснял нежелание русских посещать Британию: «Наших туристов пугают старинные слухи о чрезмерной дороговизне лондонской жизни, о лондонской скуке, о холодности, чопорности, принужденности лондонского общества… Английская жизнь, точно, скучна для человека общежительного, привыкшего к обществу разговорчивому, фамильярному, так сказать, к обществу любезному»[264]. Конечно, Париж как нельзя более удовлетворял таким критериям, и было понятно, что, по словам Герцена, «в Лондон русские ездили на скорую руку, сконфуженные, потерянные».

Но, правда, в России с конца XVIII в. появляется новое увлечение – англомания. Само это слово, вероятно, впервые появляется в печати в 1775 г. в «Письме англомана к одному из членов Вольного Российского собрания», помещенном в «Опыте трудов» этого собрания[265]. Причинами англомании служило то, что Англия была образцом во многих областях человеческой деятельности: общественном строе, технике, промышленности, сельском хозяйстве (любопытно отметить, что, скажем, не было такого же увлечения другими европейскими странами – Германией, Италией или Испанией. Франция, правда, была исключением – французомания насчитывала много лет и множество приверженцев).

Общественный строй Англии вызывал неподдельный интерес со стороны многих представителей русского образованного общества и желание понять, как можно совместить монархический строй с народным представительством. Еще князь Щербатов в своих «Размышлениях о законодательстве вообще» писал, что «нигде столь не цветет народная вольность под тенью монархической власти, как в Англии»[266]. Н. И. Тургенев считал, что «с такою конституциею, какова аглийская, народы не так скоро упадают»[267]. Многие декабристы ссылались на достоинства английской государственной системы, на силу законов, гласность в политике и, наконец, на торжество демократических принципов.

Теории Смита приобрели широкую известность. Адам Смит – отец классической экономической науки, его книга «Иследование о природе и причинах богатства народов» послужила основой для последующего развития ее. В России особо привлекало то, что в «системе Смита» экономическое развитие рассматривалось как естественное течение событий, естественного прогресса, чему в корне противоречили принудительный труд и крепостная зависимость.

Огромный интерес вызывали и экономические достижения Англии. Во многих журналах регулярно появлялись описания технических новинок, рассказы об английских фабриках, приемах строительного искусства и новинках в земледелии. Ростопчин в 1807 г. писал своему другу русскому послу С. Р. Воронцову: «Англичане превзошли всех нас в умении улучшать землю и собирать обильные урожаи[268]». Многие русские помещики узнавали о передовых методах земледелия Англии и пытались внедрить их в свое хозяйство. В России печатается руководство по ведению сельского хозяйства А. А. Самборского, долгое время служившего в Лондоне священником Русской православной церкви. Известно, что Д. М. Полторацкий не только выписывал из Англии сельскохозяйственные машины, но и опытных агрономов и довел калужское имение Авчурино до такого совершенства, что учиться к нему приезжали из отдаленных уголков России.

Английское образование тогда, как, впрочем, и сейчас, пользовалось большим уважением. Брат русского посла С. Р. Воронцова писал по поводу отъезда его в Англию: «Я радуюсь, особливо для Мишеньки (сына посла. – Авт.), что вы в Англию едете, и ему воспитание можно дать такое, какое трудно было здесь (т. е. в России. – Авт.) иметь».

В 1861 г. Лондон посещает Лев Николаевич Толстой, надеявшийся познакомиться с образовательной системой Великобритании, «чтобы там узнать, как бы это так сделать, чтобы, самому ничего не зная, уметь учить других», как бесхитростно признавался он в «Исповеди».

После посещения нескольких европейских стран он 1 марта 1861 г. выезжает из Парижа в Лондон и приезжает туда, возможно, 3 марта утром. Он, как и в других местах, знакомится с литературой, покупает и отправляет в Россию книги по педагогике, посещает различные школы и недавно открытый учебный музей прикладного искусства и промышленности, в котором была очень богатая педагогическая библиотека. Толстой 12 марта посетил учительский колледж в Челси, образованный в 1839 г. вместе со школой, где будущие учителя проходили практику. Здание школы необычной восьмиугольной формы (оно так и называлось – «Октагон») сохранилось и находится на углу Фулем-роуд и Гортензиа-роуд (Fulham Road and Hortensia Road). Рядом – большое готическое здание часовни св. Марка, а также здание бывшего колледжа св. Марка.

Были проекты снести это здание, редкой теперь в Лондоне, но когда-то распространенной формы, и застроить все офисами, квартирами и магазинами, но местный муниципальный совет воспротивился и решил все здания тут сохранить для учебных заведений.

Одной из целей поездки Толстого в Англию было увидеть и побеседовать с Герценом (об их встречах см. главу «Эмиграция»). Л. Н. Толстой покинул Англию 5 (17) марта 1861 г.

Наряду с государственным строем, хозяйством и воспитанием интерес, понимание и восхищение вызывали и бытовые черты англичан. «Нет народа, – писал А. Р. Воронцов (брат посла) в 1784 г., – в котором в приватной жизни было более добродетели, праводушия и дружбы, как у них. Хорошо и жить и родиться там»[269].

Хотя надо сказать, что многие отнюдь не выражали никакого восхищения английскими порядками и были равнодушны к успехам техники. Правда, бывало так, что русский автор, рассказывая о трудностях жизни народа в Англии, о том, как «англичанин едва может пропитать душу свою, евши вполсыта печеный картофель», утверждал, что в благословенной России «русский ест и пьет и веселится иногда… У нас нет изящных рукоделий, но почти нет нищих, и те суть ленивые бродяги, выпущенные на волю. Следственно, русские пользуются сущностью свободы, оставляя без зависти просвещенным англичанам праведно гордиться формами свое свободой и буйством своевольства»[270].

Отношение русского дворянства к англичанам в целом отличается сдержанностью и иронией. Часто было так, что совсем не идеи воспринимались из Англии русскими, а только их внешние формы, которые превращались просто в моду, вызывая недоумение и насмешки:

И путешественник залетный,

Блестящий лондонский нахал,

В гостях улыбку возбуждал

Своей осанкою заботной,

И молча обмененный взор

Ему был общий приговор.

Журнал «Московский наблюдатель» рассказывал, как о курьезе, о помещике из Костромской губернии, вернувшимся англоманом из поездки в Великобританию. Он переименовал свою деревню Дубровку в Честерфилд, себя назвал баронетом и прокопал туннель под речушкой у себя на манер тогда только что появившегося чуда – огромного туннеля под Темзой, сооруженного знаменитым инженером Брюнелем.

Многие англоманы воспринимали английскую культуру весьма поверхностно, усваивая только внешние ее признаки и таким образом делая англоманию просто модой, сопоставимой с пресловутой французоманией. Модник Василий Львович Пушкин, побывав за границей, привез последние формы одежды и прически в Москву. В 1843 г. В. Г. Белинский писал, что «если англоман, да еще богатый, то и лошади у него англизированные, и жокеи, и грумы, словно сейчас из Лондона привезенные, и парк в английском вкусе, и портер он пьет исправно, любит ростбиф и пуддинг, на комфорте помешан и даже боксирует не хуже любого английского кучера»[271].

Многие, желая прослыть передовыми, обсуждали, не вникая глубоко, экономические теории Адама Смита, подобно Евгению Онегину, который, как пишет автор с иронией, «…читал Адама Смита, и был глубокий эконом. То есть умел судить о том, о сем…», а говоря о «причудницах большого света», он заметил:

Хоть, может быть, иная дама

Толкует Сея и Бентама,

Но вообще их разговор

Несносный, хоть невинный вздор…

Пушкин описывает тех дам, которые, желая предстать в глазах света просвещенными, обсуждают модные в начале XIX в. идеи английского философа и правоведа Иеремии Бентама (Jeremiah Bentham).

Пушкин чутко реагировал на распространение англомании – у него в «Барышне-крестьянке» помещик Григорий Иванович Муромский обрабатывал поля по английской методе, развел сад в английском стиле, одел конюхов английскими жокеями, обращался к дочери Лизе, которую он звал Бетси, my dear, нанял английскую гувернантку мисс Жаксон (должно быть, Джексон, произносимое по-французски), но, так как «на чужой манер хлеб русский не родится, и несмотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым», – иронизировал автор.

Там же в поэме Пушкин упоминает и Лондон в этих строках:

Все, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам…[272]

Здесь Лондон назван «щепетильным». Так тогда назывались мелочные товары – парфюмерия, мелкая галантерея, мелкие модные товары и безделушки, пользовавшиеся большим спросом. В России были щепетильные лавки, по селам ходили торговцы-щепетильники (щепет – наряд, опрятность; щепетинье – галантерейные мелочи. «Приехала из города Фетинья, привезла щепетинья», – приводит Даль пословицу. Теперь слово «щепетильный» приобрело другое значение – деликатный, до мелочей принципиальный).

Англия вызывала интерес в России потому, что она являлась воплощением передовых западных методов хозяйствования, что было весьма актуально в 50–60 гг., когда в связи с отменой крепостного права остро стоял вопрос выбора путей преодоления отставания.

Профессор Московского университета С. П. Шевырев так обрисовал эту проблему: «Запад и Россия стоят друг перед другом, лицом к лицу. Увлечет ли нас он в своем всемирном стремлении? Пойдем ли мы в придачу к его образованию? Составим ли какое лишнее дополнение к его истории? Или устоим в своей самобытности? Образуем мир особый по началам своим, а не тем же европейским?»[273].

Лучшие умы России подчеркивали, что только на пути совместного с Западом развития Россия может достичь духовных и научных вершин, а, как справедливо отмечал Герцен, «открытая ненависть к Западу есть открытая ненависть ко всему процессу развития рода человеческого, ибо Запад, как преемник древнего мира, как результат всего движения и всех движений – все прошлое и настоящее человечество… вместе с ненавистью и пренебрежением к Западу – ненависть и пренебрежение к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации»[274].

Инженеры, ученые, специалисты направлялись в Англию с целью ознакомления с последними достижениями в различных областях знания, чему способствовали не только передовые технические методы, развитие промышленного производства, оборудованные лаборатории Англии, но и такое огромное хранилище знаний, как библиотека Британского музея. Большое значение приобретали и регулярно проводившиеся промышленные выставки, привлекавшие посетителей со всей Европы.

Большую группу русских составляли политические эмигранты (см. главу «Эмиграция»), но многие были простыми туристами, посещавшие Великобританию во время своего европейского путешествия.

Многие путешественники с похвалой отзывались о различных сторонах английской жизни, а иногда это одобрение или даже восхищение выливалось в поэтических строках:

Почтеннейший, единственный народ,

Особенно, когда их знаешь дома.

У них – как там все хорошо идет!

Все крепко, стройно, дельно, все цветет!

Я в Лондоне жил долго, мне знакома

Великая владычица морей.

Ах, брат, не нам и говорить о ней.

(Языков)

Вообще говоря, мнения об англичанах различались кардинально – либо очень хорошо, либо очень плохо, середины не было.

Екатерина Романовна Дашкова, первый президент Академии, сподвижник Екатерины, вздыхала: «Отчего я не родилась англичанкой? Как обожаю я свободу и дух этой страны!» Сама матушка Екатерина в частном письме признавалась: «Я так привыкла к дружбе англичан, что смотрю на каждого из них как на лицо, желающее мне добра, и действую, насколько это от меня зависит, соображаясь с этим»[275].

Н. М. Карамзин был англофилом и считал «Англию приятнейшею для сердца». В «Письмах русского путешественника» он утверждал, что Англия «… по характеру жителей и степени народного просвещения есть конечно одно из первых государств Европы». Но все-таки он, расставаясь с Парижем, записал: «Я хочу жить и умереть в моем любезном отечестве, но после России нет для меня земли приятнее Франции» (почти как Маяковский!).

Итак, какой же увидели русские путешественники Англию?

Многие авторы путевых записок, приехав в Лондон из Парижа, сравнивали эти два наиболее известных европейских города. Побывавший в начале XIX в. в Париже и Лондоне П. П. Свиньин предварил свои записки особым введением – сравнением этих городов: «Первый вопрос путешественнику, бывшему в Париже и Лондоне – делается обыкновенно: в которой из двух столиц веселее? Вот мой ответ. Нельзя не признаться, что Французский народ есть самый веселый, любезный, приятный. Качества сии с первого разу совершенно обворожат приехавшего в Париж иностранца. Нельзя не плениться услужливостию, с какою предлагают вам удовольствия, догадливостию – с какою узнают ваши желания, легкостию, – с какою получаете все наслаждения! Задумайте – и все явится к услугам вашим. Как прекрасно! как весело! Но три, четыре месяца пройдет… сердце начнет чувствовать непонятную пустоту, удовольствия, легко доставаемые, станут терять свою цену – будешь скучать беспрестанной удаче, досадовать на возможность и зевать посреди удовольствий. Наконец с закруженною головою, с сердцем полным – но пустым, с душею свободною, но усталою – выедешь из Парижа в совершенной бесчувственности, и только при первом взгляде на синеющияся башни Парижския – начнешь дышать свободнее, обрадуешься, что имел силы вырваться из сего волшебного мира, поздравишь себя с решимостию… Одним словом: в Париже приятнее для лениваго Сибарита, а в Лондоне для деятельного человека; Париж оставляешь с удовольствием – с Лондоном разстаешься с прискорбием».

Вот Карамзин, автор так полюбившихся в России путевых заметок, подчеркивает: «Какая розница с Парижем! Там огромность и гадость, здесь простота с удивительною чистотою; там роскошь и бедность в вечной противоположности, здесь единообразие общего достатка; там палаты, из которых ползут бледные люди в раздранных рубищах: здесь из маленьких кирпичных домиков выходят Здоровье и Довольствие, с благородным и спокойным видом – Лорд и ремесленник, чисто одетые, почти без всякого различия; там распудренный, разряженный человек тащится в скверном фиакре, здесь поселянин скачет в хорошей карете на двух гордых конях; там грязь и мрачная теснота, здесь все сухо и гладко – везде светлый простор, не смотря на многолюдство».

Как правило, в Великобританию приезжали из Европы (или, как говорят и сейчас жители Британских островов, с континента), пересекая Ла-Манш, для британцев просто Канал (the Channel) на корабле, и только сравнительно недавно появились новые возможности попасть на остров – аэроплан и железная дорога по подземному туннелю.

Обычно пароходы отправлялись с европейского континента из французского порта Кале, откуда было ближе всего до берега Британии, либо из бельгийского Остенде (несколько дальше), либо из голландского порта Флиссинген (дальше всех).

Некоторые на пароходе следовали до пирсов лондонского порта, но большинство путешественников высаживалось в Дувре, первом городе, увиденном приезжими в Великобританию.

Николай Карамзин прибыл в начале июня 1790 г. из Франции в Дувр: «Берег! берег! Мы в Дувре, и я в Англии – в той земле, которую в ребячестве своем любил я с таким жаром и которая по характеру жителей и степени народного просвещения есть конечно одно из первых государств Европы».

В конце 1840-х гг. государственный деятель, писатель и экономист А. П. Заблоцкий посетил Великобританию и оставил свои впечатления потомству, опубликованные в журнале «Отечественные записки»: «Скоро показались излучистые белые берега Англии, и мало-помалу начали исчезать низкие берега Франции. Со всех сторон неслись корабли – крылатые служители туманного Альбиона, и чем ближе к берегам Англии, тем их было более. Чрез 2 1/2 часа мы были уже у Довра. Пароход по причине отлива остановился в нескольких саженях от берега; к нам подъехала лодка, но и она не могла пристать вплоть к берегу; нам подали скамейку. Лодочник потребовал по 1 шиллингу с человека, владетель скамейки по 6 пенсов. Расплата произвела не совсем приятное впечатление на одного из наших спутников: "это грабеж", проворчал он с неудовольствием. "Вовсе не грабеж; это значит лишь то, что в Англии никакою услугою нельзя пользоваться даром, и что здесь всякая работа платится и платится дорого", – заметил ему другой».

Журналист и писатель М. Л. Михайлов, побывавший в 1859 г. в Лондоне, вообще считал: «Чтобы увидать Лондон сразу с самой характеристической и с самой величественной его стороны, следует приехать сюда не по железной дороге, а на пароходе, который идет с материка прямо в Темзу и останавливается в самом сердце города, у Сити, около Лондонского моста. Так советуют все, бывавшие в Лондоне, и купцы и туристы, – и я не раскаялся, что последовал этому совету. Лучшего пункта для первого знакомства с Лондоном, точно, не может быть».

Известный историк М. П. Погодин прибыл в Лондон на пароходе, вошедшем в устье Темзы: «Верст за 20, если я не ошибаюсь, говоря это наобум, начали показываться лодки, суда, корабли, пароходы… Чем ближе мы подъезжали, тем становилось их больше и больше… Наконец пароходы стали так шмыгать друг около друга, как гондолы в Венеции, как омнибусы в Париже. Вот Гринвичь… Вот уже не остается почти проезда. Пароход пошел тише. Сигнальные крики раздавались беспрестанно. Того и гляди, что как-нибудь заденет или наткнется. Вот, кажется, прямо наскачет на тебя этот… Нет, Нептуновы дети так славно увертываются один от другого, как будто шутят между собою. По сторонам амбары, верфи, все закопченные. Особенное впечатление производит эта торговая деятельность!»

Советский писатель Борис Пильняк приехал в Лондон в 1923 г.: «Мы сошли с корабля где-то, где к самой воде пододвинулись огромные, глухие лабазы с железными воротами прямо к воде, эти лабазы пропахли морем, солью, столетьями, копотью, каждый стоял, как крепость. Нас провели их лабиринтами и вывели в узенький закоулок, где не должно быть солнца, а кольца, засовы, замки на безоконных домах говорили, что, должно быть, еще не изжиты пиратские времена».

Прибыв в Лондон, первым делом посетитель попадал в таможню: «Все наши сундуки и вещи принесли с пакетбота в таможню, – рассказывает Карамзин. "У меня нет ничего запрещенного, сказал я осмотрщикам: и естьли вы поверите моему честному слову, и не будете разбивать моего чемодана, то я с благодарностию заплачу несколько шиллингов". – "Нет, государь мой! (отвечали мне) нам должно все видеть". Я отпер и показал им старыя свои книги, бумаги, белье, фраки. "Теперь, сказали они, вы должны заплатить полкроны". – "За что же? – спросил я: разве вы были снисходительны или нашли у меня что нибудь запрещенное?" – "Нет; но без этова не получите своего чемодана". Я пожал плечами, и заплатил три шиллинга. – И так Английские таможенные приставы, умеют строго исполнять свою должность, и притом… наживаться!»

Известный русский литератор, издатель газеты «Северная пчела» Н. И. Греч рассказывает о таможне: «Приветливый чиновник, составляющий все отделение, берет наши паспорты, вносит их в книгу, и дает каждому из нас вид, который мы должны предъявить в том месте, где выедем из Англии. Паспорты возвращает нам также и объявляет, что мы теперь свободно можем ездить по всему Соединенному Королевству. В то же время, ласковый чиновник предложил нам купить книжку: Путеводитель по Лондону с планом, и тут же успел сбыть несколько экземпляров. – В таможенную камору впускали пассажиров по списку. Каждый из нас указывал свои вещи; их досматривали скоро, учтиво, без прижимок. У меня оказались вещи, подлежащие пошлине – иностранные книги. Молодой досмотрщик вынул их, отложил английские; остальные свесил и донес о весе счетчику, который объявил мне, что я должен заплатить 12 шиллингов 6 пенсов пошлины. Тем дело и кончилось».

В Дувре, пройдя таможенные формальности, путешественники садились в дилижанс (позднее в вагон поезда) и направлялись в Лондон.

Д. А. Милютин, известный русский военный деятель, в дневнике 1841 г. описал первые впечатления: «С выезда из Дувра начинается прекрасная местность. Дорога, гладкая, как паркет, пролегает как будто среди одного непрекращающегося парка. Везде земля отлично обработана, нигде не пропадает ни один клочок. Как луга, пастбища, рощи, парки содержатся тщательно, чисто! Какая свежая, яркая зелень! Трудно передать приятное впечатление, которое производит подобный край».

Первые впечатления от Лондона были самыми разными, они зависели и от погоды, и от настроения, да и от предвзятости мемуаристов.

П. А. Сумароков в книге «Прогулка за границу» (СПб., 1821) пишет: «Мы вступили в Лондон, будто в селение, местечко; никто не вопрошал кто, откуда; показались площади, здания, куполы, цепь экипажей, телег не прерывалась, проезжали по великолепному Вестминстерскому мосту, и зрение с жадностью обнимало первый абрис».

Приехав в Лондон, путешественники, прежде всего, искали гостиницу или частную квартиру: «Привезли меня в маленькой трактир – на улице Пикаделли – два шага от Геймаркета» (П. И. Макаров); Греч: «Тщетно искали мы приюта в первоклассных гостиницах: все занято. Теперь Лондон переполнен приезжими: теперь наступило в нем лучшее время года (season). Англия есть земля величайших странностей и противоречий. Лишь только наступит весна, все переезжают в город, и живут там до осени; в дурную погоду едут за город, в свои поместья, и там проводят глубокую осень и зиму. Это происходит, во-первых, от того, что осенью и зимою можно забавляться охотою, а во-вторых, в это время господствуют в Лондоне беспрерывные дожди и туманы, которые, при беспрестанном дыме от каменного угля, делают пребывание в нем нестерпимым. – Наконец нашли мы довольно хорошее помещение, в гостинице, бывшей Брюнета, ныне Жонне (Jaunnais Hotel), Leicester-Square. Здесь хозяин и прислужники знают Французский язык, и кухня есть подражание Французской. Если б я располагался прожить в Лондоне месяца два, то поселился бы посреди самых диких Англичан, чтоб выучиться свободно говорить с ними. Теперь же мне не до филологии. Погуляю, погляжу, да и уеду».

Сам город вызывал большое любопытство, он, как правило, производил впечатление своими размерами, необычным обликом, количеством населения, движением. Один из путешественников заметил, что «в Лондоне надобно быть всякому путешественнику, желающему осматривать столичные города, после осмотра всех городов земного шара. В противном случае, Лондон затмевает собою во многих отношениях все прочие города»[276].

Вот Милютин пишет о Лондоне, который «производит с первого раза такое впечатление, в котором трудно отдать отчет. Он не нравится вам, как другие красивые столицы, но поражает своею грандиозностью, развитием жизни общественной, движением промышленности и торговли, признаками богатства и роскоши. Атмосфера туманная, сырая, наполнена дымом и запахом каменного угля, от которого все чернеет, – и дома, и платье, и самые лица; множество фабрик и заводов в самом городе, мрачность наружного фасада домов с внутренним их устройством, опрятным, прихотливым, комфортабельным; наконец такое множество экипажей самых разнообразных видов и всадников – все это свойственно одному Лондону и никакой другой столице в свете».

Впечатления Греча от Лондона в 1830-х гг.: «Изумительная, блистательная, оглушительная картина закружила все мои чувства. Вообразите неширокую улицу. Но обеим сторонам домы не выше четырех ярусов, и не шире четырех или пяти окон: стены, закопченные, запачканные, покрыты огромными надписями, в числе которых отличаются вывески пивных лавок Барклая, Внтбрида и других; в нижних этажах расположены лавки на тротуарах, с обоих сторон нет прохода от толпы народной, а по самой улице гонятся экипажи всех возможных сортов: кабриолеты на два человека, с прибавкою со стороны отдельного места для кучера; небольшие кареты, в которые седоки входят сзади и садятся лицом друг к другу по бокам, а козлы приделаны наверху кузова, так что ноги кучера висят спереди; огромные омнибусы, испещренные золотыми надписями: Alias (имя омнибуса), Bank, City, Charing Cross, Westminster, и т. д., названия частей города, в которые они ездят; на запятках, с боку стоит слуга и манит седоков на пустые места; великолепные кареты с княжескими гербами и богатыми ливреями; большие фуры (с означением имени хозяина), запряженные огромными лошадьми, с претолстыми мохнатыми ногами… Не забудьте мясничьих тележек, запряженных собаками. И все это кричит, вопит, ржет, лает – и все эти вопли сливаются в один продолжительный гул».

Профессор К. П. Паулович: «Лондон, сколько я заметить мог в путешествии моем, столько ж почти не похож на прочие Европейские города, сколько и Константинополь, только другими особенными своими видами и формами. Правда, публичные домы (имеются в виду пабы. – Авт.), магазины, лавки, ресторации, отели, трактиры, кофейные домы и подобные заведения имеют много сходного с подобными заведениями прочих Европейских городов. Но партикулярные домы, и многия другия заведения, с образом народной жизни и обычаями их, чрезвычайно много различествуют. Потому мне кажется, что Лондон пред всеми Европейскими городами больше всех отличается своею собственною характеристикою во всем».

Д. А. Милютин подтверждает это впечатление: «Тут все имеет свой особенный характер, свой оригинальный покрой, свою собственную манеру: и дома, и экипажи, и даже физиономии, походка, вывески – все здесь особое. Во всем англичане представляются народом самобытным, оригинальным, ничего не заимствовавшим у других».

И. А. Гончаров попал в Лондон в декабре 1852 г., когда его фрегат «Паллада» стоял в Портсмуте и он, воспользовавшись этим, поехал осматривать столицу. Прежде всего он отметил, что «общее впечатление, какое производит наружный вид Лондона, с циркуляциею народонаселения, странно: там до двух миллионов жителей, центр всемирной торговли, а чего бы вы думали не заметно? – жизни, то есть ее бурного брожения. Торговля видна, а жизни нет: или вы должны заключить, что здесь торговля есть жизнь, как оно и есть в самом деле. Последняя не бросается здесь в глаза. Только по итогам сделаешь вывод, что Лондон первая столица в мире, когда сочтешь, сколько громадных капиталов обращается в день или год, какой страшный совершается прилив и отлив иностранцев в этом океане народонаселения, как здесь сходятся покрывающие всю Англию железные дороги, как по улицам из конца в конец города снуют десятки тысяч экипажей. Ахнешь от изумления, но не заметишь всего этого глазами. Такая господствует относительно тишина, так все физиологические отправления общественной массы совершаются стройно, чинно. Кроме неизбежного шума от лошадей и колес, другого почти не услышишь. Город, как живое существо, кажется, сдерживает свое дыхание и биение пульса. Нет ни напрасного крика, ни лишнего движения, а уж о пении, о прыжке, о шалости и между детьми мало слышно. Кажется, все рассчитано, взвешено и оценено, как будто и с голоса, и с мимики берут тоже пошлину, как с окон, с колесных шин. Экипажи мчатся во всю прыть, но кучера не кричат, да и прохожий никогда не зазевается. Пешеходы не толкаются, в народе не видать ни ссор, ни драк, ни пьяных на улице, между тем почти каждый англичанин напивается за обедом. Все спешат, бегут: беззаботных и ленивых фигур, кроме моей, нет».

У Бориса Пильняка Лондон вызвал поток воспоминаний: «Уже вечерело, и было ясно, что в Лондоне светлее ночью, чем днем, и было совершенно ясно, что я и мой спутник первым делом должны угодить под эту вереницу экипажей, что запруживали улицу. После тишины русских полей и починок, после безлюдья морей показалось, что мы попали в очень веселый праздник, в страшно нарядную толпу на подбор красивых людей, в музыку на углах, в повозки с цветами… А потом – автомобиль свернул в переулочек, где все дома точь-в-точь, как один, серые, трехэтажные, под черепицей, с палисадом у парадного; в переулочке (он остановился на Хендел-стрит, недалеко от станции метро Russell Square. – Авт.) была тишина, точно он в глухой провинции и лег спать с семи часов; прохожие были редки, и для русского глаза здесь скука легла и степенное спокойствие так же крепко, как у нас в Чухломе – пыль, – но пыли здесь не было, и асфальтовая улица казалась только что вымытой».

Лондон у многих русских путешественников вызывал весьма неоднозначные отзывы и иногда неодобрительные, что вызывалось, и не в малой степени, дурной погодой.

П. И. Макаров считал, что «Лондон, лежащий на плоском месте – покрытый вечным туманом – не радует издали взоров путешественника. – Я проехал несколько улиц, и не видал ни одного великолепного здания. – Сердце мое упало. Вообразите нещастного, который вместе с пробуждением теряет одним разом все милые мечты свои: – я похож был на сего нещастного»[277]. Он же с разочарованием признался: «Наслышка и чтение приучили меня с ребяческих лет представлять сей город царем других городов, образцом всего хорошего и сценою великих романтических приключений, а оказалось, что лежащий на плоской равнине, лишенный великолепных зданий Лондон поражает только своими размерами».

Карамзин замечал, что «домы Лондонские все малы, узки, кирпичные, не беленые (для того, чтобы вечная копоть от угольев была на них менее приметна), и представляют скучное, печальное единообразие, но внутренность мила; все просто, чисто и похоже на сельское»[278].

А другой путешественник, К. П. Паулович, считал, что «…англичане могли бы стыдиться, что они не имеют до сих пор ни одного дворца, соответствующего всемирному их богатству, могуществу и обладанию беспредельными средствами»[279].

Поведение, обращение и даже внешний вид англичан сразу же привлекал внимание. Самое раннее описание англичан содержится в «Космографии» 1670 г.: «Английские люди доброобразны, веселоваты, телом белы, очи имеют светлы, во всем изрядны, подобны итальянцам. Житие их во нраве и обычаях чинно и стройно, ни в чем их похулити невозможно. Воинскому чину искусны, храбры и мужественны, против всякого недруга безо всякого размышления стоят крепко, не скрывая лица своего. Морскому плаванию паче иных государств зело искусны. Пища их большая статья от мяс, яствы прохладные, пива добрые и в иные страны оттоле пива идут»[280].

В распространенной в конце XVIII и начале XIX в. книге Н. Курганова утверждается, что англичанин ростом «взрачен», в поведении «величав», в одежде «великолепен», лицом «красив», в совете «основателен», в писании «учен», в науке «философ», в законе «набожен», в предприятиях «лев»[281].

Побывавшие в Англии серьезно писали о том, что англичане «какая-то особая от других европейских народов раса, полная нравственных и физических сил»[282] и приписывали это образу жизни, здоровой изобильной пище, всегдашней деятельности и суровому холодному климату[283]. Но, правда, были и противоположные мнения.

А вот женщины вызывали единодушное восхищение. Н. М. Карамзин вообще считал, что «Англию можно назвать землею красоты», а П. И. Сумароков написал, что весь «Лондон есть метрополия прелестей. Не пройдешь и ста саженей и начтешь двадцать красавиц»[284]. «По моему замечанию, – писал К. Паулович, – лондонкам должно отдать честь перед прочими европейками в том, что между ними за большую редкость только можно отыскать нехорошее лицо и между сотнею тысяч их не видел ни одной рябой или значительно дурной собой. Они хорошего сложения, грациозны, одеваются много натуральнее и изящнее мод прочих европеек»[285]. И. А. Гончаров увидел за короткое время, что в Лондоне «Англичанки большею частью высоки ростом, стройны, но немного горды и спокойны, – по словам многих, даже холодны. Цвет глаз и волос до бесконечности разнообразен: есть совершенные брюнетки, то есть с черными как смоль волосами и глазами, и в то же время с необыкновенною белизной и ярким румянцем; потом следуют каштановые волосы, и все-таки белое лицо, и, наконец, те нежные лица – фарфоровой белизны, с тонкою прозрачною кожею, с легким розовым румянцем, окаймленные льняными кудрями, нежные и хрупкие создания с лебединою шеей, с неуловимою грацией в позе и движениях, с горделивою стыдливостью в прозрачных и чистых, как стекло, и лучистых глазах. Надо сказать, что и мужчины достойны этих леди по красоте: я уже сказал, что все, начиная с человека, породисто и красиво в Англии. Мужчины подходят почти под те же разряды, по цвету волос и лица, как женщины. Они отличаются тем же ростом, наружным спокойствием, гордостью, важностью в осанке, твердостью в поступи…»

П. П. Свиньин отметил, что «приехавши в Лондон и встречая повсюду важныя лица, безмолвную тишину, холодность, равнодушие – непременно почувствуешь скуку и неудовольствие. Никто тебе не обрадуется; самыя рекомендации не растворять дверей дружества – но чем более знакомишься, чем более узнают тебя, тем яснее видишь, что сия холодность есть не что иное, как похвальная осторожность, старайся и – найдешь друзей, друзей верных, истинных. Старайся нравиться – и познаешь совершенное чувство любви. Милые Англичанки не умеют любить из кокетства или сладострастия, но умеют любить всею душею страстною, пламенною; их мнимая холодность не есть равнодушие, но также благоразумная осторожность и чистота нравов. Ищи и – откроешь все возможныя удовольствия, все изящныя наслаждения – а кто не дорожит собственным открытием?»

Английские города и сами англичане обращали внимание своей чистоплотностью – «нет народа, опрятнее англичан»[286], «опрятность англичан, доходящая до щегольства и даже до тщеславия, в Лондоне бросается в глаза на каждом шагу. Она видна в их платье, в столе, в убранстве домов и даже в содержании улиц»[287].

Русские обязательно отмечали патриотизм англичан, их приверженность традициям, заботу о сохранении старины. Историк М. П. Погодин подчеркнул эту черту в путевых записках «Год в чужих краях» при осмотре памятников в Вестминстерском аббатстве: «Обошли все стены, уставленные памятниками великих людей Англии. Мысль прекрасная – воздавать торжественную благодарность отечества достойным сынам его в первопрестольном храме, соединять в одном месте все, что ни есть великого, славного в государстве! С какими чувствами должен молодой англичанин пройти по этому святилищу его истории! И здесь не одни полководцы и министры, – подчеркнул сын крепостного Погодин, – нет, здесь граждане всех сословий и званий, – и поэты, и изобретатели, и актеры. Сын какого нибудь ткача или мясника покоится рядом с принцем крови или первоклассным лордом. Ни одно государство в Европе не имеет ничего подобного»[288]. Как правило, подчеркивалось, что англичанин «привык с детства благоговеть перед былым своей родины, уважать ее законы, ее обычаи, ее поверья»[289].

* * *

Только перечислить тех, кто посетил Лондон, положительно невозможно. Многие, конечно, приезжали как туристы, желающие познакомиться в городом, многие включали Лондон как один из пунктов своего путешествия по Европе.

Здесь рассказывается лишь о некоторых из тех известных деятелей культуры, кто оставил нам свои впечатления, либо тех, адреса которых удалось найти.

Великобританию посетила Екатерина Романовна Дашкова, из известной семьи Воронцовых, женщина энергичная, умная, образованная и деловая, близкая с юности к двору жены великого князя Петра Федоровича Екатерины Алексеевны, с пылкостью и энергией принимавшая участие в перевороте 1762 г. Она приписывала себе, по мнению Екатерины, в перевороте слишком большую роль и была вынуждена быть несколько в тени. В 1769–1771 и 1776–1782 гг. она путешествовала по Европе и, конечно, посетила Англию, где побывала дважды – первый раз в 1771 г. в ходе большого европейского путешествия, а второй в 1775–1782 гг. – в связи с тем, что она собиралась отдавать сына в британский университет. Первоначально она предполагала отдать его в старую и привилегированную Вестминстерскую школу в Лондоне, но впоследствии остановилась на Эдинбургском университете.

Вернувшись из-за границы, Дашкова была приближена ко двору и стала президентом Российской академии, одной из главных целей которой было усовершенствование русского языка.

Из всех стран, посещенных Е. Р. Дашковой, Англия ей «более других государств понравилась, – пишет она. – Правление их, воспитание, обращение, публичная и приватная их жизнь, механика, строение и сады, все заимствует от устройства первого, и превосходит усильственные опыты других народов в подобных предприятиях. Любовь Агличан к Руским также должна была меня к ним привлечь. Я бы желала только, чтоб краткое сие (некоторой части сего государства) описание было изображено достойною кистью, которая бы как основание, так и отделенныя части, их между собою сношение, различныя тени, наконец и источник весь союз соделавший, изобразить умела»[290].

Она не надолго остановилась в Лондоне, а большую часть времени провела в путешествии по Англии. Дашкова посещала известные усадьбы, в ее путевых записках описываются многие их них. Дашкова посетила поместье графов Пемброк Уильтон-хауз, владелицей которого позднее некоторое время была дочь русского посла Екатерина Воронцова, графиня Пемброк (см. главу «Русские послы»).

Примерно в это же время в Великобританию приехал один из богатейших русских заводчиков – Никита Акинфиевич Демидов (1724– 1789), внук основателя богатства демидовской семьи. Он получил по наследству сравнительно незначительную его часть, но сумел существенно увеличить свое состояние, построив несколько заводов. Демидов отличался крутым нравом и даже жестокостью: когда он купил имение, то крестьяне, прознавшие о его нраве, «не дали себя отказать за Демидова» и пришлось вызывать воинскую команду для их усмирения. В то же время – русская действительность – Демидов интересовался искусствами, покровительствовал художникам и много благотворил. Так, например, при постройке здания Московского университета он пожертвовал железо для укрепления стен.

С 1771 по 1773 г. Демидов путешествовал по Европе, посетил Амстердам, Рим, Неаполь, Париж, в 1771 г. был в Англии, в 1772 г. вместе со скульптором Ф. И. Шубиным изучал памятники древности в Италии.

По возвращении Демидов опубликовал «Журнал путешествия его высокородия господина статского советника… Никиты Акинфьевича Демидова. По иностранным государствам с начала выезда его из Санкт-Петербурга 17 марта 1771 года по возвращению в Россию, ноября 23 дня 1773 года» (1786).

В 1796 г. в приложении к газете «Московские ведомости», журнале «Приятное и полезное препровождение времени» были опубликованы письма под заглавием «Россиянин в Англии» без указания автора, но по предположению историка литературы Ю. М. Лотмана им был Василий Федорович Малиновский (1765–1814). Он окончил Московский университет и был послан в русское посольство в Лондоне в то время, когда его возглавлял С. Р. Воронцов. В загородном доме посла в Ричмонде Малиновский писал первую часть книги «Рассуждение о войне и мире», протестуя против войн и призывая к вечному миру. Вот несколько положений автора этого незаурядного сочинения, которые вполне могут быть повторены и сейчас, спустя двести лет после их написания: «Приобретения через войны подобны высоким постройкам, несоразмерным основанию здания. Они отваливаются сами и подвергают здание опасности разрушения»; «Покуда не истребится война, нет надежды, чтобы народы могли жить в изобилии и благоденствии»; «Александр, Цезарь, Тамерлан, Чингисхан… Мы должны молить бога, чтобы избавил нас от сих великих людей»; «Война заключает в себе все бедствия, коим человек по природе своей может подвергнуться, соединяя всю свирепость зверей с искусством человеческого разума». Женой Малиновского была дочь долголетнего настоятеля лондонской церкви Самборского (см. главу «Русская церковь»). После лондонского посольства Малиновского направили генеральным консулом в Молдавию, а в 1811 г. он стал директором только что учрежденного Царскосельского лицея. Его ранняя кончина в 43 года была встречена лицеистами с истинным горем: перед его могилой Александр Пушкин и сын Малиновского Иван поклялись в вечной дружбе. Пушкин на смертном одре жалел, что не было рядом Ивана Малиновского – «мне бы легче было умирать».

Очень возможно, что идеи, высказанные Малиновским в его сочинении, внимательно обсуждались в Ричмонде с Николаем Карамзиным.

Самым известным для русских читателей путешественником в Европе и в Англии был Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), который еще молодым человеком – ему тогда было 23 года – исполнил свою мечту: совершил путешествие в Европу. В 1790 г. он посетил Германию, оттуда поехал в Швейцарию, потом во Францию и остановился в Париже, а Лондон был последним городом на его пути.

Результатом этого путешествия были прославившие его имя «Письма русского путешественника», печатавшиеся в основанном им «Московском журнале».

Если довериться тексту «Писем», он пробыл в Англии несколько месяцев, но оказывается, что датировки были им преднамеренно изменены: так, например, он сообщает, что выехал из Лондона в Россию в сентябре 1790 г., но по неопровержимым документальным доказательствам Карамзин уже был в Петербурге 15 июля 1790 г., а ведь плавание продолжалось не менее двух недель, и, значит, он покинул Лондон еще раньше – в самом конце июля. Следовательно, он был там всего несколько дней – от десяти до примерно двадцати, но, чтобы уверить читателя в основательности своих впечатлений, посчитал необходимым создать впечатление, что он был там настолько много времени, что оно позволило ему узнать подробно о жизни Англии и англичан.

Карамзин описывает основные лондонские достопримечательности – собор св. Павла, Монумент, Ньюгейтскую тюрьму, дом для сумасшедших Бедлам, Биржу, Королевское общество, Тауэр, Сент-Джеймский дворец, сады Воксхолл и Ранела. Карамзин выезжает и в ближние от Лондона места – Виндзор, дворец Хэмптон-корт. В Твикнеме, недалеко от Хэмптон-корта, он ищет следы мест, где жил поэт Александр Поуп. Однако основные сведения, приведенные им в «Письмах», есть просто пересказ книги К. Ф. Мориц «Путешествие немца по Англии» (K. F. Moritz, Reisen eines Deutchen in England. 1783), на которую он, как, впрочем, и на другие, использованные им, не ссылается. Талант позволил ему представить «письма немецкого путешественника» как «письма русского путешественника»…

В тексте «Писем» встречаются и такие несообразности, как описание заката солнца на востоке, виденного автором на скалах Дувра, рассказ о встрече в Лондоне с некоей француженкой, которая сообщает ему о свержении короля Людовика за год до этого события, или его рассказ о том, как он, будучи в Виндзоре, «долго смотрел на портрет нашего Великого Петра», который, как он написал, изображен в мундире Преображенского полка, тогда как он нарисован в средневековых латах (Карамзин сам служил в Преображенском полку, так что он должен был хорошо знать, как он выглядит). Закрадывается мысль, что автор не знает, о чем он пишет в своих «путевых» записках… И можно только удивляться, каким проницательным надо быть, чтобы за несколько дней жизни в незнакомой стране, не зная языка, прийти к таким умозаключениям и обобщениям, какие сделал Карамзин. Это было отмечено в немецкой рецензии[291]: «Здесь [т. е. в Англии] особенно видны неосведомленность и незнание автора, его суждение часто поспешно и неправильно ~~~. Не изучив предварительно этой страны, обладая очень незначительными познаниями в языке и часто находясь в обществе одних русских, автор и сам мог бы прийти к выводу о том, что трех месяцев [а мы уже знаем, какое короткое время он провел в Англии] ему будет недостаточно для ознакомления с Лондоном и англичанами».

Надо сказать, что «Письма» Карамзина о пребывании в Англии были встречены английским читателем либо совершенно равнодушно, либо откровенно неприязненно, чему доказательством может служить рецензия в журнале «Edinburgh Review» в январе 1804 г. Рецензент считает, что «переписка господина Николая Карамзина требует всевозможного снисхождения. Признаться должно, что она от путешественников, за которыми мы привыкли последовать, кажется нам столь далеко отстоящею и, при совершенном недостатке хороших качеств их, всеми погрешностями оных так много наполненною, что одна только редкость русского сочинения и забавная писателевой головы странность могли побудить нас к помещению сего сочинения в число рассматриваемых нами книг»[292]. Он же и поясняет, к какому роду относится автор рассматриваемой книги: «Господин Карамзин есть один из числа тех нежных путешествователей, которые называются у нас тонкочувственными или сентиментальными. Они объезжают обширные страны единственно для излияния своих чувствований, которые с таковою же разнообразностию могли бы они изливать, сидя в четырех углах своей комнаты».

Многие описания лондонских достопримечательностей выдают их литературное происхождение, а немало «наблюдений» представляют собой просто набор штампов, что вызывало немалое раздражение английских критиков. И действительно, как можно было реагировать на такое «объяснение» якобы поголовной флегматичности англичан, которое, оказывается, происходит от мясной пищи и отсутствия овощей: «От того густеет в них кровь; от того делаются они флегматиками, меланхоликами, несносными для самих себя, и не редко самоубийцами. К сей физической причине их сплина можно прибавить еще две другие: вечной туман от моря и вечный дым от угольев, который облаками носится здесь над городами и деревнями».

Наблюдательность автора тоже могла вызвать удивление критиков: «Взглядывал и на Англичан, которых лица можно разделить на три рода: на угрюмыя, добродушныя и зверския. Клянусь вам, что нигде не случалось мне видеть столько последних, как здесь». Зато молодой автор не преминул обратить внимание читателей на хорошеньких англичанок: «Женщины и в Лондоне очень хороши, одеваются просто и мило; все без пудры, без румян, в шляпках, выдуманных Грациями. Оне ходят, как летают; за иною два лакея с трудом успевают бежать. Маленькия ножки, выставляясь из-под кисейной юбки, едва касаются до камней троттуара; на белом корсете развевается Ост-Индская Шаль; и на Шаль, из-под шляпки, падают светлые локоны. Англичанки по большой части белокуры; но самыя лучшия из них темноволосыя. Так мне показалось; а я, право, смотрел на них с большим вниманием!»

Кроме всего прочего он обнаружил за эти дни, что англичан поглощает «дух торговли», делающий из них «холодных людей», везде ищущих «собственную выгоду», в отличие от русского «безрассудного сердца».

Младший современник и друг Карамзина Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) посетил Англию значительно позже – только в мае 1839 г., сопровождая своего воспитанника, наследника русского престола Александра Николаевича, был там. Жуковский оставил нам дневник этого путешествия, но, к сожалению, слишком краткий. Из Голландии наследник и его свита выехали 2 мая, 3 мая были в устье Темзы, высадились на берег и проследовали в Лондон, где остановились в отеле Mivards на Brook Street, недалеко от Grosvenor Square – «Это лучший или один из лучших трактиров (sic!) в Лондоне», записывает Жуковский. Визит был очень загружен встречами, приемами, праздниками, в продолжение которых Александр часто встречается с королевой Викторией (см. главу «Александр I»). Жуковский, как и многие другие, сравнивает Лондон с другими известными ему европейскими городами: «Чтоб понять Лондон и почувствовать прелесть здешней жизни, надобно здесь совсем сродниться. Это невозможно иностранцу. Рим есть самый прелестный город для иностранца. Потом, вероятно, Париж. Здесь размышление. Там минута» (т. е. Лондон более пригоден для серьезной жизни, а Париж для развлечений).

Даже после короткого пребывания здесь Жуковский отмечает: «Особенное чувство в Англии, чувство физической свободы; результат общественного чувства. Для этого [т. е. независимости] нужна материальная воля кошелька. Необходимость обжиться, чтоб понять Англию, – повторяет он. – Англия последний акт воспитания, как латинский язык первый акт».

Жуковский вместе с наследником Александром Николаевичем пробыл в Англии до 18 мая 1839 г.

Его близкий друг Александр Тургенев (1784–1845) также побывал в Лондоне, как, впрочем, и почти во всех европейских столицах. Семья Тургеневых славна в истории России: отец Иван Петрович, один из просвещеннейших людей конца XVIII в., был куратором Московского университета, дом его был центром московской умственной жизни. Сыновья его получили прекрасное образование. Старший сын Николай был одним из идеологов декабристов: во время выступления 14 декабря 1826 г. он находился за границей, но его заочно судили и приговорили на вечную каторгу. Александр сделал неплохую карьеру при Александре I, однако был отставлен, а после восстания декабристов он уже не служил, часто уезжая в Европу, где жил старший брат (см. главу «Эмиграция»). Александр Тургенев, по словам исследователя, «все двадцать лет своих скитаний выполнял постоянно две задачи первостепенной важности и значения. Прежде всего он был хроникером – русским литературным корреспондентом за границей, постоянно осведомлявшим литературные круги о европейских событиях и о европейской жизни, и при цензурных условиях николаевского времени служил для России настоящим „окном в Европу“»[293].

А. И. Тургенев поставил себе задачей собрать в европейских архивах документы, относящиеся к русской истории и с исключительной энергией и последовательностью добивался разрешения работать в закрытых архивах. Он рассказывал, как он работал в архиве по распоряжению министра иностранных дел Франции: «…по личной доверенности ко мне, позволил мне и предписал Историку-Архивариусу Минье давать мне все оригинальныя дипломатическия бумаги до времен Петра 1-го; вероятно, не откажут и в следующих царствованиях, по крайней мере – до новых времен; где начинается Государственная тайна и кончится История, возможная только для времен давнопрошедших. Я ходил туда ежедневно и читал более, нежели выписывал, хотя и выписок увез с собой довольно»[294].

Тургенев писал: «Я возвращусь в Россию с богатыми приобретениями, с сокровищами старой России о недавно и давно прошедшем быте ее… Я трудился не для себя, не по одной прихоти, не из одного удовлетворения собственному любопытству»[295].

Документы, найденные Тургеневым, были изданы в нескольких сборниках, которые и сейчас являются настольными книгами историков.

Конечно же, в своих путешествиях по Европе он не мог миновать Англии. В Лондоне Тургенев бывал несколько раз – в 1826, 1828, 1831 и 1835 гг.

В первый раз в Лондон он приезжает из Парижа вместе с братом Николаем 20 (8) января 1826 г., решившим остаться в Великобритании. Александр Тургенев посещает многие известные места в городе: Гайд-парк, театры, Британский музей, парламент, Вестминстерское аббатство, Королевское общество, лондонские доки, тюрьмы, знаменитый Тауэр, монетный двор, знакомится с известными политическими деятелями, и в их числе с герцогом Веллингтоном, и, конечно, сравнивает Лондон с Парижем, Великобританию со Францией. Он описывает лондонские места в одном из своих писем, напечатанном в журнале «Московский наблюдатель»: «Видел празднество Нельсоновой победы в Гриниче и Короля на яхте, по Темзе плывущаго, окруженнаго на несколько миль тысячами лодок, кораблей, пароходов: прежняя Венеция и сочетание Дожа с морем живо мне представилась в этом великолепном, единственном зрелище! Осматриваю книжныя лавки и магазины всякаго рода. Видел уже Доки: в них отражается все торговое могущество Англии: возьми свою котомку и плыви во все части, во все уголки света, "где только ветры могут дуть!"».

Тургенев размышляет о путях развития общества, подчеркивая, что только эволюционные изменения приносят пользу – важны «не французские революции, но Английския эволюции, одна из другой необходимо возникающие, без шума Парламентскаго, без разрушения церквей и древностей, с разбиением только стекол у закоснелых Тори, без кровопролития, кроме пролитой крови кулачными бойцами, которых нанимают кандидаты избрания в разных партиях: вот что делает неколебимость Англии. Она привыкла к постепенному развитию и к исправлению своих государственных постановлений и привыкает к этому постепенному, законному ходу с каждым годом более и более».

В следующий раз он в Лондоне 17 октября 1828 г., посещает уже известные ему места, знакомится с Вальтером Скоттом и получает приглашение посетить его поместье в Шотландии. Александр Иванович 18 апреля 1829 г. уезжает из Англии в Бельгию и Голландию.

В другие приезды в Лондон он работает в английских хранилищах над документами, связанными с Россией. Тургенев обнаружил много бумаг «до Русской Компании относящихся» и получает разрешение работать в Британском музее («от 10 до 4 часов ежедневно»).

Как и многие русские, среди которых в конце XVIII в. модно было посещение Европы, в этот вояж отправился дядя А. С. Пушкина Василий Львович Пушкин, поэт, прославившийся поэмой «Опасный сосед». Он был одним из тех, которые выехали за границу почти сразу же после смерти Павла I, не выпускавшего никого за пределы империи. В газете «Московские ведомости» от 22 апреля 1803 г. в разделе об отъезжающих было объявлено, что за границу выезжает «Коллежский асессор Василий Львович Пушкин н при нем служитель Игнатий Хитров; живет Яузской ч. 1 кварт, в доме под № 292». Василий Львович посетил, как тоже было обычно для русских путешественников, Германию – первую страну, в которую попадали из России, потом, конечно, Францию, Париж, а последним этапом была Англия, Лондон.

Василий Львович был любознательным и общительным, его интересовало буквально все: и люди, и быт, и нравы, и архитектура, и театры. О его впечатлениях мы можем судить по тем письмам, которые были опубликованы в журнале Н. М. Карамзина «Вестник Европы»: «Желание мое исполнилось, любезный Николай Михайлович, я в Париже, и живу приятно и весело. Каждый день вижу что-нибудь новое и каждый день наслаждаюсь» (но к сожалению, лондонские письма В. Л. Пушкина до нас не дошли). Поэт П. А. Вяземский оставил нам портрет Василия Львовича, только что вернувшегося из-за границы: «Парижем от него так и веяло. Одет он был с Парижской иголочки с головы до ног; прическа б la Titus, углаженная, умащенная древним маслом huil antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать голову свою»[296].

Друг Василия Львовича поэт И. И. Дмитриев создал шуточную поэму в трех частях «Путешествие N. N. в Париж и Лондон»[297], которую, как было сказано в заголовке, автор написал «за три дни до путешествия». Обычно эти слова так и принимали на веру, но это было мистификацией – друзья любили разыгрывать Василия Львовича. Написал ее Дмитриев, уже зная, что и кого его друг видел за границей.

«Путешествие…» было издано тиражом в 50 экземпляров, на обложке которых представили знаменитого французского актера Франсуа Тальма, которому внимает Василий Львович. Издание предназначалось только для избранных и сразу же стало библиографической редкостью.

Племянник Василия Львовича хранил в своей библиотеке экземпляр, «чуть ли не последний», и так отозвался об этой книге: «Путешествие есть веселая, незлобная шутка над одним из приятелей автора; покойный В. Л. Пушкин отправлялся в Париж и его младенческий восторг подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью изображен весь Василий Львович. Это образец игривой легкости и шутки живой и незлобной»[298].

Удивительна биография П. И. Макарова, писателя, критика и издателя, довольно известного в Москве конца XVIII – начала XIX в. Петр Иванович Макаров (1764–1804) родился в семье богатого казанского помещика, был на военной службе, разорился, вышел в отставку, отдал родственникам имение под условием выплаты небольшого пособия и… отправился летом 1795 г. в путешествие в Англию: «Надобно вам знать, что я предпринял путешествие в Англию без рекомендательных писем, без товарища, не зная Англинскаго языка и без денег, не считая четырех сот марк, полученных мною перед отъездом моим из Гамбурга от Г. К-са, и которых едва стало мне доехать до Лондона».

Приехав в Лондон, жил некоторое время там, потом пешком обошел несколько английских графств, а вернувшись в Москву, издал путевые впечатления в «Письмах из Лондона», напечатанных в журналах «Московский Меркурий» (1803, ч.1) и «Вестник Европы» (1804, № 9). Его очерки, в основном о Лондоне, предназначались быть «наставником» для путешественников «посредственного состояния».

Павел Петрович Свиньин (1787–1839) известен как основатель журнала «Отечественные записки», в котором он помещал статьи по русской истории и географии – о достопримечательностях, о «новых открытиях и необыкновенных талантах в России». Он – автор интересного издания «Картины России и быт различных ее народов» с замечательными гравюрами (Свиньин был и незаурядным художником). Он много путешествовал, побывал во многих местах в Европе, в Соединенных Штатах Северной Америки, оставил путевые записки. Свиньин два раза посетил Англию, оставившую самые благоприятные впечатления, с тех пор стал англоманом, восхищавшимся английскими обычаями, традициями, культурой. Его впечатления от пребывания в Англии с осени 1813 по весну 1814 г. изложены в книге «Ежедневные записки в Лондоне» (1817).

Имя Петра Яковлевича Чаадаева было у всех на устах в интеллектуальной России в мрачные времена Николая I. Его «Философическое письмо», напечатанное в 1835 г. в журнале «Телескоп», обратило на себя внимание очень многих, и в числе них, конечно, властей предержащих: они считали, что письмо «дышит нелепою ненавистью к отечеству и наполнено ложными и оскорбительными понятиями как насчет прошедшего, так и насчет настоящего и будущего существования государства». Чаадаева объявили сумасшедшим. Та же радикальная практика борьбы с инакодумающими возобновилась в советском государстве.

«"…Письмо разбило лед после 14 декабря"», – сказал Герцен. Это, по его словам, был обвинительный акт николаевской России. Это был выстрел в ночи Это был набатный удар в стране онемевших людей. Это был живой звук в государстве мертвых»[299].

Чаадаев был близок к декабристской идеологии, но активно в их деятельности не участвовал. В 1823 г. он уехал за границу, как он предполагал, навсегда, но вернулся уже после разгрома движения.

Первой страной, которую он посетил, была Англия (с августа по декабрь 1823 г.): после долгого путешествия по штормовому морю – «мы проносились по морю 17 дней» – он прибыл в город Ярмут, из которого переехал в Лондон, поразивший его величиной и пробыл там только четыре дня: «Был в Вестминстере и взлезал на Павловский собор, как водится». Из Лондона Чаадаев переехал в Брайтон, на морские купания, впоследствии был во Франции, Италии, Германии. Вернулся в Россию он в 1826 г. и поселился в Москве.

Константин Павлович Паулович (1781 (2)–186?), серб по национальности, получил образование в Пештском университете, где он получил диплом доктора «свободных наук и философии». В 1805 г. в России открылся Харьковский университет, для преподавания в котором за неимением русских ученых приглашают иностранных, в числе которых в июне 1806 г. приезжает и Константин Паулович. Его сначала определяют в Черкасскую гимназию учителем самых разных дисциплин – латинского языка и к нему еще таких далеких от филологии предметов, как технология, естественная история, а также коммерция (вот что значит иметь диплом «свободных наук»!). Потом его переводят в Харьковскую гимназию, а с 1811 г. Паулович в университете на кафедре римского права. В 1817 г. после споров в ученом совете он при поддержке начальства, отмечавшего его «примерный образ мыслей и действий и кротость характера», все-таки становится ординарным профессором, впоследствии дважды избирается деканом, хотя, судя по отзывам студентов и преподавателей, он был «бездарнейшей личностью». Паулович ушел в отставку в 1835 г. и был членом совета в Институте благородных девиц[300].

Он издал в Харькове книгу под названием «Из путешествия по Европе, части Азии и Африки», в которую, однако, вошли только описания нескольких европейских стран – ни «части Азии», ни Африки ему, как видно, не удалось посетить. Первая часть сочинения называлась «Замечания о Лондоне» и вышла в 1846 г.; через десять лет появилась вторая часть – «Замечания об Италии, преимущественно о Риме» – и в 1861 г. третья – «Италия. Замечания об Италии и об островах Сицилии и Мальте, преимущественно же о Неаполе и окрестностях». Все эти части довольно объемистые – по пятьсот–восемьсот страниц. Паулович находился в Англии в продолжение пяти месяцев 1840 г., и текст его книги был основан на тексте немецкого путеводителя Егера 1839 г. «Neustes Gemälde von London».

Любопытно отметить, что завзятым англофилом был не кто иной, как идеолог славянофилов, поклонников армяка и мурмолки, Алексей Степанович Хомяков. Он считал, что англичане являлись близкими родственниками славянского племени «угличан», судя по… созвучию их названий. На такой «солидной» базе и основывались его теоретические построения.

В Англию он попал как-то случайно: будучи летом 1847 г. в Европе, он приехал в город Остенде, который, как известно, находится на берегу Ла-Манша, и вот там-то, «в Остенде, где приятно делил время между купаньем, шатаньем по бесплодным дюнам, пистолетной стрельбой и беседой с русскими приятелями», ему пришла в голову мысль: «надобно же посетить землю Угличан, иначе англичан, которая так близка к Остенду». Все было сделано быстро, и вскоре он вступил на берег Темзы в Лондоне.

Пробыв там несколько дней, он написал «Письмо об Англии», опубликованное вскоре же в журнале «Москвитянин» (1848, № 7). Удивительные слова там написаны, такие, которые не услышишь из уст иного безоглядного любителя всего английского: «Не в первый раз и немало бродил я по Европе, не мало видел городов и столиц. Все они ничто перед Лондоном, потому что все они кажутся только слабым подражанием Лондону». Особенно неожиданно сравнение им двух городов – Лондона и Москвы: «Кто видел Лондон, тому в Европе из живых городов (об мертвых я не говорю) остается только видеть Москву. Лондон громаднее, величественнее, люднее; Москва живописнее, разнообразнее, богаче воздушными линиями, веселее на вид. В обоих жизнь историческая еще цела и крепка. Житель Москвы может восхищаться Лондоном и не страдать в своем самолюбии. Для обоих еще много впереди».

Ныне мало кто знает когда-то известного экономиста, писателя, государственного деятеля Андрея Парфеновича Заблоцкого-Десятовского (1808–1882), еще в 1841 г. выступившего за освобождение крестьян с землей, чем вызвал лютую ненависть крепостников. Он редактировал «Земледельческую газету», издавал книги для крестьян (одна из них, сборник «Сельское чтение», разошлась невиданным тиражом – 30 тысяч экземпляров), публиковал статьи и книги по экономическим вопросам, вызывавшие широкий интерес. Он – автор капитальной биографии графа П. Д. Киселева, он основал фонд для помощи нуждающимся литераторам. Свои «Воспоминания об Англии» Заблоцкий-Десятовский напечатал в 1849 г. в журнале «Отечественные записки» (№ 1 и 2).

Семидесятилетие Михаила Петровича Погодина праздновалось в России так широко, как не праздновался юбилей ни высокого чиновника, ни известного художника или писателя. Ведь он был просто историком, профессором Московского университета, а в праздновании принимали участие и министры, и представители множества ученых сообществ, и литераторы, и журналисты, и еще многие делегаты от славянских стран, и, надо сказать, он совсем не был официозным:

Добрый друг! Сегодня рада

Не одна твоя Москва:

Глас несется из Белграда;

Шлют поклон Дунай, Нева;

Татры, Черная гора,

Пенят в честь твою стаканы

И кричат тебе ура!

Сын крепостного, он сделал самого себя, окончил Московский университет, защитил диссертацию, стал профессором, знатоком русских древностей, собирателем огромной коллекции и библиотеки. Он часто стоял на официальной точке зрения, поддерживал действия властей, но когда надо было высказать свое мнение, отличное от общепринятого, он высказывал его. Погодин горячо защищал идеи славянского национального движения.

Первый раз в Европу Погодин направился в 1835 г., был в Германии и Швейцарии, и, что было для него самым интересным и важным, он завел дружеские отношения с лучшими представителями славянства в Праге.

Николай Иванович Греч (1787–1867) был талантливым человеком – и писателем (его роман «Черная женщина» заставлял пол-России проливать слезы), и журналистом, и издателем (журнал «Сын Отечества» был популярен, а газета «Северная пчела» на протяжении 28 лет была первой в России), и редактором («Энциклопедический лексикон» Плюшара и «Военно-энциклопедический лексикон»), и филологом («Краткая русская грамматика» выдержала множество изданий). Он везде, где можно, рьяно защищал российские порядки, оправдывал охранительную политику Николая I и в то же время мог довольно резко отзываться о его отце и брате.

В 1830–1840-х гг. Николай Иванович Греч несколько раз посещал европейские страны и каждый раз издавал путевые записки, в числе которых были и «Путевые письма из Англии, Германии и Франции» (1843) с эпиграфом на титульном листе: «Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет, не то же ли, что выпить море?», в которых подробно описывает Лондон, английские нравы и быт.

Василий Петрович Боткин (1811–1869) происходил из талантливой купеческой династии, основатель которой Петр Кононович Боткин создал немалое состояние на торговле чаем. От двух браков у него было 25 детей, из которых осталось в живых 9 сыновей и 5 дочерей. Большая и дружная семья Боткиных жила в московском особняке в Петроверигском переулке. По воспоминаниям друга семьи, «все многочисленные члены этой семьи поражали своей редкой сплоченностью; их соединяла между собой самая искренняя дружба и самое тесное единодушие»[301].

Василий Боткин был старшим, и его влиянию и настоянию все члены семьи обязаны своим развитием. Он получил первоначальное образование в пансионе, а в дальнейшем управлял делами фирмы и много занимался самостоятельно: его рабочий стол постоянно был завален книгами. Боткин глубоко интересовался искусством, писал статьи и критические отзывы. Его цикл очерков «Письма об Испании» вызвали глубокий интерес русской публики. После 1857 г. Боткин постоянно путешествует и печатает путевые очерки. Одним из таких был и очерк о поездке в Великобританию в 1859 г. «Две недели в Лондоне»[302].

Другим известным представителем московской купеческой семьи является генерал-фельдмаршал и граф Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912). Думается, что его предок и во сне не мог себе представить, что его потомок будет иметь такой чин и такой титул. В петровское царствование в Москве «комнатный истопник» из купцов Алексей Милютин завел «шелковую, лентную позументную фабрику на свои собственные деньги и своими мастеровыми людьми, своим старанием прежде других фабрик[303]. Она находилась в нынешнем Милютинском переулке у Мясницкой улицы. Там же был и жилой дом его, в котором, многократно перестроенном, родился его правнук Дмитрий. Он был старшим из четырех братьев и прожил дольше всех – 96 лет, а вот самый младший, Владимир, меньше всех – 29 лет. Все братья прославились в русской истории и науке.

Дмитрий окончил военную академию, принимал участие во многих войнах, усмирял свободолюбивых горцев, писал книги по военной истории, был военным министром, проводил военную реформу при Александре II.

Получив ранение в кавказской войне, он использовал отпуск на лечение для путешествий по Европе в 1840 и 1841 гг. В Лондоне он был с 12 по 22 мая 1841 г. и оставил дневник, который был опубликован нашим англоведом Н. А. Ерофеевым в 1974 г. в сборнике «Проблемы британской истории».

А. Н. Островский, знаменитый драматург, открывший читательской аудитории страну «Замоскворечье», также посетил Лондон. Он оставил только несколько записей в дневнике за 20–24 мая 1862 г., когда приехал из Франции посмотреть на выставку в парке Сиднэм.

Михаил Ларионович Михайлов (1829–1865), внук крепостного, забитого насмерть, стал известным поэтом, писателем, переводчиком, активным участником борьбы с самодержавием. Он напечатал в Лондоне прокламацию «К молодому поколению» и распространял ее в Петербурге. Преданный провокатором, был арестован и умер на каторге от туберкулеза.

Михайлов посетил Великобританию в начале 1859 г. Будучи в Лондоне, Михайлов побывал у Герцена. Его «Лондонские заметки» были опубликованы в журнале «Современник» в 1859 г. (№ 6–9).

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) – один из самых плодовитых русских писателей, автор более ста романов, повестей и пьес. Можно считать, что Лондон был местом рождения его первого романа, давшего ему большую и скандальную известность. Роман «Жертва вечерняя», который называли безнравственным (хотя позднее оценки изменились), был задуман им, по его словам, когда он с Бедекером в руках гулял по Риджент-стрит: «Не знаю, какая внезапная ассоциация идей привела меня к такому же внезапному выводу о полной моральной несостоятельности наших светских женщин».

С начала 1890-х гг. Боборыкин в основном жил за границей, помещая корреспонденции в русских газетах, продолжая писать романы, повести, рассказы и пьесы, которые, как правило, пользовались широкой популярностью в России. Он откликался на многие новые явления в общественной, экономической и духовной жизни – в частности, именно он ввел в русский язык слово «интеллигенция».

Кроме художественных произведений, работ по театроведению и литературоведению, Боборыкин, знакомый чуть ли не со всеми русскими литераторами, написал «Воспоминания», описывающие литературную жизнь России второй половины XIX в. Ему принадлежат и воспоминания о жизни его в Европе – «Столицы мира».

Последние годы писатель, потерявший зрение, прожил в Лугано (Швейцария) и скончался там в 1921 г.

А. Ф. Кони оставил прекрасный очерк о его творчестве, в котором он писал, что Боборыкин был «…европеец не только по манерам, привычкам, образованности и близкому знакомству с заграничной жизнью, на которую он смотрел без рабского перед нею восхищения, но европеец в лучшем смысле слова, служивший всю жизнь высшим идеалам общечеловеческой культуры, без национальной, племенной и религиозной исключительности»[304].

Из крупных русских писателей Лондон посетил Максим Горький (А. М. Пешков). Он активно снабжал деньгами большевиков, и его они пригласили на пятый съезд РСДРП, проходивший в Лондоне. Он приехал туда в конце апреля 1907 г. и поселился отдельно от других делегатов, ютившихся на окраинах города в дешевых квартирах. Горький и его гражданская жена М. Ф. Андреева устроились в роскошном отеле «Империал» в центре города. Горький регулярно участвует в заседаниях съезда, который обратился к нему с просьбой найти деньги на революционную работу. Легко увлекающийся, Горький был захвачен новыми впечатлениями и самим Лениным – это были его первые впечатления от лидера большевиков, но впоследствии он более трезвыми глазами наблюдал за его деятельностью. Из Лондона он еще до закрытия съезда уезжает 16 мая 1907 г., возвращается на Капри и 24 мая заканчивает очерк «Лондон».

После того как он провел в Лондоне около двух недель, и город, который, как он сам признался, почти не видел, ибо проводил время в основном на съезде, Горький написал небольшой очерк «Лондон», опубликованный в газете «Киевская мысль», который переполнен его поучающими сентенциями и неожиданными обобщениями: «Чудовищно огромный город, одетый мантией тумана, всегда, днем и ночью, упорно думает о великих драмах своего прошлого, о бесцветных днях настоящего и с тоской, но уверенно ожидает будущего» или: «Много спорта – и мало оживления. Люди играют скучно, как будто исполняя необходимую обязанность. Пока она еще не надоела, но уже скоро будет тяготить человека»…

Во время Первой мировой войны Великобританию посетила представительная делегация русских писателей и общественных деятелей, приглашенных королем и правительством для ознакомления русской общественности с британской жизнью во время войны, в состав которой входил будущий известный писатель Корней Иванович Чуковский, настоящие имя и фамилия которого Николай Васильевич Корнейчуков. Летом 1903 г. его послали в Лондон корреспондентом от газеты «Одесские новости» и в Англии он навсегда и прочно увлекся английским языком и английской литературой, жил впроголодь в дешевых пансионах (до июня 1904 г. на Глостер-стрит (Gloucester Street), потом на Аппер Бедфорд плейс (Upper Bedford Place), проводил все время в Британском музее, упорно учил слова, читая в подлиннике английских авторов. В 1904 г. он вернулся в Россию и работал в различных журналах, а также сам издавал сатирический журнал.

В Великобритании он побывал во второй раз как представитель популярного иллюстрированного журнала «Нива». В начале 1916 г. британское правительство пригласило русских журналистов и писателей приехать в Великобританию, чтобы они сами могли убедиться в настроении англичан, в их военных усилиях, встретиться с представителями общественности и рассказать им о положении дел в России, которое вызывало большую озабоченность союзников.

В состав делегации входили кроме Чуковского А. Н. Толстой – от газеты «Русские ведомости», В. Д. Набоков – от газеты «Речь», Вас. И. Немирович-Данченко – от газеты «Русское слово», Е. А. Егоров – от газеты «Новое время», А. А. Башмаков – от «Правительственного вестника».

В феврале 1916 г. делегация отправилась в далекий путь – сначала в Швецию, потом в столицу Норвегии Христианию, оттуда на пароходе до Ньюкасла и поездом в Лондон. Делегацию встретил самый торжественный прием и теплое гостеприимство. Ее принял король Георг V, многие министры и военные; члены делегации посетили несколько городов, заводы, военные части и корабли. Об этой поездке ее участники написали статьи, корреспонденции для своих газет и даже книги. Так, В. Д. Набоков опубликовал книгу «Из воюющей Англии», А. Н. Толстой – «Англичане, когда они любезны», а Чуковский – «Англия накануне победы». Это были в основном журналистские описания увиденного.

В советское время Чуковский стал знаменитым детским писателем, написавшим такие непревзойденные шедевры, как «Мойдодыр», «Тараканище», «Муха-Цокотуха», «Бармалей», «Телефон», отдельные стихи которых вошли в русский язык как пословицы, что совсем не спасло его от травли, начатой Н. К. Крупской.

В 1962 г. ему пожаловали степень доктора философии Оксфордского университета.

Владимир Пименович Крымов (1878–1968), один из самых плодовитых писателей русской эмиграции, о котором сохранились самые разные воспоминания – от недоброжелательных до хвалебных.

Он еще в молодости, будучи студентом, начал печататься и в то же время заниматься предпринимательской деятельностью. Крымов много путешествовал, совершил и кругосветное путешествие, издавал путевые записки. Он – автор нескольких романов и рассказов. В 1911 г. был коммерческим директором суворинской газеты «Новое время», сам издавал популярный тогда (и, надо сказать, весьма ценимый и сейчас) журнал «Столица и усадьба».

Из своих путешествий по миру в Россию он уже не вернулся и в 1921 г. поселился в Берлине, а с приходом нацистов обосновался под Парижем. В эмиграции Крымов продолжал писать, и о его произведениях, многие из которых были переведены на английских язык, лондонская газета «Daily Mail» отзывалась так: «У автора исключительно острый дар наблюдательности, редкое, но тонкое остроумие и литературное умение, более которого нельзя желать».

В 1923 г. он опубликовал небольшую книгу о Лондоне «Город-сфинкс».

Он писал: «Почему "город-сфинкс"? Ни об одном городе в мире нельзя услышать столько разноречивых, совершенно противоположных мнений, как о Лондоне. Мрачный, печальный с первого впечатления. Самый большой в мире и самый мрачный в мире. "Лондонские туманы"… Обескураживающий и давящий, прижимающий нового человека к земле своей громадностью и своей суровостью… И такой уютный внутри, когда обживешься, приживешься, узнаешь тайники этого десятимиллионного города. Климат такой неприветливый и такой мягкий…»

Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967) прожил яркую жизнь, стал одним из самых известных писателей и общественных деятелей.

Он окончил Первую московскую гимназию (в одно время с Н. И. Бухариным), участвовал в революционном движении, был арестован и эмигрировал. Вернувшись в советскую Россию, через некоторое время с помощью Бухарина уехал за границу, где опубликовал несколько произведений, принесших ему большую известность.

Он получает возможность бывать за границей, становится парижским корреспондентом газеты «Известия» (ее главным редактором тогда был Бухарин). И в дальнейшем советские руководители используют имевшего обширные связи Эренбурга как защитника СССР за рубежом. Он пережил «великий террор», прославился антифашистскими статьями, получал Сталинские премии. Его повесть «Оттепель» дала название целому периоду послесталинского СССР.

Эренбург, прежде всего, известен как публицист и прозаик, но он издал несколько книг стихов, среди которых есть и посвященные Лондону.

Перед тем как вернуться в СССР, он в 1930 г. побывал в Великобритании. Его впечатления легли в основу книги «Англия», изданной в 1931 г. в Москве и состоящей из нескольких очерков («ПЕН-клуб», «Манчестер», «Уголь»). В очерке «Город-притча» он, как и многие его предшественники, сравнивает Лондон с другими мировыми столицами и считает, в отличие от них, Лондон нельзя охарактеризовать несколькими словами, ибо «Лондон вмещает все», и среди этого «всего» писателя привлекают, прежде всего, контрасты между богатыми и бедными. Писатель, как и некоторые другие, на основании непродолжительного визита в страну делает «глубокомысленные» замечания, такие, как, например: «…литература в Англии на положении палаты лордов: ее уважают, но она никому не нужна», или же как можно в Англии отличить джентльменов? Оказывается по тому, что «их лица лишены выражения, и они могут породисто молчать»(!), писатель также считает, что не только лица для него что-то значат, но что «легче всего опознать джентльменов по ногам». Этими перлами рассуждения автора не ограничиваются. Он еще утверждает, что «за всем этим ощущение нереальности, никчемности, тщеты… Лондон призрачен, вымышлен и неточен, как сон».

Борис Андреевич Вогау, писавший под псевдонимом Пильняк (он жил в деревне Пильнянка), отправился в Великобританию в 1923 г. – тогда еще отпускали – для участия в конгрессе писательского ПЕН-клуба. Англия произвела на него большое впечатление, и английские мотивы получили отражение в его произведениях. В одном из рассказов он, вспоминая Лондон, передает впечатления россиянки, приехавшей в мировую столицу: «Я очень помню то удивление перед цивилизацией, когда – мелочь – я не могла перейти улицу у Тоттэнгам-коорт-роада на Оксфорд-стрит, она была так загружена тэкси, бэссами и каррами».

В Советском Союзе писателя сурово критиковали – как писала советская «Литературная энциклопедия», в его произведениях «сказывалась глубоко чуждая интернационализму пролетарской революции националистическая буржуазная тенденция», что не ускользнуло от внимания властей, а его «Повесть о непогашенной луне» с намеками на роль Сталина в смерти Фрунзе и вовсе погубила писателя: его арестовали и в 1938 г. расстреляли.

Сергей Владимирович Образцов, основатель известного театра кукол, был в Великобритании в те времена, когда после смерти Сталина немножко приоткрылись двери на Запад, когда некоторым работникам культуры не только разрешили ездить за границу, но и рассказывать о своих впечатлениях. В 1956 г. Образцов написал книгу под немудреным названием «О том, что я увидел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон», которая тогда, помнится, была очень популярной. Все-таки она была одной из первых, в которой без наглой и всепроникающей лжи и пропаганды сталинского времени рассказывалось об англичанах, их интересе к России, их юморе, их повседневной жизни. Он предпослал книге эпиграф Горького: «…Надо больше знать друг друга, люди, больше…»

Правда, обойтись совсем без пропаганды было невозможно и приходилось добавлять «глубокомысленные» замечания. Написав, что в Лондоне на Оксфорд-стрит можно купить все, обязательно было необходимо добавить: «…денег нужно много…», а встретив тех, прародители которых приехали в Англию много лет тому назад, он выяснил, что все они стремятся вернуться и буквально набрасываются с вопросом: «Ну, как у вас там, в России?».

В 60–80-е гг. прошлого столетия несколько раз выходили книги о Великобритании, где неизбежно рассказывалось и о Лондоне: Осипов В. Д. Британия, 60-е годы. М., 1967; Бирюков И. Д. Под сенью монополий. Буржуазная идеология – враг рабочего класса Британии. М., 1971; Кобыш В. И. Британия Великая и Малая. М., 1973; Орестов О. Л. Другая жизнь и берег дальний. М., 1974; Осипов В. Д. Британия глазами русских. М., 1976; Матвеев В. А. Британия вчера и сегодня. М., 1989; Овчинников В. С. «Корни дуба». М., 1981. Из них последняя приобрела наибольшую известность – она выделяется хорошим языком, увлекательным повествованием, уважительным отношением к обычаям и народу страны. Но все они излишне идеологизированы, рассказывают в основном о политических и экономических проблемах страны. Жанр путевых записок становится вымирающим, их заменил Интернет с его обилием информации и легкостью доступа, а также путеводители с минимумом необходимых сведений.

Топография Русского Лондона

Найду ли я когда-нибудь в Лондоне хотя одну дурную вещь?

П. И. Макаров. Россиянин в Лондоне или Письма к друзьям моим

В этой главе описаны все места Лондона, имеющие русские связи – дома, дворцы, парки, памятники, улицы, площади, учреждения, театры, музеи, выставки; районы города, парки, дома, посещавшиеся русскими, или же те, где они жили в эмиграции, каким-либо образом сохранившие русские контакты.

Автор постарался наиболее подробно рассказать о малоизвестных местах и событиях, сокращая, насколько возможно, описания общеизвестных достопримечательностей, но каждый раз отмечая русские связи.

Надо сказать, что слово «русские» здесь означает принадлежность не к нации, а к гражданству государства Россия, как бы оно не называлось на протяжении столетий – Московское княжество или царство, Российская империя, Советский Союз или Российская Федерация.

Александровский дворец (Alexandra Palace)

Дворец находится в Александровском парке (Alexandra Park) на севере Лондона, площадью 220 акров (88 га), с лыжной горкой, спуском, игровыми площадками и пр.

В мае 1873 г. открылась международная выставка, для которой построили обширный павильон, названный Александровским дворцом, по имени принцессы Уэльской, позже королевы Великобритании, супруги Эдуарда VII. Александра была сестрой жены русского императора Александра III Минни, названной в России Марией Федоровной.

Через 16 дней (!) после открытия дворец-павильон сгорел до основания от выпавшего из жаровни раскаленного угля. Через два года дворец восстановили: там был большой зал, музыкальные комнаты, читальня и театр; во дворце устраивались выставки, фестивали, цирковые представления, но он все-таки привлекал гораздо меньше внимания посетителей, чем Хрустальный дворец в Сиднэм.

В 1930-х гг. в части дворца смонтировали передающий телевизионный центр, использующийся и до сих пор. В 1980 г. опять произошел пожар, разрушивший часть здания, она была восстановлена в 1988 г.

В 1903 г. в Александровском дворце побывал русский эмигрант Владимир Ленин, которого пригласили выступить 2 мая вместе с несколькими ораторами-социалистами из Франции, Италии, Германии, а также и с англичанами, но, правда, почему-то в отчете местной социалистической газеты об этом митинге Ленин вообще не упоминался. Это было последнее пребывание Ленина в Лондоне (см. главу «Эмиграция»).

Альбемарль-стрит (Albemarle Street)

После смерти в изгнании Эдварда Хайда, графа Кларендона, его дворец и усадьба в Пикадилли 16 июля 1674 г. были проданы герцогу Альбемарль, который в свою очередь продал все в 1683 г. группе богатых банкиров, проложивших несколько улиц (в частности, Dover Street, Bond Street, Stafford Street), которые и начали их застраивать, но из-за кончины главных спонсоров стройка шла очень медленно, и еще в 1720 г. северная сторона улицы была более похожа на руины. Но на южной стороне были возведены хорошие дома, где поселились добропорядочные граждане (Persons of Quality). Несколько таких домов дошли до нашего времени – № 7, 37, 47, 49 и 50.

Дом № 7 в продолжение многих лет занимал Grillon Hotel. В доме № 50 жил издатель Джон Мюррей (John Murray). Здесь находился известный литературный салон конца XVIII – начала XIX вв., где Байрон встретился с Вальтером Скоттом.

В 1799 г. Королевский институт (the Royal Institution of Great Britain) обосновался на этой улице; в 1838 г. было возведено здание для него (№ 21) с помпезными 14 колоннами коринфского ордера (архитектор Lewis Vulliamy).

Ныне на улице много дорогих магазинов и гостиниц.

В 1739–1746 гг. на улице Альбемарль жил посол Российской империи князь Иван Андреевич Щербатов (см. главу «Российские послы»). Членом Королевского института состоял Александр Данилович Меншиков.

Альберт-холл (Albert Hall)

Это своеобразный памятник Всемирной выставки 1851 г. и принцу-консорту Альберту, столь много способствовавшему ее проведению.

После триумфального успеха выставки он предложил приобрести на вырученные средства большой участок земли в Южном Кенсингтоне, рядом с тем местом, где и были павильоны выставки. Этот участок, по его мысли, предназначался для возведения музеев, школ, институтов, библиотек, а также здания с огромным залом, служившего для концертов и собраний, позднее названный по имени принца, памятник которому, воздвигнутый в 1872 г. (скульптор Гибберт Скотт), стоит как раз напротив, на территории Гайд-парка.

Альберт-холл, построенный в 1867–1871 гг. по проекту архитектора сэра Джорджа Гилберта Скотта (Gibbert Scott) и инженера Фрэнсиса Фоука (Francis Fowke), одно из самых приметных зданий Лондона. Круглое здание его покрыто стеклянной крышей и окружено поясом замечательных мраморных рельефов, изображающих известных деятелей викторианского времени. Зал вмещает 8000 зрителей.

В этом зале выступали очень многие русские артисты; здесь, после обнаружения шпионских документов в конторе «кооперативного общества» АРКОС, проходил грандиозный митинг, на котором приняли резолюцию с протестом против шпионской деятельности советской России.

Но в этом зале звучали и совсем другие призывы. Так, избирательная кампания 1923 г. окрепшей к этому времени партии лейбористов началась в Альберт-холле. Здесь секретарь союза транспортных рабочих Б. Уильяме под возгласы «За большевиков, Ленина, Троцкого» заявил: «Я надеюсь увидеть красный флаг, развивающийся над Букингэмским дворцом». Этого, к счастью, не произошло, иначе бы и кричать было бы некому…

Баллока музей (Bullock Museum)

Помещался в специально построенном в 1812 г. на Пикадилли здании (его сломали в 1905 г. и построили офисные здания № 170–173), украшенном египетским декором и называвшимся иногда просто Лондонским музеем. Там были собраны самые разнообразные предметы – редкие растения, чучела животных, коллекции насекомых, документы, изображения. В числе экспонатов – роскошный пыленепроницаемый экипаж Наполеона и коллекции, собранные знаменитым путешественником капитаном Джеймсом Куком.

В 1816 г. музей посетил великий князь Николай Павлович, будущий император Николай I.

Банк Англии (Bank of England)

Государственный банк Англии, ранее управляемый государством, занимается эмиссией денежных знаков; основан в 1694 г.

Первое здание было построено в 1734 г., через тридцать лет оно было увеличено. В 1788 г. сэр John Soan выстроил новое большое здание, которое было переделано полностью в 1925–1939 гг.

Название Треднидл-стрит (Threadneedle Street, улица Иголки для шитья) произошло от трех иголок на гербе компании производителей иголок Needlemakers’ Company, устав которой был одобрен Кромвелем в 1656 г., либо от компании портных (1327 г.), одной из старейших в Сити, которая и до сих пор находится на этой улице.

Драматург Шеридан назвал Банк The Old Lady from Threadneedle Street; банк и сейчас иногда называют просто Old Lady.

На улице, кроме Банка Англии, еще несколько крупных известных банков, а также здание Биржи (Stock Exchange).

Мозаичный пол в здания Банка создан Борисом Анрепом (см. главу «Эмиграция»).

Бедфорд площадь (Bedford Square)

Окружающие места – часть больших владений графов и герцогов Бедфордских (многие площади и улицы носят имена представителей этой семьи). В XVIII и XIX в. владения интенсивно застраивались; появление Британского музея, Лондонского университета послужило причиной поселения тут лиц интеллектуальных профессий.

Единственная в Лондоне площадь георгианского времени застроена в 1775–1780 гг. и очень хорошо сохранилась: каждая из четырех сторон образована похожими зданиями, облицованными темным кирпичом с выделяющимися обрамлениями входов, выполненными из искусственного, так называемого коудского камня (coad stone), славившегося своей стойкостью к лондонскому климату. Середины сторон площади выделены светлыми оштукатуренными строениями с портиками. В некоторых домах сохранились старинные камины и потолочные росписи известных художников. В домах на площади жили многие знаменитые деятели науки и политики.

В доме № 30, который сейчас занимает Институт искусств Сотбиз (Sotheby’s Institute of Art), в конце XIX в. и до начала 1920-х гг. находилось Российское императорское консульство.

Блэкхит (Blackheath)

К югу от Гринвичского парка находится обширное незастроенное пространство, называемое так якобы по цвету почвы, но первоначально это место называлось Bleak Heath, т. е. открытая, незащищенная от ветра пустошь). Оно располагается по оживленной старинной дороге между Лондоном, Кентербери и Дувром. По ней шли пилигримы, направлявшиеся к гробу святого Томаса Бекета, описанные Джозефом Чосером в его знаменитых «Кентерберийских рассказах» (Canterbury tales. 1386–I389).

Обширная и незаселенная пустошь была как бы предназначена для событий, в которых участвовало много народа. Уот Тайлер, предводитель крестьянского восстания против невыносимых налогов, собрал свое войско здесь в 1381 г., в 1497 г. король Генрих VII разгромил повстанцев под руководством Майкла Джозефа (Michael Joseph); толпы лондонцев на поле Блэкхита приветствовали Генриха V после важной для Англии блистательной победы во время Столетней войны над французами в битве при Аженкуре (Agincourt) в 1415 г. Тут король Генрих VIII устраивал торжественную встречу Анны Клевской, которая стала вскоре его четвертой женой, а в 1660 г. встречали короля Карла II, вернувшегося в Англию после вынужденного изгнания.

Поле Блэкхит было известно как место, где промышляли разбойники (см. Диккенс «Рассказ о двух городах»).

Посередине поля стоит церковь Всех святых, построенная в 1867 г. (архитектор Benjamin Ferrey).

В Блэкхите императора Александра I, прибывшего в 1814 г. в Великобританию, встретил русский посол и сообщил ему, что огромные толпы лондонцев собрались на пути его следования в Лондон. Александр, не желавший таких демонстраций, изменил маршрут (см. главу «Александр I»).

Брайдвелл тюрьма (Bridewell Prison)

В Англии существовало несколько тюрем под этим названием, а в Лондоне были известны две – одна старая, в Сити, в бывшем перестроенном королевском дворце, а другая в Вестминстере. Есть сообщение о том, что будущий император Александр II посетил тюрьму Брайдвелл в 1839 г. Судя по тому, что тюрьма Брайдвелл в Сити очень старая и неблагоустроенная, а Брайдвелл в Вестминстере была перестроена заново в 1834 г., можно предположить, что Александру показывали именно ее.

Она называлась также исправительной тюрьмой Тотхилл-филдс (Tothill Fields House of Correction). Поля Тотхилл простирались между Вестминстером и Милбанком, на том месте, где теперь стоит католический Вестминстерский собор и проходит Тотхилл-стрит, сохранившая старинное название. Здесь стоял высокий заметный (toot) холм, где друиды (жрецы древних кельтов) поклонялись своим богам, потом на полях пасли скот, выращивали овощи и целебные травы, устраивали конные состязания, турниры, соревнования по стрельбе из лука. В 1618 г. здесь выстроили тюрьму, перестроенную в 1834 г. и снесенную в 1885 г.

Британский музей и библиотека (British Museum & Library)

Один из крупнейших музеев мира, Британский, был основан в 1753 г. на основе коллекций врача сэра Ханса Слоуна.

Красивое строгое здание (1823–1847) музея, поставленное с отступом от линии улицы, выделяется величественным портиком с 44 ионическими колоннами; на фронтоне – мраморные аллегорические скульптуры известного скульптора Уестмакотта (Westmacott). Британский музей, в противоположность многим музеям его класса в других странах, совершенно не имеет произведений живописи (они – в галерее Тейт, Национальной и др.) и более похож на археологический музей или на музей древней скульптуры. Он хранит также и огромные собрания монет.

Британский музей обязательно посещался русскими визитерами, туристами и эмигрантами.

Ранее библиотека помещалась в самом здании Британского музея, а в 1998 г. ее перевели в отдельное уродливое строение у вокзала Сент-Панкрас. Это одна из крупнейших библиотек в мире – в ней более 14 миллионов книг, около миллиона названий журналов и газет, 3 миллиона звуковых записей, более 4 миллионов карт, более 8 миллионов почтовых марок, собрание документов (там хранится знаменитая Великая Хартия вольностей Magna Carta) и пр. Библиотека обладает крупнейшим в Европе собранием литературы на русском языке. Основатель библиотеки Hans Sloane был почетным членом Российской академии наук и получал много литературы оттуда. Большая часть знаменитой библиотеки Соболевского была приобретена англичанами. В библиотеке хранится и архив известной деятельницы русской эмиграции А. В. Тырковой-Вильямс (см. главу «Эмиграция»).

Старый знаменитый круглый читальный зал библиотеки сохранили во дворе Британского музея под стеклянной крышей. Он был построен в 1857 г. по мысли и проекту библиотекаря Антонио Паницци (Anthony Panizzi) архитектором Сиднеем Смирком (Sidney Smirke). Высота зала 32 м, диаметр 40 м, а вместимость около 500 читателей. От центра, где сидят библиотекари и находятся каталоги, по радиусам расходятся столы с удобными местами для чтения.

В этой библиотеке работали известные русские ученые и эмигранты, в частности С. М. Степняк-Кравчинский, В. И. Ленин, П. А. Кропоткин и др.

Букингемский дворец (Buckingham Palace)

Официальная лондонская резиденция британского монарха, чей штандарт поднимается в то время, когда он находится во дворце. Название он получил по Buckingham House, дворцу, построенному в 1703 г. государственным деятелем и поэтом Джоном Шеффилдом, герцогом Букингемским. В 1762 г. король Георг II приобрел этот дворец для себя; в 1825 г. его совершенно перестроили по проекту архитектора Джона Нэша для короля Георга IV.

С восшествия на престол королевы Виктории в 1837 г. дворец стал ее постоянной резиденцией. Главный восточный фасад стал более репрезентативным в 1913 г. (архитектор сэр Астон Уебб (Aston Webb).

Во дворце около 600 комнат, многие из них заняты обслуживающим персоналом королевского двора. Сама королева и герцог Эдинбургский занимают 12 комнат на втором этаже (first floor) северного крыла, выходящие в парк. Южное крыло дворца занимает королевская картинная галерея.

В этом дворце королева Виктория принимала русских императоров Николая I и Александра II (см. главы «Николай I» и «Александр II»).

Вестминстерский собор (Westminster Cathedral)

Этот католический собор строился в 1895–1903 гг. по проекту архитектора Джона Бентли (John Francis Bentley) в стиле византийской церковной архитектуры, желая избежать сравнения с соседним готическим зданием Вестминстерского аббатства. Его колокольня напоминает кампанилу кафедрального собора в Сиене, в Италии. Собор один из самых больших в Европе, а его главный неф самый широкий в Англии.

Обладая прекрасными пропорциями, величественное сооружение с характерной полосатой структурой красного кирпича и белого камня царит среди окружающей застройки, но надо сказать, что здание выглядит довольно неподходящим для Лондона и лондонской архитектуры.

Отделка собора длилась довольно долго и является одной из самых роскошных и в то же время изысканных. Замечательные мозаики Бориса Анрепа находятся в часовнях святого Причастия и святого Сердца.

Вестминстерское аббатство (Westminster Abbey)

Настоящее название этого самого известного памятника британской столицы соборная церковь св. Петра в Вестминстере, но обычно она называется Вестминстерское аббатство.

В XI столетии король Эдуард Исповедник (ум. в 1066 г.) перенес свою резиденцию из Сити (собственно Лондона) вверх по течению Темзы к небольшому монастырю. Этот шаг был решающим в истории Лондона: разделение центра торговой деятельности с центром королевской и судебной властей.

О бенедиктинском монастыре св. Петра известно, что он основан между 730 и 740 г. к западу от собственно города и поэтому, по распространенному предположению, назывался West Minster, т. е. западным монастырем. Король Эдуард Исповедник выстроил церковь в честь святого Петра, которую освятили в 1061 г. (он дал обет построить монастырь св. Петра, но построил только монастырский собор – почему он и называется Westminster Abbey, т. е. Вестминстерское аббатство, монастырь).

В 1245 г. Генрих II начал полностью перестраивать собор, сделав его более величественным. Собор освятили в 1269 г. в честь короля Эдуарда, признанного святым. Эта постройка и составляет основную часть современного здания собора Вестминстерского аббатства, которое в последующем достраивалось – как, например, в 1503–1512 гг., когда была построена часовня Генриха VII, одно из самых значительных произведений готического стиля. В 1735–1745 гг. построены западные башни архитектором Николасом Хоксмуром.

Собор – место коронования и последнего упокоения многих английских монархов, в нем погребения и памятники выдающихся людей Британии.

Воксхолл (Vauxhall)

Обычно считается, что название этот сад, как и местность, где он находился, получил по имени владельца, начальника наемной гвардии короля Иоанна (1199–1216), которого звали Фолк де Бреоте (Faulke de Bréauté). У него здесь был большой дом, который были известен как Faulke’s Hall ставший потом Foxhall, и в конце концов Воксхоллом (Vauxhall).

Развлекательный сад Воксхолл открылся в Лондоне в 1660 г. В нем устраивались различные развлечения – карусели, качели, цирк, разные представления, был построен театр, играли оркестры, также в саду построены искусственные руины, арки, поставлены статуи, аллеи ярко освещались сотнями ламп. Как-то в саду Воксхолл 100 музыкантов исполняли известное произведение Генделя «Музыка для королевского фейерверка», которую слушали 12 000 человек. В XVIII в. в саду построили круглое здание театра «Ротонда» (Rotunda) на 2000 мест. Сады Воксхолла приобрели необыкновенную популярность и с удовольствием посещались и богатыми и бедными. Единственным соперником ему был увеселительный сад Ранели (Ranelagh) в Челси, но все-таки Воксхолл считался лучшим, там был более приятный сад и туда надо было приезжать по воде (Вестминстерский мост построили только в 1750 г.).

Пик популярности Воксхолл получил в 1820-х гг., когда в один вечер число посетителей достигало 20 000 человек, но примерно с этого времени его известность стала падать, и в 1859 г. сады были закрыты и все было застроено – двухсотлетняя история Воксхолла закончилась. Сейчас уже ничего, кроме нескольких городских названий, не напоминает о славной истории его. Сад находился между современными улицами Годинг-стрит (Goding Street) на западе, Сент-Освальдс-пласе (st. Oswald’s Place) на востоке, Леопольд-стрит (Leopold Street) и Воксхолл-уок (Vauhall Walk) на севере и Кеннингтон-лейн (Kennington Lane) на юге.

Сады Воксхолл часто упоминаются в литературе XVIII и XIX столетий.

Воксхолл стал образцом для многих увеселительных садов Европы, и в том числе в России. В 1783 г. в Москве началось устройство Воксала, развлекательного сада, за Таганской заставой.

Само название «Воксхолл» оказалось тесно связанным с русским словом «вокзал», которое сначала обозначало сад с увеселениями, а впоследствии станцию железной дороги, так как на первой такой станции в России устроили развлекательный сад – «воксал».

Вуличский арсенал (Woolwich Arsenal)

Вулич славится своими артиллерийскими заводами, арсеналом и верфями, где строился и вооружался английский флот.

Генрих VIII основал здесь верфь в 1512 г., которая действовала до 1869 г.; от нее остались два ремонтных дока и пушечные бастионы, а часть здания используется теперь муниципалитетом.

Знаменитый арсенал возник здесь в конце XVII в. В нем изготавливалось различное вооружение, пушки и артиллерийские снаряды. Несколько старых зданий арсенала сохранилось – это меднолитейная 1717 г. и здание королевской военной академии 1719 г. В здании, проектировавшимся архитектором Джеймсом Уайатом (James Wyatt) в 1808 г., помещается Королевский артиллерийский музей.

В Вуличе останавливались русские послы Федор Писемский и Неудача Ховралев в 1582 г.

Петр I, конечно, не преминул посетить Вулич – уже 2 марта в «Юрнале» его пребывания в Лондоне было записано: «Ездили на двух яхтах в Улвич… из пушек стреляли», через два дня «Поехали к ночи в Улич для отведание метания бомб, и ночевали», еще через два дня «Был Десятник [так его называли в журнале] в Уличе, смотрел лабораториум, где огнестрельные всякие вещи и наряжают бомбы». После посещения Портсмута и морского парада там Петр опять посещает Вулич – 11 апреля он приехал туда на яхте вместе с Федором Головкиным. Уже перед отъездом Петр занимается 21 апреля стрельбами из пушек в Вуличе.

Посещение арсенала входило обязательным пунктом в программы визитов высокопоставленных русских гостей. Так, в 1814 г. император Александр I наблюдал действие новейшего оружия – конгревских ракет, что, по описанию современника, «удивило и ужаснуло великодушное сердце Государя».

Великий князь Николай Павлович был в Вуличе 27 ноября 1816 г. Тогда в доке стоял на осмотре и ремонте русский фрегат «Меркурий». Николай поднялся на борт и на судне его посетил принц-регент Георг.

Наследник престола Александр Николаевич побывал в Вуличе в 1839 г.

Гайд-парк (Hyde Park)

Это самый большой из королевских парков центра Лондона, площадью более 340 акров (около 140 га). В старину он использовался для охоты; еще в 1768 г. здесь охотились на оленей.

С XVII в. парк – популярное место для отдыха, особенно в день первого мая. Густой парк в городе в XVII и XVIII в. был небезопасным местом, особенно по ночам: здесь орудовали разбойники.

Когда король Вильгельм поселился в соседнем Кенсингтонском дворце, он приказал развесить на ветвях деревьев 300 фонарей по дороге в Сент-Джеймский дворец. Дорога, называвшаяся route de roi – дорога короля, со временем превратилась в Rotten Row (дословно можно перевести, как испорченная дорога, гнилая, рыхлая…). Она была первой дорогой в Лондоне, освещавшейся по ночам. В Гайд-парке она используется для конных прогулок. Парк долгое время был излюбленным местом поединков.

В 1730 г. речку Westbourne, протекавшую по парку, перегородили плотиной и устроили пруд Серпентайн (Serpentine). Южную часть парка в 1851 г. выбрали для проведения Всемирной выставки.

В парке много скульптур, фонтанов и архитектурных сооружений.

У нескольких входов в парк в 1825 г. архитектор Децимус Бертон поставил небольшие домики (в самом парке расположен the Ranger’s Lodge – дом смотрителя парка).

В 1872 г. было утверждено право каждого подданного Британской империи выступать в парке с речами по любому вопросу, но только с условием не хулить Бога, не оскорблять кого-либо и не призывать к насилию, для чего отвели площадку у северо-западного входа в парк, так называемый Уголок ораторов (Speaker’s Corner).

Гилдхолл (Guildhall)

Это здание ратуши Сити, центр управления городом, первые упоминания о котором датируются 1128 г.. От старых зданий почти ничего не осталось – многое уничтожил пожар 1666 г. и почти все остальное немецкие бомбардировки 1940 г.

После восстановительных работ можно полюбоваться огромным залом, самым большим после Вестминстерского. В нем находятся статуи национальных героев Великобритании – политических деятелей Питта-старшего и Питта-младшего, адмирала Горация Нельсона, герцога Веллингтона и сэра Уинстона Черчилля.

В комплексе зданий Гилдхолла находятся картинная галерея, самый старый в мире музей часов, а также самое полное собрание различных материалов – книг, газет, журналов, гравюр, планов, относящихся к истории Лондона, включая справочники по Лондону, начиная с 1677 г., а также приходские регистры и генеалогические документы.

Лорд-мэр Сити, как правило, устраивает торжественные обеды в зале, приветствуя известных гостей. Так, в 1814 г. в зале Гилдхолл встречали императора Александра I, в 1874 г. Александра II, а в 1816 г. великого князя Николая, будущего императора.

Голден-сквер (Golden Square)

Казалось бы, название должно быть связано с золотом, но происхождение его совсем другое. Как предполагают историки, здесь было пастбище, на котором паслись стада меринов, по-английски мерин – gelding, и для благозвучия площадь стали называть не Gelding Place, а Golden Place.

Застроена она была между 1675 и 1700 г. и стала очень модной. Здесь были дома герцога Кумберлендского, герцога Чандос, виконта Болингброука и др. В середине XVIII в. сиятельные владельцы переехали к западу, на площади обосновались иностранные дипломатические миссии – Брауншвейга, Генуи, Португалии, России, Баварии. Здесь также часто селились артисты, а к середине XIX столетия тут были и другие жильцы – в пансионах и гостиницах останавливались музыканты, артисты, юристы, торговцы.

Центр площади занят сквером с большими цветочными клумбами, там же – статуя, возможно, короля Георга II.

Графтон-стрит (Grafton Street)

Ничем теперь особо не примечательная улица в центре города. На доме № 3–5 находится мемориальная доска с надписью о том, что в нем последние 30 лет своей жизни провел известный в лондонском высшем свете Генри Бруэм («Henry Peter Lord Brougham died 1868»), основатель одного из самых влиятельных периодических изданий «Edinburgh Review», член парламента, который протестовал против рабства, был защитником прав женщин и сторонников радикальных парламентских и образовательных реформ. Он, в частности, известен тем, что дал имя популярному одно время в Лондоне четырехколесному закрытому экипажу об одну лошадь (brougham), способному поворачиваться на узких лондонских улицах.

На этой улице находился дом (имевший № 1), владелицей которого была дочь русского посла С. Р. Воронцова. Леди Екатерина Пемброк, или, как ее прозвали, Русская графиня, скончалась 27 марта 1856 г. После посещения детей, живших в поместье Уилтон (см. Wilton House), она вернулась в свой дом на Графтон-стрит, почувствовала себя плохо, попросила поставить перед постелью портрет ее любимого брата Михаила и вскоре тихо скончалась. В этом же году, в ноябре, умер и Михаил Семенович Воронцов. Екатерину похоронили в церкви усадьбы Уилтон, которую она и построила (см. главу «Русские послы»).

Гринвич (Greenwich)

Гринвич – самое известное в мире имя лондонского пригорода (сейчас он в черте города), потому что здесь проходит нулевой меридиан, отделяющий западное полушарие от восточного. Счет от Гринвичского нулевого меридиана был установлен в 1884 г., а до этого времени нулевым считали в разных странах по-разному: так, например, в России им был меридиан, проходящий по Пулковской обсерватории под Петербургом, в Париже – по Парижской обсерватории и т. д.

Утверждается, что имя произошло от англосаксонского green port. В Гринвиче находился королевский дворец, любимое местопребывание короля Генриха VIII (он и родился там, так же как и его дочери, будущие королевы – Мария и Елизавета).

После английской революции дворец запустел и был снесен, и на его месте воздвигли королевский морской госпиталь (архитекторы К. Рен, Н. Хоксмур и др.), строившийся на протяжении многих лет – с конца 1694 г. до середины XVIII столетия.

В 1873 г. здесь обосновался Королевский морской колледж, а часть зданий заняты знаменитым морским музеем. Между двумя корпусами госпиталя виден небольшой Королевский дом (Queen’s House), творение архитектора Иниго Джонса, считающееся первым в Англии в классическом стиле. Выше по склону холма видно здание известной обсерватории. В прекрасном парке (где многие старинные деревья погибли во время урагана несколько лет тому назад) находятся любопытные памятники архитектуры – замок Вэнбру (Vanbrugh Castle), фантазия на средневековые темы, и Рейнджер-хауз (Ranger House), где демонстрируется коллекция картин, серебра, фарфора из замка Лутон-Ху, принадлежавшего правнучке Пушкина и дочери великого князя Михаила Михайловича.

Во дворце в Гринвиче королева Елизавета I принимала русских послов, а обсерваторию и морской госпиталь посещали, вероятно, все русские путешественники. Петр Первый сказал о морском госпитале, что он больше похож на королевский замок.

В Гринвиче на улице Эшбернам-плейс (Ashburnham Place), в доме № 35, поселился в 1875 г. Огарев и скончался там через два года (см. главу «Эмиграция»).

Гроувнер-сквер (Grosvenor Square)

Более 300 лет семья Гроувнер владеет большими земельными участками в Лондоне: в 1667 г. они перешли к баронету Томасу Гроувнеру после женитьбы на 12-летней наследнице богатого лондонского нотариуса. Земли начали застраивать в 1720–1770-х гг., и строительство активно продолжалось в XIX в.

Площадь Гроувнер (Grosvenor Place) – самая большая в Лондоне (после Lincoln’snn Field), окружена замечательными зданиями известных архитекторов, где издавна жили аристократические фамилии. На площади находится несколько посольств – Индонезии, Канады, Италии и США. Последнее помещается в здании известного архитектора Э. Сааринена, которое грубым диссонансом вторглось в тонкую ткань застройки площади. Как отметил автор книг об архитектуре Лондона, это здание «приводит в недоумение».

Гроувнер-стрит (Grosvenor Street) застроена в 1720–1734 гг. Это одна из тех улиц в центре города, где селились богатые владельцы, аристократы и предприниматели. Теперь здесь в основном офисы компаний.

Детфорд (Deptford)

Глубокая переправа (deep ford – Deptford) существовала у впадения реки Равенсберн (Ravensburn) в Темзу, там же был построен мост, около которого в 1407 г. была разбита армия кельтских повстанцев во главе с Майклом Джозефом, выступившая против высоких налогов. В Детфорде находилась последняя перед въездом в Лондон станция экипажей из Дувра.

Детфорд известен своими верфями и доками. Здесь находился Королевский морской док (Royal или King’s Naval Dockyard), где король Генрих VIII держал свой флот. На этих верфях снаряжали корабли капитана Джеймса Кука для кругосветного плавания.

На королевских верфях в 1698 г. работал Петр, учившийся искусству корабельной архитектуры. Недалеко находился Сейес-корт (Sayes Court), усадьба с большим домом, принадлежавшая Джону Ивлину (John Evelyn, 1620–1706), известному специалисту по садоводству и автору мемуаров. У него здесь был ухоженный сад, устроенный по всем правилам – с огромными клумбами благоухающих цветов, кустарниками и деревьями. В этом доме жил царь Петр со свитой во время посещения Англии в 1699 г. (см. главу «Петр I»). В 1729 г. дом снесли. Часть усадьбы теперь занимает парк Детфорда.

В Детфорде улицы Сейес-корт (Sayes Court), Царь-стрит (Czar Street), Ивлин-стрит (Evelyn Street) напоминают об этих событиях и людях.

Дом встречи Друзей, квакеров (Friend’s Meeting House)

Дом, где собирались члены религиозного Общества друзей, или, как они часто называются, квакеров. Отличительная черта их доктрины – убеждение, что Бог пребывает в душе каждого человека, независимо ни от пола, ни от расы, ни от убеждений, и каждый человек может внутренне беседовать с Богом, находить к нему свой собственный путь. Вот почему у них нет обрядов, нет посредников (священников), нет церквей, которые заменяются обычными помещениями для собраний, куда они приходят для совместных безмолвных молитв. Общество друзей появилось в Англии в середине XVII в. и, несмотря на жестокие преследования со стороны светских и церковных властей, распространилось по всему миру. Они призывают к равенству всех, ненасилию, отказу от присяги, отказу от лжи, свободе слова, развитию образования, к помощи всем нуждающимся.

В Лондоне Дом встречи Друзей находится на Сент-Мартинз лейн (Saint Martin’s Lane).

Император Александр I во время своего визита в Лондон в 1814 г. встречался с известными квакерами и присутствовал на молитвенном собрании Общества.

Дом для подкидышей (Foundling Hospital)

Лондон, как и многие быстро развивающиеся города, страдал от обычных для них проблем, связанных с перенаселенностью, и одной из самых сложных была высокая детская смертность, в особенности у подкидышей и брошенных детей, умиравших на улице. Лондон значительно запоздал в разрешении этой проблемы – так, в Риме Дом для брошенных детей появился еще в XIII столетии.

Только в XVIII в., благодаря частной инициативе, был открыт Дом для подкидышей (Foundling Hospital). Основателем его был капитан Томас Корэм (Thomas Coram), создавший в США судостроительную фирму и впоследствии переселившийся в Лондон. Он посвятил остаток жизни сбору пожертвований и борьбе против предубеждения общества – считалось, что такой Дом способствовал бы разврату и проституции.

Дом «для образования и поддержки незащищенных и брошенных детей» был основан на пожертвования по королевскому указу в 1739 г. Нашли большой участок севернее Great Ormond Street в Блумсбери и построили здание с часовней в 1745 и 1752 г. Дети содержались в Доме и получали там образование; мальчики затем работали как ученики-ремесленники, а девочки как гувернантки.

Дом для подкидышей был известен своим хором, которому способствовал композитор Георг Фридрих Гендель, избранный губернатором Дома. Многие выпускники Дома становились музыкантами. Знаменитый английский художник Уильям Хогарт принимал большое участие в делах Дома и также был одним из губернаторов. Художественная коллекция современного искусства была одной из самых лучших в Лондоне.

В 1920-х гг. было решено переместить Дом в более здоровую сельскую местность в графстве Hertfordshire (Berkhamstead), а здание Дома было снесено. Теперь здесь Корэм-парк, с детскими площадками и местами для отдыха и музей истории Дома.

Дом для подкидышей посетил великий князь Николай Павлович (будущий император Николай I) 23 января 1817 г.

Дувр-стрит (Dover Street)

В этих местах находилось большое имение и дворец Эдварда Хайда, графа Кларендон, считавшийся, как говорили, «самым величественным домом в Англии». При короле Карле II графа отправили в изгнание, имение продали, и на его месте богатые застройщики проложили несколько улиц – Альбемарль-стрит, Бонд-стрит, Стаффорд-стрит и Дувр-стрит.

Дома под № 25, 26, 27 относятся к георгианской архитектуре второй половины XVIII в.; самое интересное здание – № 37, построенное как городская резиденция епископа Или Эдмунда Кина в 1772 г., прекрасный образец палладианской архитектуры (хотя и перестроенное в 1909 г., когда там поместился Albemarle Club).

На этой улице жили Джон Эвелин (Ивлин), Александр Поуп, архитектор Джон Нэш, Фредерик Шопен, В XIX в. здания были заняты офисами, банками и магазинами, ресторанами и галереями. Скульптура у пересечения с улицей Пикадилли «Конь и всадник» (1975) скульптора Елизаветы Фринк.

На Дуврской улице (№ 30) находилось русское посольство в 1820–1850-х гг. Там остановился император Николай I во время своего внезапного визита в Лондодн в 1844 г. (см. главу «Николай I»). В 1899 г. на его месте построено современное здание.

Илинг (Ealing)

Район на западе Лондона. Здесь было поселение саксов, потом деревня вокруг современной Сент Мэриз-роуд (St. Mary’s Road).

В XVIII в. здесь было немало богатых загородных домов, владельцы которых не хотели далеко удаляться от города. Даже проведение железной дороги не нарушило сельское очарование этих мест, и еще в 1890-х гг. Илинг называли «королевой предместий» из-за здоровой местности и в то же время современных удобств.

Литвинов поселился сначала в Кэмден Таун (Camden Town), районе города севернее Риджентс-парка, но прожил там недолго и переехал в Илинг, где коммуной жила небольшая группа большевиков (см. главу «Эмиграция»).

Камберлендский дворец (Cumberland Palace)

Это было одно из самых примечательных зданий на улице Пэлл-Мэлл, построенное в начале 1760-х гг. для Эдварда, брата короля Георга III, герцога Йоркского и Олбанского (дом тогда назывался York House). Когда дом перешел к другому королевскому брату, Генри, герцогу Камберлендскому, он стал называться Cumberland House. Новый владелец произвел перестройки по проекту архитектора Роберта Адама.

С 1807 г. в доме помещалось военное министерство; в 1908–1912 гг. дом был снесен (его место теперь занимает Королевский автомобильный клуб, № 85–87).

В 1814 г. дворец посетил император Александр I.

Карлтон-хауз (Carlton House)

Находился на улице Пэлл-Мэлл (Pall Mall), был построен в начале XVIII в. для Генри Бойля, барона Карлтона. Дом приобрел в 1732 г. Фредерик, принц Уэльский. В конце XVIII столетия и дом и сад были существенно переделаны и расширены известным архитектором Уильямом Кентом, и тогда же были сделаны великолепные интерьеры. Дипломат и политик (он был членом парламента на протяжении 45 лет!) Гораций Уолпол (Horace Walpole) отзывался о Карлтон-хаузе как о «наиболее совершенном дворце Европы». Однако после того как принц-регент стал королем Георгом IV, он решил, что этот дворец слишком мал для него и стал перестраивать Букингемский дворец в качестве резиденции, а Карлтон-хауз снесли и на его месте построили жилые дома по улице Карлтон-хауз-террэс (Carlton House Terrace). Колонны старого дворца сохранились: их поставили в портик Национальной галереи на Трафальгарской площади.

Во время посещения Александром I Лондона в 1814 г. в Карлтон-хаузе жил принц-регент, и Александр посещал его там (см. главу «Александр I»).

Кенвуд-хауз (Kenwood House)

На холме парка Хемпстед стоит строгое классическое здание Кенвуд-хауза. Здание, до того несколько раз перестроенное, было приобретено в 1754 г. лордом главным судьей (Lord Chief Justice) Уильямом Мюрреем, графом Мэнсфилдом и принадлежало этой семье до 1922 г.

Дом был перестроен знаменитым архитектором Робертом Адамом и позднее был увеличен пристройками.

Как национальное достояние, Kenwood House удалось спасти от сноса, и в 1924 г. его открыли для посещений; в том же году меценат лорд Айви купил всю усадьбу, разместил в доме прекрасную коллекцию картин и все пожертвовал нации.

В этом дворце жил великий князь Михаил Михайлович, двоюродный брат русского императора Александра III, лишенный возможности жить в России из-за своего брака на графине Софии Торби, но не лишенный права пользоваться доходами со своих имений в России. Кенвуд он нанял с 1910 г. на 21 год, но в 1917 г. все доходы прекратились, и бывший великий князь покинул дворец.

Кенсингтонский дворец и сады (Kensington Palace and Gardens)

Эта местность впервые упоминается в Doomesday Book – «Книге Страшного Суда», составленной при приказу Вильгельма Завоевателя, с целью определения «материальных ресурсов короны».

Раннее англосаксонское поселение образовалось в окрестностях существующей церкви Сент-Мери-Эбботс на Черч-стрит (St. Mary Abbots Church Street). Сначала здесь долгое время были деревни и поля, в XVI в. появились ремесленники, а с начала XVII в. и дома богатых владельцев, пользующихся близостью города и сельскими тишиной и воздухом, в особенности после того, как был построен Кенсингтонский дворец.

Король Вильгельм III страдал астмой и поэтому он решил покинуть прибрежный дворец Уайтхолл и переехать подальше от Темзы с ее сыростью. Он купил дом Ноттингем-Хауз (принадлежавший государственному секретарю графу Ноттингему), перестроил его по проекту архитектора Кристофера Рена (известный архитектор Николас Хоксмур был производителем работ). Очень скромный дворец строился в 1689–1695 гг. и достраивался в 1708–1709 гг. архитектором Уильямом Кентом. Как отметил известный историк архитектуры сэр Николаус Певзнер (Nikolaus Pevsner), «никогда еще какой-либо монарх могущественной державы не строил такого менее показного дворца». Когда автор этих строк побывал в Кенсингтонском дворце по приглашению герцога Глостерского, то всего удивительнее было видеть исключительно скромные комнаты, так непохожие на дворец.

Здесь жили и скончались два британских монарха – королева Анна и король Георг II. Во дворце жили и члены королевских семей. В Кенсингтонском дворце 24 мая 1819 г. у герцога Кентского и Виктории родилась дочь Виктория-Александрина, и в этом дворце утром 20 июня 1837 г. 18-летнюю принцессу разбудили лорд-чемберлен (управляющий королевским двором) и архиепископ Кентерберийский и сообщили ей, что она будет королевой. По случаю ее 70-летия апартаменты были открыты для посещения, а в 1912 г. здесь открылся Музей Лондона. В Кенсингтонском дворце жила принцесса Диана, здесь находится резиденция герцога Ричарда Глостерского и герцога Майкла Кентского. Здесь в 1950–1975 гг. находился музей Лондона (который сейчас занимает современное здание в Сити, в Барбикене).

В только что отстроенном Кенсингтонском дворце английский король принимал царя Петра (см. главу «Петр I»).

К дворцу примыкают Кенсингтонские сады, открытые в 1841 г. для свободного посещения. Советский шпион Горский, курировавший так называемую «великолепную пятерку» работавших на советскую разведку изменников Берджеса, Филби и прочих, предпочитал встречаться с ними именно здесь – красивые тенистые сады и недалеко ходить: посольство совсем рядом.

Kensington Palace Gardens – это название не садов, а небольшой частной улицы, проложенной в 1843 г. и застроенной в продолжение 50–70-х гг. XIX в. роскошными особняками. Вход на «одну из самых престижных улиц мира» совершенно свободен, но сквозное движение транспорта запрещено, и на ее обеих концах (с севера и с юга ) поставлены решетки и охраняемые шлагбаумы. Недавно улицу реконструировали, и теперь она выглядит так, как в XIX столетии. На улице – несколько посольств; кроме российского – Израиля, Непала, Чехии, Финляндии.

Здесь находится резиденция посла Российской Федерации, ранее СССР (№ 13), а также консульство (№ 5) и посольство (№ 6/7) (см. главу «Здания посольства»).

Кларенс-хауз (Clarence House)

Находится рядом с Сент-Джеймским дворцом и выходит на улицу Пэлл-Мэлл. Кларенс-хауз перестроен из старого здания знаменитым английским архитектором Джоном Нэшем для Уильяма, герцога Кларенского в 1828 г. В нем жила мать королевы Виктории, и с 1866 г. являлся официальной резиденцией герцога Эдинбургского Альфреда. Здесь жила его супруга, дочь русского императора Александра II Мария, для которой во дворце открыли православную церковь (см. главу «Русская церковь»).

С 1947 г. до вступления на трон здесь жила принцесса Елизавета, нынешняя королева, а потом этот дом был резиденцией очень популярной в Великобритании королевы-матери Елизаветы, скончавшейся в 2001 г. в возрасте 101 года. Теперь здесь – резиденция принца Уэльского Чарльза, его супруги герцогини Корнуэлской и сыновей принцев Уильяма и Гарри.

Клиффорд-стрит (Clifford Street)

Одна из центральных улиц Лондона, соединяющая фешенебельные улицы Saville Row и New Bond Street. Название ей дала Елизавета Клиффорд, владевшая здесь большим земельным участком. Улица начала застраиваться около 1739 г.; от ее первоначальной застройки сохранились дома № 4, 5, 8 и 9 на северной стороне и № 16, 17 и 18 на южной. Все здания на улице теперь заняты фирмами и магазинами (в частности, такими старинными, как, например, фирма W. & H. Gidden в доме № 15, основанная в 1806 г. и до сих пор занимающаяся изготовлением конских седел).

Дом № 6 по улице Клиффорд – адрес русского посла Александра Романовича Воронцова в 1762–1764 гг., здесь жил и его брат, долговременный посол России Семен Воронцов.

Около этой улицы (но где – неизвестно) находилась русская церковь, перенесенная в 1756 г. из неподходящего помещения, расположенного недалеко от улицы Стрэнд. Отсюда ее перенесли на улицу Уэлбек-стрит (см. главу «Русская церковь»).

Ковент-гарден (Covent Garden)

Очень живое, часто посещаемое место в центре города, где ранее находился рынок и рядом театр. Когда-то принадлежало монастырю святого Петра: здесь был монастырский сад и огород – convent garden, снабжавший монахов овощами и фруктами. После уничтожения монастырей королем Генрихом VIII земля была пожалована графу Бедфорду. Один из его потомков стал застраивать все это место по проекту Иниго Джонса, одного из первых английских архитекторов, работавших в стиле классицизма, который спланировал площадь, окруженную с трех сторон домами с аркадами для пешеходов; с четвертой, западной стороны было выстроено скромное классическое здание церкви св. Павла. Вскоре дома на площади стали самыми модными в Лондоне, но в последующее время соседство рынка заставило состоятельных жильцов переселиться в западные районы города.

Ковент-гарден на протяжении нескольких веков славился своим овощным и цветочным рынком: вспомните мисс Элизу Дулитл из знаменитого мюзикла My Fair Lady. Рынок был открыт в 1656 г. и действовал до 1974 г., когда его перенесли в район Battersea.

Теперь Ковент-гарден с его музеем транспорта, кафе, магазинами, небольшими рынками, выступлениями уличных артистов привлекает множество туристов.

Недалеко отсюда, на Боу-стрит (Bow Street), – королевский оперный театр Ковент-гарден (Royal Opera House) – см. Театры.

Колонна Нельсона (Nelson’s Column)

Колонна Нельсона – одна из самых известных лондонских достопримечательностей – стоит на Трафальгарской площади, названной по той битве, в которой британский флот под командованием адмирала Горацио Нельсона нанес решающее поражение французскому, определив, таким образом, преобладание Великобритании на морях более чем на столетие вперед.

В 1838 г. начали собирать пожертвования на возведение памятника. Конкурс проектов выиграл Уильям Рейлтон (William Railton). Памятник, поставленный в 1839–1842 гг., представляет собой гранитную колонну высотой 169 футов 5,8 дюймов (51,7 м). Она завершается бронзовой капителью, вылитой из старых пушек, на ней стоит статуя адмирала, высотой 5 м, изваянная в 1843 г. скульптором Эдуардом Бейли (E. H. Baily) из камня, найденного у Эдинбурга (Craigleith stone). На пьедестале колонны бронзовые барельефы из пушек, захваченных Нельсоном в его морских сражениях, на сюжеты морских побед адмирала. У подножья памятника лежат четыре выразительных, олицетворяющих мощь Британской империи льва (скульптор Э. Лендсир; Edwin Landseer), поставленные в 1867 г.

Как ни удивительно, Трафальгарская площадь имеет недавнюю историю. Она получила это имя в 1835 г., когда была образована при перепланировке части города, прилегающей к Черинг-Кросс-стрит, архитектором Джоном Нэшем (John Nash) после сноса всех строений, стоявших на ее месте. Здесь во времена короля Эдуарда I (на троне с 1272 по 1307 г.) находились Королевские конюшни (King’s Mews).

На северной стороне площади, которую иногда называют центром Лондона, хотя у этого города нет ясно выраженного центра, – протяженное здание Национальной галереи, с востока – церковь св. Мартина, что в полях (St. Martin’s-in-the-Fields), действительно когда-то стоявшая здесь, в полях, рядом – дом Южной Африки (South Africa House), который заменил собою большой отель Morley’s, где в первый же день после приезда в Лондон остановился Александр Герцен (см. главу «Эмиграция»). С юго-востока Адмиралтейская арка соединяет площадь с улицей Молл (the Mall), а с юга начинается улица Уайтхолл (Whitehall), ведущая к парламенту и Вестминстерскому аббатству.

Центр площади занят фонтанами и статуями: короля Георга IV, генералов Чарльза Джеймса Напьера (Napier) и Генри Хавелока (Henry Havelock), отличившихся в Индии в XIX в. Северо-западный угол оставался пустым, но теперь на пьедестале там время от времени ставят безобразные произведения современного искусства.

На севере – бронзовые бюсты адмиралов Эндрю Каннингэма (A. Cunningham), первого лорда адмиралтейства в 1943–1946 гг., Дэвида Битти (D. Beatty), отличившегося во многих морских сражениях в Первой мировой войне, и Джона Джеллико (J. Jellicoe), командующего британским флотом в решающей битве с немецким флотом при Ютланде в 1916 г.

Многие не подозревают, что на площади заслуживают внимания не только памятники и фонтаны, но и такие необычные экспонаты, как образцовые английские меры длины. На северной стороне выложены металлические полосы, длины которых соответствуют дюйму (2,54 см), футу (12 дюймов или 30,05 см) и ярду (3 фута или 0,91 м). С западной стороны площади – крошечное здание самой маленькой полицейской будки в Англии.

В 1844 г. во время своего визита в Лондон император Николай I сделал пожертвование для колонны Нельсона.

Королевский оперный театр Ковент Гарден (Covent Garden; Royal Opera House) (Bow Street).

Основан в 1733 г. в великолепном, богато отделанном здании. Гендель писал для исполнения в этом театре оперы «Самсон», «Иуда Маккавей», «Соломон» и др. В 1808 г. вспыхнул пожар, в котором сгорели рукописи Генделя, а также орган. Новое здание (архитектор Роберт Смерк) сгорело, и в 1858 г. архитектором Е. Берри было построено новое. Большинство из самых известных оперных певцов и балетных звезд выступали на его сцене.

Королевский театр Друри Лейн (Theatre Royal Drury Lane) (Catherine Street)

Первое театральное здание было построено в 1663 г.; перестроено после пожара 1666 г. Кристофером Реном. Здесь играл выдающийся актер Дейвид Гаррик (David Garrick), дебютировавший на сцене этого театра в 1742 г. Он приобрел право театральных постановок, и театр приобрел известность пьесами Шекспира. В театре состоялся дебют актрисы Сары Сиддонс, ставшей лучшей исполнительницей многих ролей в пьесах Шекспира и, как говорят, лучшей леди Макбет.

В театре впервые стали играть многие известнейшие английские актеры: в 1783 г. – Джон Кембл (отец Сары Сиддонс); в 1783 г. – Эдмунд Кин, актер, определивший шекспировскими ролями романтический характер эпохи в развитии английского театра (он скончался в Ричмонде в 1833 г.). В театре увидела свет известная пьеса Ричарда Шеридана «Школа злословия». В 1794 г. построили новое здание, которое после пожара 1809 г. пришлось строить заново. В 1913 г. и позднее в театре гастролировала дягилевская труппа Ballets Russes.

Кэмден-таун (Camden Town)

Район города на севере; в конце XVIII в. это была тихая сельская местность, принадлежавшая Чарльзу Пратту, первому графу Кэмден (Charles Pratt, the 1st Earl of Camden).

В начале XIX столетия здесь прошел Риджентс-канал, появились промышленные предприятия. Чарльз Диккенс, который жил мальчиком на Бейхем-стрит (Bayham Street), описывал Кэмден-таун в романе «Домби и сын». В конце XIX и начале ХХ в. здесь селятся выходцы из Ирландии, а также греки-киприоты. Теперь южнее Camden High Street находится самое большое сообщество Бенгали и Бангдалеш.

Кэмден-таун известен своими рынками.

В этом районе (86, South Hill Park) поселился Максим Литвинов, русский революционер-эмигрант, ставший в советской России министром иностранных дел (см. главы «Эмиграция» и «Русские послы»).

Ланкастер-хауз (Lancaster House)

Фредерик, герцог Йоркский, второй сын короля Георга III, купил дом XVIII в. в 1807 г., переименовал его в York House и начал крупную перестройку в предвидении того, что он вскоре может стать королем. Но надежды не сбылись, и Фредерик умер, задолжав немалые суммы кредиторам. Дворец продали герцогу Девонширскому, который продолжил его перестройку. Герцогам Девонширским этот дворец принадлежал с 1833 до 1912 г.

Его крупный объем украшает портик на арках, интерьеры очень богато декорированы в стиле Людовика XV, на второй этаж (first floor), где находятся парадные комнаты, ведет великолепная лестница.

Королева Виктория часто бывала в этом дворце у своей подруги, заметив как-то: «я приехала сюда из моего дома [Букингемского дворца] в ваш дворец».

Здесь был сборный пункт штаба вигов, в 1848 г. Шопен выступал перед королевой Викторией, принцем Альбертом и герцогом Веллингтоном.

В 1913 г. дворец был продан Вильяму Леверу, виконту Леверхольму, переименовавшему его в Ланкастер-хауз (он родился в графстве Ланкастер).

Сейчас дворец используется для правительственных приемов и конференций.

Лондонская таверна (London Tavern)

Находилась в Сити на улице Бишопсгейт и славилась своим меню и огромной обеденной залой, которая вмещала 355 человек. Ост-Индская компания обычно давала здесь свои обеды. Чарльз Диккенс в романе «Николас Никльби» описывает собрание в Лондонской таверне «для обсуждения вопроса об уместности обращения в парламент с петицией в интересах "Объединенной столичной компании по улучшению выпечки горячих булочек и пышек и аккуратной их доставки"». Здание снесли в 1876 г.

В Лондонской таверне происходил прием императора Александра II в мае 1874 г. (см. главу «Александр II»).

Лондонские доки (London Docks)

С древних времен Темза была самой важной «улицей» Лондона – и торговой, и транспортной. Многие путешественники с восхищением и каким-то замиранием рассказывали о реке, буквально сплошь покрытой большими и малыми судами и лодками: «…самое большое, неожиданное и удивительное впечатление делает река Темза на нового человека, прибывшего водою в Лондон. Английская коммерция, бессметное богатство и сила морская кидаются с первого раза в глаза приезжего. Также бесчисленное множество приходящих и отходящих, на якоре стоящих всякого рода кораблей…»

С приобретением колоний, увеличением объема торговых операций было совершенно необходимо строительство удобных причалов, не зависящих от приливов и отливов для разгрузки и погрузки товаров.

В 1802 г. были построены огромные Вест-Индские доки на так называемом Собачьем острове, точнее полуострове, образованном крутой излучиной Темзы. Название это объясняется тем, что там находились королевские псарни. Были выстроено несколько доков, из которых Экспортный был площадью 97 тыс. кв. м, а Импортный – 120 тыс. кв. м; они соединялись каналами и шлюзами, по берегам были построены десятки монументальных складов. Сразу же выяснилась огромная выгода от их постройки – если раньше корабли простаивали до четырех недель, то теперь они разгружались за считанные дни.

Впоследствии построили еще несколько вместительных доков, где работало около сотни тысяч рабочих. Напротив, на левой стороне Темзы, в районе Саутуорк (Southwark) также располагались многочисленные доки, среди которых был и Русский док.

Ближе к городу, недалеко от Тауэра, находились доки св. Екатерины, построенные в 1828 г. на месте домов и церкви св. Екатерины XIII столетия. В 1968 г. доки закрыли и выстроили жилые и офисные здания. Большие доки на Собачьем острове были также закрыты – морские операции, контейнерные перевозки переместились ближе к устью Темзы, а на месте доков распланировали совершенно новый город, необычайно живописный, застроенный по берегам каналов новыми современными домами.

Лэмбет дворец (Lambeth Palace)

Здесь находится официальная резиденция архиепископа Кентерберийского, главы англиканской церкви.

В 1190 г. архиепископ Болдуин купил весь участок у монастыря св. Андрея. Корпус дворца с главным входом был выстроен в 1486– 1501 гг., но многое было перестроено в XVIII и XIX в. В 1610 г. архиепископ Банкрофт пожертвовал дворцу свою библиотеку, которая со временем стала одним из самых богатых собраний церковной литературы.

Петр I, интересовавшийся церковными вопросами, конечно, посетил главу церкви Англии архиепископа Кентерберийского в его резиденции. (см. главу «Петр I»).

Марльборо-хауз (Marlborough House)

Этот особняк находится на улице Пэлл-Мэлл (Pall Mall), у Сент-Джеймского дворца. Эта улица получила название по итальянской игре в мяч palla a maglio, ввезенной из Франции, представляющей собой нечто вроде крокета, в которую играли на дорожках, ставших к концу XVII в. частью улицы.

Марльборо-хауз построен герцогиней Марльборо в 1709–1711 гг. по проекту архитектора Кристофера Рена. В 1817 г. дом стал собственностью короля и с того времени он существенно перестраивался, а интерьеры его становились роскошнее. В нем жил принц Уэльский Эдвард (будущий король Эдвард VII), и тогда Марльборо-хауз был центром лондонской великосветской жизни; потом был резиденцией другого будущего короля – Георга V. Залы и комнаты особняка украшены росписью, богатой лепниной, на стенах помещены прекрасные живописные произведения. Ныне тут секретариат Содружества наций.

Когда в 1873 г. Лондон посетили великий князь Александр Александрович и его супруга Мария Федоровна (Минни), они остановились по приглашению принца Уэльского Эдуарда у него в Марльборо-хаузе.

Монумент (The Monument)

Он так и называется в Лондоне – The Monument, просто «Памятник», с определенным артиклем the, что означает единственный в своем роде памятник, такой, о котором все знают.

Так лондонцы прозвали колонну, возведенную в память самого разрушительного пожара, случившегося в 1666 г. По степени разрушений его можно сравнить только с немецкой бомбардировкой во Второй мировой войне.

В 60-х гг. XVII столетия два бедствия обрушились на Лондон одно за другим: за Великой чумой в 1665 г., когда погибли более 80 тысяч жителей, в следующем году сгорело почти все Сити в Великом пожаре. Ранним воскресным утром 2 сентября 1666 г. Томас Фарренор, булочник, живший на Пудинг-лейн (переулок Пудинга), не погасил огонь в своей печи. Огонь охватил весь дом и, раздуваемый сильным восточным ветром, перекинулся на соседние. На следующий день огонь поглотил все Сити, а через три дня все было кончено: 87 приходских церквей, 13 200 домов, Биржа, Таможня, собор св. Павла сгорели, 400 улиц лежали в руинах и 100 тысяч жителей остались бездомными, но, как ни удивительно, только 8 человек погибли.

Вот в память этого-то пожара архитектор Кристофер Рен в 1679 г. воздвиг высокую (202 фута, т. е. 62 м) дорическую колонну, на вершине которой поставил урну с языками пламени. Любопытно то, что ее высота была выбрана такой, что если ее положить по направлению к переулку Пудинга, то верхушка уперлась бы точно в то место, где стояла булочная Томаса Фарренора. Ровно через 320 лет, в 1986 г., цех булочников решил принести извинения за происшедший пожар – «лучше поздно, чем никогда», – писали в лондонских газетах тогда.

Первоначально предполагалось увенчать ее статуей короля Карла II, но от этого отказались, справедливо полагая, что, таким образом, вину за пожар некоторые могли бы возложить на короля. Наверх ведут 311 ступеней, которые выводят на круговую площадку, которую пришлось закрыть решеткой: после возведения памятника он стал любимым местом для самоубийц.

Петр осматривал Монумент во время своего пребывания в Лондоне в 1698 г. В журнале пребывания было записано под 4 апреля: «Были в городе и на столбе, с которого весь Лондон знать».

Мургейт (Moorgate)

Улица в Сити, идущая на север от банка Англии, названа по воротам (1415 г.) в городской стене, за которой были вересковые пустоши (moors). Улица полностью была разрушена немецкими бомбардировками; после восстановления ныне – центр банковского и страхового дела.

На этой улице в несохранившемся доме № 49 находился ARCOS (All-Russian Cooperative Society) – общество, созданное для обхода ограничений на торговлю с Советской Россией, введенных в Великобритании. Здесь также помещалось торговое представительство. Обе эти организации сразу же превратились в активный шпионский центр. В 1927 г. английское правительство решило прекратить беспардонную деятельность советских шпионов и осуществило внезапный полицейский налет на гнездо подрывной работы. В результате были найдены тысячи секретных документов, и дипломатические отношения были разорваны. Подробнее см. главу «Русские послы».

Мэрчнт Тейлорз Холл (Merchant Taylors’ Hall)

В Лондоне, как было обычно в европейских государствах, ремесленники и торговцы образовали свои сообщества, часто называвшиеся гильдиями. Они защищали права своих членов, следили за качеством и ценой своих изделий, за справедливостью и честностью торговых сделок, обеспечивали недужных и престарелых, открывали учебные заведения, предоставляли стипендии, занимались благотворительностью. Старинные лондонские гильдии называются ливрейными (City Livery Companies), так как члены их имеют право носить определенной формы мундир-ливрею.

Если в европейских городах на континенте гильдии исчезли, в основном, к 1880-м гг., то в Лондоне они существуют и по сей день, а число их даже увеличивается: так, например, недавно появились гильдии пилотов и авиадиспетчеров, инженеров, изготовителей научных инструментов…

Старейшими ливрейными компаниями Сити являются: компания, объединяющая рыбных торговцев и получившая устав в 1154 г.; ювелиров с уставом 1327 г. (упоминается же она еще в 1180 г.); бакалейщиков (устав 1345 г.). Компания портных получила устав в 1327 г. Здание ее с 1331 г. находится на улице Threadneedle Street (Иголки и Нитки), в доме под № 30. Оно пострадало во время Великого пожара 1666 г., а через триста лет от немецких бомб в 1940 г., но было восстановлено. Части старого здания сохранились, в частности, осталась так называемая Большая кухня, которая используется по назначению, начиная с 1425 г. и по сей день.

В этом здании приветствовали короля Якова I по его возвращении в Англию и впервые в 1601 г. исполняли знаменитый гимн «Боже, храни короля».

В 1814 г. здание компании посетил император Александр I (см. главу «Александр I»).

Ньюгейт тюрьма (Newgate Prison)

Очевидно, самая старая тюрьма в Лондоне. Известная с XII столетия или, может быть, еще ранее, ужасными условиями содержания заключенных – ее называли «адом на земле». Здание ее много раз перестраивалось, в последний раз в 1780–1783 гг. Перед зданием тюрьмы на площади совершались казни, на которые собирались толпы любопытствующих. Памятью об этой площади осталось пустое пространство перед зданием центрального уголовного суда, заменившее собой здание тюрьмы в 1907 г. на улице Олд Бейли-стрит (Old Bailey).

В 1790 г. ее посетил Карамзин и оставил нам описание тюрьмы, в которой он не заметил ничего особенно ужасного.

Остерли Парк-хауз (Osterley Park House)

В 1562 г. старый дом был приобретен для загородного имения сэром Томасом Грешемом (Thomas Gresham), финансистом, разведчиком, советником королевы Елизаветы, создателем Лондонской биржи. Он построил здесь «красивый и величественный кирпичный дом, в котором принимал королеву, и, как человек практический, устроил в новом имении одну из первых в Англии бумажную фабрику.

В 1713 г. дом был куплен банкиром Френсисом Чайльдом (Francis Childe) не для проживания в нем, а для хранения денег – большие и глубокие подвалы старинного дома как нельзя лучше подходили для этой цели.

Наследники банкира перестроили дом в классических традициях, а к работам привлекли в 1761 г. знаменитого и самого модного тогда архитектора Роберта Адама. Дом был полностью перестроен и внешне и внутри, и даже мебель была сделана по рисункам Адама. Современники были восхищены этим, как говорили они, «лучшим из дворцов». Дом построен вокруг внутреннего двора, в который ведет сквозной проход через парадный портик. Углы дома, что необычно для английских классицистических зданий, фланкированы оставленными от старого здания башнями в стиле домов Тюдор. После 1782 г. дворец перешел Саре Софии Чайльд (Sarah Sophia), вышедшей замуж за Джорджа Вильерса, графа Джерси, в роду которых он находился до 1949 г., после чего был пожертвован государству.

Император Александр I, любивший балы и общество красивых женщин, не преминул посетить бал в Остерли-хауз, данный хозяйкой леди Сарой Джерси в 1814 г.

Парламент (Houses of Parliament)

История этого места начинается с того времени, когда король Эдуард Исповедник решил покинуть территорию собственно Лондона – Сити – и переехать со всем своим двором на запад к небольшому монастырю Вестминстер (т. е. Западному монастырю), что имело решающее значение для истории города: впервые торгово-промышленная составляющая столицы была отделена от королевско-бюрократической и военной. В середине XI в. король выстроил дворец между Темзой и монастырем. Этот Вестминстерский дворец (Westminster Palace), существенно увеличивавшийся и перестраивавшийся, оставался главной резиденцией королей в продолжение 400 лет (до царствования Генриха VIII).

Собрания парламента созывались в разных местах, но к концу XIV в. его резиденцией стал Вестминстерский дворец – они проходили либо в зале собраний каноников (chapter house), либо в трапезной монастыря. Упраздненная королевская часовня св. Стефана стала к 1550 г. местом собрания Палаты общин, члены которой сидели на местах хора с южной и северной стороны от прохода к креслу спикера в бывшем алтаре, и такое расположение мест сохранилось до сих пор. Палата общин собиралась в бывшей часовне до 1834 г., когда разразился огромный пожар, в котором погибли почти все старинные дворцовые строения, за исключением великолепного Вестминстерского зала и некоторых других построек.

Для нового здания парламента выбрали проект архитектора Чарльза Барри, в котором щедро использовались готические формы.

Строилось огромное здание (в нем около 1200 комнат, 100 лестниц и более 3 км проходов) довольно долго: начали в 1837 г., в 1847 г. открылась Палата лордов, в 1851 г. – Палата общин, а окончательно весь комплекс был готов в 1870 г. Изумительные интерьеры были спроектированы Августусом Пьюджином (Augustus Pugin). Старинный драгоценный Вестминстерский зал (Westminster Hall) был включен в парламентское здание. Оно опять пострадало в гитлеровскую бомбежку, но опять, как ни удивительно, Вестминстерский зал пережил и ее.

Заседания парламента в 1698 г. посетил царь Петр I, а за ним там бывали все высокопоставленные посетители.

Патни (Putney)

Напротив района Фулем на противоположном (правом) берегу Темзы, находится район Патни, который упоминается в Domesday Book (1086), но имеет значительно более древнюю историю – он был заселен еще в железном веке, а позднее также и в римский период.

Здесь находилась переправа через Темзу, а позднее мост на важной дороге с южного побережья Англии в Лондон. Приходская церковь св. Марии Магдалены известна с 1291 г. Застроен район был в основном в XIX и в начале XX в.

Герцен сообщает в письме, что 10 сентября 1856 г. он переезжает на юг города, на правый берег Темзы, в район Putney по адресу High Street, дом мистера Тинклера, называемый Laurel House (см. главу «Эмиграция»).

Пентонвилль тюрьма (Pentonville)

Лондонская тюрьма Пентонвилль была сооружена по замыслу знаменитого английского юриста и реформатора Джереми Бентама. Именно он предложил строить специально спроектированные и оборудованные здания для тюрем – так называемые пентаконы, представляющие собой в плане круглое здание с пятью расходящимися от него по радиусам крыльями. В центре находилось управление тюрьмой и надсмотрщики, в крыльях – камеры, а в пространстве между крыльями – дворы для прогулок. Основой новых тюрем была «обязательная работа арестантских артелей, пользующихся известной степенью самоуправления, но под строгим, хотя и невидимым надзором тюремной администрации».

Между прочим, над проектом Пентакона Джереми Бентам работал в России, куда он приехал к брату Сэмуелю, вызванному Потемкиным для надзора над его имениями в Белоруссии и пересадки на русскую почву британских методов управления.

Сочинения Бентама пользовались очень большим вниманием русского общества и сотрудников Александра I в начале XIX в. Книг Бентама в Петербурге было продано больше, чем в Лондоне.

Тюрьма Пентонвилль была построена в 1840–1842 гг., по ее типу построены еще 54 здания в то время. Она еще и теперь действует и находится на улице Каледониан-роуд (Caledonian Road)

Тюрьму в 1862 г. посетил Ф. М. Достоевский.

Пикадилли-стрит (Piccadilly-Street)

Одна из двух древнейших улиц Лондона, ведущих на запад (вторая – Оксфорд-стрит). Она была названа по «пикадиллам» (picadills), твердым воротничкам особой модной формы, принятой при дворе. Такие воротнички продавались в лавке Роберта Бейкера, который прикупил земельные участки к северу от нынешней улицы и построил там дом, который язвительные лондонцы прозвали Домом воротничков пикадилли; постепенно название это распространилось и на улицу, которая застраивалась в основном во второй половине XVII в. и почти сразу приобрела аристократический характер – на ней появились такие прекрасные здания, как Burlington House, Clarendon House, Berkeley House.

На Пикадилли жила будущая леди Гамильтон (дом № 99), банкир Натаниел Ротшильд (№ 148), лорд Байрон (№ 139). Со временем шум экипажей заставил состоятельных владельцев покинуть улицу, где обосновались офисы, гостиницы и клубы. На южной стороне улицы выделяется здание одного из самых шикарных лондонских отелей – «Ритц» (Ritz Hotel).

На Пикадилли находятся такие известные лондонские магазины, как книжный Hatchard’s (№ 187) (известный с 1797 г., но теперь вошедший в современную фирму Waterstone’s), Fortnum and Mason (поставщик двора, эксклюзивный магазин, где продаются чай, мед, и др. и который стоит здесь почти 300 лет).

На улице остановился Александр I в 1814 г. во время триумфальной поездки в Лондон. В отеле «Пултни» (Pulteney Hotel) жила его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, и он предпочел быть с ней (см. главу «Александр I»). Отель находился на месте современного строения № 105.

Николай I посетил 7 февраля 1817 г. музей Уильяма Баллока, находившийся на этой улице на месте современного здания № 170– 173. Музей, иногда называвшийся просто Лондонским музеем, был тогда одним из самых известных достопримечательностей города. Он находился в специально построенном для него здании в «египетском стиле», который стал очень популярным после раскопок в Египте. В музее находилось «более 15 000 местных и иностранных редкостей, древностей и произведений искусства», чучела экзотических животных и рыб, насекомых, минералов, растений. Там же одно время показывали вещи, привезенные капитаном Куком из своих путешествий, демонстрировали и роскошную бронированную карету Наполеона.

Пэддингтон вокзал (Paddington Railway Station)

Как известно, Великобритания первая начала развивать железнодорожные сообщения. В Лондоне первая линия от станции у Лондонского моста до Детфорда была открыта в декабре 1836 г., а впоследствии строительство линий и открытие новых железнодорожных вокзалов продолжалось увеличивающимися темпами.

В 1837 г. открылась станция Юстон (Euston); в 1841 г. станция Фенчерч-стрит (Fenchurch Street); в 1848 г.вокзал Ватерлоо (Waterloo).

Paddington Station была открыта 4 июня 1838 г.: тогда здание было деревянным. В 1850–1854 гг. известный инженер Изамбард Брюнель (он построил тогда самый большой в мире пароход) выстроил новое здание, в котором заимствованы формы Хрустального дворца Всемирной выставки 1851 г. На платформе № 1 помещена мемориальная доска с портретом Брюнеля, а у прохода в метро стоит его статуя.

От вокзала Паддингтон отправлялся Николай I в Виндзорский замок в 1844 г. во своего короткого визита и Александр II в 1874 г.

Пэлл Мэлл (Pall Mall)

Улица в центре города, проходящая параллельно Сент-Джеймскому парку к северу от него. Ее необычное имя обязано похожей на крикет итальянской игре palla a maglio, называвшейся в Англии ball to mallet (т. е. «молотком по мячу»). Она стала очень популярной, и король Карл II часто играл в нее в своем парке. В 1661 г. проложили новую улицу по границе парка, и она стала называться Пэлл-Мэлл и сразу же превратилась в улицу аристократов и богатых предпринимателей.

Здесь жили также и известные писатели, артисты и художники: Лоуренс Стерн, Томас Гейнсборо, Эдуард Гиббон, Вальтер Скотт.

На этой улице впервые в Лондоне появилось газовое освещение, зажегшееся в день рождения короля Георга III 4 июня 1807 г.

Пэлл Мэлл известна своими клубами («Атенеум», «Путешественников», «Реформ», «Королевский автомобильный», «Армии и Флота» и др.). На месте здания Реформ-клуба (№ 104–105) стоял особняк Джона Ангерштейна, чья коллекция картин положила начало Национальной картинной галерее.

Ранели (Ranelagh)

Около 1690 г. на левом берегу Темзы, в Челси, генеральный казначей лорд Ранели построил особняк, который в 1741 г. купила компания предпринимателей во главе с содержателем театра Друри Лейн и устроила здесь увеселительный сад. Основной постройкой в нем было большое круглое в плане здание – 150 футов (45 м) в диаметре, в которое допускался «каждый, кто любит поесть, выпить, поглазеть и потолкаться» за 12 пенсов (в конце XVIII в., как свидетельствует Н. А. Демидов, билет стоил уже полгинеи, т. е. почти в десять раз больше).

Сад сразу же приобрел большую популярность: как свидетельствовал писатель Гораций Уолпол, «невозможно было гулять там, чтобы не наступить на принца или герцога».

Сад работал до 1805 г.

Риджентс-парк (Regent’s Park)

Большой парк в северной части Лондона площадью около 487 акров (около 200 га), устроенный на месте королевских охотничьих угодий. Сообщается, что право охотиться здесь королева Елизавета I даровала одному из русских послов, прибывших к ее двору. После 1812 г. принц-регент Георг начал устройство парка (названного позднее в его честь) – он предположил строительство 56 вилл по периметру его и возведение в северо-восточном углу парка собственного дворца, для чего нанял лучшего тогда архитектора Джона Нэша. Однако полностью этот план не был приведен в действие: не построили дворец, возвели только восемь вилл, из которых сохранились всего три, выстроили очаровательные жилые дома (так называемые террасы) на восточной и южной сторонах парка. Нэш предполагал провести через парк канал (Regent’s Canal), но из-за того что грузчики и владельцы барж могли употреблять неподходящие для избранных владельцев вилл выражения, эту идею оставили, и теперь канал образует крайнюю северную границу парка. В парке находится большой пруд площадью 22 акра (около 1 га), популярный зоологический сад, красивый розарий. К северу Риджентс-парк переходит в парк Примроз-хилл (Primrose Hill).

С восточной стороны Риджентс-парка находились большие здания Диорамы и Колизея. В Диораме, привезенной из Парижа, показывали ландшафтные и архитектурные картины, освещенные искусно меняющимся светом, так что достигалась иллюзия присутствия.

Рядом стояло большое здание Колизея – круглое здание диаметром 12 м с пристроенным к нему дорическим портиком, построенное по проекту архитектора Децимуса Бертона в 1827 г. В Колизее показывали панораму Лондона, нарисованную с вершины собора св. Павла, а также виды швейцарской деревни в горах и музей скульптуры. Наверху здания были устроены галереи для осмотра окрестностей.

В мае 1839 г. и Диораму и Колизей посетил великий князь Александр Николаевич.

Ричмонд (Richmond)

Одно из самых живописных предместий Лондона, возникшее на месте рыбацкой деревушки. Старый каменный дом, стоявший там, был перестроен несколько раз, в частности, королем Эдуардом III, который и скончался здесь в 1377 г. Во дворце король Ричард II каждый день устраивал обеды, на которые приглашали до 10 тысяч гостей. Многие монархи жили в Ричмондском дворце.

Генрих VII в 1497 г. перестроил старый дворец и назвал новый Ричмондом (по его имению Rychemonde).

В Ричмондском дворце королева Елизавета I неоднократно принимала русских послов (см. главу «Первые контакты»).

Дворец также много раз достраивался и увеличивался, превратившись в большую группу дворцовых зданий. Перед дворцом с давних пор расстилался зеленый луг, который так и назывался – Green, сохранившийся до нашего времени: на нем устраивались празднества, турниры, представления. Там же был и общинный выпас скота.

Во время революции почти весь дворец разрушили, и к XVIII столетию он доживал последние дни. Все, что осталось от прежнего великолепия, – это въездные ворота с гербом короля Генриха VII и помещения, предназначавшиеся для королевского гардероба.

В Ричмонде немало замечательных зданий XVII–XVIII столетий, такие как Maid of Honour Row (ряд домов фрейлин), Trumpeters’ House начала XVII в. с его внушительным портиком, обращенным к реке. В нем жил знаменитый австрийский государственный деятель Меттерних, которого заставила покинуть Вену революция 1848 г. Там его посетил Бенджамин Дизраели, известный политик, бывший дважды премьер-министром.

В Ричмонде долгое время работал театр, здание которого было построено в 1760-х гг. в северо-восточном углу Green. Знаменитый английский актер Эдмунд Кин играл на его сцене, и его дом стоял у театра. Он скончался в этом доме и был похоронен у церкви св. Марии Магдалины в Ричмонде. Здание этого театра снесли в 1884 г. и на его месте построили новое, сохранившееся до наших дней, с довольно экстравагантной внешностью – с двумя зелеными куполами, краснокирпичными стенами и сверкающими изразцами.

Каменный пятиарочный мост из Ричмонда в Туикенем, построенный в 1774–1777 гг., самый старый сохранившийся мост через Темзу.

В Ричмонде принимали русских послов, там имели загородный дом послы Российской империи, его осматривали императоры Александр I и Александр II, жил А. И. Герцен.

Сент-Джеймский дворец (St. James’s Palace)

Каждый посол иностранной державы считается аккредитованным при Сент-Джеймском дворе, так что этот дворец и по сие время является символом королевской власти в Великобритании. Провозглашение нового монарха производится именно в этом дворце.

Дворец построил король Генрих VIII на месте одноименного госпиталя, бывшего здесь еще до норманнского завоевания (т. е. до 1066 г.), потом превратившегося в убежище для прокаженных, землю которого он приобрел в 1551 г.

Вход во дворец расположен со стороны улицы St. James’s, он отмечен двумя гранеными башнями, которые, как пишет Лондонская энциклопедия, были «знакомыми ориентирами для 15 поколений жителей города». С южной части к дворцу прилегает земельный участок, где устроен парк. Более 300 лет дворец являлся главной резиденцией английских монархов. Дочь Генриха VIII королева Мария скончалась здесь, другая дочь – Елизавета I поместила свой двор во дворце. Король Карл I провел ночь перед казнью и отсюда отправился к Уайтхоллу, где перед Банкетинг-хауз (Banqueting House) построили эшафот, куда ему предстояло взойти.

После пожара Сент-Джеймский дворец восстановили, и в нем в 1814 г. поселился один из героев войны с Наполеоном маршал Блюхер, когда он прибыл вместе с русским императором Александром I в Лондон (см. главу «Александр I»).

Недалеко от дворца на Сент-Джеймской улице находится жилой дом, проект которого принадлежит одному из самых примечательных архитекторов московского модерна Уильяма Уолкота (William Walcot). Он окончил Петербургскую академию художеств, много работал в Москве: он автор гостиницы «Метрополь» на Театральной площади, хрестоматийное произведение стиля модерн.

В 1906 г. Уолкот переезжает в Лондон и становится известным архитектурным рисовальщиком. Дом № 61 на улице Сент-Джеймс – единственная его постройка в Великобритании. Он датируется 1933 г. и представляет собой творческую переработку идей английского классицизма.

Сент-Джеймский парк (St. James’s Park)

Самый старый из королевских парков Лондона площадью 90 акров (около 36 га), устроенный на болотистом месте Генрихом VIII, который охотился здесь. При Карле II парк заново спланировали, следуя идеям французского ландшафтного архитектора Андре Ленотра. Тогда проложили новые аллеи, соединили несколько маленьких прудов в один, на котором сделали остров, названный Утиным (Duck Island).

Примерно посередине озера построен мост, с которого можно любоваться самым красивым и романтичным лондонским видом на шпили, купола и башенки Уайтхолла, которые, как уверяли некоторые русские визитеры, напоминают московские…

В парке содержались стада редких оленей и птицы, а среди них пеликаны, впервые появившиеся здесь с установлением торговых и дипломатических отношений между Англией и Московией (см. главу «Свидетельства русско-британских связей»).

Сиднэм (Sydenham)

После закрытия Всемирной выставки 1851 г. ее павильон, знаменитый Хрустальный дворец (см. Crystal Palace), демонтировали, перевезли в пригород Лондона Сиднэм и собрали там в 1854 г. на высоком холме, где он в продолжение восьмидесяти лет продолжал удивлять посетителей.

Павильон использовался как концертный, театральный и выставочный зал. Ночью 30 ноября 1936 г. разразился огромный пожар, полностью уничтоживший это чудесное здание.

Любопытно отметить, что до сих пор кое-где остались остатки павильона – лестницы, линии фундаментов, скульптуры доисторических животных. Возле входа в национальный спортивный центр стоит статуя создателя Хрустального дворца Джозефа Пакстона.

Сиднэм находится на юго-востоке Лондона; в середине XVIII в. тут были открыты минеральные источники, вышедшие из моды в начале XIX в. Застроен он был в основном в XIX столетии. Здесь жили полярный исследователь Эрнест Шеклтон, изобретатель телевидения Джон Бэрд, дочь Карла Маркса Элеонора.

Сохранились впечатления одного из гостей Герцена писателя А. П. Милюкова о посещении Хрустального дворца: «Одним из приятных дней моего житья в Англии была поездка с Герценом и Огаревыми в Сиденгэм на большой музыкальный праздник в Кристальном дворце. С самого приезда в Лондон я уже слышал, что Общество Sacred harmonie устраивает концерт-монстр из произведений Генделя, которого англичане считают своим величайшим композитором, хотя он был родом немец и только жил несколько лет в Англии. Наконец, явились афиши с извещением, что 15 июня н. с. в Сиденгэмском дворце назначен Grand Handel festival, на котором исполнена будет знаменитая оратория «Мессия». Мне хотелось быть на этом празднике, и я с удовольствием принял предложение Николая Платоновича Огарева ехать вместе. Герцен сначала отказывался от поездки, но, по просьбе мадам Огаревой, согласился быть нашим товарищем. В одиннадцать часов мы были уже на железнодорожной станции у Лондонского моста, откуда отправляются поезда в Сиденгэм. Нигде я не видал такого движения, как на этом семимильном клочке рельсового пути. Так как билеты на концерт заранее продавались в Лондоне и вместе с платой за вход оплачивался и проезд, то пассажиры шли прямо на платформу, моментально наполняли вагоны, и поезд уходил; а за ним являлся другой, так же быстро забирал массу народа и мчался за первым, очищая место новому поезду с десятками вагонов. Несколько поездов шло в близком расстоянии, на виду одни у других, так что это казалось какою-то непрерывною процессиею дымящихся локомотивов, влекущих за собой длинные хвосты бесчисленных экипажей.

– Посмотрите, какая прелесть! – сказал Герцен, указывая в окно вагона.

Я выглянул. Сиденгэмский Кристальный дворец, эта довольно безвкусная громада бесчисленных стекол в чугунных скреплениях и переплетах, при блеске летнего солнца казался издали причудливым видением из волшебных сказок. Весь он, прозрачный и сияющий, походил на какую-то исполинскую игрушку, изваянную из чистого кристалла.

Несмотря на то что на праздник съехалось, как потом писали в газетах, более двадцати пяти тысяч человек, не было никакой тесноты и нарушения порядка ни при входах в трансепты, ни при занятии мест. Галереи дворца до того обширны, что в антрактах между частями оратории половина публики прогуливалась здесь без всякого стеснения. За несколько минут до начала концерта приехала королева Виктория с принцем Альбертом. При входе их все поднялись, и многотысячная масса, более с усердием, чем с уменьем и стройностью, запела «God save the Queen». Мы занимали место недалеко от прохода, и я хорошо видел королеву. Несмотря на то что в это время ей было уже под сорок лет, она казалась стройной, изящной женщиной, в полном цвете красоты. Принц также очень красивый мужчина. Они вошли в ложу и поклонились голосящей публике.

Фестиваль исполнялся в большом трансепте Кристального дворца. В глубине этой громадной залы устроен был амфитеатр, на котором помещалось две тысячи певцов и пятьсот музыкантов. Перед нижним уступом стоял колоссальный орган, в 30 футов длиною, нарочно сделанный для этого музыкального торжества. Оратория началась, как было объявлено, ровно в час…»

Император Александр II присутствовал на грандиозном празднике в Сиднэм 17 мая 1874 г., который подробно тогда описывали газеты.

В Хрустальном дворце в 1873 г. прошла с большим успехом выставка туркестанских картин В. В. Верещагина – это была его первая персональная выставка, которая имела у английской публики большой, а для художника из России вообще небывалый успех. Многие газеты и журналы опубликовали похвальные отзывы.

Собор св. Павла (St. Paul Cathedral)

Место, где стоит современный храм, известно еще с римских времен – здесь находился храм богини Дианы. Церковь построена на этом месте первым христианским королем св. Этельбертом Кентским в 604 г., а через триста пятьдесят лет ее разрушили викинги. Третий собор – св. Павел Старый – построили после 1087 г., но он сгорел в Великом пожаре 1666 г., и знаменитый архитектор Кристофер Рен построил на его месте свой шедевр – существующий собор. В 1675 г. строительство началось и закончилось через 30 лет в 1711 г. От подножья до креста 365 футов (111 м), площадь собора – 87 400 кв. футов (более 8000 кв. м).

Все время собор возводился под руководством одного архитектора, его автора, и одного строителя Томаса Стронга. Несмотря на то что под руководством К. Рена в Лондоне строилось более 50 церквей, он каждую неделю (обычно по субботам) приезжал на строительную площадку собора и осматривал работы. После одного такого визита К. Рен скончался в возрасте 91 года и был похоронен в соборе. Могила его отмечена простым черным мраморным надгробием, рядом на стене надпись по-латыни: «Lector, si monumentum requiris, circumspice» («Читатель, если тебе нужен монумент, посмотри кругом»).

В соборе похоронены адмирал Нельсон, герцог Веллингтон и многие другие известные в истории Англии деятели.

Собор – выдающееся архитектурное произведение, силуэт его давно вписался в панораму Лондона и не теряется даже в соседстве с современными высокими зданиями, такими как National Westminster Bank и странноватым «огурцом» мэрии.

Собор посещали все известные русские визитеры. Особенно торжественный прием получил здесь император Александр I (см. главу «Александр I»).

Тауэр (Tower)

Относится к числу основных достопримечательностей Лондона, которую посещали и обычные туристы, и высокопоставленные гости.

Через одиннадцать лет после битвы при Гастингсе 1066 г. и завоевания Англии норманнами король Вильгельм I приказал возвести крепость за пределами городских стен Лондона для контроля за речными путями и самим городом. Она много раз изменялась и достраивалась, но сохранила свой средневековый облик. За многовековую историю Тауэра он служил и королевским дворцом, и тюрьмой, и местом казней, и арсеналом, и обсерваторией, и государственным архивом, и монетным двором. Ныне же здесь музей и место хранения королевских регалий и драгоценностей.

Театры (Theatres)

Здесь описываются только те театры, о которых известно, что их посещали русские визитеры и путешественники и там выступали российские труппы.

Театр Дорсет гарден (Dorset Garden Theatre)

Театр, спроектированный Кристофером Реном, открылся в 1671 г. Постановки первоначально осуществлялись Томасом Беттертоном и Генри Харрисом. Здесь ставилось немало шекспировских пьес, однако, когда в результате слияния актерских трупп в 1682 г. их основной площадкой стал театр *Друри-Лейн, театр Дорсет-Гарден утратило свое значение. Последнее упоминание о нем относится к 1706 г. Известно, что его посещал царь Петр.

Театр Ее Величества (Her Majesty’s Teatre) (Haymarket)

Театр был открыт в 1705 г. После пожара 1789 г. был перестроен архитектором Михаилом Новосельским (не ясно, был ли он русским или поляком). На сцене театра выступали самые известные оперные певцы. В 1890 г. здание его снесли и в 1897 г. построили новое, значительно меньшее. В 1926 г. и 1928 г. здесь проходили представления дягилевского балета.

Театр Хеймаркет (Haymarket Theatre)

Первое здание театра было построено в 1720 г., а в 1821 г. его перестроил известный архитектор Джон Нэш. В этом театре осуществились первые постановки пьес Оскара Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» («A Woman of No Importance») и «Идеальный муж» («An Ideal Husband»).

Тотхилл-филдс исправительная тюрьма (Tothill Fields House of Correction)

Поля Тотхилл простирались между Вестминстером и Милбанком, на том месте, где теперь стоит католический Вестминстерский собор и проходит Тотхилл-стрит, сохранившая старинное название. Здесь стоял высокий заметный (toot) холм, где друиды (жрецы древних кельтов) поклонялись своим богам. На полях пасли скот, выращивали овощи и целебные травы, устраивали конные состязания, турниры, соревнования по стрельбе из лука. В 1618 г. здесь выстроили тюрьму, позже переделанную и снесенную в 1885 г.

Великий князь Александр Николаевич, будучи наследником престола в поездке по Британии, посетил эту тюрьму.

Трогмортон-стрит (Throgmorton Street)

Улица находится в Сити. Название ее произошло от фамилии сэра Николауса Трогмортона, из старинной семьи из графства Уорикшир. Он был главным банкиром в царствование королевы Елизаветы I.

На этой улице предоставили дом для русского посла Осипа Непеи, когда он прибыл в Лондон в 1557 г.

Эта улица находится в Сити позади здания Биржи, и на ней до сих пор стоит здание Drapery Hall, одной из ливрейных компаний (livery company), лондонского Сити, которые называются так потому, что в средние века члены их носили особую для каждой компании форму, ливрею.

Туикенем (Twickenham)

Берега Темзы здесь особенно красивы: зеленые поляны, купы деревьев, зеленые кусты.

Средневековое поселение находилось вокруг церкви св. Марии и речных берегов. В XVIII столетии здесь началась более интенсивная жилая застройка (улицы Монпелье-роу и Сайон-роу – Montpelier Row and Sion Row).

В Туикенеме жил поэт Александр Поуп, дом которого находился на месте современного здания школы св. Якова (St. James’s Independent School for Boys). Голубая мемориальная доска отмечает дом № 40 на Sandycombe Road, где жил знаменитый живописец Уильям Тернер.

В Туикенеме поселился А. И. Герцен в октябре 1854 г. в Bridgefield Villas (точное место неизвестно) в «превосходном» доме, в котором он жил до 27 декабря того же года, после чего он переехал в Ричмонд-хауз (Richmond House) там же в Туикенеме по дороге в Хемптон-корт.

Туннель под Темзой (Thames Tunnel)

Этот туннель соединяет берега Темзы от Ротерхайт (Rotherhithe) к Уоппингу (Wapping). Он был первым туннелем, прорытым под рекой. В связи с интенсивным развитием лондонских доков было необходимо озаботиться и устройством переправы через реку. Туннель строился по проекту и под руководством выдающегося инженера Марка Брунеля, который изобрел проходческий щит, используемый и сейчас. Устройство туннеля продолжалось очень долго – его начали строить в марте 1825 г., а открыли в апреле 1843 г. В процессе строительства наводнения, обвалы и другие несчастья значительно отодвинули время открытия.

Открытие туннеля через Темзу превратилось в настоящую сенсацию. Его считали восьмым чудом света, в день открытия туннель посетило 50 000 человек, а в первый год через него прошло более двух миллионов, но вскоре темнота и сырость перестали привлекать посетителей, и туннель с 1865 г. стали использовать в качестве железнодорожного.

Еще во время строительства туннеля его посетил наследник русского престола великий князь Александр Николаевич (см. главу «Александр I»).

Тюрьма Королевской скамьи (King’s Bench)

Суд Королевской скамьи (он назывался так потому, что заседал перед скамьей, которую занимал король) осуществлял надзор над судами низшей категории, и к нему относились несколько тюрем в разных городах.

Лондонская тюрьма, где содержались в основном должники, находилась на правом берегу Темзы в Саутуорке и была довольно либеральной, как говорили тогда, была «наиболее желанным местом для заключения». Скажем, за отдельную плату можно было отсиживать срок в радиусе трех миль от тюрьмы. В 1880 г. ее снесли.

Тюрьму 10 февраля 1817 г. посетил великий князь Николай Павлович, пожертвовавший 30 фунтов стерлингов для «нужнейших исправлений».

Уайтхолл (Whitehall)

Здания обширного королевского дворца Уайтхолл занимали значительное место между современными Чэринг-кросс (Charing Cross), Вестминстерским мостом и Сент-Джеймским парком (St. James’s Park).

От старинного королевского дворца остались только здание Вестминстер-холла (Westminster Hall) и названия двух небольших площадей у нынешнего здания Парламента – Старого и Нового Дворцовых дворов (Old Palace Yard and New Palace Yard).

Здесь в 1240 г. архиепископ Йорка приобрел небольшой дом и выстроил дворец, бывший резиденцией архиепископов и после кардинала Уолсли перешедший к Генриху VIII, назвавшему его Уайтхоллом. Король предпринял большие перестройки, и Уайтхолл стал главной королевской резиденцией, где Генрих VIII и скончался в 1547 г. Во время правления Якова I опять предполагались большие изменения, но тогда был построен только Банкетинг-хауз, прекрасное классицистическое произведение знаменитого архитектора Иниго Джонса.

Король Вильгельм III покинул Уайтхолл и переместился в Кенсингтонский дворец, так как близость Темзы влияла на его астму. Старый дворец сильно пострадал в пожаре 1691 г., а в 1698 г. сгорел дотла и уже не восстанавливался.

Уилтон-хауз дворец (Wilton House)

В сотне километров к юго-западу от Лондона по дороге к известным туристским достопримечательностям – Стоунхенджу и кафедральному собору Селисбери – находится небольшой городок Уилтон, а рядом с ним – великолепная усадьба, называющаяся так же, как и городок.

Как и многие другие усадьбы в Англии, эта превращена в музей. Владельцы – графы Пемброк – живут в ней, и в то же время большая часть дворца доступна для посещений.

Многие экспонаты музея прямо связаны с Россией. В дворцовых залах можно увидеть несколько портретов членов славной семьи Воронцовых – дипломата Семена Романовича Воронцова; его дочери Екатерины, привлекательной голубоглазой молодой женщины; сына Михаила, знаменитого русского государственного деятеля. В одном из залов дворца – русский сундучок, обтянутый кожей и обитый медными гвоздями, в галерее дворца стоят русские сани, а недалеко от них походный ящик для документов императора Наполеона, захваченный как трофей М. С. Воронцовым и подаренный им сестре. Обои в комнате дворца вытканы по образцу, привезенному из России.

В великолепном парке у раскидистого дуба видна небольшая дощечка с такой надписью: «Дуб Quercus cerris посажен 3 февраля 1818 г. великим князем Николаем, ставшим императором России».

Пемброк – старинная фамилия, происшедшая от камергера короля Генри I, который царствовал в 1100–1135 гг. Графы Пемброк владеют усадьбой Уилтон с середины XV в. – в продолжение 450 лет. Известно, что тут было аббатство, основанное в 773 г. Король Генрих VIII пожаловал монастырские земли здесь (площадью более 18 тысяч га) графу Уильяму Пемброк, который в 1543 г. начал строить большой дворец рядом с рекой Нэддер; в 1647 г. разразился большой пожар, и знаменитый английский архитектор Иниго Джонс сделал значительные пристройки к старому дому и спроектировал великолепные интерьеры, прекрасно сохранившиеся до сего времени. Мебель во дворце сделана знаменитыми мастерами Уильямом Кентом и Томасом Чиппендейлом. Графы Пемброк были покровителями искусств, и именно им Шекспир посвятил первое издание своих пьес, а по семейному преданию, во дворе Уилтон-Хауз труппа актеров во главе с Шекспиром впервые представила комедии «Двенадцатая ночь» и «Как вам это понравится». Во дворце находится одна из лучших в Великобритании коллекций предметов искусства – картины Луки Джордано, Риберы, Рубенса, Хальса, Рембрандта, Питера и Яна Брейгелей, Рейнольдса, греческие и римские скульптуры из коллекции кардинала Мазарини. Здесь демонстрируется самая представительная коллекция Ван Дейка в частном собрании.

В поместье Уилтон побывали все английские монархи, начиная с королевы Елизаветы I, а в 1818 г. ее посетил будущий император, великий князь Николай Павлович.

Парк дворца великолепен, в нем несколько садовых павильонов и фонтанов, а также копия моста итальянского архитектора Палладио, перекинутого через реку Нэддер. Он был построен одним из графов Пемброк, практикующим архитектором. Мост Палладио был весьма популярен во многих странах – в Англии существуют целых три копии его, а русским он знаком по так называемому Сибирскому мосту в Царском селе. Палладианский мост в Уилтоне обратил на себя внимание Уинстона Черчилля, незаурядного художника, чья картина выставлена во дворце. Чета Черчиллей бывала в Уилтоне до Второй мировой войны, а во время войны во дворце находился штаб южной группы войск перед высадкой союзных войск в Нормандии.

Нынешний владелец этого великолепного имения Генри Герберт, 17-й граф Пемброк, 14-й граф Монтгомери и 6-й барон Герберт, наследовал имение в 1969 г. и приложил много сил и средств для его поддержки, реставрации и развития: тут действует большое и процветающее садовое и цветочное хозяйство, проводятся образовательные программы для детей, концерты, а залы дворца сдаются под театральные постановки и разного рода мероприятия.

Уэлбек-стрит (Welbeck Street)

Улица находится в центре Лондона, недалеко от торговой Оксфорд-стрит. Название ее обязано местечку Уэлбек в графстве Ноттингемпшир, где жили родственники владельцев земельного лондонского участка.

Появление улицы относится к 1720 г. На ней жили многие известные британцы – в частности, писатель Энтони Троллоп в доме № 34.

На этой улице в продолжение многих лет находилась Русская православная церковь (см. главу «Русская церковь»).

Фенчерч-стрит (Fenchurch Street)

Древняя улица Сити; при раскопках на ней нашли кельтские урны и римские мостовые. На улице сохранилось здание таверны, «Elephant» («Слон») которое оказалось так крепко, что пережило Великий пожар 1666 г. (в 1826 г. перестроено). На этой же улице находится первый железнодорожный вокзал в Сити (Fenchurch Street Station), открытый в 1841 г. Тогда в вагоны впрягались лошади и тащили поезд вверх по склону, а обратно требовалось только их толкнуть, и дальше они двигались силой тяжести. Вокзал перестроили в 1935 г., и сейчас он обслуживает немних пассажиров в утренние часы.

На улице Фенчерч в доме купца Диммока в 1557 г. поселили первого русского посла Осипа Непею (см. главу «Первые контакты»).

Фрогнэл (Frognal)

Живописный район в Хэмпстеде. Название его, встречающееся в документах впервые в 1372 г., производят от слова «лягушка» (frog). Известно, что здесь в давние времена (до 1000 г.) была ферма, потом деревня. В XVIII в. эти места славились целебным воздухом, и многие лондонцы отдыхали здесь.

В Фрогнэле и на многих улицах вокруг жили известные политики и деятели искусств.

В доме № 108 жила балерина Тамара Карсавина. Дом ее, сплошь закрытый вьющимися растениями, сохранился и отмечен мемориальной доской.

Фулем (Fulham)

К западу от лондонского района Челси находится район Фулем, в котором с VIII столетия находился дом епископа Лондона. Здесь было несколько отдельных поселений, в XIX в. соединившихся в одно. Это место считалось большим огородом и фруктовым садом Лондона, остатки которого еще сохранялись до начала ХХ в., особенно в районе улицы Фулем плейс-роуд (Fulham Palace Road).

Дворец Фулем (Fulham Palace) был резиденцией епископов Лондона с 704 по 1973 г. Самые старые части его здания датируются XV столетием, он много раз перестраивался. Во дворце находится богатейшая библиотека и архив. Епископский дворец окружен прекрасным парком.

Во дворце в 1689 г. побывал царь Петр (см. главу «Петр I»).

В Фулем 24 ноября 1858 г. переезжает из Патни, с другого берега Темзы, А. И. Герцен и нанимает дом Парк-хауз на Перси-кросс (Park House, Percy Cross), а с ним сад и «большой огород». В том доме начались работы по изданию «Колокола». Герцен и Огарев жили здесь до мая 1860 г. (см. главу «Эмиграция»).

На улице Фулем-роуд в доме № 30 жил и 2 августа 1914 г. скончался эмигрант Ф. В. Волховский (см. главу «Эмиграция»).

Хайгейтское кладбище (Highgate Cemetery)

Находится на севере города, недалеко от районов Хемстед и Хорнси. Здесь в XIII в. находилась небольшая деревня на холме, через которую проходила проезжая дорога с таможенными воротами (отсюда и название Highgate – ворота на вершине). Уже в XIX в. около церкви св. Михаила разрослось Хайгейтское кладбище, освященное в мае 1839 г. Вскоре оно стало одним из престижных. Здесь могилы писательницы Джордж Элиот, философа Герберта Спенсера, издателя герценовских журнала и газеты Николаса Трюбнера, философа и экономиста Карла Маркса, чей уродливый, как характеризует его Лондонская энциклопедия, бюст резко выделяется среди других надгробий.

Хаммерсмит (Hammersmith)

Район этот, впервые упоминаемый в 1264 г., находится на западе Лондона, название его, вероятно, произошло от слов hammer – молоток и smithy – кузница, хотя есть и другие объяснения[305].

С давних времен его пересекали важные дороги, шедшие из Лондона на запад, и сейчас тут проходят загруженные транспортом магистрали, и только прибрежная часть у Хаммерсмитского моста представляет собой тихую и красивую местность – «привлекательный оазис», где, как пишет Лондонская энциклопедия, много домов XVIII в.

В этом районе жил один из тех русских юношей, которых послал Борис Годунов для обучения в Англии в 1616 г. – «Микифорка Олферьев сын Григорьев» (см. главу «Первые контакты»).

Харли-стрит (Harley Street)

Название этой улицы сделалось нарицательным для обозначения дорогого и модного врача – «доктор с Харли-стрит».

Улица, названная по имени землевладельца Эдмунда Харлея (графа Окфордского), была обычной небольшой улицей, но со временем, примерно с 1845 г., на ней поселились врачи.

Но, правда, кроме них на улице жили художники Д. Тернер, А. Рэмзи, известный геолог сэр Чарльз Лайелль, политический деятель, премьер-министр в годах Уильям Гладстон, астроном сэр Джон Гершель.

Российский посол И. М. Симолин поселился в доме № 36 на Harley Street (второй дом от угла левой стороны, если идти от Weymouth St.). Этот дом за 6000 фунтов приобрела казна, и, таким образом, впервые русские послы получили постоянную резиденцию. Здесь некоторое время жил граф Семен Романович Воронцов.

Хрустальный дворец (Crystal Palace)

Это здание явилось павильоном и в то же время своеобразным экспонатом Всемирной выставки, проходившей в Лондоне в 1852 г., организованной по инициативе мужа королевы Виктории принца-консорта Альберта, живо интересовавшегося вопросами новой техники и совершенствования образования.

Именно Великобритания, «мастерская мира», провела первую всемирную выставку – страна занимала первое место в создании и производстве промышленной продукции. Это была самая богатая страна мира, товары из Великобритании пользовались огромным спросом везде – их техническое превосходство было неоспоримым.

Для павильона выставки выбрали проект Джозефа Пакстона, основанный на принципиально новой концепции сборных типовых элементов из железа и стекла, которые изготавливались на разных заводах и собирались на строительной площадке в Лондоне. Благодаря такой технологии здание площадью 74 400 кв. м было смонтировано за неслыханно короткий срок – три с половиной месяца.

Для строительства предоставили место в южной части Гайд-парка (с обязательством после окончания работы выставки демонтировать павильон и привести все в надлежащий порядок).

В то время, когда привычными были массивные, монументальные формы зданий, украшенные пышными декоративными деталями, появление огромного, высокого и протяженного здания, в то же время легкого, похожего на сверкающий кристалл, пронизанный светом и воздухом, было чем-то вроде шока. Оно получило название Crystal Palace – Кристальный дворец или, как его чаще называли в России, Хрустальный дворец.

Павильон вызвал буквально поток восхищенных отзывов в прессе. Писатель Уильям Теккерей назвал его «дворцом для сказочного принца», а побывавший в Лондоне историк Луи Блан написал, что в этом здание «было что-то волшебное, в нем была какая-то идея величия, таинственная и неожиданная, которая вас сразу охватывала. Общий вид его был вместе и очарователен и величествен»[306].

Это уникальное здание знаменовало собой революцию в архитектуре и, несмотря на многие попытки, так и не было превзойдено.

Выставку открыли 1 мая 1851 г. В Хрустальном дворце разместилось более 13 км выставочных стендов; в выставке приняли участие около 14 тысяч представителей из многих стран мира. За пять с половиной месяцев работы выставки ее посетило более 6 миллионов человек.

Россия также принимала участие – она представила меха и художественные изделия. Лондон тогда посетили многие русские туристы, которые оставили отзывы в современной печати.

Доходы от выставки вдвое превысили расходы, и на эти деньги распланировали местность к югу от Гайд-парка, построили дороги, возвели здания музеев и концертного зала, названного позднее Альберт-холлом.

После закрытия выставки Хрустальный дворец демонтировали и перенесли в пригород Лондона Сиднэм.

Хэмпстед (Hampstead)

Одно из самых живописных мест Лондона. Оно расположено на севере города, на возвышенности, большая часть которой не застроена, – это так называемый Hampstead Heath площадью около 800 акров (320 га). Впервые Хэмпстед, название которого произошло, вероятно, от фермера-сакса, очистившего часть леса для своего homestead – усадьбы, фермы, упоминается в Х в.

В 1564 г. на вершине холма установили сигнальный огонь, который должен был зажечься в случае высадки испанской Армады. С давних времен Хэмпстед был для горожан синонимом чистого воздуха. В XVIII в. Хэмпстед стал модным местом: тут открылись минеральные воды, скачки, таверны, чайные и кофейни. В 1725 г. Дэниел Дефо отметил, что Хэмпстед превратился из небольшой деревни в почти что город.

В Хэмпстеде жили многие известные британские писатели, артисты, художники, политические деятели: Голсуорси, Уильям Питт, Байрон, Китс (музей), Уэллс, Уилки Коллинс, Джон Констебль, Ромни, Зигмунд Фрейд, Рабиндранат Тагор, Уильям Хогарт, Уильям Блейк, Альфред Теннисон и многие другие. Карл Маркс жил и скончался в Хэмпстеде на Мейтланд-парк-роуд, № 41.

Тут снимал дом Александр Герцен, жил знаменитый анархист и геолог князь Петр Кропоткин, здесь выбрала себе дом знаменитая балерина Анна Павлова: она приехала в Англию в 1912 г. и купила дом Айви Хауз (North End Road, Ivy House).

В ратуше Хэмпстеда (Town Hall) на улице Белсайз Парк Роуд (Belsize Park Road) в 1916 г. происходила регистрация брака будущего советского наркома иностранных дел М. М. Литвинова с англичанкой Айви Лоу (Ivy Low).

Борис Анреп, известный мозаиками в здании Банка Англии, Национальной галерее, Вестминстерском соборе и многих других зданиях в Англии, имел мастерскую в Хэмпстеде.

Хэмптон-Хорт (Hampton Court)

Большой дворец, полный исторических воспоминаний и, как говорят, призраков. Так много событий происходило здесь, что можно было бы написать целую книгу о нем (что и было неоднократно сделано). Это не только значительный мемориал, но и замечательный памятник нескольких этапов развития английской архитектуры. Вокруг дворца простирается большой парк, полный красивых видов, перспектив, аллей, клумб; там же был и лабиринт, и виноградник.

Старинное поместье было приобретено Томасом Уолси (Thomas Wolsey) в 1514 г., как раз перед тем как он стал кардиналом и лордом-канцлером Англии, он начал строить дворец, в которым было только для гостей 280 комнат. Когда же он вышел из фавора короля Генриха VIII, в надежде вернуть свое положение, Уолси подарил дворец королю, но тщетно – в 1529 г. все его имущество было реквизировано, а он был арестован и скончался.

Генрих VIII, получив дворец, еще его увеличил (герцог Вюртембергский, посетивший дворец в 1590 г., записал в дневнике: «Это самый великолепный и самый величественный роскошный дворец в Англии и, более того, во всех других королевствах»), а королева Елизавета I расширила сад, посадив там такие редкие растения, как картофель и табак.

Многие монархи жили в этом дворце, и даже суровый Кромвель провел в нем последние свои годы.

В конце XVII в. Кристофер Рен предпринял крупные переделки в новом модном стиле. Перестройки и в особенности изменения интерьеров продолжались в XVIII и XIX в.

Дворец посещали многие русские. Здесь в доме в дворцовом парке жила великая княгиня Ксения Александровна и ее родственники.

Челси (Chelsea)

Один из районов Лондона на западе, считающийся весьма престижным. Раннее упоминание о названии той местности содержится в сообщении о том, что король Мерсии (одного из королевств на Британских островах) собирал синод здесь в 787 г., а также в известии о постройке церкви в 799 г.

Челси получает прозвище «деревня дворцов»: король Генрих VIII, герцог Норфолкский, граф Шрусбери имеют здесь свои дворцы. В Челси жили многие известные деятели.

Челси известно своим домом для солдат-ветеранов (the Chelsea Hospital), основанным королем Карлом II. Здания построены архитектором Кристофером Реном в 1692 г. Дом этот до сих пор функционирует – там живут 420 ветеранов. На участке его ежегодно проводится очень популярная цветочная выставка. К юго-западу находится Национальный военный музей. Рядом в XVIII в. находился популярный развлекательный сад Ранели (Ranelagh Gardens), соперничавший с садом Воксхолл (Vauxhall).

По берегу Темзы идет улица Чейни-уок (Cheyne Walk). Этот район был выбран послом России князем Александром Михайловичем Голицыным, который в 1755–1760 гг. жил в доме № 15 на этой улице (см. главу «Русские послы»).

Петр Первый посетил в Челси госпиталь для солдат-ветеранов в 1698 г. (см. главу «Петр I»), как и император Александр I в 1814 г. (см. главу «Александр I»).

В декабре 1852 г. Герцен приезжает сюда на улицу Чейни-роу (Cheyne Row) в дом № 24 для встречи с «мудрецом из Челси», как прозвали знаменитого историка и философа Томаса Карлейля (см. главу «Эмиграция»).

В Челси, на улице Тайт-стрит, № 9 (9, Tite St.) жили видный деятель русского эмигрантского движения в Великобритании Ариадна Тыркова и ее муж, известный журналист Гарольд Вильямс (см. главу «Эмиграция»).

Чизуик (Chiswick)

В этом лондонском районе находится один из самых известных английских особняков в стиле классицизма, образцом которому послужила вилла Ротонда в Виченце великого итальянского архитектора Палладио. Внук владельца поместья Ричард Бойль (1694–1753), молодой лорд Берлингтон (Burlington) отправился, как это было принято тогда, в «Большой тур» по Европе с обязательным посещением Италии. В своих путешествиях по Италии он увидел эту виллу, и она настолько очаровала его, что лорд построил в 1725–1729 г. такую же в своей усадьбе под Лондоном.

Надо сказать, что он был совсем необычным лордом; его прозвали «графом от архитектуры», настолько он увлекался проектированием и постройками, что превратился в настоящего профессионала. В начале своей архитектурной деятельности лорд Берлингтон построил общежитие в Вестминстерской школе (Westminster School) и виллу для фельдмаршала Джорджа Уейда на улице Олд Берлингтон-стрит (Old Burlington Street).

Дом в Чизуике использовался владельцем для размещения там его коллекций – картинной галереи, библиотеки и для встреч с друзьями: в этом доме бывали писатель Джонатан Свифт, крупный чиновник в адмиралтействе, автор интереснейшего дневника Сэмуел Пипс, композитор Георг Фридрих Гендель, поэт и драматург, автор «Оперы нищих» Джон Гей.

После кончины лорда Берлингтона в 1753 г. вилла перешла к герцогам Девонширским, которые устраивали здесь многолюдные приемы. Самым великолепным был прием 8 июня 1844 г., на котором присутствовали русский император Николай I, король Саксонии Фредерик Август, супруг королевы Виктории принц-консорт Альберт и с ними более 700 гостей.

Особняк Чизуик-хауз служил и летним домом для Эдуарда, принца Уэльского; когда в 1874 г. император Александр II посетил Великобританию, принц Уэльский пригласил его именно сюда.

Впоследствии усадьбу превратили в дорогой частный санаторий; потом он был приобретен Советом графства Миддлсекс и открыт для посещения как музей.

Чипсайд (Cheapside)

Улица в Сити. Название отнюдь не означает, как можно было бы подумать, что-то вроде «дешевой улицы», то есть той, на которой продаются дешевые товары: оно произошло от староанглийского слова ceap или chepe, что означает «рынок». Здесь находился главный рынок средневекового Лондона. Рядом жили пекари на Бред-стрит (Bread Street, Хлебная улица), молочники на Милк-стрит (Milk Street, Молочная улица), торговцы птицей на Полтри-стрит (Poultry Street), сапожники на Кордуейнер-стрит (Cordwainer Street; cordwain – козлиная кожа), рыбные торговцы на Фрайдей-стрит (Friday Street Пятничная улица; пятница считалась днем рыбного базара). Тот, кто родился в местности, где слышны колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу (Saint Mary-le-Bow) на этой улице, считается настоящим лондонцем.

Одного из русских послов, Герасима Дохтурова, прибывшего в Лондон в 1645 г., чтобы сообщить о кончине царя Михаила Федоровича и воцарении Алексея, поселили на этой улице (см. главу «Первые контакты»).

Чэринг Кросс-роуд (Charing Cross Road)

Название произошло от староанглийского слова cierran, то есть поворот – дорога в этом месте действительно поворачивала, а крест был воздвигнут в память королевы Элеаноры, скончавшейся в 1290 г. Погребальная процессия, двигавшаяся к Вестминстерскому аббатству, останавливалась 12 раз, и на месте остановок воздвигались кресты. Последний такой и был поставлен в Лондоне, примерно на том месте, где сейчас стоит статуя короля Карла I на Трафальгарской площади. Крест был восстановлен в 1863 г. и установлен перед вокзалом Чэринг-кросс.

Улица следует от Стренда до перекрестка с Оксфорд-стрит. Северная часть ее называлась Хог-лейн (Hog Lane), потом Краун-стрит (Crown Street). На Хог-лейн находилась греческая церковь, построенная в 1677 г. Иосифом Георгиренесом, архиепископом острова Самос (см. главу «Русская церковь»).

Чешем-плейс (Chesham Place)

Улица была застроена в 1831 г. и названа по загородной усадьбе Chesham богатой семьи Лаундс (Lowndes) в Бэкингемпшире, которой и принадлежала здесь земля.

На южной стороне площади, на углу с улицей Лайалл-стрит (Layall Street), дом № 30–31 был построен для посольства Российской империи (см. главу «Здания посольства»).

В центре небольшой площади, в огороженном сквере, в который могут входить только жители окрестных домов – статуя «Флора» (1978) скульптора Фрица Кенига.

Эктон (Acton)

Район на западе Лондона, недалеко от Чизуик (Chiswick). На улице Вудхерст-роуд, в доме под № 13 (13, Woodhurst Road) с 18 ноября 1893 г. жил Петр Кропоткин, один из основателей анархистского движения и известный географ.

В Эктоне находился Феникс-театр режиссера Федора Комиссаржевского. Впоследствии кинотеатр «Одеон».

Эпсли-хауз (Apsley House)

Дворец опутан паутиной нескольких проездов, наполненных автомобильным транспортом. Нынешний адрес его Пикадилли, № 149, а вот раньше он имел уникальный адрес: Number One, London (Лондон, дом № 1), так как он был первым при въезде в город из ворот таможни на дороге из деревень Найтсбридж (Knightsbridge) и Кенсингтон (Kensington). Тут находится музей национального героя Великобритании герцога Веллингтона; часть здания на третьем этаже использует нынешний герцог Веллингтон.

Артур Уэлсли, из славного древнего рода, первый герцог Веллингтон, родился в 1769 г., окончил элитную школу в Итоне, участвовал в военных действиях в Индии, был членом парламента и прославился в войнах против Наполеона. Именно он одержал победу в битве при Ватерлоо. Побывал в России с поздравлением Николая с восшествием на престол в 1826 г. В Великобритании он занимал пост премьер-министра. Железный герцог (Iron Duke), как прозвали его, был исключительно популярен.

Особняк построен в 1771–1778 гг. по проекту архитектора Роберта Адама для Генри Бетхерста, барона Эпсли, лорда казначейства (министра финансов), о котором говорили, что он считался наименее успешным министром в продолжение всего XVIII столетия. Первоначально это было сравнительно небольшое здание, которое значительно расширено архитекторами Бенджамином и Филиппом Уайаттами (Wyatt), которые добавили внушительный красивый коринфский портик на арках.

В 1810 г. дом стал принадлежать маркизу Ричарду Уэлсли (Wellesley), старшему брату герцога, который и приобрел дом у брата в 1817 или 1820 г. и с тех пор владел им. Он скончался в этом доме в 1852 г. На его похоронах собрался, можно сказать, буквально весь Лондон.

На обедах герцога, проводившихся в годовщину сражения при Ватерлоо – они так и назывались ватерлооскими обедами – присутствовали сотни гостей (эти обеды проходят и по сию пору).

В 1947 г. дом был подарен государству 7-м герцогом Веллингтоном, а в 1952 г. здесь открыли музей, где демонстрируются подарки Веллингтону – большая коллекция картин и великолепные образцы прикладного искусства, среди которых преподнесенные герцогу императором Николаем I пара больших порфировых позолоченных канделябров с малахитовым столом. В коллекции музея находится и золотая табакерка, подаренная Александром I.

В этом доме побывал великий князь Николай Павлович в свой первый приезд в Великобританию (см. главу «Николай I»), в свой неожиданный визит в 1844 г. император Николай вел переговоры с герцогом и другими политическими деятелями, пытаясь склонить их к поддержке войны с Турцией.

Отрывки из путевых заметок

«Когда путешественник осмотрит многие предметы замечательного города,.. тогда он неизбежно согласится, что Лондон действительно есть первый город в Европе».

(Д. А. Милютин)

Посольство Г. С. Дохтурова

13 августа 1645 г. из Москвы отправился длинный обоз, направлявшийся через Ростов, Ярославль, Вологду в Архангельск. Ехал царев гонец Герасим Семенович Дохтуров в сопровождении переводчика, священника и слуг в дальние края – в Англию. Он должен был возвестить королю Карлу I о кончине царя Михаила Федоровича и восшествии на престол царя Алексея Михайловича.

Посольство привезло и редкий документ «Роспись городу Лундану и всей аглинской земли» – это было первое описание Лондона. Роспись сочинена, возможно, переводчиком посольства Федором Архиповым.

Роспись городу Лундану и всей аглинской земли

В том Аглинском государстве, городе Лундане и в ыных городех и в деревнях зимы нет, николи не живет – все лето. И овоши всякие родятся по дважды годом, и в зимную пору сады все зелены стоят у них, а снегу николи не бывает. А хоромы стройны добре, полаты каменныя о шти и о семи житьях и боле, а кои деревянные, и те своиные[307] стороны выбилены, а иные выписаны всякими притчами, а крыты черепицею, а иные свинцом, а внутре стены и подволоки[308] выписаны травами и всякими притчами[309]. А улицы все мощены каменем. А мы стояли на большей улице, имя Чип-сайд[310], а двору имя нашему Золотой ключ. А у ворот повешен золотой ключ, а на том дворе 27 полат жилых, кроме сеней и переходов.

И всяких чинов люди хлеб купят с торгу на всякой день много, и всякой харч купят с торгу на всякой день, а иново нечево не держат. А хлеб ядят все пшеничной белой, а черново не держат. Мясо и рыбу и всякой харч купить дорого. А воды у них на всякой улице приводные, ис реки трубы[311] и на дворы на колодези и с колодезей на поварни привожены. А дворы у них держат всякие люди из найму, а наем дают большой. А на котором дворе мы стояли, и от того двора найму кумпаниею на полгодишное время 100 руб. А земля их всем изобильна: серебра много безчисленно, и всяких товаров. А бораны у них купят по 3 руб. и больши, а в ыную пору и плече[312] купят по 1 руб. А шерсть на баранах велика и мяхка, а из той шерсти делают сукна дорогие, и те сукна идут во все государства, окраме их Аглинской земли, сукон не делают дорогих. А быки у них велики, промеж рог по сажени, а купят их рублев по 40 и боле. А лошади у них без хвостов, отсекают и с рипицею, а возят на них на телегах на одной лошаде пуд по 70, а телеги о дву колесах, а колеса велики и толсты.

А нищих не водят слепых, милостыни просить все идут возле стены и, пришед к ним, у всякого двора или лавки и станет, покамест он просит, лавки у всякого двора.

Да в том же государстве и в ыных городех и в деревнях, звон неудобсказаем[313], звонят мудростию заводными колесами, а звонят псалмы Давыдовы и тонцы всякие[314]. А у кого лучится свадьба или пир, и в ту пору звонят из найму и тонцы всякие, а по мертвых звенят по вся ж недели, и переменные псалмы звонят. А у которой черни[315] мы стояли, и тот звон добре хорош, на всякой день сами колокола звонят без людей; и тонцы всякие переменные по вся недели. А во всем Лундане черней больше 300, а у всякие часы; а черни все каменные, камень белой, делом столь хороши, ни умом сметить человеческим, а кругом окончины все стекольчатые большие цветные. А иные черни вдоль величиною на версту, а иные и боле. А город Лундан вдоль по реке по Темзе стоит 15 верст, а около ево большаго города стена земляная толстая, а около ево посадов и всего города стена земляная ж. А на реке Темзе зделан мост каменной[316], а на мосту по обе стороны стоят дворы великия и торги всякия. А по конец того мосту – двор великой, в ыспод – ворота с мосту, а на дворе – полаты высокие, а на полатах – копья, а на копьях многия человеческия головы, кои казнят за веру и за измену, кои с королем вместе. А вера у них недобра, посту николи не бывает, и поститися никогда не знают. А при короле, сказывают, что вера была лутче, король веровал папежскую веру[317], и оне королевскую веру выводят. А при нас деялось у них, на Светлой недели в четверток, у ково были папежские веры иконы, и оне собрали те иконы из всего государства и свозили на одно место, на улицу Чип-сайд, блиско нашево двора. А при короле был на том месте крест большей, и после короля сломили. И свозили на то место много икон и крестов золотых и сребрянных, и служылых людей приставили всех, и как парламент ис черни поехали домов, и велели те иконы исколоть и зжечь служилым людем. И служывые тотчас приступили и стали иконам наругатися, как искололи все, и склали на огонь, и сожгли. И заповедали во всем государстве, чтоб в тое веру нихто не веровал, а хто будет станет веровать и найдут иконы, и тому казнь жестокая.

Да в том же граде Лундане зделан двор добре хорош, украшен, а имя ему Енчайжн[318], а на том дворе всякие узорочья. Вверху торгуют, а в ысподи сходятся на всякой день торговые люди по дважды днем; а изо всех государств и городов вести приходят на тот двор, и гуляют на том дворе торговые люди один час, проведывают вести и росходятца. А никакова двора у них не узнаешь только не по клейму: у всякого двора повешены клейма у ворот разные, потому-что сряду дворы стоят тесно, а дворы делом одинаки, от улицы стен нет, все сряду окончины стекольчатые.

Да в том же граде Лундане потешной двор, а на том дворе много львов и всяких зверей. Да на том же дворе индейской кот величиною з борана, а шерсть багрова на нем. Да на том же дворе индейская мышь величиною з дворовую собаку, да индейская змея сажени с четыре, и всяких диковинок и зверей московских много ж.

Да в том же граде Лундане зделан двор для бедных людей, которые остаются от отца и матери меньши 15 лет, и емлют тех на тот двор, поят и кормят миром, и платье дают готовое, и постели и поварня про них, и повары устроены. И приставлены к ним мастеры, учат их в грамоте и всяким мудростям и промыслом, а девкам тож, мастерицы учат в грамоте и всяким мудростям. А платье делают доброе разным цветом. А как доростут до 15 лет и выучатся всему, емлют их с тово двора торговые люди, а больши 15 лет на том дворе не держат. А дворового человека больши 7 лет не держат никакова человека, а как отживет 7 лет, и тому человеку воля куды хочет. А люди у них все учены в грамоте, мущины и женьшины во всей Земли, а попы у них многим языком умеют. А платье у них во всей Земли носят одинаков, – все доброе сукна, кои ратные люди, а торговые люди – все отласное да бархатное, да камчатое все дорогое платье. А в лавках товаров стоит много всяких и числа нет. А владеют домами жены, и мужем владеют, а жены мужей честнее.

А по воскресениям у них торгу нет никогда, все богу молятца, и воскресение почитают честно, а в ыные дни до полуночи седят со свечами, у них свечи во всем в граде у всякого двора. А питье у них все в земли доброе, всегда пиво пьют ратные люди, а квасу и воды не пьют. А кабаки держат всякие люди, хто захочет. А кабаки у них дворы большие, и всякие люди на кабаки ходят: и бояре и торговые люди пиры и столы делают. На кабаках, хто захочет начевать, и постели всякому, и за все платят деньгами.

А люди у них добре ласковы во всей Земли, любительны. А извощики у них держат кочи[319], а кочи рублев по 70 и по 100, внутре у них стены обиты и подушки все бархатом и камкою и отласом, а колеса кругом железом окованы, возят на дву лошадях.

А воровства у них никакова нет, а буде кто зворует и украдет хотя что невеликое, и тех людей вешают. А хто солжет, и тому скрозь язык проденут веревку и выводят на улицы, а руки и ноги роспетлят и водят по всем улицам, да ставят, чтоб всякой видел.

А посуды у них держат во всей Земли оловянные, а богатые кои люди, у тех серебряные да золотые, потому что у них серебра много и золота и олова, а деревянных посуд нет. Всем их Земля изобильна: хлебом, и деньгами, и всякими дорогими товары, и узорочьями.

А нам, руским людем, во граде честь воздали большую, а кумпаниею делали нам стол вместо королевскаго стола о Петрове заговинье в суботу, и гостей было всяких много бояр и торговых людей, а питья и ежи столь много, что и числа нет; а сказали Герасиму Семеновичи толмачи стал тот стол в 60 руб.

А грамоту имал Герасим Семенович на четвертой неделе Петрова поста, июня в 13 день у парламента в Восминстере[320]. И ездили с ним вся кумпания, говорнар[321], а ездили в кочах, а кочи все снарядные, а под всякою кочею по 6 возников для славы, а от нашего двора до Восминстера 4 версты. И как приехали к Восминстеру и вышли из кочей, и повели нас вверх по лесницам высоко, а по десницам на обе стороны стоят служилые люди с оружьем. И привели нас в полату, и та наряжена добре хорошо, стены обиты коврами дорогими, а серед полаты – королевское место, а у королевского места ковры высажены жемчугом и камением драгим, и на стулах подушки тож жемчюгом и камением драгим. И посадили Герасима Семеновича возле королевское место, а в другую полату обвестили боярам и повели нас, где седят большие бояра 12 человек[322]. И как мы вошли в ту полату, и та полата украшена добре хороше, и бояра седят кругом по местам на подушках, а середь полаты королевское место. А как мы пришли, и оне все седят, лишь только один стал речник[323], кой от всех речи говорит. И Герасима Семеновича посадили возле королевское место, и он, Герасим, поседя немного, стал говорить государеву титлу. И как проговорил, и оне стали подавать грамоту, и Герасим грамоты не принял и стал говорить: у нас де тово не ведется, что седя грамоты подавать, у нас де и сам государь царь божий, как станет грамоту подавать послу или посланнику, и он, государь, станет с места; а вы де стать не хотите, а я де грамоты не прийму. И наш толмач сказал речнику, и речник – боярам, и оне стали все и подали грамоту. И пошли мы не той полаты, а грамоту взяли да понесли во весь парламент, где седят 600[324]. А нас вели в ыную полату, и та полата украшена також, как и прежние. И поседели немного, и принесли от парламента королевскую державу, и повели нас, а державу понесли перед нами. И как мы шли, где седит парламент, и нышли в ту иолату, и оне все 600 стали и шляпы сняли. А седят по местам кругом, место места выше и доверху – все люди, а середь полаты место, где седит речник, от всех речи говорит, и дал Герасиму Семеновичю место. И он, поседя немного, стал говорить государеву титлу, а что толмач речник говорит, а речник весь парламент, и подали грамоту Герасиму Семеновичю, и грамоту принял, и поехали.

А Восминстер велик горазно, кругом боле версты. а высок столь, что умом не мочно сметить, а крыт свинцом, а в ысподи под ним торги всякие.

А чернь ту, где кладутся короли и бояре, и та чернь велика гораздно, и делом хороша, а длиною полверсты, а поперег верста, а все камянь белой, и высота гораздо, а звон столь хорош, что и в ум невместимо человеческой, нигде нет такова звону.

Н. А. Демидов.

Побывал в Англии в 1771 г. во время путешествия по Европе.

Англия

15 [мая 1772 г.]. Вставши весьма рано, наняли яхту для переезда морского перешейка, а между тем ходили по городу, пока приготовлялся нам съестной запас на судно. Город Кале построен при заливе сего имени противу Дувра. Получа от коменданта сего города паспорт, и снабдившись потребным перебрались на яхту, договорясь в цене с капитаном, отвалили от берегу, и при благополучном ветре плыли с не большим 5 часов, где от трясения каретного, отдыхали и пользовалися разными представляющимися видами смотря на оба берега; наконец пристали в Дувр, и выходя из судна окружены были не малым числом зрителей любопытствующих нас видеть, и работниками, кои спрашивали, не надобно ли нам что-нибудь нести. Здесь примечено было не малое различие, как в одеянии, так и во всех ухватках между Французами и Англичанами столь блискими соседами.

Вышед на берег, отослали наши чемоданы и сундуки по обыкновению для осмотру в таможню, а сами между тем ходили в кантору менять Французския деньги на банковые Английские билеты к банкиру называемому Мене, от него ходили по городу, он поселен на самом берегу залива против Кале в 7 малых милях с четвертью расстоянием. Здесь содержатся от партикулярных контор пакетботы, или яхты для переезда в Кале и в Остенде. Город Дувр есть один из числа пяти портовых городов.

Пришед на постоялой двор пополдничали и нарочно за столом Английского потребовали пива, за тем что во Франции ни за что найтить его не можно по притчине Контребанды; а между тем нам запрягли почтовых лошадей, и увязав принесенные сундуки из таможни в хороших каретах поехали по дороге, какой желать лучше не можно. Она не вымощена, а насыпана песком с мелкими камешками, гравье называемыми, и столь хорошо убита, что ни в какое ненастное время грязна не бывает. К тому же всем телегам для тягостей употребляемым запрещено иметь возы узкие для того, что широкие ее убивают и сглаживают, а не портят и не делают калей, которыя обыкновенно на немощенных камнем дорогах видимы бывают, к тому ж положен и указной вес, сколько должно класть на телегу, для наблюдения сего в воротах сделаны весы, коими в одну минуту узнать можно, сколько кто везет весом; от сего происходит, что дорога никогда не портится, да и лошади не надсаживаются.

Почтовыя кареты, которыя держат на почтовых дворах, подобны нашим, их продают сот от семи до осьми, мы взяли одну четвероместную для людей; а лошади такие, какие у нас за лучших покупаются.

Таким образом посредством гладкой дороги, проворной и скорой езды, и притом на хороших лошадях перебежали в короткое время шеснатцать миль и приехали из Дувра в город Кантербури, куда приехавши за светло смотрели Кавалерского полка хороших лошадей, оне все серые в яблоках числом для тысячь двух сот человек, потом ходили по городу. Он почитается столицею Графства Канского, нарочито пространен стоит на реке Стуре.

Кантербури древнейший город в Англии, как у нас Новгород, в нем резиденцию имеет Примас всей Англии и первой Епархии; из всех украшающих прежних зданий, осталась только одна, нарочитой архитектуры, Соборная церьковь.

16-го. Из Кантербури выехали в 9 часов; поутру ночевав на преизрядном постоялом дворе. Переехав с небольшим в семь часов пятьдесят семь миль, прибыли в Лондон в половине пятаго часа, я пристали к нашему священнику Г. Сомборскому[325], при министерстве здесь находящемуся. Он нас немедленно проводил в нанятую для нас квартиру, в улице Кондит стрит[326] называемой, по близости Господина Мусина Пушкина Министра Российского Императорского Двора, живущего в Вестминстере.

17-го. Переночевав, ездили к Господину Пушкину, коему вручили рекомендательное письмо от Графа Никиты Ивановича Панина. Он нас принял очень ласково, и звал к себе в Ричмонд обедать потому, что двор тогда там находился. На другой день то есть.

18-го. Ездили по городу и смотрели все его знатные строения.

Город Лондон, как всем уже известно, есть столица Великобритании, и наибогатейший и цветущий как знатною торговлею, так и великолепным зданием. Чрез него протекает превеликая река Темза, или Тамис, и делает его наиспособнейшим для отправления торговли городом. В него из-за трех сот миль привозят с изобилием дров и уголья каменного, несмотря на то, что по близости довольно оных имеется.

Сей город считается числом жителей не менее Парижа, и несравненно отличествует в Европе военным флотом, разными науками, особливо математическими художествами и полезным рукоделием.

Улицы его все освещены бывают по ночам посредством фонарей, поставленных на столбах не в дальном между собою расстоянии.

Подле Дворца находятся два прекрасные парка Сейн-Жимсис* и Геид парк[327] называемыя.

Для переписки в городе, и за несколько миль от него, можно посылать письма в вес одного фунта, заплатя за них только одну Аглинскую монету пенсу или пенни около двух копеек на Российския деньги.

Здесь так как и в Голландии отдают на страх корабли и домы от пожару за умеренную цену.

Биржа, стоящая на берегу Темзы, составляет огромное строение; где собирается пошлина со всех судов, приходящих из чужих краев.

Чрез Темзу построены три моста весьма твердой и прочной Архитектуры. Один называется Лондонским, другой Вест-Минстерским, а третий Блакфрияр.

Подле Лондонского мосту сделана пирамида[328] в память бывшаго при Карле втором пожара в 1666 г., в которой сгорело 13 200 домов.

Биржа построена весьма хорошей архитектуры с Королевскими внутри двора статуями. В нишах средняго жилья находится множество богаделен, содержимых на иждивении частных людей, а гошпитали гораздо лучше выстроены, нежели Королевской дворец.

Город Лондон разделяется на два, на Сите старой, где весьма узкия улицы, и на Винст-Минстер, построенной широкими улицами, которыя для пеших по обеим сторонам выстланы с повышением диким камнем, от чего на них и во время ненастья грязи не бывает.

Сего числа заежжали и в Академию художеств, потому что она тогда была отворена. Мы в оной видели труды Аглинских художников, картины живописцов, чертежи архитекторов и статуи рещиков, о коих можно сказать без пристрастия, что оные в сих художествах и разных выдумках, выключая математику, с Французами равняться не могут.

19-го. Были во многих лавках и заходили по близости в соборную церьковь святаго Апостола Павла. Сия церьковь с наружи огромностию, великолепием, и прочим сооружением архитектуры, резною и железною чрезвычайною работою не уступит никакому знатному в Европе зданию. Их можно почесть только две: святого Петра в Риме и здешняя. Естьли кто их разсмотрел с примечанием, тот ни на какия уже другая церькви дивиться не будет.

На фронтоне находится барелиев, высеченой из камня, изображающей проповедь святого Апостола Павла. Двери, украшенныя мраморною обделкою, представляют некоторый места из священной истории. Вся железная работа дверей окончана и выработана с удивительным терпением; а особливо при входе на крилосе и кругом хор купала; здесь чрезвычайно хорошая живопись Иакова Торонгиля, из первых Аглинских живописцов, какие были прежде, а позолота кругом олтаря соединена с лапис Лазули. В пределе, где читаются утренния молитвы, находятся золотые сосуды, а пол во всей церькве мраморной.

Перед церьковью на восток поставлена статуя Королевы Анны на пиедестале с четырьмя народами: Великобританиею, Францией, Ирландией и Америкою.

Как фигуры, так и статуя сделаны все нарочито хорошо из мрамора.

Сказывали нам, что все сие здание в сорок лет окончил славной Архитектор Христофл Врен, и вся работа произведена при одном каменного дела мастере Стронге[329]. Она имеет 500 футов длины, и с портиком по другую сторону 249 ширины, а в окружности 2292 фута. На верьху поставлен крест вышины в десять футов.~~~

24-го. Ходили смотреть церьковь Игуменства Вест-Минстерского называемого, оно славно своими древностями, архитектурою, коронованием и похоронами Королей Великобританских, также гробницами Великих мужей, кои здесь находятся: именнож Невтонова, и Милтонова известных в Европе людей, первой в математике, а другой в стихотворстве преимущественно прославились, а последний особливо книгою «Потерянной Рай»; они оба могут назваться украшением Англии; также живописца Шевалие Кнеллера, Архитектора Врена, построившего Соборную церьковь, Милорда Стангопа, бывшаго посланником в Испании, который в 1708 г. взял Порт Магон на Средиземном море, великолепная гробница его украшена большою пирамидою из Египетского полированнаго мрамору чрезвычайною резною работою, пристойно его званию, заслугам и достоинству. Другая сделанная иждивением публики морскому Капитану Корнвалю, прославившемуся храбростию прогиву французов на море в 1743 г.; где он и жизнь свою скончал. Гробница посвященная беспримерному стихотворцу Шакеспиру, сооруженная на счет публики, хорошего вымышления.

25-го. Ходили в крепость, или по Аглински называемую башню[330]. При входе виден написанной над воротами лев, где их и живых показывают, также барсов, леопардов, рысей, орлов, обезьян и других зверей и птиц. Здесь в первом и одном еще месте нашли мы, что барсы плодятся в Европе.

Здесь также находится монетной двор, где делают золотыя, серебреные и медныя деньги и всякий медали. ~~~

26-го. Ездили смотреть сухопутную гофшпиталь, называемую Шелсея[331], великолепное здание на самом лучшем положении места при реке. Между оною и домом находится увеселительной сад для прогуливания с прудами и каналами. Здесь содержатся Офицеры и солдаты престарелые и увечные, неспособные более продолжать их службу отечеству; на одной стороне с прихода в середнем и главном жилье находится превеликая зала, где все они обедают, а по другую сторону церьковь. Флигели в четыре этажа, в них две залы, и 26 горниц жилых, весьма чисто содержанных. Двор весь вымощен камнем, посредине его поставлена медная статуя Короля Карла второго на белом мраморном пиедестале.

Солдаты сего инвалидного дому носят мундир красной с синим подбоем. Им вся одежда, белье, пиша и дрова идет казенное; также и на мелкия издержки даются сверьх того особливыя деньги.

Отсюда заезжали в Ботанической Сад[332], где видели превеликие кедры, и другая в оранжерее произрастения.

В вечеру были в Ренела[333], строение чрезвычайно хорошее, сделанное на подобие круглой залы, в стенах ниши, в коих можно сидеть, разговаривать, пить чай, кофе, мороженое и другие напитки; да и находятся всякия холодныя кушанья у содержателей. Притом можно пользоваться музыкою вокальною и инструментальною. Она освещена множеством маленьких хрустальных лампад, обвешенных по стенам гирландами. Здесь збирается лучшее дворянство и купечество; ибо цена для простого народа довольно велика; за вход платится пополу гинеи с человека…

28-го. Смотрели морскую гофшпиталь[334]. Строение огромное, кое может почесться в числе первых н лучших города Лондона зданий, состоящее в двух флигелях, идущих к реке; посреди оных находится церьковь и зала, в коей плафон хорошей живописи, изображаюший Короля Вильгельма третьего, Королеву Марию, Его Супругу, Королеву Анну, Георгия первого с Королевою в царском одеянии, с знаками, пристойными Королям Великобританским и с корабельными орудиями, что все чрезвычайно хорошо написано и собрано. Над дверьми вместо наддверных картин, в картуше большими золотыми литерами написаны имена тех добродетельных людей, кои дали вкладу в сей инвалидной морской дом, или гофшпиталь, в коем содержится матросов от двенатцати до пятнатцати тысячь человек.

Сего здания нижнее жилье украшено Дорическим орденом, а верьхнее Коринфическим; фасада же к реке резною редкою работою. Позади его находится превеликой зверинец с аллеями и Королевским домом, на верьху которого обсерватория; в оной живет астроном Королевской и содержит самонаилучшие телескопы.

Отсюда ездили до места, называемого Шута Рзгиль[335]. Оно стоит на превысокой горе на берегу реки, откуда весь город и кругом миль на пятнатцать видно; где мы в большом доме и обедали.

29-го. В вечеру были в ваксале[336], которой аллеями и выгодным местоположением делает наипрекрасной сад. Он начинается в семь часов, а кончится в одиннатцать; во все сие время поют певицы и певцы, и дают концерт; и как скоро станет смеркаться, то иллюминуется весь фонарями, развешенными на деревьях и в аллеях гирландами. Посредством превеликого от оных освещения, можно в нем прогуливаться с удовольствием и приятностию в хорошую погоду, лучше несравненно вечером, нежели днем, затем, что тогда беспокоит сильной жар; естьли же пойдет дождь, то от сего сделаны для защишения крытыя аллеи. В десять часов на полчаса перерывается музыка, и все собрание обращается смотреть удивительным искусством из жести сделанной каскад, тогда представляется гора с выпуклыми камнями, обросшими от времени травою и деревьями, между коих падает с великим стремлением и шумом вода, которая в некоторых местах разделилась на малые биющиеся ручьи; в других видны замерзлый от холоду сосульки. Все сие столь живо уподоблено, и такая обманчивая мечта, что почти с натурою распознать не льзя; что за редкость почесть можно. После сего восхищающаго зрелища продолжается с полчаса музыка, потом ужинают или разъезжаются.~~~

31-го. Обедали у нашего Священника господина Самбурского, а после ездили прогуливаться в Королевской сад, Кензинстон называемой, с Королевским домом весьма хорошо построенным[337].

Сие место очень красиво прудами и рощицами. Здесь находятся Китайская пагода, или капище на подобие наших высоких колоколен, но только с тою разницею, что на каждом оной ярусе с наружи в округ обвешена колокольчиками, от которых во время ветров бывает звон; разные храмики, развалины, острова с стадами, пасущимися по зеленеющим пригоркам и лугам; что все представляет наиувеселительное зрелище. Сады его на четыре мили простираются, и всегда летом по вечерам находится в них великое множество народа. Знатные и лучшие люди съезжаются сюда в шесть часов; во Дворце нашли мы нарочито знатныя картины и пребогатая обои. Здесь встретились мы с Послами: Датским, Цесарским и Нунциусом Папским Фагнером, бывшим в нашей армии Волонтером; также и с Италиянскою Маркизою Лепри; и с ними во все время проходили с удовольствием.

Июнь

1-го. Прогуливались в Гейд-Парке. Он гораздо более прочих парков, и присоединен к Кинзиштону; увеселения сего парка привлекают множество господ обоего пола, прогуливаться верьхом, и в каретах, и пользоваться здоровым воздухом. И действительно пространное сие место разными пригорками, зеленеющими лугами, прохладными рощами, аллеями, обширными прудами, извивающеюся речкою составляет наивыгодное и приятнейшее гульбище, тем наипаче, что находится внутри города.~~~

10-го. Поутру в 11 часов, ходили в церьковь слушать обедню, после гуляли в парке Сеин Джимжис[338], или парк Святаго Иакова. Он в окружности имеет две мили, и в приятных взору аллеях прогуливание простирается на тысячу шагов в длину. Там виден канал, наполняющейся из под земли водою приливом и отливом реки Темзы. Местоположение сего парка наиприятнейшее тем наипаче, что он стоит подле Дворца и всегда найтить в нем можно собрание знатных людей, особливо в летней вечер, где сходятся воспользоваться воздухом и разговорами. Здесь во всех публичных гульбищах кланяются только один раз, то есть, поклоняся одиножды, после хотя много раз проходить будешь или говорить с первою Миледи, но не снимая шляпы.~~~

15-го. Поутру ездили по лавкам, а к вечеру собиралися, и приуготовлялись в наш возвратной путь.

Россиянин в Англии

Опубликовано в журнале «Приятное и полезное препровожденияе времени» (приложение к «Московским ведомостям»). М., 1796. Части 9, 11, 12.

По предположению Ю. М. Лотмана, высказанному им в книге «Сотворение Карамзина», автором этих записок был В. Ф. Малиновский, который был «заметным лицом» в окружении С. Р. Воронцова.

Будущий первый директор Царскосельского лицея Василий Федорович Малиновский (1765–1814) окончил Московский университет и был послан в русское посольство в Лондоне в то время, когда его возглавлял С. Р. Воронцов. Малиновский писал «Рассуждение о войне и мире», протестуя против войн и призывая к вечному миру. Вот несколько положений автора этого незаурядного сочинения, которые вполне могут быть повтороены и сейчас, спустя двести лет после их написания: «Приобретения через воины подобны высоким постройкам, несоразмерным основанию здания. Они отваливаются сами и подвергают здание опасности разрушения»; «Покуда не истребится война, нет надежды, чтобы народы могли жить в изобилии и благоденствии»; «Александр, Цезарь, Тамерлан, Чингисхан… Мы должны молить бога, чтобы избавил нас от сих великих людей»; «Война заключает в себе все бедствия, коим человек по природе своей может подвергнуться, соединяя всю свирепость зверей с искусством человеческого разума».

Над этой книгой Малиновский работал в загородном доме Воронцова в Ричмонде.

Отрывки из писем одного путешественника

Лондон 31 октября 1789 года.

Я уже в Лондоне. – Первое пребывание мое здесь прошлого года было так непродолжительно, как будто бы я совсем не был в Англии. Теперь же я надеюсь долго пожить между любимым мною народом, и не ограничу любопытства своего одним Лондоном; но побываю и в других городах. Щастие человека положил я предметом исследований моих во все течение жизни, и потому хочу видеть на самом деле Аглинские нравы и обычаи, которые так много превозносят, и тебе, как другу, буду сообщать свои замечания, применяя их к пользе наших соотечественников, без того они не могли б иметь ничего привлекательного, ибо Англия сама по себе столь многими описана. Ты часто будешь читать совсем посторонния рассуждения. Как, на пример, пока я никуда не выходил, пока еще ничто Аглинское меня не поразило, берусь за перо, и начертываю тебе мысли, в дороге меня сопровождавшие.

Лондон, 16 декабря 1789.

Аглинское Воскресенье

Два раза был я в здешней церкви, как для любопытства, так и для приучения уха к здешнему выговору. – В Воскресенье собираются в одиннадцать часов утра к обедне, которая оканчивается в час. – В три часа вечерня, и обе заключаются проповедью. – Священники здешние читают их по тетрадям натуральным голосом, и отнюдь не на распев, но порядочно, без крику, без жестов и без всяких коверканий, разве только иногда тихо указывают рукою. – Слушатели никакого шуму не делают, и не разговаривают совсем; а в случае необходимости молвят шептом слово. – Могу сказать беспристрастно, что здесь в церквах наблюдается благочиние отменное. – Воскресенье препровождают совершенно по-христиански. Не играют ни в карты, ни танцуют, ни поют песен, и не работают. В этот день не бывает театральных увеселений и никаких зрелищ, и все лавки заперты.~~~

Ученые и надгробные памятники

Лондон, 20 генваря 1790.

Я продолжаю осматривать здешния достопамятности, и почти не проходит ни одного дня, чтоб не видал чего-нибудь достойного любопытства. Между прочим был я два раза в здешней соборной церкви, Вестминстер-Абе[339] называемой. Это огромное здание старинной архитектуры. Здесь хоронятся здешние Короли и знаменитые люди. Тут множество гробниц, достойных внимания по старине и по изящности своей. Приятнее ж всего видеть в одной церкви с Королями великолепные надгробные памятники ученых людей, не породою, богатством и чинами славных, но личными достоинствами, которыя без сомнения суть лучшее и истинное украшение природы человеческой, хотя и не везде так думают.

Ученые люди, предпочитающие упражнение в науках всем средствам, которыми снискивается щастие, в иных землях провождают свой век в бедности и унижении, и тем натурально отвращают других следовать по их стезям. Но естьли где они могут проводить свою жизнь в спокойном достатке, и надеются, хотя после смерти, достойных почестей от своих соотечественников, там состояние ученых, конечно, не будет презрено и избегаемо, как одно из последних и нещастнейших.

Здесь теперь между учеными наиболее славится Гибонс, сочинитель Римской Истории. Публика его так обогатила, что он живет, как знатный господин, и оттого не перестает писать. Кто ж не захочет здесь быть ученым?

Сей предмет, конечно, достоин внимания. Великие люди в учености делают честь всему народу. Целыя государства со временем исчезают как тень, но имя просветителей человечества остается навсегда бессмертным.

Уважение Агличан к соотечественникам своим, отличившимся дарованиями, превосходит всякое вероятие. Они больше всех почитают Невтона и Шакспира, которой изображен во весь рост, опершись одною рукою на урну, а другою указывал на стихи, начертанные там из его сочинений. Невтон представлен размышляющим.

После сих монументов достопамятнейшее видел я восковые статуи королевы Елисаветы и других Государей и Государынь, и Лорда Чатама[340]. Сия последняя так искусно сделана, что не в дальнем расстоянии можно ошибиться и подумать, будто бы он жив. – Лорд Чатам в отменном почтении у Англичан. Он был славный министр, патриот и оратор, и недавно умер. Нынешний первой Министр Пит[341], его меньшой сын, которому от роду 32 года.

Монумент молодого Генерала Вольфа, убитого в последнюю войну, в Америке, отменно хорошо выработан из белого мрамора. Правительству стоит он больше ста тысяч рублей на наши деньги.

Между монументами богатых людей приметил я два. Один молодой девицы, которая, уколовши себе палец, изошла кровью, и оттого умерла. Она изображена во весь рост. Другой представляет жену в руках своего мужа. Он старается отвратить стрелу, которую пускает в нее смерть, выходящая из пещеры, которая представлена под их ногами. Работа отменно хороша.~~~

П. И. Макаров.

15 августа 1795 года.

Колумбовы спутники, увидя Америку, кричали: берег! берег!, а я, приближаясь к Лондону, твердил тихонько: Лондон! Лондон!

Наслышка и чтение приучили меня с ребяческих лет моих представлять себе сей город царем других городов, образцем всего хорошего, и сценою великих романических приключений.

Мы подъехали почти к самым воротам Лондона – и глаза мои искали Лондона. Я оглядывался на всех своих товарищей, и с духом беспокойным спрашивал: «Не это ли вторая Столица мира?»

Лондон, лежащий на плоском месте – покрытый вечным туманом – не радует издали взоров путешественника. – Я проехал несколько улиц, и не видал ни одного великолепного здания. – Сердце мое упало. Вообразите нещастного, который вместе с пробуждением теряет одним разом все милыя мечты свои: – я похож был на сего нещастного.

Привезли меня в маленькой трактир – на улице Пикаделли – два шага от Геймаркета[342].

Прежде всего надлежало нанять лон-лакея[343]: это стоит нашими деньгами два рубля в день.

Потом надобно было надеть на себя с ног до головы все новое – и чрез час явились у меня[344] башмаки, чулки, галстук, шляпа, и пр., кроме трости, с которою в Лондоне не ходят.

Важные, глубокомысленные англичане столько привязаны к моде, что смеются над бедным иностранцем, если он покажется на их улицах в том наряде, в котором приехал, хотя бы фрак его был скроен рукою славнейшего Парижского портного. – Здесь малейшее отступление от обычая, в рассуждении одежды, почитается в обществе непростительною виною.

Я хотел, севодни же идти смотреть город, но дорога чрезвычайно меня утомила: принужден, не дождавшись вечера, лечь спать. Прощайте, друзья мои! завтра напишу еще что-нибудь.

16 Августа.

Лондон город преобширной! – мало сказать преобширной, беспредельной – пропасть, которая должна со временем поглотить всю Англию! – Представьте себе два города и несколько деревень, которыя, беспрестанно распространяясь, напоследок сближились и составили один Лондон. С тех пор сей город страшно прибавляется. Лет сорок тому назад не было в нем и тридцати тысяч домов; а ныне более ста тысяч – и слишком милион жителей!! Что из него наконец выдет? Большие столицы великое зло в Государстве. Лондон окружностью почти равен с Москвою; и нет пустырей, и все домы под одну кровлю. Вероятно ли вам покажется, что в сем городе трактиров под разными названиями, и вообще всех публичных мест, где за деньги едят и пьют, более шести тысяч? и что почтовых Контор в разных местах есть до трех сот? Словом сказать: Лондон превосходит величиною все города в свете, и даже Париж. – Но кто хочет наслаждаться жизнию, тому надобно жить в Париже, а не в Лондоне.

До девяти часов утра в трактире моем все еще спали; и я принужден был, дожидаясь других, сидеть как арестант в своей комнате: таков образ жизни в Англии! редкой дом найдешь, где бы вставали прежде; ремесленники даже начинают работать очень поздно, и то прежде позавтракав хорошенько. Обедают в мещанских домах в два часа, в купеческих в три, в четыре и позже, а в знатных никогда прежде пяти.

В одиннадцать часов я был уже на улице.

Лучший способ ходить по Лондону, пока еще не узнал его, есть купить план города; что я и сделал. Здесь не возможно заплутаться; одна преширокая улица, называемая Оксфорт-стрит[345], которая простирается во всю длину города, меняя свое название от расстояния до расстояния, и множество прекрасных регулярных площадей, всегда выведут на дорогу. Везде для пешеходцев плиты, на которые ни один извощик не смеет взъехать, естьли не хочет, чтобы народ изуродовал его. – В Лондоне, кажется, все внимание обращено на выгоду людей небогатых.

Строение не хорошо; нет таких зданий, как в Париже, или в Петербурге; нет огромных домов, даже Дворец Королевской кажется снаружи конюшнею. Домы все кирпичные, очень гладко складены, ничем не обмазаны, построены на скорую руку, и весьма не прочно; обыкновенная высота их два этажа, редко три, и никогда более. Крыльца все с улицы; кареты не взъезжают на двор. Наружныя створчатыя двери всегда изнутри заперты; кто придет, тому надобно стукнуть превеликим медным кольцом, которое висит на дверях, и служит вместо колокольчика. Слуге не позволяется стукнуть более одного раза, всякому другому более двух раз, а хозяин возвещает свое пришествие троекратным ударением.

Но естьли в Лондоне бедны домы – разумеется, бедны для Лондона – то напротив того улицы прекрасны: все чрезвычайно широки (по крайней мере в новых частях), все прямы, исключая старого города; все вымощены чрезвычайно хорошо, и оттого ни в какое время не бывают очень грязны. Здесь под всяким домом видишь лавки с большими стеклянными дверьми, всегда по вечерам освещенные богатыми хрустальными паникадилами, или жирандолями – лавки, в которых товары с превеликим искусством все выложены напоказ; особливо серебряныя и стальныя вещи делают и при сиянии солнца и при освещении ночном прекрасной вид! блеск обработанного металла ослепляет зрение. А как при том улицы уставлены фонарями, и наполнены во всякое время пешеходцами мущинами и женщинами – весьма чисто одетыми, а особливо весьма чисто обутыми – то вся сия совокупность представляет картину поразительного великолепия.

Надобно путешествовать, чтобы не иметь предубеждений. Руской, которой не выезжал из своего отечества, уверен, что Петербург прекраснее всех городов на свете. Я сам так думал, но Лондон меня переуверил.

Я уже успел видеть на здешних улицах одну из любимых сцен Англинского народа, драку, или лучше сказать кулачной поединок: сцена отвратительная для всякого благонравного и чувствительного человека! Избитого снесли с места замертво. Полиция не имеет власти удерживать таких драк, лишь только бы бойцы не имели при себе никакого оружия, кроме рук своих: это одна из привилегий Англинской вольности – одна, на которую Министры не нападают.

С одиннадцати часов утра бегал я до самого вечера; жадное мое любопытство гоняло меня из места в место; обедал у Ресторатера; заходил часто отдыхать то в кофейные домы, то в конфектные лавки, и возвратился в свой трактир весьма доволен.

Теперь не имею ничего более вам сообщить; запечатываю письмо свое, и посылаю его на почту. Желаю искренно, чтобы вы, друзья мои, провождали время с такою же приятностью, с какою я провел его в первые два дни с моего сюда приезда. Обнимаю вас от всего сердца! Адрес мой…

23 Августа.

После моего последнего к вам письма располагался я употребить еще несколько времени на обозрение Лондонских улиц; но кошелек мой напомнил мне, что есть у меня дело понужнее. Надобно вам знать, что я предприял путешествие в Англию без рекомендательных писем, без товарища, не зная Англинского языка – и без денег. Не считаю четырех сот марок, полученных мною перед отъездом моим из Гамбурга от Г. К-са, и которых едва стало мне доехать до Лондона. – Отсюда вижу, как вы хмурите брови; отсюда слышу, как называете меня ветреным: но, друзья мои! всякому своя судьба! Вам определено наслаждаться в домах своих, всеми удовольствиями семейственной жизни; мне – быть скитающимся странником с душою всегда беспокойною, всегда растерзанною – и еще более беспокойною, естьли долго остаюсь на одном месте. Рейналь написал, что путешественник не может быть добрым гражданином: не знаю; но уверен, что он может быть добрым человеком – честным и чувствительным; словом сказать, достойным вашего дружества.

Я всегда имел правило, путешествуя, посещать везде Руских Священников; они по большой части люди умные, и зная хорошо землю, в которой уже давно живут, могут на многое быть полезными. Следуя сему правилу, пошел я к Г. С-ву[346]. Лон-лакей был моим проводником. Постучался раз, постучался два; потерял терпенье, и, наконец, стучался до тех пор, пока слуга выбежал стремглав осведомиться о неугомонной особе, которая столь неучтиво дерзала нарушать спокойствие господина его. Ввели меня в комнату, очень хорошо прибранную, и чрез несколько минут явился ко мне человек довольно молодой, довольно недурной, высокого роста, стройной, статной, осанистой, одетой с величайшим старанием, но без всякого оказания неприличного щегольства; словом сказать: молодой, хорошо воспитанной Лорд – и сей Лорд был Г. С-в, Руской Священник при Посольстве.

Когда я сказал ему о своем положении в Англии, то он советовал мне перебраться из трактира в какой-нибудь Пансион, и послал одного из церковников к своему знакомцу, Англичанину, имеющему дом за городом, в части, называемой Чельза[347], узнать, нет ли там для меня помещения. Между тем мы разговаривали. С-в человек очень умной, знает хорошо Латинской язык, говорит по-Французски, по-Немецки, по-Англински и (если не ошибаюсь) по-Итальянски, – много читал, и сам переводит и сочиняет. Он любит Англичан до чрезвычайности; зато и Англичане любят его. Не думаю, чтобы он захотел жить где-нибудь в другом месте, кроме Лондона. В продолжение разговора нашего скоро я почувствовал, что признавшись в недостатке денег, сделал большую нескромность. Между тем посланной его возвратился с удовлетворительным ответом. – и Г. С-в имел на этот раз осторожность проводить меня сколько же учтиво, как принял.~~~

В продолжение времени много раз имел я случай благодарить в душе своей Г. С-ва за то, что он свел меня с таким хозяином, которого честностью, ласкою и попечениями обо мне не могу довольно нахвалиться. – И так, видите, друзья мои, что посещение Рускому Священнику (хотя этот Священник и не похож на других) все-таки принесло некоторую пользу.

Н. М. Карамзин

Он пробыл в Англии примерно месяц – с начала июня по начало июля 1790 г.

Лондон. В шесть часов утра сели мы в четвероместную карету, и поскакали на прекрасных лошадях по Лондонской дороге, ровной и гладкой.

Какия места! какая земля! Везде богатые, темнозеленые и тучные луга, где пасутся многочисленныя стада, блестящия своею перловою и серебряною волною; везде прекрасныя деревеньки с кирпичными домиками, покрытыми светлою черепицею; везде видите вы маленьких красавиц (в чистых, белых корсетах, с распущенными кудрями, с открытою снежною грудью), которыя держат в руках корзинки, и продают цветы; везде замки богатых Лордов, окруженные рощами и зеркальными прудами; везде встречается вам множество карет, колясок, верховых; множество хорошо одетых людей, которые едут из Лондона и в Лондон, или из деревень и сельских домиков выезжают прогуливаться на большую дорогу; везде трактиры, и у всякого трактира стоят оседланныя лошади и кабриолеты – одним словом, дорога от Дувра до Лондона подобна большой улице многолюдного города.

Что, ежели бы я прямо из России приехал в Англию, не видав ни Эльбских, ни Рейнских, ни Сенских берегов; не быв ни в Германии, ни в Швейцарии, ни во Франции? – Думаю, что картина Англии еще более поразила б мои чувства; она была бы для меня новее.

Какое многолюдство! какая деятельность! и притом какой порядок! Все представляет вид довольства, хотя не роскоши, но изобилия. Ни один предмет от Дувра до Лондона не напомнил мне о бедности человеческой. ~~~

Верст за пять увидели мы Лондон в густом тумане. Купол церкви Св. Павла гигантски превышал все другая здания. Близь него – так казалось издали – подымался сквозь дым и мглу тонкой высокой столп, монумент, сооруженный в память пожара, который некогда превратил в пепел большую часть города. Через несколько минут открылось потом и Вестминстерское Аббатство, древнее готическое здание, вместе с другими церквами и башнями, вместе с зелеными, густыми парками, зверинцами и рощами, окружающими Лондон. – Надобно было спускаться с горы: я вышел из кареты – и смотря на величественный город, на его окрестности и на большую дорогу, забыл все. Естьли бы товарищи не хватились меня, то я остался бы один на горе и пошел бы в Лондон пешком.

На правой стороне, между зеленых берегов, сверкала Темза, где возвышались бесчисленный корабельныя мачты, подобно лесу, опаленному молниями. Вот первая пристань в свете, средоточие всемирной торговли!

Мы въехали в Лондон.

Лондон, Июля… 1790.

Париж и Лондон, два первые города в Европе, были двумя Фаросами[348] моего путешествия, когда я сочинял план его. Наконец вижу и Лондон.

Если великолепие состоит в огромных зданиях, которыя, подобно гранитным утесам, гордо возвышаются к небу, то Лондон совсем не великолепен. Проехав двадцать или тридцать лучших улиц, я не видал ни одних величественных палат, ни одного огромного дому. Но длинныя, широкия, гладко-вымощенныя улицы; большими камнями устланныя дороги для пеших, двери домов, сделанныя из красного дерева, натертая воском и блестящия как зеркало; беспрерывный ряд фонарей на обеих сторонах; красивыя площади (Squares), где представляются вам или статуи или другие исторические монументы; под домами богатыя лавки, где, сквозь стеклянный двери, с улицы видите множество всякого роду товаров; редкая чистота, опрятность в одежде людей самых простых, и какое-то общее благоустройство во всех предметах – образуют картину неописанной приятности, и вы сто раз повторяете: Лондон прекрасен! Какая розница с Парижем! Там огромность и гадость, здесь простота с удивительною чистотою; там роскошь и бедность в вечной противоположности, здесь единообразие общего достатка; там палаты, из которых ползут бледные люди в раздранных рубищах: здесь из маленьких кирпичных домиков выходят Здоровье и Довольствие, с благородным и спокойным видом – Лорд и ремесленник, чисто одетые, почти без всякого различия; там распудренный, разряженный человек тащится в скверном фиакре, здесь поселянин скачет в хорошей карете на двух гордых конях; там грязь и мрачная теснота, здесь все сухо и гладко – везде светлый простор, не смотря на многолюдство.

Я не знал, где мне преклонить свою голову в обширном Лондоне, но ехал спокойно, весело; смотрел и ничего не думал. Обыкновенное следствие путешествия и переездов из земли в землю! Человек привыкает к неизвестности, страшной для домоседов. Здесь есть люди: я найду себе место, найду знакомстве и приятности – вот чувство, которое делает его беззаботным гражданином вселенной!

Наконец карета наша остановилась; товарищи мой выпрыгнули и скрылись. Тут вспомнил я, что и мне надлежало итти куда нибудь с своим чемоданом – куда же? Однажды, всходя в Парижской Отели своей на лестницу, поднял я карточку, на которой было написано: Г. Ромели в Лондоне, на улице Пель-Мель, в 208 нумере, имеет комнаты для иностранцев. Карточка сохранилась в моей записной книжке, и друг ваш отправился к Г-ну Ромели. Вспомните анекдот, что один Француз, умирая, велел позвать к себе обыкновенного духовника своего; но посланный возвратился с ответом, что духовника его уже лет двадцать нет на свете. Со мною случилось подобное. Г. Ромели скончался за 15 лет до моего приезда в Лондон!.. Надлежало искать другого пристанища: мне отвели уголок в одном Французском трактире. «Комната не велика (сказал хозяин), и занята молодым Эмигрантом; но он добрый человек, и согласится разделить ее с вами». Товарища моего не было дома; в горнице не нашел я ничего, кроме постели, гитары, карт и… a black pair of silk breeches[349]. С которыми отправился Йорик во Францию, как известно.. В ту же минуту явился Английской парикмахер, толстый флегматик, который изрезал мне щеки тупою бритвою, намазал голову сапом и напудрил мукою… я уже не в Париже, где кисть искусного, веселого Ролета[350] подобно Зефиру навевала на мою голову белейший ароматный иней! На мои жалобы: ты меня режешь, помада твоя пахнет салом, из пудры твоей хорошо только печь сухари, Англичанин отвечал с сердцем: I dont understand you, Sir; я вас не разумею! И большой человек не есть ли ребенок? Безделица веселит, безделица огорчает его: толстой Лондонской парикмахер грубостью своею как облаком затмил мою душу. Надевая на себя Парижской фрак, я вздохнул о Париже, и вышел из дому в задумчивости, которая однакожь в минуту рассеялась видом прекраснейшей иллюминации… Едва только закатилось солнце, а все фонари на улицах были уже засвечены; их здесь тысячи, один подле другова, и куда ни взглянешь, везде перспектива огней, которые вдали кажутся вам огненною, беспрерывною нитью, протянутою в воздухе. Я ничего подобного не видывал, и не дивлюсь ошибке одного Немецкого Принца, который, въехав в Лондон ночью и видя яркое освещение улиц, подумал, что город иллюминован для его приезда. Английская нация любит свет, и дает Правительству миллионы, чтобы заменять естественное солнце искусственным. Разительное доказательство народного богатства! Французское Министерство давало пенсии на лунной свет; гордый Британец смеется, звучит в кармане гинеями, и велит Питту[351] зажигать фонари засветло…

Кто скажет вам: шумный Лондон! тот, будьте уверены, никогда не видал его. Многолюден, правда; но тих удивительным образом, не только в сравнении с Парижем, но даже и с Москвою. Кажется, будто здесь люди или со сна не разгулялись, или чрезмерно устали от деятельности, и спешат отдыхать. Естьли бы от времени до времени стук карет не потрясал нерв вашего слуха, то вы, ходя по здешним улицам, могли бы вообразить, что у вас залегли уши. Я входил в разные кофейные домы: двадцать, тридцать человек сидят в глубоком молчании, читают газеты, пьют красное Португальское вино; и хорошо естьли в 10 минут услышите два слова – какия же? уouг health, gentleman! ваше здоровье! Мудрено ли, что Англичане славятся глубокомыслием в Философии? они имеют время думать. Мудрено ли, что Ораторы их в Парламенте заговорив не умеют кончить? им наскучило молчать дома и в публике.

Спокойствие моих ушей давало полную свободу глазам моим заниматься наружностию предметов, особливо лицами. Женщины и в Лондоне очень хороши, одеваются просто и мило; все без пудры, без румян, в шляпках, выдуманных Грациями. Оне ходят как летают; за иною два лакея с трудом успевают бежать. Маленькия ножки, выставляясь из-под кисейной юбки, едва касаются до камней троттуара; на белом корсете развевается Ост-Индская Шаль; и на Шаль, из-под шляпки, падают светлые локоны. Англичанки по большой части белокуры; но самыя лучшия из них темноволосыя. Так мне показалось; а я, право, смотрел на них с большим вниманием! Взглядывал и на Англичан, которых лица можно разделить на три рода: на угрюмыя, добродушный и зверския. Клянусь вам, что нигде не случалось мне видеть столько последних, как здесь. Я уверился, что Гогард[352] писал с Натуры. Правда, что такия гнусныя физиогномии встречаются только в низкой черни Лондонского народа; но столь многообразны, живы и разительны, что десяти Лафатеров[353] не достало бы для описания всех дурных качеств, ими изображаемых. Франтов видел я здесь гораздо более, нежели в Париже. Шляпа сахарною головою, густо-насаленные волосы и виски до самых плеч, толстой галстук, в котором погребена вся нижняя часть лица, разинутый рот, обе руки в карманах, и самая непристойная походка: вот их общий приметы! Не думаю, чтобы из тысячи подобных людей вышел один хороший Член Парламента. Борк, Фокс, Шеридан, Питт, в молодости своей верно не бегали по улицам разинями.

Скажите, друзья мои, нашему П.[354], обожателю Англичан, чтоб он тотчас заказал себе дюжину синих фраков: это любимый цвет их. Из 50 человек, которые встретятся вам на Лондонской улице, по крайней мере двадцать увидите в синих кафтанах. Таким важным замечанием могу кончить письмо свое; остальныя наблюдения поберегу для следующих. Скажу только, что я с великим трудом нашел свою Таверну, Лондонския улицы все одна на другую похожи; надобно было спрашивать, а я дурно выговаривал имя своей, и не прежде одиннадцати часов возвратился к любезному моему… чемодану.

Лондон, Июля… 1790.

Я не видал еще никого в Лондоне; не успел взять денег у Банкира, но успел слышать в Вестминстерском Аббатстве Генделеву Ораторию, Мессию, отдав за вход последнюю гинею свою.

Оратория разделяется на три части; после каждой музыканты отдыхали, а слушатели, пользуясь тем временем, завтракали. Я был в ложе с одним купеческим семейством. Меня посадили на лучшем месте и кормили пирогами, но нимало не думали занимать разговором. Лишь только Король[355] с Фамилиею вошел в ложу свою, один из моих товарищей ударил меня по плечу и сказал: «вот наш добрый Джордж с добрыми детьми своими! Я нарочно наклонюсь, чтобы вы могли лучше видеть их». Это мне очень полюбилось, и полюбилось бы еще более, естьли бы он не так сильно ударил меня по плечу. – Вот другой случай: к нам вошла женщина с аффишами, и втерла мне в руки листочек, для того, чтобы взять с меня 6 пенсов. Старший из фамилии выдернул его у меня с сердцем и бросил женщине, говоря: «ему не надобно; ты хочешь отнять у него деньги; это стыдно. Он иностранец, и не умеет отговориться». Хорошо, подумал я: но для чего ты, господин Британец, вырвал листок с такою грубостию? для чего задел меня им по носу?

Между тем я с приятным любопытством рассматривал Королевскую Фамилию. У всех добродушныя лица, и более Немецкия, нежели Английския. Вид у Короля самый здоровый; никаких следов прежней его болезни в нем не приметно. Дочери похожи на мать: совсем не красавицы, но довольно миловидны. Принц Валлисской хороший мущина; только слишком толст.

Тут видел я всю лучшую Лондонскую публику. Но всех более занимал меня молодой человек в сереньком фраке, видом весьма обыкновенный, но умом своим редкий; человек, который в летах цветущей молодости живет единственно честолюбием, имея целию пользу своего отечества; родителя славного сын достойный, уважаемый всеми истинными патриотами – одним словом, Вильгельм Питт[356]! У него самое Английское, покойное и даже немного флегматическое лицо, на котором однакожь изображается благородная важность и глубокомыслие. Он с великим вниманием слушал музыку – говорил с теми, которые сидели подле него – но более казался задумчивым. В наружности его нет ничего особенного, приятного. – Слышав Генделя и видев Питта, не жалею своей гинеи.

Эта Оратория дается каждый год, в память сочинителю и в знак признательности Английского народа к великим его талантам. Гендель жил и умер в Лондоне.

Из Вестминстерского Аббатства прошел я в славный Сент-Джемской парк* – несколько изрядных липовых алей, обширный луг, где ходят коровы, и более ничего!

Лондон, Июля… 1790.

С помощию моих любезных земляков нашел я в Оксфортской улице, близ Cavendich Square*, прекрасные три комнаты за полгинею в неделю; оне составляют весь второй этаж дома, в котором живут две сестры хозяйки, служанка Дженни, ваш друг – и более никого. «Один мущина с тремя женщинами! как страшно или весело!» Ни мало. Хозяйки мои украшены нравственными добродетелями и седыми волосами; а служанка успела уже рассказать мне тайную историю своего сердца: Немец ремесленник пленился ею и скоро будет щастливым ея супругом. В 8 часов утра приносит она мне чай с сухарями, и разговаривает со мною о Фильдинговых и Ричардсоновых романах[357]. Вкус у нее странной: на пример, Ловелас кажется ей несравненно любезнее Грандиссона. Обожая Клементину, Дженни смеется над девицею Байрон, а Клариссу называет умною дурою. Таковы Лондонския служанки!

В каждом городе самая примечательнейшая вещь есть для меня… самый город. Я уже исходил Лондон вдоль и поперег. Он ужасно длинен, но в иных местах очень узок; в окружности же составляет верст пятьдесят. Распространяясь беспрестанно, он скоро поглотит все окрестныя деревни, которые исчезнут в нем как реки в Океане. Вестминстер и Сити составляют главныя части его: в первом живут по большой части свободные и достаточные люди, а в последнем купцы, работники, матрозы: тут река с великолепными своими мостами, тут Биржа; улицы теснее, и везде множество народу. Тут не видите уже той приятной чистоты, которая на каждом шагу пленяет глаза в Вестминстере. Темза, величественная и прекрасная, совсем не служит к украшению города, не имея хорошей набережной (как на пример Нева в Петербурге, или Рона в Лионе), и будучи с обеих сторон застроена скверными домами, где укрываются самые бедные жители Лондона. Только в одном месте сделана на берегу терраса (называемая Адельфи), и к нещастью в таком, где совсем не видно реки под множеством лодок, нагруженных земляными угольями. Но и в этой неопрятной части города находите везде богатыя лавки и магазины, наполненные всякого рода товарами, Индейскими и Американскими сокровищами, которых запасено тут на несколько лет для всей Европы. Такая роскошь не возмущает, а радует сердце, представляя вам разительный образ человеческой смелости, нравственного сближения народов и общественного просвещения! Пусть гордый богачь, окруженный произведениями всех земель, думает, что услаждение его чувств есть главный предмет торговли! Она, питая бесчисленное множество людей, питает деятельность в мире, переносит из одной части его в другую полезный изобретения ума человеческого, новыя идеи, новыя средства утешаться жизнью.

Нет другого города столь приятного для пешеходцев, как Лондон: везде подле домов сделаны для них широкие троттуары, которые по-Руски можно назвать намостами; их всякое утро моют служанки (каждая перед своим домом), так что и в грязь и в пыль у вас ноги чисты. Одно только не нравится мне в этом намосте; а именно то, что беспрестанно видишь у ног отверстия, которыя ночью закрываются, а днем не всегда; и естьли вы хотя мало задумаетесь, то можете попасть в них как в западню. Всякое отверстие служит окном для кухни, или для какой нибудь Таверны; или тут ссыпают земляные уголья; или тут маленькая лестница для схода вниз. Надобно знать, что все Лондонские домы строятся с подземельною частию, в которой бывает обыкновенно кухня, погреб и еще какия нибудь, очень несветлыя горницы для слуг, служанок, бедных людей. В Париже нищета взбирается под облака, на чердак; а здесь опускается в землю. Можно сказать, что в Париже носят бедных на головах, а здесь топчут ногами.

Домы Лондонские все малы, узки, кирпичные, не беленые (для того, чтобы вечная копоть от угольев была на них менее приметна), и представляют скучное, печальное единообразие; но внутренность мила: все просто, чисто и похоже на сельское. Крыльцо и комнаты устланы прекрасными коврами; везде светлое красное дерево; нигде не увидишь пылинки; нет больших зал, но все уютно и покойно. Всех приходящих к хозяину или к хозяйке вводят в горницу нижнего этажа, которая называется parlour[358]; одни родные или друзья могут войти во внутренния комнаты. – Ворот здесь нет: из домов на улицу делаются большия двери, которыя всегда бывают заперты. Кто придет, должен стучаться медною скобою в медный замок: слуга один раз, гость два, хозяин три раза. Для карет и лошадей есть особливые конюшенные дворы; при домах же бывают самые маленькие дворики, устланные дерном; иногда и садик, но редко, потому что места в городе чрезмерно дороги. Их по большой части отдают здесь на выстройку: возьми место, построй дом, живи в нем 15 или 20 лет, и после отдай все тому, чья земля.

Что, естьли бы Лондон при таких широких улицах, при таком множестве красивых лавок, был выстроен как Париж? Воображение не могло бы представить ничего великолепнее.

Не скоро привыкнешь к здешнему образу жизни, к здешним поздним обедам, которые можно почти назвать ужинами. Вообразите, что за стол садятся в 7 часов! Хорошо тому, кто спит до одиннадцати; но каково мне, привыкшему вставать в восемь? Брожу по улицам; любуюсь, как на вечной ярмонке, разложенными в лавках товарами; смотрю на смешныя каррикатуры, выставляемый на дверях, в эстампных кабинетах, и дивлюсь охоте Англичан. Как Француз на всякой случаи напишет песенку, так Англичанин на все выдумает каррикатуру. На пример, теперь Лондонский Кабинет ссорится с Мадритским за Нутка-Саунд[359]. Чтожь представляет каррикатура? Министры обоих Дворов стоят по горло в воде и дерутся в кулачки; у Гишпанского кровь бьет уже фонтаном из носу. – Захожу завтракать в пирожныя лавки, где прекрасная ветчина, свежее масло, славные пироги и конфекты; где все так чисто, так прибрано, что любо взглянуть. Правда, что такие завтраки не дешевы, и меньше двух рублей не заплатишь, естьли аппетит хорош. Обедаю иногда в кофейных домах, где за кусок говядины, пудинга и сыру берут также рубли два. За то велика учтивость: слуга отворяет вам дверь, и миловидная хозяйка спрашивает ласково, что прикажете? – Но всего чаще обедаю у нашего Посла, Г.С.Р.В.[360]; человека умного, достойного, приветливого, который живет совершенно по-Английски, любит Англичан и любим ими. Всегда нахожу у него человек пять или шесть, по большой части иностранных Министров. Обхождение Графа приятно и ласково без всякой излишней короткости. Он истинный патриот, знает хорошо Рускую Историю, Литтературу, и читал мне наизусть лучшия места из Од Ломоносова. Такой посол не уронит своего Двора; за то Питт и Гренвиль[361] очень уважают его. Я заметил, что здешния Министерския конференции бывают без всяких чинов. В назначенный час Министр к Министру идет пешком, в фраке. Хозяин, как сказывают, принимает в сертуке; подают чай – высылают слугу – и, сидя на диване, решат важное политическое дело. Здесь нужен ум, а не пышность. Наш Граф носит всегда синий фрак и маленькой кошелек, который отличает его от всех Лондонских жителей: потому что здесь никто кошельков[362] не носит. На лето нанимает он прекрасный сельской дом в Ричмонде* (верстах в 10 от Лондона), где я также у него был и ночевал.

Вчерашний день пригласил меня обедать богатый Англичанин Бакстер, Консул, в загородный дом свой, близь Гайд-Парка*. В ожидании шести часов я гулял в Парке, и видел множество Англичанок верхом. Как оне скачут! Приятно смотреть на их смелость и ловкость; за каждою берейтер. День был хорош: но вдруг пошел дождь. Все мои Амазонки спешились, и под тению древних дубов искали убежища. Я осмелился с одной из них заговорить по-французски. Она осмотрела меня с головы до ног; сказала два раза oui, два раза non – и более ничего. Все хорошо-воспитанные Англичане, знают Французской язык, но не хотят говорить им, и я теперь крайне жалею, что так худо знаю Английской. Какая розница с нами! У нас всякой, кто умеет только сказать: comment vous portez-vous[363]? без всякой нужды коверкает Французской язык, чтобы с Руским не говорить по-Руски; а в нашем так называемом хорошем обществе без Французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Какие иметь народного самолюбия? За чем быть попугаями и обезьянами вместе? Наш язык и для разговоров право не хуже других; надобно только, чтобы наши умные светские люди, особливо же красавицы, поискали в нем выражений для своих мыслей. Всего же смешнее для меня наши остроумцы, которые хотят быть Французскими Авторами. Бедные! они щастливы тем, что Француз скажет об них: pour un etranger, Monsieur n’ecrit pas mal[364]!!

Извините, друзья мои, что я так разгорячился, и забыл, что меня Бакстер ждет к обеду – совершенно Английскому, кроме Французского супа. Ростбив, потаты[365], пудинги, и рюмка за рюмкой Кларету, Мадеры! Мущины пьют, женщины говорят между собою потихоньку, и скоро оставляют нас одних; снимают скатерть, кладут на стол какия-то пестрыя салфетки, и ставят множество бутылок; снова пить – тосты, здоровья! Всякой предлагает свое; я сказал: вечный мир и цветущая торговля. Англичане мои сильно хлопнули рукою по стулу, и выпили до дна. В 9 часов мы встали, все розовые; пошли к Дамам пить чай, и наконец всякой отправился домой. Это, говорят, весело! По крайней мере не мне. Не для того ли пьют Англичане, что у них вино дорого? они любят хвастаться своим богатством. Или холодная кровь их имеет нужду в разгорячении?

Лондон, Июля… 1790.

Нынешний день провел я как Говард[366] – осматривал темницы – хвалил попечительность Английского Правления, сожалел о людях, и гнушался людьми.

Лучше, естьли бы совсем не было нужды в тюрьмах; но когда бедный человек все еще проказит и безумствует, то Английския должно назвать благодеянием человечества, и Французская пословица: il n’y a point de belles prisons здесь отчасти несправедлива.

Я хотел видеть прежде Лондонское судилище, Justice-Hall[367], где каждыя 6 недель сбираются так называемые присяжные, Jury, и судьи для решения уголовных дел. Здесь, друзья мои, отдайте пальму Английским законодателям, которые умели жестокое правосудие смягчить человеколюбием, не забыли ничего для спасения невинности и не боялись излишних предосторожностей…

Из городского судилища сделан подземельный ход в Невгат[368], ту славную темницу, которой имя прежде всего узнал я из Английских романов. Здание большое и красивое снаружи. На дворе со всех сторон окружили нас заключенные, по большой части важные преступники, и требовали подаяния. Зная опытом, что в на Лондонских улицах беспрестанно должно смотреть на часы и держать в руке кошелек, я тотчас схватился за свои карманы среди изобличенных воров и разбойников: но тюремщик, поняв мое движение, сказал с видом негодования: «государь мой! рассыпьте вокруг себя гинеи; их здесь не тронут: таков заведенный мною порядок». – Для чего же не сделают вас Лондонским Полицеймейстером? спросил я; и в доказательство, что верю ему, спрятал обе руки в жилет, бросив колодникам несколько шиллингов. – Мы переходили из коридора в коридор: везде чистота, везде свежий воздух, заражаемый только ядовитым дыханием преступников. Тюремщик, вводя нас в разныя комнаты, говорил: «здесь сидит господин убийца, здесь господин вор, здесь госпожа фальшивая монетчица!» Не можете вообразить, какия гнусныя лица представлялись глазам моим! Порок и злодейство страшно безобразят людей! Признаюсь, что я сжав сердце ходил за надзирателем, и несколько раз спрашивал: все ли? Но он хвастался перед нами обширностию своего владения и множеством ему подвластных…

В Невгате заключаются не только преступники, но и бедные должники: они разделены с первыми одною стеною. Такое соседство ужасно! И добрый человек может разориться: каково же дышать одним воздухом с злодеями и видеть перед своими окнами казнь их? С некоторого времени Правительство посылает осужденных в БотаниБейскую колонию[369]: от чего Невгат называют ея преддверием; но не чудно ли вам покажется, что некоторые лучше хотят быть с честию повешены в Англии, нежели плыть так далеко? «Мы любим свое отечество (говорят они) и не терпим дурного общества».

Я читал в Архенгольце[370] описание Кингс-Бенча[371], или темницы для неплатящих должников, – описание, которое может прельстить воображение читателей. Он говорит о приятном местоположении, о садах, о залах великолепно украшенных, о балах, концертах и весельях всякого роду. Одним словом, сей известный Англоман описывает тюрму едва ли не такими живыми красками, какими Тасс изобразил волшебное жилище Армиды. Сказать вам правду, я не нашел сходства в оригинале Кингс-Бенча с портретом живописца Архенгольца. Вообразите большое место, обнесенное высокою стеною; несколько маленьких домиков, бедно прибранных; множество людей неопрятно одетых, из которых одни ходят в задумчивости по маленькой площади, другие играют в карты или, читая газеты, зевают: вот Кингс-Бенч! Я не видал ничего похожего на сад; но то правда, что есть лавки, в которых покупают и продают заключенные; есть и кофейные домы, которых содержатели сами за долги содержатся в Кингс-Бенче – это довольно странно! Портные, сапожники, и самый Нимфы Венерины, там сидящия, отправляют свое ремесло. Но между ими нет ни одной замужней женщины. По Английским законам в рассуждении долгов всегда муж за жену отвечает; она дает на себя обязательство, а он бедняк или платит, или идет в тюрьму. Последнее спасение для девицы или вдовы, которая не может удовольствовать своих заимодавцев, есть в Англии замужство.

После Кингс-Бенча хотел я видеть заключенных другого роду – пришел к огромному замку, к большим воротам – и глаза мои, при входе, остановились на двух статуях, который весьма живо представляют безумие печальное и свирепое… «Это Бедлам!»[372] скажете вы, и не ошибетесь. Надлежало сыскать надзирателя, который из учтивости сам пошел с нами. Предлинные галлереи разделены железною решеткою: на одной стороне женщины, на другой мущины. В коридоре окружили нас первыя, рассматривали с великим вниманием, начинали говорить между собою сперва тихо, потом громче и громче, и наконец так закричали, что надобно было зажать уши… Порядок в доме, чистота, услуга и присмотр за нещастными достойны удивления. Между комнатами сделаны бани, теплыя и холодныя, которыми Медики лечат их. Многие выздоравливают; и при выпуске каждый получает безденежно нужныя лекарства для укрепления души и тела…

Лондон, Июля… 1790.

Биржа и Королевское Общество

Англичанин царствует в Парламенте и на Бирже; в первом дает он законы самому себе, а на второй целому торговому миру.

Лондонская Биржа[373] есть огромное, четвероугольное здание, с высокою башнею (на которой, вместо флюгера, видите изображение сверчка) с колоннадами, портиками и с величественными аркадами над входом. Вошедши во внутренность, прежде всего встречаете глазами статую Карла II, на высоком мраморном подножии, и читаете в надписи самую грубую лесть и ложь: отцу отечества, лучшему из Королей, утехе рода человеческого, и проч. Кругом везде Амуры, не без смысла тут поставленные: известно, что Карл II любил любить. Стоя на этом месте куда ни взглянете, видите галлерею, где, под аркадами, собираются купцы, всякой день в 11 часов, и ходя взад и вперед, делают свои дела до трех. Тут человек человеку даром не скажет слова, даром не пожмет руки. Когда говорят, то идет торг; когда схватятся руками, то дело решено, и кораблю плыть в Новый Йорк или за Мыс Доброй Надежды. Людей множество, но тихо; крутом жужжат, а не слышно громкого слова. На стенах прибиты известия о кораблях, пришедших или отходящих; можете плыть, куда только вздумаете: в Малабар, в Китай, в Нутка-Соунд, в Архангельск. Капитан всегда на бирже; уговоритесь – и Бог с вами! – Тут славный Лойдов кофейный дом[374], где собираются Лондонские страховщики, и куда стекаются новости из всех земель и частей света; тут лежит большая книга, в которую оне вписываются для любопытных, и которая служит магазином для здешних журналистов. – Подле Биржи множество кофейных домов, где купцы завтракают и пишут. Господин С*[375] ввел меня в один из них – представьте же себе мое удивление: все люди заговорили со мною по-Руски! Мне казалось, что я движением какого нибудь волшебного прутика перенесен в мое отечество. Открылось; что в этом доме собираются купцы, торгующие с Россиею; все они живали в Петербурге, знают язык наш, я по своему приласкали меня.

Нынешний же день был я в Королевском Обществе[376]. Г. Пар**, Член его, ввел меня в это славное ученое собрание. С нами пришел еще молодой Шведской Барон Сил, человек умный и приятный. Входя в залу собрания, он взял меня за руку и сказал с улыбкою: «Здесь мы друзья, государь мой*; храм Наук есть храм мира». Я засмеялся, и мы обнялись по-братски; а Г. Пар* закричал: «браво! браво!» Между тем Англичане, которые никогда не обнимаются, смотрели на нас с удивлением: им странно казалось, что два человека пришли в ученое собрание целоваться!.. Профаны! вы не разумели нашей Мистики; вы не знали, что мы подали хороший пример воюющим державам, и что по тайной симпатии действий оне скоро ему последуют!

В большой зале увидели мы большой стол, покрытый книгами и бумагами; за столом, на бархатных креслах, сидел Президент, Г. Банкс[377], в шляпе; перед ним лежал золотой скипетр, в знак того, что просвещенный ум есть царь земли. Секретари читали переписку, по большой части с Французскими Учеными. Г. Банкс всякой раз снимая шляпу и говорил: «изъявим такому-то Господину благодарность нашу за его подарок!» – Он сказывал свое мнение о книгах, но с великою скромностию. – Читали еще другая бумаги, из которых я не разумел половины. Через два часа собрание кончилось, и Г. Пар* подвел меня к Президенту, который дурно произносит, но хорошо говорит no-Французски. Он человек тихой, и для Англичанина довольно приветливой.

Лондон, Июля… 1790.

Хотя Лондон не имеет столько примечания достойных вещей, как Париж, однакожь есть что видеть, и всякой день употребляю несколько часов на осматривание зданий, общественных заведений, Кабинетов; на пример, нынешний день видел у Г. Толе (Towley) редкое собрание антиков, Египетский статуи, древние барельефы, между которыми живет хозяин, как скупец между сундуками.

Англия, богатая Философами и всякого роду Авторами, но бедная художниками, произвела наконец несколько хороших живописцев, которых лучшия историческия картины собраны в так называемой Шекспировой галлерее. Г. Бойдель вздумал, а художники и Публика оказали всю возможную патриотическую ревность для произведения в действо щастливой идеи, изобразить лучшия сцены из Драм бессмертного Поэта, как для славы его, так и для славы Английского Искусства. Охотники сыпали деньгами для ободрения талантов, и более двадцати живописцев неутомимо трудятся над обогащением галлереи, в которой был я несколько раз с великим удовольствием. Зная твердо Шекспира, почти не имею, нужды справляться с описанием, и смотря на картины, угадываю содержание… Картины Гамильтоновы, Ангелики Кауфман, Вестовы, также очень хороши и выразительны. – Тут же видел я рисунки всех картин Орфордова собрания, купленного нашею Императрицею.

Здешняя церковь Св. Павла почти столько же славна, как Римская Св. Петра, и есть конечно вторая в свете по наружному своему великолепию; вы видали рисунки той и другой: есть сходство, но много и различия. Избавлю себя и вас от подробностей; не хочу говорить о стиле, о бесчисленных колоннах, фронтонах, статуях Апостолов, Королевы Анны, Великобритании с копьем, Франции с короною, Ирландии с арфою, Америки с луком; и даже не скажу ни слова о величественном куполе. Все это превозносится и знатоками и невеждами! Я заметил для себя одну прекрасную аллегорию; на фронтоне портика изображен феникс, вылетающий из пламени, с Латинскою надписью: воскресаю! что имеет отношение к возобновлению этой церкви, разрушенной пожаром. Окружающий ее балюстрад считается первым в свете. Жаль, что она сжата со всех сторон зданиями, и не имеет большой площади, на которой огромность ея показалась бы несравненно разительнее! Жаль также, что Лондонской вечной дым не пощадил великолепного храма и закоптил его снизу до самого золотого шара, служащего ему короною! Вошедши во внутренность, я спешил, по совету моего вожатого, на середину церкви, и остановись под самым куполом, долго смотрел вверх и вокруг себя. Вы думаете, что друг ваш, пораженный величеством храма, был в восхищении! Нет; мысль, которая вдруг пришла мне в голову, все испортила: «что значат все наши своды перед сводом неба? сколько надобно ума и трудов для произведения столь неважного действия? не есть ли Искусство самая бесстыдная обезьяна Природы, когда оно хочет спорить с нею в величии!» Между тем Чичероне мой говорил: «смотрите на эту гордую аркаду, на щиты, на фестоны, на все украшения; смотрите на живопись купола, на славные органы, на колонны галлереи, и согласитесь, что вы не видали ничего подобного!» – В так называемом Хоре сделан трон для Лондонского Епископа и место Лондонского Лорда-Мера… Вдруг началось в церкви пение столь приятное, что я забыл смотреть, слушал и пленялся во глубине души моей. Прекрасные мальчики, в белом платье, пели хором: они казались мне Ангелами! Что может быть прелестнее гармонии человеческих голосов? Это непосредственный орган божественной души! Декарт, который всех животных, кроме человека, хотел признавать машинами, не мог слушать соловьев без досады; ему казалось, что нежная Филомела, трогая душу, опровергает его систему; а система, как известна, всего дороже Философу! Каково же Материалисту слушать пение человеческое? Ему надобно быть глухим или чрезмерно упрямым…

Лондонская крепость, Tower, построенная на Темзе в одиннадцатом веке Вильгельмом Завоевателем, была прежде дворцом Английских Королей, их убежищем в народных возмущениях, наконец государственною темницею; а теперь в ней монетной двор, арсенал, царская кладовая и – звери!

Я не давно читал Юма, и память моя тотчас представила мне ряд нешастных Принцов, которые в этой крепости были заключены и убиты. Английская История богата злодействами; можно смело сказать, что по числу жителей в Англии более нежели во всех других землях погибло людей от внутренних мятежей. Здесь Католики умерщвляли Реформатов, Реформаты Католиков, Роялисты Республиканцев, Республиканцы Роялистов; здесь была не одна Французская Революция. Сколько добродетельных патриотов, Министров, любимцев Королевских положило свою галову на эшафоте! Какое остервенение в сердцах! какое исступление умов! Книга выпадает из рук. Кто полюбит Англичан, читая их Историю? Какие Парламенты! Римской Сенат во время Калигулы был не хуже их. Прочитав жизнь Кромвеля, вижу, что он возвышением своим обязан был не великой душе, а коварству своему и фанатизму тогдашнего времени. Речи, говоренныя им в Парламенте, наполнены удивительным безумием. Он нарочно путается в словах, чтобы не сказать ничего: какая ничтожная хитрость! Великой человек не прибегает к таким малым средствам; он говорит дело, или молчит. Сколь бессмысленно все говоренное и писанное Кромвелем, столь умны и глубокомысленны сочинения Секретаря его, Мильтона, который по восшествии на престол Карла II спасся от эшафота своею Поэмою, славою и всеобщим уважением.

Дворец Вильгельма Завоевателя еще цел и называется белою башнею, white tower: здание безобразное и варварское! Другие Короли к нему пристроивали, окружив его стенами и рвами.

Прежде всего показали нам в крепости диких зверей (забаву Королей Английских со времени Генриха I), а потом большую залу, где хранятся трофеи первого победоносного флота Англии, разбившего славную Гишпанскую Армаду. Я с великим любопытством рассматривал флаги и всякого роду оружие…

Оттуда пошли мы в большой арсенал… прекрасный и грозный вид! Стены, колонны, пиластры, все составлено из оружия, которое ослепляет глаза своим блеском. Одно слово – и 100 000 человек будут здесь вооружены в несколько минут. – Внизу под малым арсеналом, в длинной галлерее, стоит Королевская артиллерия между столбами, на которых висят знамена, в разные времена отнятия Англичанами у неприятелей. Тут же видите вы изображение знаменитейших Английских Королей и Героев: каждой сидит на лошади, в своих латах и с мечем своим. Я долго смотрел на храброго Черного Принца.

В царской кладовой показывали нам венец Эдуарда Исповедника, осыпанный множеством драгоценных камней; золотую державу с фиолетовым аметистом, которому цены не полагают; скипетр, так называемые мечи милосердия, духовного и временного правосудия, носимые перед Английскими Королями в обряде коронования – серебряный купели для царской фамилии, и пребогатый государственный венец, надеваемый Королем для присутствия в Парламенте, и украшенный большим изумрудом, рубином и жемчугом.

Тут же показывают и топор, которым отрубили голову Анне Грей!

Наконец ввели нас в монетную, где делают золотая и серебряный деньги; но это Английская Тайная, и вам говорят: сюда не ходите, сюда не глядите; туда вас не пустят – Мы видели кучу гиней; но Г. надзиратель не постыдился взять с нас несколько шиллингов!

Сент-Джемской дворец* есть, может быть, самый беднейший в Европе. Смотря на него, пышный человек, не захочет быть Английским Монархом. Внутри также нет ничего царского. Тут Король обыкновенно показывается чужестранным Министрам и публике; а живет в Королевином дворце, Buckinghamhouse* (Букингемский дворец. – Авт.), где комнаты убраны со вкусом, отчасти работою самой Королевы, и где всего любопытнее славные Рафаэлевы картины или рисунки; их всего двенадцать: семь – у Королевы Английской, два у Короля Французского, два у Сардинского, а двенадцатый у одного Англичанина, который, заняв для покупки сего драгоценного рисунка большую сумму денег, отдал его в заклад и получил назад испорченный. На них изображены разные чудеса из Нового Завета; фигуры все в человеческий рост. Художники считают их образцом правильности и смелости. – Я видел торжественное собрание во Дворце; однакожь не входил в парадную залу, будучи в простом фраке.

Уайт-гал (White-hall) был прежде Дворцом Английских Королей – сгорел, и теперь существуют только его остатки, между которыми достойна примечания большая зала, расписанная вверху Рубенсом. В сем здании показывают закладенное окно, из которого нещастный Карл сведен был на эшафот. Там, где он лишился жизни, стоит мраморное изображение Иакова II; подняв руку, он указывает пальцем на место казни отца его (Я видел статую Карла I, любопытную по следующему анекдоту. После его бедственной кончины, она была снята и куплена медником, которой продал бесчисленное множество шандалов, уверяя, что они вылиты из металла статуи; но в самом деле он спрятал ее и подарил Карлу II, при его восшествии на престол, за что был награжден весьма щедро.)

Адмиралтейство есть также одно из лучших зданий в Лондоне. Тут заседают пять главных Морских Коммисаров; они рассылают приказы к начальникам Портов и к Адмиралам; все выборы флотских Чиновников от них зависят.

Палаты Лорда-Мера и Банк стоят примечательного взгляда; самый огромный дом в Лондоне есть так называемый Соммерсет гаус на Темзе, который еще не достроен, и похож на целый город. Тут соединены все городские Приказы, Коммисии, Бюро; тут живут Казначеи, Секретари, и проч. Архитектура очень хороша и величественна. – Еще заметны домы Бетфордов, Честерфильдов, Девонширского Герцога Принца Валлисского (который дает впрочем дурную идею о вкусе хозяина или Архитектора); другие все малыми ничтожны.

Описания свои заключу я примечанием на счет Английского любопытства. Что ни пойдете вы здесь осматривать; церковь ли Св. Павла, Шекспирову ли галлерею, или дом какой, везде находите множество людей, особливо женщин. Не мудрено: в Лондоне обедают поздно; и кто не имеет дела, тому надобно выдумывать, чем занять себя до шести часов.

Лондон, Июля… 1790.

Трое Руских, М*, Д* и я, в 11 часов утра сошли с берега Темзы, сели в ботик и поплыли в Гриничь. День прекрасный – мы спокойны и веселы – плывем под величественными арками мостов, мимо бесчисленных кораблей, стоящих на обеих сторонах в несколько рядов: одни с распущенными флагами приходят и втираются в тесную линию; другие с поднятыми парусами готовы лететь на край мира. Мы смотрим, любуемся, рассуждаем – и хвалим прекрасную выдумку денег, которыя столько чудес производят в свете и столько выгод доставляют в жизни. Кусок золота – нет, еще лучше: клочек бумажки, присланный из Москвы в Лондон, как волшебный талисман дает мне власть над людьми и вещами: захочу, имею – скажу, сделаю. Все, кажется, ожидает моих повелений. Вздумал ехать в Гриничь – стукнул в руке беленькими кружками – и гордые Англичане исполняют мою волю, пенят веслами Темзу, и доставляют мне удовольствие видеть разнообразныя картины человеческого трудолюбия и Природы. – Разговор наш еще не кончился, а ботик у берега.

Первый предмет, который явился глазам нашим, был самый предмет нашего путешествия и любопытства: Гриничская Госпиталь*, где признательная Англия осыпает цветами старость своих мореходцов, орудие величества и силы ея. Не многие Цари живут так великолепно, как Английские престарелые матрозы. Огромное здание состоит из двух замков, спереди разделенных красивою площадью, и назади соединяемых колоннадами и Губернаторским домом, за которым начинается большой парк. Седые старцы, опершись на балюстрад террасы, видят корабли, на всех парусах летящие по Темзе: что может быть для них приятнее? сколько воспоминаний для каждого? Так и они в свое время рассекали волны, с Ансоном, с Куком! – С другой стороны, плывущие на кораблях матрозы смотрят на Гриничь и думают: «там готово пристанище для нашей старости! Отечество благодарно; оно призрит и успокоит нас, когда мы в его служении истощим силы свои!»

Все внутренняя украшения дома имеют отношение к мореплаванию: у дверей глобусы, в куполе залы компас; здесь Эвр летит с востока и гонит с неба звезду утреннюю; тут Австер, окруженный тучами и молниями, льет воду; Зефир бросает цветы на землю; Борей, размахивая драконовыми крыльями, сыплет снег и град. Там Английской корабль, украшенный трофеями, и главнейшия реки Британии, отягченныя сокровищами; там изображения славнейших Астрономов, которые своими открытиями способствовали успехам Навигации. – Имена патриотов, давших деньги Вильгельму III на заведение Госпитали, вырезаны на стене золотыми буквами. Тут же представлен и сей любезный Англичанам Король, попирающий ногами самовластие и тиранство. Между многими другими, по большой части аллегорическими картинами, читаете надписи: Anglorum spes magna – salus publica – securitas publica («Главная надежда англичан – общественное благо – общественная безопасность»).

Каждый из нас должен был заплатить около рубля за свое любопытство; не больно давать деньги в пользу такого славного заведения. У всякого матроза, служащего на Королевских и купеческих кораблях, вычитают из жалованья 6 пенсов в месяц на содержание Госпитали; за то всякой матроз может быть там принят, естьли докажет, что он не в состоянии продолжать службы, или был ранен в сражении, или способствовал отнять у неприятеля корабль. Теперь их 2000 в Гриниче, и каждой получает в неделю 7 белых хлебов, 3 фунта говядины, 2 ф. баранины, 1 1/2 ф. сыру, столько же масла, гороху, и шиллинг на табак.

Я напомню вам слово, сказанное в Лондоне Петром Великим Вильгельму III, и достойное нашего Монарха. Король спросил, что Ему более всего полюбилось в Англии? Петр I отвечал: «то, что Госпиталь заслуженных матрозов похожа здесь на дворец, а дворец Вашего Величества похож на Госпиталь». – В Англии много хорошего; а всего лучше общественные заведения, которыя доказывают благодетельную мудрость Правления. Salus publica есть подлинно девиз его. Англичане должны любить свое отечество.

Гриничь сам по себе есть красивый городок; там родилась Елисавета. – Мы отобедали в кофейном доме, погуляли в парке, сели в лодку, поплыли, в 10 часов вечера вышли на берег и очутились в какомто волшебном месте!..

Вообразите бесконечныя алеи, целые леса, ярко освещенные огнями: галлереи, колоннады, павильйоны, альковы, украшенные живописыо и бюстами великих людей; среди густой зелени триумфальныя, пылающие арки, под которыми гремит оркестр; везде множество людей; везде столы для пиршества, убранные цветами и зеленью. Ослепленные глаза мои ищут мрака; я вхожу в узкую крытую алею, и мне говорят: вот гульбище Друидов! Иду далее; вижу, при свете луны и отдаленных огней, пустыню и рассеянные холмики, представляющие Римской стан; тут растут кипарисы и кедры. На одном пригорке сидит Мильтон – мраморный – и слушает музыку; далее – обелиск, Китайской сад; наконец нет уже дороги… Возвращаюсь к оркестру.

Естьли вы догадливы, то узнали, что я описываю вам славный Английской Воксал*, которому напрасно хотят подражать в других землях. Вот прекрасное, вечернее гульбище, достойное умного и богатого народа.

Оркестр играет по большой части любимыя народный пески; поют актеры и актрисы Лондонских Театров; а слушатели, в знак удовольствия, часто бросают им деньги.

Вдруг зазвонили в колокольчик, и все бросились к одному месту; я побежал вместе с другими, не зная, куда и за чем. Вдруг поднялся занавес, и мы увидели написанное огненными словами: Take care of your pockets! берегите карманы, (потому что Лондонские воры, которых довольно бывает и в Воксале, пользуются этою минутою). В то же время открылась прозрачная картина, представляющая сельскую сцену. «Хорошо! думал я: но не стоит того, чтобы бежать без памяти и давить людей».

Лондонской Воксал соединяет все состояния: тут бывают и знатные люди и лакеи, и лучшия Дамы и публичный женщины. Одни кажутся актерами, другие зрителями. – Я обходил все галлереи и осмотрел все картины, написанныя по большей части из Шекспировых Драм или из новейшей Английской Истории, Большая ротонда, где в ненастное время бывает музыка, убрана сверху до полу зеркалами; куда ни взглянешь, видишь себя в десяти живых портретах.

Часу в двенадцатом начались ужины в павильйонах, и в лесочке заиграли на рогах. Я от роду не видывал такого множества людей сидящих за столами – что имеет вид какого-то великолепного праздника. Мы сами выбрали себе павильйон; велели подать цыпленка, анчоусов, сыру, масла, бутылку Кларету, и заплатили рублей шесть.

Воксал в двух милях от Лондона, и летом бывает отворен всякой вечер; за вход платится копеек сорок. – Я на рассвете возвратился домой, будучи весьма доволен целым днем…

Лондон, Июля… 1790, Ранела

Нынешнюю ночь карета служила мне спалнею! – В 8 часов отправились мы Руские в Ранела пешком; не шли, а бежали, боясь опоздать; устали до смерти, потому что от моей улицы до Ранела конечно не менее пяти верст, и в десятом часу вошли в большую круглую залу, прекрасно освещенную, где гремела музыка. Тут в летние вечера собирается хорошее Лондонское общество, чтобы слушать музыку и гулять. В ротонде сделаны в два ряда ложи, где женщины и мущины садятся отдыхать, пить чай и смотреть на множество людей, которые вертятся в зале. Мы взглянули на собрание, на украшения залы, на высокой оркестр, и пошли в сад, где горел фейерверк; но любуясь им, чуть было не подвергнулись судьбе Семелеиной: искры осыпали нас с головы до ног. – Возвратясь в ротонду, я сел в ложе подле одного старика, который насвистывал разныя песни, как Стернов дядя Тоби, но впрочем не мешал мне молчать и смотреть на публику. Может быть действие свечь обманывало глаза мои: только мне казалось, что я никогда еще не видывал вместе столько красавиц и красавцев, как в Ранела; а вы согласитесь, что такое зрелище очень занимательно. К нещастью у меня страшно болела голова, и я во втором часу, оставив товарищей своих веселиться, пошел искать кареты; с трудом нашел, сел, велел везти себя в Оксфордскую улицу, и заснул. Просыпаюсь у своего дому – Вижу день – смотрю на часы: пять… и так я три часа ехал! Кучер сказал, что мы около двух стояли на одном месте, и что никак не льзя было проехать за множеством карет.

Лондон, Июля… 1790.

Нынешнее утро видел я в славном Британском Музеуме* множество древностей Египетских, Этруских, Римских, жертвенных орудий, Американских идолов, и проч. Мне показывали одну Египетскую глиняную ноздреватую чашу, которая имеет удивительное свойство: естьли налить ее водою, и вложить в которой нибудь из ея наружных поров салатное семя, то оно распустится и через несколько дней произведет траву. Я с любопытством рассматривал еще Лакриматории, или маленькие глиняные и стеклянные сосуды, в которые Римляне плакали на погребениях; но всего любопытнее был для меня оригинал Магны Харты, или славный договор Англичан с их Королем Иоанном, заключенный в XIII в., и служащий основанием их конституции. Спросите у Англичанина, в чем состоит ея главный выгоды? Он скажет, я живу, где хочу, уверен в том, что имею; не боюсь ничего, кроме законов. Разогните же Магну Харту: в ней Король утвердил клятвенно сии права для Англичан – и в какое время? когда все другие Европейские народы были еще погружены в мрачное варварство.

Из Музеума прошел я в дом Ост-Индской Компании и видел с удивлением огромные магазины ея. Общество частных людей имеет в совершенном подданстве богатейшия, обширныя страны мира, целыя (можно сказать) государства; избирает Губернаторов и других начальников; содержит там армию, воюет и заключает мир с державами! Это беспримерно в свете. Президент и 24 Директора управляют делами. Компания продает свои товары всегда с публичного торгу – и хотя снабжает ими всю Европу; хотя выручает за них миллионы: однакожь расходы ея так велики, что она очень много должна. Следственно ей более славы, нежели прибыли; но согласитесь; что Английской богатый купец не может завидовать никакому состоянию людей в Европе!..

Лондон, Августа… 1790.

В нынешнее Воскресенье поговорю о воскресеньи. Оно здесь свято и торжественно, самый бедный поденщик перестает работать; купец запирает лавку, биржа пустеет, Спектакли затворяются, музыка молчит. Все идут к обедне; люди, привязанные своими упражнениями и делами к городу, разъезжаются по деревням; народ толпится на гульбищах, и бедный по возможности наряжается. Что у Французов Генгеты, то здесь Theagardens или сады, где народ пьет чай и пунш, ест сыр и масло. Тут-то во всей славе являются горнишныя девушки, в длинных платьях; в шляпках, с веерами; тут ищут оне себе женихов и щастья; видятся с своими знакомыми, угощают друг друга, и набираются всякого рода анекдотами, замечаниями, на целуй неделю. Тут, кроме слуг и служанок гуляют ремесленники, сидельцы, Аптекарские ученики – одним словом, такие люди, которые имеют уже некоторый вкус в жизни, и знают, что такое хороший воздух, приятный сельской вид, и проч. Тут соблюдается тишина и благопристойность; тут вы любите Англичан.

Но естьли хотите, чтобы у вас помутилось на душе, то загляните ввечеру в подземельный Таверны или в питейные дамы, где веселится подлая Лондонская чернь! – Такова судьба гражданских обществ: хорошо сверху, в середине, а вниз не заглядывай. Дрожжи и в самом лучшем вине бывают столь же противны вкусу, как и в самом худом.

Дурное напоминает дурное: скажу вам еще, что на Лондонских улицах, ввечеру, видел я более ужасов разврата, нежели в самом Париже. Оставляя другое (о чем можно только говорить, а не писать) вообразите, что между нещастными жертвами распутства здесь много двенадцатилетних девушек! вообразите, что есть Мегеры, к которым изверги-матери приводят дочерей на смотр и торгуются!

Вестминстер

Славная Вестминстерская зала (Westtninsterhall) построена еще в одиннадцатом веке, как некоторые Историки утверждают. Она считается самою огромнейшею в Европе, и свод ея держится сам собою, без столбов. В ней торжествуется коронация Английских Монархов; в ней бывают и чрезвычайный заседания Верхнего Парламента, когда он судит Государственного Пера. Таким образом случилось мне видеть там суд Гастингса, Hasting’s trial, который уже 10 лет продолжается, и который был для меня любопытен .

Подле Вестминстерской залы, в остатках огромного дворца, который сгорел (едва ли в каком-нибудь городе было столько пожаров, как в Лондоне. – Авт.) при Генрихе VIII, собирается обыкновенно Верхний и Нижний Парламент. В заседаниях первого не бывает никого, кроме Членов; я мог видеть только залу собрания, украшенную богатыми Обоями, на которых изображено разбитие Гишпанской Армады. В конце залы возвышается Королевской трон, а подле два места для старших Принцов крови; за троном сидят молодые Лорды, которые не имеют еще голоса; на правой стороне Епископы, против Короля Перы, Герцоги и проч. Замечания достойно то, что Канцлер и Оратор сидят на шерстяных шарах: древнее и, как уверяют, символическое обыкновение! Шар означает важность торговли (не знаю, почему) а шерсть сухонныя Английския фабрики, требующия внимания Лордов.

Зала Нижнего Парламента соединяется с первою длинным коридором; она убрана деревом. Тут для зрителей сделаны галлереи. Кафедры нет. Президент, называемый Оратором, сидит на возвышенном месте между двух Клерков или Секретарей, за столом, на котором лежит золотой скипетр; они трое должны быть всегда в Шпанских париках и в мантиях; все прочие в обыкновенных кафтанах, в шляпах, сидят на лавках, из которых одна другой выше. Кто хочет говорить, встает, и снимая шляпу, обращает речь свою к Президенту, то есть к Оратору, который, подобно дядьке, унимает их, естьли они заговорят недело, и кричит: to order! в порядок. Члены могут всячески бранить друг друга, только не именуя, а на пример так: «почтенный господин, который говорил передо мною, есть глупец» – и проч. Министрам часто достается; они иногда отбраниваются, иногда отмалчиваются; а когда дойдет дело на голоса, большинство всегда на их стороне. Кто говорит хорошо, того слушают; в противном случае кашляют, стучат ногами, шумят; а при всяком важном слове кричат hearken! слушайте! Заседание открывается в 3 часа по полудни, молитвою, и продолжается иногда до 2 за полночь. Розница между Парижским Народным собранием и Английским Парламентом есть та, что первое шумнее; впрочем и Парламентския собрания довольно беспорядочны. Члены беспрестанно встают; поклонясь Оратору, как школьному Магистру, бегают вон, едят в проч. – Их числом 558; на лицо же не бывает никогда и трех сот. Едва ли 50 человек говорят когда нибудь; все прочие немы; иные, может быть, и глухи – но дела идут своим порядком, и хорошо. Умные Министры правят; умная публика смотрит и судит. Член может говорить в Парламенте все, что ему годно; по закону он не дает ответа.

Вестминстерское Аббатство

Церковныя Английския Хроники наполнены чудесными сказаниями о сем древнем Аббатстве. На пример, оне говорят, что сам Апостол Петр, окруженный ликами Ангелов, освятил его в начале седьмого века, при Короле Себерте. Как бы то ни было, оно есть самое древнейшее здание в Лондоне, несколько раз горело, разрушалось и снова из праха восставало. Славный Рен, строитель Павловской церкви, прибавил к нему две новыя готический башни, которыя, вместе с северным портиком, называемым Соломоновыми вратами, Solomon’s Gate, всего более украшают внешность храма. Внутренность разительна; огромный свод величественно опускается на ряд гигантских столпов, между которыми свет и мрак разливаются. Тут всякой день бывает утреннее и вечернее служение; тут венчаются Короли Английские; тут стоят и гробы их!.. Я вспомнил Французской стих:

Нельзя без ужаса с престола – в гроб ступить!

Тут сооружены монументы Героям, Патриотам, Философам, Поэтам; и я назвал бы Вестминстер храмом бессмертия, естьли бы в нем не было многих имен, совсем недостойных памяти. Чтобы думать хорошо об людях, надобно читать не Историю, а надгробный надписи: как хвалят покойников!..

Окрестности Лондона

Видя и слыша, как скромно живут богатые Лорды в столице, я не мог понять, на что они проживаются; но увидев сельские домы их, понимаю, как им может недоставать и двух сот тысячь дохода. Огромные, замки, сады, которых содержание требует множества рук;, лошади, собаки, сельские праздники: вот обширное поле их мотовства! Руской в столице и в путешествиях разоряется, Англичанин экономит. Живучи в Лондоне только заездом, Лорд не считает себя обязанным звать гостей; не стыдится в старом фраке итти пешком обедать к Принцу Валлисскому и ехать верхом на простой наемной, лошади; а естьли вы у него по короткому знакомству обедаете, служат два лакея – простой сервис – и много, что пять блюд на столе. Здесь живут в городе как в деревне, а в деревне как в городе; в городе простота, в деревне старомодная пышность – разумеется, что я говорю о богатом дворянстве.

И сколько сокровищ в живописи, в антиках, рассеяно по сельским домам! Давно уже Англичане имеют страсть ездить в Италию и скупать все превосходное, чем славится там древнее и новое Искусство; внук умножает собрание деда, и картина, статуя, которою любовались художники в Италии, навеки погребается в его деревенском замке, где он бережет ее как златое руно свое: почему, теряясь в лабиринте сельских парков, любопытный художник может воображать себя Язоном…

Во все стороны Лондонская окрестности приятны; но смотреть на них хорошо только с какого нибудь возвышения. Здесь все обгорожено: поля, луга; и куда ни взглянешь, везде забор – это неприятно.

Самыя лучшия места по реке Темзе; самые лучшие виды вокруг Виндзора и Ричмонда, который в древния времена был столицею Британских Королей, и назывался Шен: что на старинном Саксонском языке значило блестящий. Теперь Ричмонд есть самая прекраснейшая деревня в свете, и называется Английским Фраскати. Тамошний дворец не достоин большого внимания; сад также – но вид с горы, на которой Ричмонд возвышается амфитеатром, удивительно прелестен. Вы следуете глазами за Темзою верст 30 в ея блистательном течении сквозь богатыя долины, луга, рощи, сады, которые все вместе кажутся одним садом. Тут прекрасно видеть восхождение солнца, когда оно, как будто бы снимая туманный покров с равнин, открывает необозримую сцену деятельности в физическом и нравственном мире. Я несколько раз ночевал в Ричмонде, но только однажды видел восходящее солнце. Между Ричмонда и Кингстона есть большой парк, называемый New-Park, которого хотя и нельзя сравнять с Виндзорским, но который однакожь считается одним из лучших в Англии; Величественныя дерева, прекрасная зелень; а всего лучше вид с тамошнего холма: шесть провинций представляются глазам вашим – Лондон – Виндзор…

Я один раз был в славном, Кьюском саду, Kew-Garden, место, которое нынешний Король старался украсить по всей возможности, но которое само по себе не стоит того, хотя в описаниях и называют его Эдемом: мало, низко, без видов. Там Китайское, Арабское, Турецкое перемешено с Греческим и Римским. Храм Беллоны и Китайский павильйон; храм Эола и дом Конфуциев; Арабская Алгамра и Пагода!

Из Ричмонда ходил я в Твитнам (Twickenham), миловидную деревеньку, где жил и умер Философ и Стихотворец Поп. Там множество прекрасных сельских домиков; но мне надобен был дом Поэта (принадлежащий теперь Лорду Станопу). Я видел его кабинет, его кресла – место, обсаженное деревами, где он в летние дни переводил Гомера – грот, где стоит мраморный бюст его, и откуда видна Темза – наконец столетнюю иву, которая чудным образом раздвоилась, и под которою любил думать Философ и мечтать Стихотворец; я сорвал с нее веточку на память.

В церкви сделан Поэту мраморный монумент, другом его, Доктором Варбуртоном. На верху бюст, а внизу надпись, самим Попой сочиненная:

Heros and Kings! your distance keep!

In peace let one poor Poet sleep,

Who never flatten! folks like you.

Let Horace blush, and Virgile too!

«Прочь, Цари и Герои! дайте покойно спать бедному Поэту, который вам никогда не ласкал, к стыду Горация и Вергилия!»

Гамтон-Каурт, построенный Кардиналом Вольсеем, верстах в 17 от Лондона, на берегу Темзы, удивлял некогда своим великолепием, так что Гроций назвал его в стихах своих дворцом мира, и прибавил: «везде властвуют боги; но жить им прилично только в Гамптон-Каурте!» – Пишут, что в нем сделано было 280 раззолоченных кроватей с шелковыми занавесами для гостей, и что всякому гостю подавали есть на серебре, а пить в золоте. Английской Ришелье и Дюбуа – так можно назвать Вольсея – наконец сам испугался такой пышности, зная хищную зависть Генриха VIII, и решился подарить ему сей замок, в котором после жила умная и добродетельная Королева Мария, дочь Иакова II. Архитектура дворца отчасти готическая, но величественна. Внутри множество картин, из которых лучшия Веронезова Сусанна и Бассанов потоп. Кабинет Марии украшен ея собственною работою. – Гамптонские сады напоминают старинный вкус.

В заключение скажу, что нигде, может быть, сельская Природа так не украшена, как в Англии: нигде не радуются столько ясным летним днем, как на здешнем острове. Мрачной флегматической британец с жадностию глотает солнечные лучи, как лекарство от его болезни, сплина. Одним словом: дайте Англичанам Лангедокское небо – они будут здоровы, веселы, запоют и запляшут как Французы.

Еще прибавлю, что нигде нет такой удобности ездить за город, как здесь. Идете на почтовой двор, где стоит всегда множество карет; смотрите, на которой написано имя той деревни, в которую хотите ехать; садитесь, не говоря ни слова, и карета в положенный час скачет, хотя бы и никого, кроме вас, в ней не было; приехав на место, платите безделку, и уверены, что для возвращения найдете также карету. Вот действие многолюдства и всеобщего избытка!

…Видеть Англию очень приятно; обычаи народа, успехи просвещения и всех искусств достойны примечания и занимают ум ваш. Но жить здесь для удовольствий общежития, есть искать цветов на песчаной долине – в чем согласны со мною все иностранцы, с которыми удалось мне познакомиться в Лондоне и говорить о том. Я и в другой раз приехал бы с удовольствием в Англию, но выеду из нее без сожаления.

П. П. Свиньин

Ежедневные записки в Лондоне

Первый вопрос путешественнику, бывшему в Париже и Лондоне – делается обыкновенно: в которой из двух столиц веселее? Вот мой ответ.

Нельзя не признаться, что Французский народ есть самый: веселый, любезный, приятный. Качества сии с перваго разу совершенно обворожат приехавшаго в Париж иностранца. Нельзя не плениться услужливостию, с какою предлагают вам удовольствия, догадливостию – с какою узнают ваши желания, легкостию, – с какою получаете все наслаждения! Задумайте – и все явится к услугам вашим. Как прекрасно! как весело! Но пари, четыре месяца пройдет… сердце начнет чувствовать непонятную пустоту, удовольствия, легко доставаемыя, станут терять свою цену – будешь скучать безпрестанной удаче, досадовать на возможность и зевать посреди удовольствий. Наконец с закруженною головою, с сердцем полным – но пустым, с душею свободною, но усталою – выедешь из Парижа в совершенной безчувственности, и только при первом взгляде на синеющияся башни Парижския – начнешь дышать свободнее, обрадуешься, что имел силы вырваться из сего волшебнаго мира, поздравишь себя с решимостию, восторжествуешь… Ни одно сладкое воспоминание, ни одно чувство привязанности не возмутит непритворной радости, не произведет вздоха о потере – все будет представляться воображению сквозь завесу – одним словом, все скоро превратится в сон.

Приехавши в Лондон и встречая повсюду важныя лица, безмолвную тишину, холодность, равнодушие – непременно почувствуешь скуку и неудовольствие. Никто тебе не обрадуется; самыя рекомендации не растворять дверей дружества – но чем более знакомишься, чем более узнают тебя, тем яснее видишь, что сия холодность есть не что иное, как похвальная осторожность, старайся и – найдешь друзей, друзей верных, истинных. Старайся нравиться – и познаешь совершенное чувство любви. Милые Англичанки не умеют любить из кокетства или сладострастия, но умеют любить всею душею страстною, пламенною; их мнимая холодность не есть равнодушие, но также благоразумная осторожность и чистота нравов. Ищи и – откроешь все возможныя удовольствия, все изящныя наслаждения – а кто не дорожит собственным открытием?

Одним словом: в Париже приятнее для лениваго Сибарита, а в Лондоне для деятельного человека; Париж оставляешь с удовольствием – с Лондоном разстаешься с прискорбием. ~~~

Вуличь[378] есть главнейшее Депо в Англии, для флота и для армии. Нельзя исчислить пушек, находящихся всегда в готовности в здешнем арсенале, ни великаго множества всех родов аммуниции. Я был там 6 Декабря 1813 года. За день пред тем на 50 т. войска отпущено было из здешних магазинов всякой аммуниции для отправления в Голландию, а все магазины были полны и могли немедленно снабдить более нежели вдвое войска…

Адмиралтейство Вуличское весьма уважается, особливо по кузницам своим, на коих куются самые величайшие якори, и едва видимые гвозди и винты одною и тою же машиною. Ужасный огонь, выходящий из жерл кузниц, проведен чрез трубы к паровой машине, которая приводит в движение столярную и пильную мельницы, где все режется, стругается и пилится машиною; где каждая дощечка, каждая палочка имеет свою форму, из коей она выходит при малейшем пособии человеческих рук, как вылитая.

В Вуличе находится два дока для постройки кораблей и три для наставления мачт. Шесть кораблей могут спускаться в одно время, а более того еще починиваться. Здесь я видел оканчивающийся величайший и прекраснейший корабль, названный Нельсоном, в честь любимаго героя Английскаго флота. Кроме 24 карронад, поставится на нем 120 пушек. Его намерены спустить на воду в достопамятный день празднования Трафалгарского сражения.

Канатная фабрика замечательна по удивительной длине своей: она имеет более четверти мили в длину. При всех заведениях сих употребляется не с большим 1000 человек, но вероятно, что при сих пособиях отправляют они работу за 6000. Вулич отстоит от Лондона в 9 Английских милях. Два раза в день ходят отсюда пасаж-боты. Сие важное для Англии заведение всегда обращало на себя завистливые взоры Бонапарта, у котораго, как известно, нет ничего святаго, для удовлетворения своей злобе или мщению. В 1811 г. Английским Правительством открыт был ужасный заговор Генерала Симона, который в самой Англии, помощию денег и обещаний, нашел себе сообщников между Ирландцами и Французами, в злобном предприятии Бонапарта взорвать на воздух в одно время все магазины и верфи в Англии, начиная с Вулича. Изверг Симон прибегнул под покровительство Англии, как человек преследуемый Бонапартом и на Французский манер был готов оказать ей свою благодарность.

На Темзе пред Адмиралтейством стоят на якорях понтоны или старые корабли, где содержатся преступники, ссылаемые в разныя трудныя работы. Со времени населения Ботани-Бея[379], число ихъ весьма мало, но место ихъ заступили Французские пленные…

4. ГРИНВИЧСКОЙ ИНВАЛИДНОЙ ДОМ ДЛЯ МАТРОЗОВ.

Великий Шах Аббас, основавший в Персии весьма много полезных заведений, не учредил богаделен. «Не хочу, говорил он, чтоб в Персии нужны были богадельни». Здесь видна более надменность деспота, нежели благоразумное великодушие. Напротив того: благотворительныя учреждения служат доказательством щастливаго, мудраго правления.

Я не Англоман, но должен признаться, что Англия в сем отношении далеко опередила все земли в свете. Более же всего делает чести национальному характеру ея жителей то, что величайшая часть сих заведений учреждается и поддерживается пособиями частных людей. В сей земле подобных заведения суть не творение сильнаго, могущественнаго Монарха, коего мановению все повинуется, но превосходный монумент народнаго милосердия и благоденствия. В Англии всякой, посвятивший жизнь свою на защиту и прославление ея велячия, имеет одинакое право на благодарность своего отечества. Право сие распространяется без исключения и различия состояний, от перваго Государственнаго чиновника до последняго матроза, судя по кругу их действия: перваго награждают почестями, поместьями, доставляют ему щедрою рукою наслаждения в старости, и памятник бессмертия воздвигается ему в Вестминстере. Другому приуготовляется покойное приятное жилище. Англия, как нежная, заботливая мать, печется о его недугах и принимаешь под покров свой самое его семейство.

Гринвичская госпиталь есть прекраснейший монумент славы и великодушия Англии. Она есть по всей справедливости самое великолепное и обширное заведение сего рода в целом свете. Славный Парижский инвалидный дом должен уступишь ей, как в красоте здания и величии предмета, так и в разсуждении внутренняго порядка, действия и пользы.

Гринвич лежит в 7 милях от Лондона в Герцогстве Кентском, на берегу реки Темзы.

В древния времена, на месте сем находился Францисканский монастырь. Екатерина Аррагонская приезжала туда слушать обедню. Сие напоминает, что монахи сего ордена были изгнаны из Королевства за то, что осмелились защищать нещастную сию Королеву. В последствии приятность местоположения, прекрасные виды и отменно здоровый воздух, побуждали Английских Монархов встречать здесь весну и проводить летнее время. Гринвичской дворец был колыбелью Королев Марии и Елисаветы, которых жизнь и конец представляют столь разительную противуположность. В 1553 г. скончался здесь на 17 году Эдуард VI, Король, делающий честь Английской истории. Карл II, желая достойно украсить сие прекрасное место, назначил знатную сумму для построения великолепнаго дворца, по плану знаменитаго Архитектора Игнатия Жонса[380]; но наследник его Вильгельм III в 1694 г. из великолепнаго дворца сделал великолепнейший дом призрения для раненых и престарелых матрозов. Вильгельм видел, что первейший оплот Англии, первейшее средство к приобретению величия и могущества, есть флот ея и что одушевление морских воинов – много способствует достижению сей цели. Воин, был уверен, что признательное отечество успокоит его в старости и в недугах, и призрит его семейство, думает только об исполнении своего долга, и охотно подвергается всем опасностям. Величественные куполы Гринвича, представляясь издалека глазам мореходца, обещают ему сладчайшее награждение за службу его отечеству. Там, думает он, готово мне покойное пристанище, когда силы мои истощатся от пролитой за отечество крови, и воспламеняясь новою ревностию, с восторгом летит за пределы океана к новым лаврам. Мысль сия услаждает его повсюду, и, как Гений хранитель, направляет его на путь славы!

Петр Великий из Детфорда[381], где учился кораблестроению, часто приходил в Гринвич, разговаривал с поседелыми изувеченными мореходцами о их походах вокруг света, о разрушении Испанской армады, о чудесах Америки и Индии, любовался их покойными мирными лицами. Здесь Петр Великий угощаем был Вильгельмом III и на вопрос Короля, что ему всего более понравилось в Англии, дал сей достойный его ответ: «То что госпиталь заслуженных матрозов похожа на дворец, а дворец Вашего Величества на госпиталь». Государь Император АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ и Великая Княгиня ЕКАТЕРИНА ПАВЛОВНА, в бытность их в Англии прошедшаго 1814 г., также посетили сие знаменитое заведение и провели несколько часов в рассматривании его.

Главной фасад сего здания лежит на реку Темзу. Он состоит из четырех огромных корпусов или замков Коринфского ордена, из коих первые два разделяются широкою площадью, остальные соединены великолепною Дорическою колоннадою. Площадь украшена статуею Георгия II[382], которого Англичане называют cвоим Марком Аврелием. Первый корпус носит имя Короля Карла, другой Королевы Анны, третий Короля Вильгельма, а четвертый Королевы Марии. Величественное согласие соблюдено во всех частях, а цвет Портландского камня, весьма сходствующаго с цветом Римских развалин, придает еще более красоты всему зданию.

Все внутренния украшения дома имеют отношение к мореплаванию и предмету сего заведения.

В первом корпусе находятся две залы: оне расписаны славным Английским живописцем Торнгелем[383], имевшим живое, богатое воображение. Он писал их целые шесть лет и получил за оныя около 7000 фунтов стерл. (140,000 руб.). В куполе первой залы находится самый верный компас, окруженный аллегорическими изображениями четырех ветров. Главная стена представляет Вильгельма III и Марию, его супругу, подле них Согласие и Любовь держат их скипетр. Вильгельм предлагает Европе мир и свободу, и попирает ногами тиранство и деспотизм. Эмблема сия кажется эпиграммою на деяния Короля сего.

Другая из лучших картин представляет лицо города Лондона. Темза и другие реки несут ему богатые дары на хребтах своих.

На третьей представлены знаменитые Астрономы Коперник, Тихо Браге, Фламстед, толико способствовавшие мореплаванию, и показавшие, до какой степени может достигнуть человеческий ум.

В большой зале, на противной стороне окон, написаны аллегорическия фигуры Гостеприимства, Великодушия, Человеколюбия и пр. Но главнейшее и величайшее украшение залы сея есть колесница, или лучше сказать, катафалк, на котором везено было, после трехдневнаго здесь пребывания, тело безсмертнаго Нельсона в Лондон, для погребения в церкви Св. Павла. Какое украшение можешь быть приличнее и лучше для сего места, посвященнаго заслугам морских героев? Здесь также золотыми буквами преданы, потомству имена благодетелей сего дома. Первое место между ними занимает Дервентватер[384], бывший одним из начальников мятежа в 1715 г.

На половине Королевы Марии находится великолепная церковь. Преддверие ея украшено прекрасными статуями Веры, Надежды, Любви и Щедрости. Главная картина над олтарем, изображающая спасенье Св. Петра от кораблекрушения у острова Мальты, кисти знаменитаго Веста[385]. Нельзя выбрать предмета приличнее для здешняго храма, предмета, который бы имел более влияния на сердца зрителей, из коих почти каждой неоднократно извлекаем был из подобной опасности, единственно рукою Всевышняго!

В третьем корпусе живет Губернатор и чиновники. Там находится зала для Совета, украшенная многими портретами знаменитых Адмиралов и мореходцев. Между ними я также заметил портрет Иакова Ворлея, перваго пансионера сей больницы.

Из числа барельефов, украшающих портики, всех прекраснее и справедливее показался мне представляющий Великобританию, обогащенную и прославленную мореплаванием и торговлею. Здесь, вместо надписи salus рubliса[386], я поставил бы сей прекрасный стих:

Le trident de Neptune est le scкpte du monde[387].

Чтобы окончить раcсматривание сего удивительнаго заведения самым приятным образом, надобно пойти в палаты, где живут пенсионеры. Каждая из оных вмещает до 50 небольших чистых комнаток, разделенных между собою перегородками. Посреди палаты камин, и пред ним несколько налоев с библиями: там престарелые воины, согревая охладевшие члены, согревают и дух свой огнем Божественнаго писания. Войдите в каждую комнату и подивитесь чистоте и порядку.

Как должен быть счастлив матроз, проведший жизнь свою на корабль в тесной койке, в безпрестанном шуму и многолюдстве, получа особенную для себя комнату и сделавшись покойным обладателем своего уголка! Во многих из них я видел разныя украшения, как то: компасы, секстанты, модели кораблей, эстампы кораблекрушений, морских сражений и проч.

При открытии Гринвической больницы принималось в оную только 52 человека. Число увеличивалось ежедневно, так что теперь здесь находится 2410 человек, 149 прислужниц и 3000 пенсионеров, живущих вне дома.

Каждой пенсионер, живущий в сем доме, получает ежедневно следующее: белой хлеб в 16 унций и две кружки пива; по воскресеньям и вторникам по фунту баранины, в субботу, понедельник и четверток по фунту говядины, а в среду и пятницу гороховый суп, сыр и масло. Благотворительность отечества простирается до того, что кроме попечения о их необходимых потребностях, удовлетворяют даже их привычкам. Всякой матроз получает по шиллингу в неделю на табак, а боцман по два и более. Каждый пенсионер на два года имеет полную пару платья из синяго, довольно тонкаго сукна, шляпу, три пары шерстяных синих чулок, три пары башмаков и четыре рубахи.

Пенсионер, вне дома жительствующий, получает по 7 фунт[ов] стер[лингов] (140 руб.) ежегодно и может брать деньги сии во всех частях Англии от таможенных Директоров…

Губернатор Гринвичской больницы назначается обыкновенно старший Адмирал; прочие чиновники выбираются также из знатных Государственных людей.

Позади зданий находится знаменитый Гринвичской парк. Он по всей справедливости почитается прекраснейшим из всего Государства, по местоположению своему, возвышающемуся амфитеатром над рекою Темзою, а более по очаровательным видам, представляющимся отсюда во все стороны.

Вступив на самую большую возвышенность, где находится славная Гринвичская обсерватория, я нашел несколько почтенных инвалидов, которые предлагали гуляющим зрительные трубки: я взял одну и – более часу восхищался прелестными картинами! В лево в тумане неизмеримая столица; а на правой стороне Гревзепд и широкая река, покрытая судами. Нет пера, нет кисти описать все видимое! Подле обсерватории находится павильон, принадлежащий ко дворцу Принцессы Валлийской.

Не далеко отсюда, на Брандербергском поле, любопытный должен посмотреть дом знаменитаго Кавалера Ванберга[388], построенный им по фасаду Бастилии, в коей он содержался…

По обеим сторонам дороги, идущей из Лондона в Гринвич, находятся прелестные сельские домики, чистые, светлые, так что глаз путешественника невольно проникает в самую их средину и восхищается прекрасными семейственными картинами. Тысячи различных экипажей, один другаго лучше, один другаго великолепнее, едущих в зад и вперед, попадаются на каждом шагу.

Н. И. Греч

Мы вышли с Графом Угарте, велели уложить все свои вещи в наемную карету, а сами сели в кабриолет, и пустились искать квартиры, чрез всю часть Сити (или, как Англичане произносят, Ситы), в Вестенде, изумительная, блистательная, оглушительная картина закружила все мои чувства. Вообразите неширокую улицу. По обеим сторонам домы не выше четырех ярусов, и не шире четырех или пяти окон: стены, закопченные, запачканные, покрыты огромными надписями, в числе которых, отличаются вывески пивных лавок Барклея, Внтбрида и других; в нижних этажах расположены лавки на тротуарах, с обеих сторон, нет прохода от толпы народной, а по самой улице гонятся экипажи всех возможных сортов: кабриолеты на два человека, с прибавкою, со стороны отдельнаго места для кучера: небольшие кареты, в которыя седоки входят сзади, и садятся лицем друг к другу по бокам, а козлы приделаны наверху кузова, так, что ноги кучера висят спереди; огромные омнибусы, испещренные золотыми надписями: Alias (имя омнибуса), Bank, City, Charing Cross, Westminster, и т. д., названия частей города, в которые они ездят; на запятках с боку стоит слуга и манит седоков на пустые места: великолепные кареты, с княжескими гербами и богатыми ливреями; большие фуры (с означением имени хозяина), запряженные огромными лошадьми, с претолстыми мохнатыми ногами. И посреди этой шумной толпы ходячие афиши, т. е. особо нанимаемые для того люди, носят на палках доски, на которых наклеены с обеих сторон объявления, напечатанным пребольшими буквами. Другие афиши ездят по городу, т. е. ими оклеены со всех сторон огромные ящики, возимые на телегах из одной улицы в другую. Не забудьте мясничьих тележек, запряженных собаками. И все это кричит, вопит, ржет, лает – и все эти вопли сливаются в один продолжительный гул. Проехав по многолюдным Ломбард-стрит (Lombard-Street), названной так потому, что в старину она была обитаема ростовщиками. Чипсайд (Cheapsidc), мимо церкви Св. Павла, Флит (Fleet); миновав одни оставшиеся в Лондоне ворота (Temple-Bar, отделяющие Сити от западной части), Странд, въехали мы в светскую часть города: тот же шум, то же движение, но уже нет ни фур, ни телег с афишами: магазины великолепнее: люди на улицах опрятнее. Тщетно искали мы приюта в первоклассных гостиницах: все занято. Теперь Лондон переполнен приезжимн; теперь наступило в нем лучшее время года (season). Англия есть земля величайших странностей и противоречий. Лишь только наступит весна, все переезжают в городе, и живут там до осени: в дурную погоду едут за город, в свои поместья, и там проводят глубокую осень и зиму. Это происходит, во-первых, от того, что осенью и зимою можно забавляться охотою, а во-вторых, в это время господствуют в Лондоне беспрерывные дожди и туманы, которые, при беспрестанном дыме от каменного угля, делают пребывание в нем нестерпимым. ~~~

Принарядившись, вышли мы из дому, прошли по площади, на которой строят Трафальгарский Сквер, на Черинг-Крос-стрит, потом в Вайтголл, в казармы конной гвардии, построенные при входе в Сен-Джемсский Парк. В этом здании помещается ныне военное министерство. В нишах, по бокам главного входа, стоят на часах конногвардейцы, в синих мундирах, верхом. Королевская пешая гвардия в красных мундирах. Люди прекрасные, стройные, свободные в движениях, с приятными, миловидными лицами. Прошли те времена, что ни один вооруженный солдате не смел появиться на улицах Лондона. Английская армия, знаменитыми подвигами в Испании и в Нидерландах, завоевала себе почетное место, в своем отечестве. Сен-Джемсский Парк – прекрасная волнистая поляна, с прудами, аллеями, дорожками, лужайками (на которых пасутся овцы, помеченные по шерсти большими красными буквами). Посреди этого парка стоят два огнестрельные орудия, длинная турецкая пушка, вывезенная английскими войсками изъ Александрии, и большая мортира, употреблявшаяся в 1812 г. для обороны Кадикса, и подаренная Английскому Королю Испанским Регентством, в 1814 г. Съ одной стороны Сенъ-Джемсскаго Парка находится новый королевский дворец, перестроенный, с 1825 до 1830 г., и бывшаго Бокингамскаго дворца. Он довольно велик, имеет просторные Флигеля, и отделяется оть парка решеткою, в средине которой возвышаются белыя мраморныя триумфальныя ворота; внутренность его, как сказывають, устроена очень плохо и без всякаго вкуса. Полагають, что Король не хочет жить вь нем. По другой стороне парка, на перекрестке Регентовой Улицы (Regent-Street) стоит на высокой колонне статуя Герцога Йоркскаго. Как бы ни были великолепны и изящны здания лондонския, все они подвергаются одной общей участи: вскоре покрываются копотью, становятся грязными, ветхими на взгляде, отвратительными.~~~

Я встретил в Сен-Джемсском Парке много прогуливающихся обоего пола, и наслышавшись о необыкновенной красоте Англичанок, пристально вглядывался в проходивших женщин. Есть лица миловидныя, красивыя, умныя, особенно у черноглазых; но большинство, как и везде, состоит из ординарных. Притом Англичанки вовсе не умеют одеваться: вещи на нихъ хорошия, тонкия, богатыя; но все это сидит, какъ будто взятое на прокате. ~~~

Д. А. Милютин.

С выезда из Дувра начинается прекрасная местность. Дорога, гладкая, как паркет, пролегает как будто среди одного непрекращающегося парка. Везде земля отлично обработана, нигде не пропадает ни один клочок. Как луга, пастбища, рощи, парки содержатся тщательно, чисто! Какая свежая, яркая зелень! Трудно передать приятное впечатление, которое производит подобный край. Несмотря на то что погода совершенно была неблагоприятная, нельзя было не любоваться живописными видами долин и холмов, чистотою деревень, благосостоянием жителей – везде и по всему заметно было, что здесь живет народ трудолюбивый, чрезвычайно аккуратный, расчетливый, заботливый. В деревнях все было тихо, редко слышишь голос человеческий, всякий занимается своим делом, как будто весь край населен немыми. Это придает какое-то уныние, монотонию. Но когда увидишь чистенький деревенский домик с прозрачными стеклами, через которые видны чистенькие занавески и белокуренькая головка над книгою или седая голова с очками над огромным листом газеты, – право, позавидуешь благополучию подобного края.

Какая резкая, невыразимая противоположность с Италией. Там улицы набиты праздным, оборванным народом, дома без рам, грязные, с дверьми всегда настежь, всякий крик и шум на улице; здесь на улице редко увидишь человека без дела, все сидят по домам, крепко-накрепко закрытыми, у всякой двери медный молоток или кольцо, или звонок, никто не прерывает молчание. Там, несмотря на щедроту природы, везде видна нищета, грубость, невежество; здесь, при всей скупости природы, под серым небом, в атмосфере вечно туманной, все дышит благосостоянием, хорошим устройством, одним словом, европейской цивилизациею. Можно было бы много еще выставить резких противоположностей, но нет на это времени. Путешествуя так скоро, как я, особенно теперь, едва достаточно времени на то, чтобы набросать легкий очерк виденных предметов…

Въехали в Лондон, не заметив этого, потому что город, так сказать, сливается с предместьями, которые почти ничем не отличаются от Саутварка, т. е. части Лондона, лежащей на правой стороне Темзы. Поэтому мне даже не хотелось верить, что мы уже в Лондоне, который я совсем иначе представлял себе. Мы ехали по широким прямым улицам. Дома построены совершенно так, как я уже описывал прежде, т. е. из кирпича, большей частью желтого или темного, без штукатурки. В иных улицах перед домами с обеих сторон род палисадников вроде тех, что в Москве в Садовой. Однако же, несмотря на то что дома так некрасивы, темны и мрачны, и эта часть города производит какое-то впечатление грандиозного. Несмотря на чрезмерную широту улиц, трудно было скоро ехать от множества экипажей разного рода, верховых и пешеходов. Это многолюдство, движение и множество экипажей увеличивается по мере приближения к центру города, так наз[ываемому] Сити.

Трудно вполне описать все, что с первого раза представляется нового глазам путешественника, въезжающего в первый раз в такую столицу, которая мало имеет общего с другими столицами Европы. Тут все имеет свой особенный характер, свой оригинальный покрой, свою собственную манеру: и дома, и экипажи, и даже физиономии, походка, вывески – все здесь особое. Во всем англичане представляются народом самобытным, оригинальным, ничего не заимствовавшим у других. От этого Лондон производит с первого раза такое впечатление, в котором трудно отдать отчет. Он не нравится вам, как другие красивые столицы, но поражает своею грандиозностью, развитием жизни общественной, движением промышленности и торговли, признаками богатства и роскоши. Атмосфера туманная, сырая, наполнена дымом и запахом каменного угля, от которого все чернеет, – и дома, и платье, и самые лица; множество фабрик и заводов в самом городе, мрачность наружного фасада домов с внутренним их устройством, опрятным, прихотливым, комфортабельным; наконец такое множество экипажей самых разнообразных видов и всадников – все это свойственно одному Лондону и никакой другой столице в свете. Поэтому самому с первого раза, когда я ехал по широким улицам Саутварка, мне не хотелось верить, что я уже в Лондоне.

В самом городе вы иногда видите огромное здание без окон, без дверей на улицу и на голой стене черными буквами гигантскую – во всю длину фасада – надпись, по которой узнаете вы, что это фабрика или завод такого-то. Переезжая через Темзу по Лондонскому мосту, мы увидели вполне, что такое судоходство на Темзе: река эта не очень широка в этом месте, сажень 100 или 150. Берега ее не представляют красивых набережных, а, напротив того, заняты фабриками, складами и магазинами, но зато какое множество мачт, труб пароходов, мелких судов. На Темзе такое же движение, как на самой многолюдной улице: пароходы быстро бегут навстречу один другому, проходят под мостом, опуская трубы и, как омнибусы, выпускают пассажиров на разных пунктах берега. Видя это, перестаешь удивляться, что Темза считается в Лондоне как бы особой частью или кварталом города и имеет свою особую полицию и управление. Вправо видны были целые леса мачт и кораблей, стоящих в доках. На мостах особенно много движения и тесноты. Несмотря на это, экипажи ездят очень быстро, но странно, что здесь ездят не по правой стороне, как во всей Европе, а левой.

С моста въехали мы в Сити, то есть собственно город – ту часть Лондона, где сосредоточение всей торговой и деловой деятельности. Здесь улицы не так широки, как в Саутварке и в новой части Лондона (Вестминстерской), но они более чем где-нибудь заполнены народом и экипажами. Однако же и здесь, в самом центре Лондона, дома такие же, большей частью кирпичные, неоштукатуренные, темного цвета, но уже, теснее, чем в предместьях и малых городах. Это также немало меня удивило. Мне столько наговорили о красоте и величественности Лондона, что я не мог понять, почему он так мало поразил меня. Я видел только город огромный, набитый народом, но город мрачный, дымный. Потом уже объяснилось дело: Сити – старинная и торговая часть Лондона, лучшая же часть его – Вестминстер. Там находятся крупнейшие новые здания, парки, скверы, дворцы и пр., и пр. ~~~

1(13) мая четверг. После долгих хлопот и ожиданий добились мы наконец проводника (комиссионера). Пошли мы прежде всего к собору св. Павла*. Этот обширный храм, второй после св. Петра в Риме, выстроен на маленькой площадке, так что только издали можно видеть весь купол, а, подошедши к самому зданию, видишь только стены, не имея возможности обозреть общность здания. Только против главного фасада идет длинная прямая улица, с которой здание представляется в обширных размерах. В архитектурном отношении собор св. Павла вообще мне не нравится. Правда, купол его довольно величествен, издали делает хороший, но он построен как будто на огромном подносе, составляющем плоскую крышу обширного здания собора. Главный фасад отдален от центра, то есть от купола. Две башенки по обеим сторонам его не согласуются с архитектурой главного купола. Весь этот фасад имеет что-то театральное и также все здание не имеет никакого единства. К этому должен прибавить, что все здание, выстроенное из белого камня, сделалось совершенно черным, как все лондонские строения. Перед главным фасадом отгорожено некоторое пространство, на котором поставлена жалкая и также потускневшая статуя королевы Анны. Кругом церкви решетка, за которою старое кладбище.

Если нельзя сравнивать собор св. Павла с базиликою св. Петра относительно наружного вида, то еще меньше можно поставить их в параллель по внутренней отделке. Как базилика св. Петра богата произведениями изящных искусств – портиками, мозаиками, статуями, также всякого рода украшениями, разнообразными мраморами, разными аллегорическими изображениями, так собор св. Павла беден, гол и пуст во внутренности. Стены совершенно белые, ни одной картины – только несколько статуй белого мрамора, едва заметных в обширных размерах собора ~~~. Так как в Англии все обложено платою, на все есть такса, то и вход в собор также стоит несколько пенсов, смотря по тому, какую часть собора желают видеть. Чтоб войти только в церковь, платят 2 пенса, чтоб войти на первую галерею – 4 пенса, в библиотеку – 2 пенса, в залу Модслея – 6 пенсов и т. д. Чтобы видеть весь собор со склепами, стоит 2 шиллинга 8 пенсов (около 3 р.).

По нашему счастью в тот самый день в соборе происходила торжественная церемония в пользу вдов и сирот духовенства. За 2 1/2 шилл. мы купили билеты для входа во внутренность церкви или хора, где происходила церемония. Церковь эта была набита цветом лондонской публики. Тут имели мы случай увидеть всю аристократию лондонскую, двор, самого принца Альберта в нарядных мундирах. Королева не была по причине нездоровья. Принц Альберт в красном мундире, с большими золотыми эполетами, в ботфортах. Он может быть назван молодцом. В физиономии его много приятного и благородного. В концерте участвовали лучшие артисты столицы, и поэтому нечего говорить, что музыка (вокальная и инструментальная) была хороша.

Но больше всего удивило меня то, что лондонская публика и, можно сказать, лучшая часть этой публики так мало соблюдает приличия и важность, которые привыкли мы считать отличительными чертами англичан. В церкви в присутствии всего двора и всех властей служба и концерт были прерываемы беспрестанными криками и шумом. Такая была теснота и беспорядок, что беспрестанно раздавались голоса, призывавшие на помощь полицию. Больше всего делали беспорядок и давку – кто вы бы думали? Дамы. Насилу удалось мне вырваться из этой тесноты, перескочить через балюстраду, не дождавшись окончания концерта: надобно было дорожить временем и выполнить все, что предположено было на этот день, т. е. осмотреть до обеда юго-западную часть города.

Вышедши из церкви, мы остановились смотреть на парадные экипажи королевской фамилии, двора, лорд-мэра и шерифов. Кареты лорд-мэра и шерифов в таком роде, как у нас старинные придворные кареты времен Елизаветы. Но они отделаны заново и чрезвычайно великолепны. Не говорю уже о превосходных лошадях, которые в Англии не редкость. Толпа народа окружила решетку собора и ожидала выхода аристократии ~~~.

У Вестминстерского моста новое здание парламента; но постройка еще мало подвинулась; теперь парламент помещен очень дурно, в части прежнего здания, уцелевшей от пожара. Мне казалось чрезвычайно странным видеть после великолепия палат депутатов в Париже род балагана, с деревянными колоннами и хорами, жалкими скамейками, обитыми зеленою кожею, назначенного для заседаний английской нижней палаты. Против входа в залу стоит на возвышении кресло президента, перед ним – стол, покрытый зеленым сукном; направо и налево вдоль стен стоят скамейки в несколько рядов. Заседание начинается около 3 часов; члены обеих палат съезжаются большей частью верхом, и лошади их с жокеями составляют длинный ряд перед входом в парламент. Тут удалось мне видеть и герцога Веллингтона верхом; я удивился, видя, как он еще бодр и свеж. Во время заседания члены сидят в шапках, и только снимают их, когда встают с места, чтоб говорить.

Заседание не могло быть мне интересно, потому что я не мог понимать ни одного слова; тем более все здесь казалось мне странным и нелепым: президент и секретарь были в напудренных париках, тогда как все члены были в таких костюмах, в которых ездят верхом или гуляют, и сидели в шляпах на головах. Длинный позолоченный жезл клали на стол, стоявший перед президентом, каждый раз, как президент садился на свое кресло; это означало возобновление дебатов. Когда же члены удаляются из залы на частные совещания, президент сходит с кресла и жезл кладет на скамейку под стол.

Мне казалось удивительным, что, несмотря на всю важность предмета, занимавшего нижний парламент в эту эпоху, когда дело шло о существовании министерства, заседание было так вяло, тихо и что большая часть скамей была пуста. В английском парламенте говорят иначе, чем в парижской палате: хладнокровно, без жестов, без шуму, только изредка раздавались между скамейками знаки одобрения и согласия, и то с приличием, серьезным видом, а не с тем школьническим криком, который так странно бывает слышать в парижской палате депутатов. В заседаниях нижней палаты допускается посторонняя публика, но весьма в малом числе по недостатку места; для публики назначены одни хоры, очень тесные; другие предоставлены журналистам.

Палата лордов отделана несколько приличнее, хотя даже эта зала довольно тесна. Парадный вход, по которому проходит королева при торжественных заседаниях, отделан довольно богато для временного помещения; от этого входа коридор ведет в ту дверь залы заседаний, которая находится вблизи самого трона. Перед троном находится так называемый шерстяной мешок… квадратный табурет, набитый шерстью и обитый пунцовою материей, как и все прочие кресла и скамейки в зале; в середине табурета приделана спинка, которая разделяет его на две половины, так что можно сидеть на ней лицом и к трону и к публике; но спинка эта может опускаться, когда королева находится на троне. Впереди залы стоит стол, также покрытый красным сукном.

[…]Вестминстерская зала* входит в состав огромного здания или, лучше, квартала, занимаемого парламентом с разными присутственными местами. Зала эта совершенно в готическом вкусе; но если б она не была так обширна и если б не было никаких готических украшений, можно бы подумать, входя в нее, что входишь в сарай. В этой зале даются большие пиршества во время коронования; тогда зала убирается великолепно. Зала эта считается самою большою в свете (270 фут. длины и 90 вышины). Замечателен особенно потолок, который состоит из отдельных стропил каштанового дерева; единственное украшение его состоит в гербах, стены же белые, почти совершенно голые ~~~.

Близ здания парламента и Вестминстерской залы возвышается величественное Вестминстерское аббатство*. К стороне Темзы обращен задний фасад, образующий как бы отдельную часть здания, известную под именем часовни Генриха VII. Я ничего не видел великолепнее, роскошнее и затейливее этого в готической архитектуре. Вся эта часовня (которая сама по обширности своей могла бы служить большою церковью) представляет как снаружи, так и внутри совершенно филигранную работу из камня. Стены наружные украшены множеством резных, сквозных башен и колонн, своды внутренние, образующие бесчисленное множество переплетающихся аркад, кажутся как будто кружевными, а не каменными. Главный фасад напоминает Парижский собор богоматери, но кажется гораздо уже, и я готов отдать предпочтение Парижскому собору, разумеется, только касательно наружности главного фасада. За вход в церковь тоже платят 1/2 шиллинга с персоны. Внутренность Вестминстера более поражает, чем наружность; стоя среди большой церкви, теряешься под ее высокими серыми сводами, поддерживаемыми мелкими составными колоннами. Черный цвет камня очень идет готическому храму. Так же как во всех церквах в Англии, Вестминстерский перегорожен на две части красивою деревянною стеною, над которою орган. За этою перегородкою внутренняя церковь, которая несколько возвышенна над наружною. Вокруг церкви несколько капелл, из которых особенно замечательны так называемые Эдуарда Исповедника и Генриха V, кроме уже упомянутой мною капеллы Генриха VII.

~~~ Надобно отдать англичанам ту справедливость, что они свято хранят старину и уважают все памятники ее. Хоть, правда, у многих древних статуй королей, королев и принцев, на гробницах их отбиты носы или пальцы, но зато вы находите здесь статуи королевы Елизаветы, Анны и даже еще древнейших, в тех самых одеяниях, которые они носили. Любитель старины найдет в Вестминстере богатую пищу и, вероятно, пробудет здесь несколько часов. ~~~

2(14) мая пятница. ~~~ Весь лондонский свет, вся аристократия собирается в Гайд-парке перед обедом, т. е. от 4 до 7 ч. В это время дня можно здесь видеть все, что только есть в Лондоне модного и щегольского: множество отличных экипажей, многочисленные кавалькады и пр., и пр. Между двумя рядами экипажей галопируют всадники и отчаянные всадницы, которых в Лондоне очень много, слишком даже много. Кроме того, для верховой езды есть в Гайд-парке огромный луг версты 1 1/2 длиною с редкими деревьями. Здесь можно видеть в хорошую погоду по крайней мере тысячу или даже до двух тысяч верховых лошадей, кавалькады состоят из нескольких десятков кавалеров и дам. Они разъезжают по лугу как целые эскадроны. Дамы и девицы английские (особенно девицы) бойчее и развязнее мужчин; они ездят верхом как гусары. Мне случалось видеть в самом Лондоне дам на козлах кареты или коляски вместо кучера, который сидел возле госпожи, а в самой коляске были дети, няньки, а иногда и мужья. Охотникам до лошадей надобно идти в Гайд-парк, тут почти каждая масть заслуживает, чтоб остановиться смотреть на нее. Эта роскошь англичан на лошадей, экипажи, ливрею, сбрую не может не изумить, особенно того, кто приехал бы сюда из скромной и расчетливой Германии.

3(15) мая суббота. За 10 минут паровая машина довезет из Лондона в Гринвич. Эта дорога есть первый опыт в Англии, зато она устроена не так хорошо, как прочие. По городу и предместьям рельсы положены на арках, напоминающих своим гигантским размером римские водопроводы. Этот виадук имеет до 1000 арок. От него отделяется вправо другой подобный же виадук для железной дороги в Брайтон. Таким образом поезд летит сверху домов, улиц и целых городов; дорога проходит через Дептфорд, где машина останавливается на несколько секунд.

Предместья Лондона очень непривлекательны: они представляют бесчисленное множество фабрик. Прямые улицы правильно разбиты под прямыми углами между однообразными домами, кажутся всегда пустыми и погруженными в черный дым и туман. Запах каменного угля здесь еще сильней, чем в самом Лондоне. От этого запаха, дыма и тумана сами поля кажутся как-то мрачными, хотя они покрыты свежею зеленью, превосходно обработаны и представляют довольно разнообразную местность.

Гринвич – небольшой городок на правом берегу Темзы; в самом городе нет ничего замечательного – сюда приезжают только для того, чтобы видеть госпиталь и Инвалидный дом и полюбоваться обширным видом с холма, на котором выстроена обсерватория. Вид этот в самом деле великолепен. У подножья холма, коего скаты составляют прекрасный парк, видите вы обширное здание Инвалидного дома с двумя куполами; за ними – широкую Темзу, покрытую пароходами и кораблями; дальше так называемый Собачий остров, за которым возвышаются тысячи мачт Вест-Индских доков. Так как Гринвич лежит на вершине входящего изгиба Темзы, то отсюда видны и обе стороны значительной части течения реки. Влево на горизонте виден Лондон с куполом св. Павла (впрочем, редко, только в тихую погоду); вправо – Вулич.

Инвалидный дом (клинический) пользует до 3000 инвалидов, не считая тех, которые живут вне дома и получают только вспомоществование (от 100 до 650 ф. в год): таких считается до 32 тысяч. Со стороны Темзы, смотря с площадки или террасы, находящейся на самом берегу, видите вы направо и налево два огромных здания, над которыми на углах их возвышаются куполы. Внизу у обоих зданий прекрасная площадь, но жаль, что нет центрального здания, которое, соединяясь с боковым, придавало бы им единство. Теперь, смотря на эти здания, чувствуешь, что чего-то там недостает: глаз не встречает ничего до самого холма обсерватории, потому что небольшой дом, выстроенный у подножья этого холма между двумя зданиями Инвалидного дома, так ничтожен, что отчасти вовсе не заметен.

В восточном здании находится церковь, довольно богатая и отделанная со вкусом, и столовая, в которой инвалиды при нас обедали. В другом отделении находится галерея, в которой хранится несколько замечательных моделей кораблей и т. п., собрано значительное число картин морских сражений и портретов английских адмиралов и моряков. Между прочим, здесь же хранится мундир адмирала Нельсона. Главная зала, в которой помещается эта галерея, замечательна по своим хорошим и пропорциональным размерам. Весь дом содержится в большой исправности и чистоте.

Из Гринвича наняли мы коляску до тоннеля. Это один из тех предметов, которые в Лондоне ожидал я увидеть с большим нетерпением. …однако же, несмотря на то что я прежде составил уже себе понятие о лондонском тоннеле, видел столько раз его изображение, читал описания, – при всем том, входя в него, я почувствовал какое-то сильное впечатление, которое обыкновенно испытывал при виде предметов новых, необыкновенных, поражающих смелостью предприятия, обширностью размеров, значительностию побежденных препятствий. Как ни составляешь себе заранее понятие об этом предмете, однако ж, видя собственными глазами, еще более постигаешь все, что человеческий гений должен был тут преодолеть и сколько надо было терпения и твердости, чтобы достигнуть предположенной цели. Теперь работа галереи приостановлена, но занимаются устройством колодца для спуска на левой стороне Темзы, ибо галерея уже доведена до левого берега; на правой стороне спускаются только пешком, по специальной лестнице, и еще не приступили к устройству большого специального спуска для экипажей. Паровая машина, устроенная в центре колодца, по которому спускается пешеход, постоянно выкачивает из галереи воду, которая просачивается через щит, припертый к лестнице линолеумом в том конце коридора, до которого работа доведена. В тоннеле довольно темно, несмотря на газовое освещение; впрочем, вероятно, что слабое освещение только теперь, временно, когда же тоннель будет открыт для сообщения, вероятно, освещение усилится. Какое-то чувство колоссальности, будто превышающей силы человеческие, овладевает, когда идешь по этой длинной галерее, погруженной в полумрак, и думаешь, что над тобою течет широкая река, по которой плывут тысячи кораблей и пароходов.

Вышедши наконец на свет божий, снова сели мы в лодку для переезда на левую сторону Темзы; лодка должна была лавировать между кораблями и пароходами, которые составляли в середине реки почти постоянную струю. Мы вышли на берег возле лондонских доков и осмотрели как эти, так и Екатерининские доки[…]. Два эти дока могут вмещать в себя до 2000 купеческих кораблей. Бассейны обложены кирпичом и камнем, кругом выстроены огромные магазины в 4–5 этажей. Видеть эти доки и магазины чрезвычайно занимательно, потому что здесь вполне видно, как велика торговая деятельность Лондона. Огромные бассейны полны кораблей; тысячи работников заняты выгрузкою и нагрузкою их; магазины наполнены бочками, ящиками; везде особые конторы для приема и отпуска товаров; движение необыкновенное. Это, однако ж, не самые большие доки; далее их, вниз по Темзе, находятся другие – Ост-Индские и Вест-Индские, последние самые большие; они занимают всего 204 акра пространства, т. е. более 80 десятин (некоторое понятие о деятельности судоходства и торговли в Лондоне можно получить из следующих данных: обыкновенно средним числом в Лондонском порту бывает около 1200 больших кораблей, 2300 малых судов и более 3000 лодок. – Авт.). ~~~

4(16) мая воскресенье. В воскресенье в Лондоне делать совершенно нечего: улицы пусты, мертвое молчание и тишина занимают место обыкновенного движения и стука экипажей. Все дома закрыты; только изредка встречаешь на улице семейство, чинно шествующее в церковь. Итак, надобно ехать за город.

В 9 часов утра сели мы в омнибус, который идет до самого Ричмонда, и выехали из Лондона. Туманная и дымная атмосфера мало-помалу прояснялась, как будто выходишь из мрака на свет божий. От этой противоположности как прекрасны, свежи, зелены кажутся луга, поля и рощи. Нигде, даже в Италии, не видал я такой яркой зелени. Может быть, причиною тому самый туман, который постоянно поддерживает в воздухе некоторую сырость и дает зелени такую необыкновенную свежесть. Особенно нельзя не любоваться в Англии на луга, которые засеиваются и содержатся с необыкновенной тщательностью. В этом краю лугов более чем полей ~~~.

От Лондона до Ричмонда и далее с обеих сторон шоссе не прекращается ряд загородных домов и селений, так что нельзя заметить, где выезжаешь из пригорода. Мы проехали несколько местечек и деревень, не замечая того, потому что все они как бы сливались в одну линию домов и только имеют различные частные названия. Каждый домик, с своим садом или огородом, мог бы служить прекрасною дачею; всегда тихо и уютно. Там, где дорога переходит на правую сторону Темзы, на левом берегу, находится местечко Брентфорд, а на правом – Кью с большим садом или парком, в котором есть оранжереи, башни, зверинец и т. п. Китайские башни возвышаются над густою зеленью деревьев. Отсюда уже недалеко до Ричмонда.

Это местечко находится на правом, возвышенном берегу Темзы. Оно само по себе не представляет ничего замечательного, но сюда стоит приехать, для того чтобы убедиться, что и в Англии есть прекрасные местоположения: с террасы, находящейся на самом краю крутого ската нагорного хребта Темзы, представляется широчайший вид на плоскость левой стороны реки. Под ногами вашими виднеется вся бесконечная масса рощ и лугов, между ними множество местечек и селений, и Темза извивается как голубая лента. Далее на горизонте в хорошую погоду различите вы несколько замков, в том числе и Виндзорский.

Налюбовавшись этим видом, пошли мы в парк и спустились к Темзе. В Англии, где так дорожат каждым клочком земли, парки составляют большую роскошь; говорят, они необходимы для поддержания в воздухе свежести и чистоты и, следственно, они делают климат здоровым и приятным. Парк здесь содержится в такой же исправности, как и все в Англии; куда ни обернитесь, куда ни пойдите – всегда вы как будто среди прекрасного парка. Например, дороги, даже проселочные, – совершенно такие, как у нас на Елагином острову: они пролегают среди красивых рощ и лугов, как будто в [?] саду ~~~.

5(17) мая понедельник… Риджентс-парк не так в моде, как Гайд-парк, но он весьма обширен, красив и окружен прекраснейшими зданиями. Восточная сторона его составляет, может быть, единственную в свете улицу, в которой видите вы длинный ряд огромных домов, выстроенных в лучшем стиле новейшей архитектуры. ~~~

6(18) мая вторник. Сегодня весь день ходили мы по городу. Пройдя место, где была прежняя биржа (теперь приступили к постройке нового, великолепного здания, которого видел я рисунок), взошли мы в английский банк*: это обширнейшее здание, в котором ворочают огромными суммами одним росчерком пера. Вход в банк открыт каждому, но не во все части. Мы не видели, может быть, самого замечательного – погребов, в которых хранятся суммы, и машину, которою ежедневно суммы, внесенные в банк, опускаются в подземную часть здания и там проверяются. В английской администрации нельзя не удивляться простоте и малосложности состава и порядка. Самые важные дела исполняются очень малым числом людей. Научно продуманный порядок уменьшает переписку. Мне говорили, что министерства английские состоят из самого малого числа чиновников, так что для нас, привыкших к такой сложной переписке и к непомерному множеству должностных и недолжностных людей, английская канцелярская служба кажется вовсе непостижимою. Примеры этого можно видеть и в английском банке. Здание банка весьма отличительно в архитектурном отношении: снаружи оно не имеет ни одного окна на улицу, хотя оно выходит на несколько разных улиц. Оно имеет всего один этаж над поверхностью земли, но другой этаж находится ниже улицы. Внутренность отделана с большим вкусом и архитектурной роскошью ~~~.

Я много слышал об английских тюрьмах и решился посетить Ньюгейт*, как самую известную из них. Темницею служит огромное здание, построенное из темного камня, с мрачным фасадом, совершенно соответствующим назначению. Часть этого здания, называемая Олд Бейли, занята уголовным судилищем. Для входа в тюрьму имел я рекомендательное письмо нашего консула к самому губернатору, который сам повел показывать все в подробности. ~~~

Несмотря на дождь и сильный ветер, сели мы на пароход и отправились в Вулич*; чем далее от города, тем Темза делается шире и величественнее, зато не так уже тесна. В городе трудно лавировать на реке от множества судов и пароходов; там на реке такое население, что Темза считается как бы особенною частью города; она живет своею жизнью, на ней есть церковь, лавки пива и других простых предметов.

Берега Темзы, как в Лондоне, так и за городом, застроены фабриками; трубы их высоко поднимаются, иногда в виде красивых колонн. Миновав Гринвич, которого Инвалидный дом с двумя куполами делает более эффекта с реки, чем с суши, и остановившись на несколько секунд близ Ост-Индских доков, у станции железной дороги, через 1 час 40 мин. после отплытия от лондонского моста причалили мы к Вуличу. Это город не важный сам по себе, но замечательный в военном отношении. Здесь находятся в совокупности разного рода технические заведения, военно-сухопутные и морские; литейные арсеналы, мастерские, также военные училища и обширные казармы и госпитали.

7(19) мая среда. Я так много прежде слышал о Вуличе, что с большим нетерпением ожидал видеть его знаменитые заведения и выхлопотал через консула Бенкгаузена позволение самого военного министра. Но как мало соответствовало моим ожиданиям то, что увидел я здесь: все заведения помещены во множестве разных строений, разбросанных в обширнейшем пространстве без всякой системы. Большею частью строения эти старые, иные довольно уже плохие. В мастерских не нашел я ничего нового, ничего замечательного. Дежурный штаб-офицер артиллерии, который просил от меня билет, дал сержанта в проводники. Нас водили всюду, показывали все, кроме того, что имеет в самом деле важность и занимательность. Под разными предлогами отказали нам от того, что хотелось бы нам более всего видеть: например, делание конгривовых ракет и т. п. Зато нам надоели, показывая огромные магазины со старою амунициею, с заржавевшими орудиями, сгнившими лафетами. Нас водили несколько часов по обширным дворам, на которых лежали кучи снарядов и сотни орудий (уверяют, что тут лежало до 24 тыс. орудий, большею частью большого калибра). Меня очень удивило все, что я тут видел, но в том отношении, что все довольно ничтожно и даже запущено. Я даже думаю, что и конгривовы ракеты не показывают только потому, что они действительно не заслуживают, чтобы о них так кричали и придавали им такую важность ~~~

8(20) мая четверг. Я слышал прежде много о Лондоне, мне говорили о величественности города, уверяли, что Лондон несравненно грандиозное и красивее Парижа, поэтому я ожидал найти в Лондоне все, что только можно вообразить прекрасного в европейском городе. Немудрено, что первое впечатление, которое сделал на меня этот город, когда я только въехал в него и поселился в Сити, было несколько похоже на разочарование. Я удивился, видя черные, закопченные дома из темного и желтого кирпича, неоштукатуренные; между ними бесчисленные трубы фабрик. Я не мог найти красивым и грандиозным город, вечно погруженный в туман и дым каменного угля. Улицы его казались мне мрачными; все представляло физиономию большого фабричного заведения. Народ, теснившийся в улицах, парках, казался мне тоже мрачным, как дома и улицы; везде видел я суровые вытянутые физиономии. Одним словом, Лондон с первого взгляда показался самым несносным городом в свете, и я ни за что бы в эту минуту не решился поселиться в нем надолго. Такое впечатление, вероятно, сделает Лондон и на всякого другого путешественника, въезжающего в него, особенно если он остановился где-нибудь в Сити.

Но скоро это неприятное чувство при виде мрачных домов, серого неба, тумана и дыма уступит место впечатлениям совершенно иного рода. Стоит только обойти лучшие улицы Вестминстера, парки, пассажи, магазины, чтобы переменить понятие о Лондоне. Эта часть города действительно поразит даже того, кто приехал из Парижа, красотою зданий, величественностью площадей и улиц, грандиозностью парков, оживленностью, многолюдностью, роскошью во всем: и в одежде, и в экипажах, и в уборе домов.

Через несколько дней, когда путешественник осмотрит многие предметы замечательного города, когда увидит Темзу, доки, магазины, верфи, посетит некоторые здания, заведения, несколько приглядится к самому народу, которого с первого раза он чуждался, тогда он неизбежно согласится, что Лондон действительно есть первый город в Европе, город единственный, изумительный, что здесь вполне является все величие и сила английской нации, что здесь европейская цивилизация достигает высшей степени развития. Когда путешественник оставит Лондон, то в его воспоминаниях этот гигантский город будет рисоваться воображению в колоссальных размерах, в необыкновенном свете, как будто гигантское видение, выплывающее в отдалении из густого тумана ~~~.

В Лондоне не должно искать живописных видов: вы можете взойти на купол св. Павла или на лондонскую колонну, или на какое-нибудь возвышенное здание, но живописного вида вы там не найдете. Если вы очень снисходительны, то, пожалуй, назовете живописными виды с мостов на Темзу и на обе стороны города. Вид этот не столько будет оживлен куполом св. Павла, башнями Тауэра и Вестминстером, сколько движением пароходов и судов; днем дым труб фабрик дает этой картине темный и тусклый колорит. От серой густой атмосферы в Лондоне все кажется в чрезвычайном отдалении; из отдаленных частей города купол св. Павла представляется как будто в десяти или двадцати верстах и то показывается по временам, а потом снова застилается дымом или туманом.

К запаху каменного угля не скоро привыкнешь. Дома до того чернеют, что новые здания, выстроенные из белого камня, через 4–5 лет уже совершенно черные, как будто они выстроены десять столетий назад. Не только дома, но все в Лондоне чернеет и покрывается слоем сажи. Не оставляйте в вашем номере окно долго открытым, чтобы все ваши вещи: белье, мебель – не были черны. В Лондоне, чтобы быть опрятным, надобно менять белье и платье несколько раз в день и беспрестанно обмывать лицо, которое также чернеет. В Гайд-парке увидите вы баранов, которые пасутся на прекрасной зелени, но они тоже черны, как все остальные. Это придает всему городу какую-то мрачность и траурность. Только Вестминстерская часть, где менее фабрик и где богатые владельцы домов часто подновляют и подкрашивают свои дома, несколько сохраняет свежесть и чистоту цветов: тут все здания кажутся новыми, опрятными.

При таком народонаселении в Лондоне воздух был бы всегда очень тяжел и испорчен, если бы он не освежался множеством так называемых скверов и большим пространством, занятым парками. Скверы лондонские очень способствуют украшению города: это не что иное, как площадь, в середине которой пространство, отгороженное решеткою, занято садом, так что перед домами остается только улица обыкновенной ширины. В этих скверах иногда деревья так густы, что нельзя видеть противоположной стороны площади. Иногда среди сквера или возле решетки стоит какой-нибудь памятник или статуя.

~~~ Парки находятся исключительно в Западной, т. е. Вестминстерской части города. Сент-Джеймс парк – менее всех, но зато он красивее других. Среди его находится бассейн; кругом разбит сад в английском вкусе; вдоль ограды парка идут аллеи для экипажей; на восточной части его имеется площадка для разводов и парадов гвардии ~~~.

Несмотря на огромное народонаселение Лондона, в этом городе оно менее стеснено, чем во многих других столицах. Дома здесь не так непомерно высоки, не так набиты народом; здесь беспрестанно встречаешь такие, которые заняты одним семейством; каждое семейство по крайней мере живет отдельно и имеет свой вход. Несмотря на то что англичан упрекают в расчетливости и деньголюбии, однако ж они дорожат более всего удобством жизни, комфортом и не жертвуют этими выгодами денежному расчету. Поэтому они живут если не роскошно, то комфортабельно и считают удобство домашнего устройства предметом первостепенным. Они не жертвуют удобством жизни увеличению доходов, и от этого в Лондоне есть часть города, где вы не увидите на домах ни одной вывески; дома заняты владельцами или жильцами, но не магазинами и мастерскими. В этом отношении Лондон очень отличается от Парижа, где трудно найти дом без вывески; весь Париж, можно сказать, состоит из магазинов и мастерских ремесленников, так что кажется, будто некому там и покупать, если все без исключения продают.

~~~ Париж и Вена славятся своею оживленностью, многолюдством в улицах, движением и толкотней, но все это ничего не значит по сравнении с многолюдством и движением на лондонских улицах. Отличительная черта Лондона состоит в особенности в множестве экипажей, которые по большим улицам движутся в несколько рядов как обозы, так что иногда нельзя и выкроить минуту, чтоб перебежать улицу. Несмотря на то что в Лондоне вообще любят ездить очень скоро, в больших улицах от тесноты экипажам приходится тянуться шагом один за другим. Экипажи держат люди среди улицы. Омнибусов в Лондоне гораздо больше, чем в Париже, и они ездят гораздо скорее.

~~~ Для путешественника кажется чрезвычайно оригинальным весь народ, наполняющий лондонские улицы. На каждом шагу он встречает что-нибудь новое, что можно видеть в одном только Лондоне, например – ходячие афиши и объявления: так как в Лондоне не позволяют прибивать объявления и афиши на всех стенах домов, как в Париже и Вене, то объявления носятся по улице, написанные огромными литерами на больших досках. Иногда носильщик объявлений весь увешан ими: на груди, спине и на шесте, который держит в руке. Я встречал многих, у которых на голове была надета огромная треугольная шапка, с обеих сторон исписанная какою-нибудь афишею. Объявление или афиша таким образом движется над головами толкающейся публики, по временам останавливается, оборачивается в разные стороны и потом снова продолжает двигаться.

Несмотря на многолюдство и тесноту, всегда на улицах соблюдается строгий порядок; никогда не слыхать ни шуму, ни ссор, все народонаселение Лондона как будто немое. Даже экипажи, превосходно повешенные на горизонтальных рессорах, катясь по гладкой мостовой, вовсе почти не стучат. Зато лондонская полиция может считаться образцовой. Она очень немногочисленна, но дело не в числе: так называемый полисмен есть человек, выбранный из людей, известных своею честностью, рассудительностью. Он имеет особый мундир (синий), круглую шляпу, в руке у него маленькая палочка – знак его власти. Эти люди находятся на всех улицах и всех больших перекрестках. Народ имеет к ним большое уважение и беспрекословно слушается их. Мы привыкли считать всякого англичанина оригиналом, чудаком, но я уверяю, что в самом Лондоне вы редко найдете чудаков, едва ли чаще, чем в других городах Европы. Костюм, походка, физиономии, манеры – правда, все сохраняет какой-то особый отпечаток, но во всем этом нет ничего смешного и уродливого. Женщины лондонские тоже совершенно отличаются от других. Они одеваются без вкуса, манеры и походка не так грациозны, как у француженок. Но и в Лондоне часто встречаете очень красивых женщин, и даже есть многие, которые полагают, что нигде более, чем в Лондоне, нельзя найти прекрасных женщин.

Несмотря на серьезный и степенный характер англичан, нельзя сказать, чтобы Лондон отличался нравственностью. Я не знаю города, где бы разврат был так открыт, публичен. Всякий удивится, если я скажу, что нигде нет в этом отношении более приличий, чем в Париже: там полиция строго наблюдает за публичными женщинами, которые показываются вечером только в малых улицах, но никогда на бульварах или в Пале-Рояль. Напротив того, в Лондоне в сумерках нельзя пройти по лучшим улицам: на Риджент-стрит, Пиккадили, Стрэнд…

А. С. Хомяков

Письмо об Англии

Любезный друг!

Известное дело, что достопочтенный Беда говорит об Англосаксах идолопоклонниках, что они должны отрекаться от Чернобога и Сибы. Егингард называет Белбога в числе Саксонских богов. Итак, стихия Славянская в приморских Саксонцах не подвержена сомнению. Но в котором из их племен можем мы ее найти? Коренные Саксы – бесспорные Германцы с примесью Скандинавской. Юты также Германцы, может быть с примесью Кимврской. Остаются Варны и Англы. И те и другие, повидимому принадлежат Славянским семьям; но Англы важнее Варнов и, следовательно, могли сильнее действовать на религию всего Саксонского союза и на его общественный быт, давая ему своих богов, давая его начальникам Славянское название Вледик (или Владык) и вводя в обычай – Славянский суд целовальниками или поротниками, т. е. присяжными. Англы перешли, как известно, из Померании, т. е. из Славянского поморья в Тюрингию, а оттуда к устьям Рейна, откуда они переселились в Англию и дали ей свое имя. Имя это связывается весьма ясно с именем царственного рода Инглингов или Енглингов (Енгличей), потомков Фрейера, бога при-Донского, от которого вели свой род Енгличи Скандинавские, так же как и князья Англов в Англии, называя его Ингви, Ингин или Ингиуни (Ингви Фрейр по Ара Фроде и Снорро). И так, в имени Инглинг, Енглинг или Англинг (Енглич или Англич) мы находим только носовую форму славянского племенного имени Угличей (также как слово Тюринг совпадает со словом Тверич).

Так думал я прошлого года в Остенде, где приятно делил время между купаньем, шатаньем по бесплодным дюнам, пистолетной стрельбой и беседой с русскими приятелями. Надобно же посетить землю Угличан, иначе англичан, которая так близка к Остенду.

Был теплый июльский вечер. После чаю пошел я гулять по городу. Часов в 10 зашел в кофейную и вижу, что в 12 часов ночи отходит в Англию Тритон, лучший из пароходов, содержащих прямое сообщение Остенда с Лондоном. Я поспешил домой, сообщил это известие всей моей компании, и после очень короткого совещания решено было ехать. Полчаса сборов, да полчаса ужина, – и в половине 12-го отправились мы, большие и малые, на пристань. Гоголь нас проводил до пристани и пожал нам руку на прощанье. Без четверти в 12 были мы на пароходе в 12 часов, заворчал котел, завертелись колеса, и мы пошли.

Едва тронулись мы с места, как от колес парохода, и от его боков, и позади его, побежали огненные струи. Это была игра морской фосфорности. Она уже была мне известна по другим морям и не раз веселила меня в Остенде во время ночного прибоя, но никогда не видал я ее в таком блеске: матросы говорили, что нам особенное счастие…

Рассвело. Утро было так же тихо и безоблачно, как и ночь; только легкая рябь пробегала по морю, горя и сверкая от солнечных лучей. Мало-помалу вдали на Западе стал подниматься над водою белый гребень английского берега. Впереди нас, потом и вправо, и влево, стали показываться паруса разной величины, потом десятки парусов, потом сотни; между ними там и сям чернели дымные полосы пароходов. Мы приближались к устью Темзы; берега Англии стали ниже и зеленее, кругом нас было множество отмелей. Вход в устье Темзы небезопасен даже для дружеского корабля; он был бы еще опаснее для недруга. А входил же в него смелый голландец с помелом на мачте. Правда, с того времени прошло два века, и теперешняя Англия не Англия Стюартов: но много могут сила и воля человека. Мы вошли в Темзу, остановились у таможни, пересели на мелкий пароход, также необыкновенно скорый на ходу и пошли далее. Справа, слева, впереди нас – сотни, кажется, тысячи мачт: сильнее, живее торговая жизнь. Над водою и на небе легкий туман, в тумане довольно высокий берег, над ним страшная громада строений, над ними башни-колокольни, огромный купол, еще далее верхи колонн, стрелки готических колоколен, – город бесконечный, невообразимый. Это Лондон. По Темзе, которой ширина немного уступает ширине Невы, теснятся корабли, пароходы и лодки. Чрез нее, один за одним, один другого смелее и величественнее, перегибаются каменные мосты. Мы стояли на пароходе не отводя глаз от этого чудного зрелища, в каком-то полувеселом, полуиспуганном изумлении. Пароход шел быстро против течения, минуя башни и мосты, дворцы и куполы; наконец он причалил к пристани у цепного моста. В одно время с нами причаливали к ней и отчаливали от нее 9 пароходов, и все полны. «Что это? Какой-нибудь праздник?» Нет: здесь почти всегда то же. На пристани толпа непроходимая; по высокой лестнице поднялись мы на берег, та же толпа на берегу; пошли по улицам, та же толпа на улицах. Мы добрались до трактира (Йоркский Отель, который всем рекомендую), утомленные не путем, а впечатлениями. Едва ли кто-нибудь может забыть въезд в Лондон, по Темзе.

Вечером на другой день бродили мы по городу: везде такое же многолюдство, такое же движение. Нигде художественной красоты, но везде огромные размеры и удивительное разнообразие. Скоро узнал я Лондон довольно коротко; мне стало уютно и как будто дома. Я видел башню Лондонскую с ее вековыми твердынями, видел Вестминстерское аббатство с его сотнями гробниц, которых малая часть была бы достаточна для славы целого народа, и видел, как благоговеют англичане перед величием своей старины; я видел Гошпиталь Христа, в котором ученики ходят еще и теперь в странном наряде Тюдорских времен; и Лондон стал мне понятен: тут вершины, да за то тут и корни.

Не в первый раз и немало бродил я по Европе, не мало видел городов и столиц. Все они ничто перед Лондоном, потому что все они кажутся только слабым подражанием Лондону. Кто видел Лондон, тому в Европе из живых городов (об мертвых я не говорю) остается только видеть Москву. Лондон громаднее, величественнее, люднее; Москва живописнее, разнообразнее, богаче воздушными линиями, веселее на вид. В обоих жизнь историческая еще цела и крепка. Житель Москвы может восхищаться Лондоном и не страдать в своем самолюбии. Для обоих еще много впереди.

Два дня сряду ходили мы по Лондону, и все то же движение, то же кипение жизни. На третий день поутру пошли мы к обедне в церковь нашего посольства. Улицы были почти пусты: кое-где по тротуарам торопливо пробегали люди, опоздавшие к церковной службе. Через два часа пошли мы назад. На улицах движения не было: только по тротуарам шли толпы людей, которых лица выражали тихую задумчивость; они возвращались домой от службы церковной. Та же тишина продолжалась целый день. Таково воскресенье в Лондоне. Странен вид этой пустоты, странно безмолвие в этом громадном, шумном, вечно кипучем городе, но зато едва ли можно себе представить что-нибудь величественнее этой неожиданной тишины. Мгновенно замолкли заботы торговой жизни, исчезли заманки роскоши, закрылись эти цельные, двух-ярусные стекла, из-за которых выглядывают, кажется, все сокровища мира; закрылись мастерские, в которых неутомимый труд едва может снискать себе насущный хлеб; успокоилась всякая суета: два миллиона людей самых промышленных, самых деятельных в целом свете остановили свои занятия, перервали свои забавы, и все это из покорности одной высокой мысли. Мне было отрадно это видеть; мне было весело за нравственность воли народной, за благородство души человеческой. Странное дело, что есть на свете люди, которые не понимают и не любят воскресной тишины в Англии: в этой непонятливости видна какая-то мелкость ума и скудость души. Конечно не все, далеко не все англичане празднуют воскресенье духовно так, как они соблюдают его наружную святость; конечно, между тем как на улицах видно везде благоговейное спокойствие, во многих домах, иногда самых аристократических, идут дела порока и разврата. Что ж? «Люди фарисействуют и лицемерят», скажешь ты. Это правда, но не фарисействует и не лицемерит народ. Слабость и порок принадлежат отдельному человеку, но народ признает над собою высший нравственный закон, повинуется ему и налагает это повиновение на своих членов. Пусть немец и особенно француз этого не понимают, в них непонятливость извинительна; но досадно, когда слышим русских или людей, которые должны бы быть русскими, вторящих словам французов и немцев. Разве первый день Пасхи в России не соблюдается так же строго, как воскресенье в Англии? Разве во время великого поста пляшут хороводы или раздаются песни в русских деревнях? Разве есть какие-нибудь общественные увеселения даже в большей части городов? Конечно, в больших городах представляются исключения, но надобно понять эти исключения и их причины. В России высшее общество так просвещено и проникнуто такою духовною религиозностию, что оно не видит нужды во внешностях народного обычая. Англия не имеет этого счастия и поэтому строже соблюдает общий обряд. Но, скажешь ты, если я магометанин, я праздную Пятницу; если я жид, я праздную Субботу: в обоих случаях, какое мне дело до английского Воскресенья? Правда; но в чужой монастырь с своим уставом не ходят, а народ английский полагает, что он в Англии дома.

Я не стану тебе рассказывать о своем житье-бытье в Лондоне, о своих поездках в Оксфорд или Гамптон, о парках, замках и садах, которым вся Европа подражает и подражать не умеет, об изумрудной зелени лугов, о красоте вековых деревьев и особенно дубов, которым ничего подобного я в Европе не видал, несмотря на то, что я видал немало лесов, в которых, может быть, никогда не стучал топор дровосека: все это останется для наших вечерних бесед и рассказов. Я скажу тебе только вкратце про впечатление, произведенное на меня Англиею и про понятие, которое я из нее вывез.

Я убежден, что, за исключением России, нет в Европе земли, которая бы так мало была известна, как Англия. Ты назовешь это пародоксом; пожалуй, ты посмеешься над моим убеждением: я и на это согласен. Сперва посмейся, а потом подумай, и тогда ты поверишь возможности этого странного факта. Известия об Англии получаем мы или от англичан, или от иностранных путешественников. Нельзя полагаться ни на тех, ни других. Народ, точно так же, как человек, редко имеет ясное сознание о себе; это сознание тем труднее, чем самобытнее образование народа или человека (разумеется, что я говорю о сознании чисто логическом). К тому же должно прибавить, что из всех земель просвещенной Европы Англия наименее развила в себе философский анализ. Она умеет выразиться целою жизнию своею, делами и художественным словом, но она не умеет отдать отчет о себе. Иностранные путешественники могли бы сделать то, что невозможно англичанам; но и тут встречается важное затруднение. Англия, почти во всем самобытная, сделалась предметом постоянного подражания, а неразумение есть всегдашнее условие подражания. Человек ли обезьянничает человеку, или народ ломается, чтобы сделаться сколком другого народа, в обоих случаях человек или народ не понимают своего оригинала: они не понимают того цельного духа жизни, из которого самобытно истекают внешние формы; иначе они бы и не вздумали подражать. Подражатель – самый плохой судья того, кому подражает, а таково отношение остальных народов к Англии. Вот простые причины, почему жизнь ее и ее живые силы остаются неизвестными, несмотря на множество описаний, и почему все рассказы о ней наполнены ложными мыслями, которые, посредством повторения, обратились почти в поверье. «Англичане негостеприимны, не любят иностранцев, даже до такой степени, что не позволяют у себя иностранного наряда». Это мы слышим от многих путешественников, даже от русских. По собственному опыту я могу сказать, что в этом нет ни слова правды, и убежден, что все русские, которые бывали в Англии, согласятся со мной. Нигде не встречал я больше радушие, нигде такого дружеского, искренного приема. Конечно, нет в Англии того безразборчивого растворения дверей перед всяким пришлым, которое кое-где считается гостеприимством; быть может даже, английская дверь растворяется тугонько; но зато, кто в английский дом взошел, тот в нем уж не чужой. Англичанин не совсем легко принимает гостя; но это потому, что, принявши его, он будет его уважать. Такое понятие, конечно, не показывает недостатка в гостеприимстве. Мои знакомые в Лондоне не жалели никаких хлопот, чтобы доставить мне возможность видеть все, что мне видеть хотелось, а в Оксфорде они нарушили даже свои собственные обычаи для того, чтобы угостить меня по обычаям русским. Тоже самое испытал и другой русский путешественник, посетивший Англию за год прежде меня. Иностранцы обвинили Англию в негостеприимности, потому что не поняли истинного английского понятия о госте; а англичане не умеют себя оправдать, потому что предполагают свои понятия в других народах. – «Англичане не любят иностранцев и даже не терпят иностранного наряда». Конечно, нельзя сказать, чтобы англичане оказывали большую любовь иностранцам; да я неслишком ясно понимаю, за что какой бы то ни был народ должен бы особенно любить иностранцев. Иная земля любит их, как своих образованных учителей; немец любит их, как своих учеников; француз любит их, как зрителей, которым он может сам себя показывать. Англичанину они не нужны, и поэтому он остается к ним довольно равнодушным: это очень естественно. Но если англичанин узнает в иностранце не праздно-шатающегося бездомника, не разгулявшегося трутня, а человека искренно и добросовестно трудящегося на поприще всемирного общения, дело переменяется, и радушный, дружеский прием доказывает иностранцу глубокое сочувствие английского народа. С другой стороны, предубеждение, будто бы в Англии даже наряд иностранный нетерпим, совершенно несправедливо. Я это видел и испытал. Решившись, несмотря на предостережение знакомых, нисколько не переменять своей обыкновенной одежды, ходил я в Англии, как и везде, в бороде (а бород в Англии не видать), в мурмолке и простом русском зипуне, был на гуляньях, в многочисленных собраниях народа, бродил по глухим, по многолюдным и, как говорят, полудиким закоулкам Лондона и нигде не встречал ни малейшей неприятности. В тоже самое время французы жаловались на неприятности, несмотря на то, что их платье было, повидимому, гораздо ближе к английскому. Отчего такая разница? Причина очень проста. Я, как русский, ходил в одежде, французы ходили в наряде; а англичане не любят очевидных притязаний. Это – черта народного характера, которую можно хулить или одобривать, но которая ничего не имеет общего с неприязнию к иностранцам. Вообще, я думаю, что Англия равнодушна к иностранцам и этого осуждать не могу; но привет и ласки, с которыми на улицах, на пароходах и лавках встречали англичане русских детей в их русском платье, заставляют меня даже предполагать, что это равнодушие несколько смешано с дружелюбием.

Говорят еще: «Англичане народ чопорный и церемонный». Опять ложное мнение. Правда, англичанин очень любит белый галстук и едва ли не прямо с постели наряжается во фрак; правда, он редко заговаривает с незнакомым и не любит, чтоб незнакомый с ним заговаривал; он представляет, наконец, какую-то чинность в обхождении, несколько похожую на чопорность. Но опять это должно понять, и обвинение исчезнет. Англичанин любит белый галстук, как он любит вообще опрятность и все то, что свидетельствует о ней. В бедности, в состоянии, близком к нищете, он употребляет невероятные усилия, чтоб сохранить чистоту; и комиссары правительства, в своих разысканиях о страдании низших классов, совершенно правы, когда рассказывают о нечистоте жилищ, как о несомненной примете глубочайшей нищеты. Поэтому белый галстук не то для англичан, что для других народов. Тоже самое скажу я и о фраке. Это не наряд для англичанина, а одежда, и одежда народная. Кучер на козлах сидит во фраке, работник во фраке идет за плугом. Можно удивляться тому, что самая уродливая и нелепая из человеческих одежд сделалась народною; но что ж делать? Таков вкус народный. Еще страннее и удивительнее видеть, что люди из другого народа бросают свое прекрасное, свое удобное народное платье и перенимают чужое уродство: я говорю это мимоходом. Во всяком случае должно признать, что фрак чопорен у других и нисколько не чопорен у англичан, хотя он одинаково бестолков везде. Нельзя не признаться, что отношение англичанина к незнакомому несколько странно: он неохотно вступает с ним в разговор. Конечно, и эта черта очень преувеличена в рассказах путешественников-анекдотистов; по крайней мере ни во время путешествия по Европе, ни в Англии я не был поражен ею, вступал с островитянами в разговор без затруднения и находил иногда более труда развязать язык иному немцу, особенно графского достоинства, чем английским лордам; за всем тем я не спорю в том, что они менее приступны, чем наши добродушные земляки или говорливые французы. Трудно судить о народе по одной какой-нибудь черте. Англичанин, выходя из кареты, в которой он разменялся с вами двумя-тремя словами, очень важно подает вам свое пальто с тем, чтобы вы помогли ему облачиться. Вам это покажется крайнею грубостию; но он ту же услугу окажет и вам. Таков обычай. Англичанин не охотно вступает с вами в разговор. Вам это кажется неприступностью, но во многом он скорее других готов дружиться с незнакомым и верить новому знакомому. Так, например, весьма небогатый англичанин, с которым я два дня таскался по горам Швейцарским, встретив меня в Вене в совершенном безденежье, почти заставил меня принять от него деньги на возвратный путь и насилу согласился взять от меня расписку; а должно заметить, что все богатство, которое он мог при мне заметить, состояло в старом сюртуке и чемодане величиной в солдатский ранец. Англичанин вообще не очень разговорчив, он и подавно неразговорчив с иностранцем: это не чопорность и не церемонность. Смешно бы было брать на себя разгадку всякой особенности в каком бы то ни было народе и я не берусь объяснить эту черту в англичанах; но, может быть, объяснение ее состоит в том, что слово в Англии ценится несколько подороже, чем в других местах; что о пустяках говорить не для чего, а о чем-нибудь подельнее – говорить с незнакомым действительно неловко в земле, в которой разница мнений очень сильна и часто принимает характер партий. Я не берусь доказывать, чтобы Англия ни в чем не имела лишней чопорности: это остаток очень недавней старины. Тому лет сорок, общество во всей Европе было чопорно, а Англия меняется медленнее других земель; но на этом останавливаться не для чего, и мне кажутся решительно слепцами те, которые не замечают во многом гораздо более простоты у англичан, чем где-либо. Пойдите по лондонским паркам, даже по Сент-Джемскому, взгляните на игры детей и на их свободу, на группы взрослых, которые останавливаются подле незнакомых детей и следят за их играми с детским участием. Вас поразит эта простота жизни. Пойдите в Гайд-парк. Вот несется цвет общества на легких статных лошадях, все блещет красотою и изяществом. Что ж? Между этими великолепными явлениями аристократического совершенства являются целые кучки людей на каких-то пегих и соловых кляченках, которые точно также важно разгуливают по главным дорогам, как и чистокровные лорды на своих чистокровных скакунах. Это горожане, богатые, иногда миллионные горожане. Что им за дело до того, что их лошади плохи и что сами они плохие ездоки! Они гуляют для себя, а не для вас; для своего удовольствия, а не для показа. Это простота, которой себе не позволят ни француз, ни немец, ни их архичопорные подражатели в иных землях. – Поезжайте в Ричмонд, в этот чудный парк, которого красота совершенно английская, великолепная растительность и бесконечная, богатая, пестрая даль, полусогретая, полусокрытая каким-то светлым, голубым туманом, поражают глаза, привыкшие даже к берегам Рейна и к прекрасной природе Юга. Тысячи экипажей ждут у решетки, тысячи людей гуляют по всем дорожкам; на горе, по широкому лугу, мелькают кучки играющих детей: хохот, веселый говор несется издали. Поглядите: все-ли это дети? Совсем нет. Между детьми и с ними и отдельно от них играют и бегают взрослые девушки с своими ровесниками, также весело и бесцеремонно, как будто дети, и они принадлежат если не высокому, то весьма образованному обществу. Они словно дома, и им опять, как ездокам в Гайд-парке, нет никакого дела до вас. Я это видел, и не раз. А где еще увидите вы это в Европе? И разве это не простота нравов? Сравните словесность английскую с другими словесностями, и тоже опять поразит вас; сравните пухлую, фразистую, цветистую и кудрявую речь французского депутата с простым, несколько сухим, но энергическим и резким словом английского парламента. Вслушайтесь в эти шутливые выходки, в этот поток едкой иронии и в громкий, непритворный смех слушателей, и скажите потом, где простота? А Англия считается чопорною, а вечно-актерствующая Франция простою ~~~.

Я взошел на Английский берег с веселым изумлением, я оставил его с грустною любовью.

Прощай!

В. П. Боткин

Две недели в Лондоне 1859 года

Нынешний раз я приехал в Лондон уже к концу сезона, то есть, в последних числах июля. К числу многих оригинальных обычаев, господствующих на британских островах, принадлежит давно установившийся обычай проводить весну и лучшую пору лета в Лондоне, несмотря на то, что здесь всякий сколько-нибудь достаточный человек прежде всего старается приобрести себе поместье и убрать свой сельский дом со всевозможным удобством. Лондонский сезон обыкновенно продолжается во все заседание парламента, то есть, начиная с самой ранней весны до августа; а осень и зима посвящаются на житье в поместьях, на охоту и на путешествие. Впрочем, здешняя зима далеко не представляет такого унылого вида, как, например, в средней Европе. Здесь зелень в полях и на большей части кустарников и деревьев во все продолжение зимы также свежа и ярка, как в первые летние месяцы, а лондонский климат, столь дурной от ноября до марта, превосходен от апреля до сентября. Притом же та часть Лондона, в которой преимущественно живут высшие и богатые классы, вовсе не так лишена свежего воздуха и природы, как все другие столицы Европы. Лондон, а особенно его West-End, квартал высшего и богатого общества, изобилует парками, садами и скверами с старыми, роскошными деревьями. В этих густых тенистых парках с утра встречаешь множество верховых; дамы в щегольских экипажах разъезжают по этим густым аллеям, как в своих поместьях и очень часто сами правят. Итак, с наступлением апреля, всякий стремится в Лондон, начиная с аристократии, которая здесь дает тон всему. Жители других местностей, исключая разве тех, которым должности, лавки или фабричные дела не позволяют отлучиться, собирая все средства, стремятся в Лондон хотя на одну неделю. Меблированные квартиры, отели, театры, концерты, все публичные зрелища наполняются невероятными толпами жильцов, слушателей и зрителей. Трудно, да я думаю и невозможно определить число меблированных комнат и квартир, отдающихся в наймы на время сезона; количество их невероятно; оне всех цен и во всех степенях комфорта и изящества. Но количество приезжающих в Лондон на время сезона так велико, что выбор между квартирами делается труден, и найти квартиру не легко. Так как англичане – самый чистоплотный народ в мире, с которым могут сравниться в этом разве только наши купцы и особенно купцы-старообрядцы, – то квартиры здесь почти все необыкновенно чисты и опрятны. Цены их в сравнении не только с петербургскими, но даже и парижскими, вовсе нельзя назвать дорогими. Моя квартира во втором этаже, в хорошем и весьма чистом квартале (Cavendish Square) и состоящая из просторной спальни, к которой с одной стороны примыкает кабинет для одеванья, а с другой большая гостиная (sitting room), и все это чисто и прекрасно меблировано, стоила мне 40 шиллингов в неделю (рублей 13 сер.). Так как здесь вовсе нет обычая завтракать в кофейных, как в Париже, да и кофейных здесь почти нет, то завтрак приготовляют обыкновенно дома. Два яйца, превосходная баранья котлетка и в огромном количестве чай с густыми сырыми сливками, стоит с небольшим шиллинг (коп. 40 серебр.). Что касается до газет, то их можно получать за безделицу на прочтение от 9 до 12 часов: огромное множество уличных мальчиков снискивают себе пропитание тем, что разносят газеты по домам утром и потом приходят за ними после полудня. Отели английские, где без английского языка путешественник решительно пропадает, превосходны, но дороги; а отели, содержимые иностранцами, как например, на Лейстер-сквере, где прислуга говорит по-французски, грязны и дурны. Для людей, желающих провести в Лондоне несколько месяцев и имеющих хотя самые маленькие сведения в английском языке, всего лучше поместиться в английском семействе. Там за весьма небольшую плату они будут иметь квартиру и стол, и сверх того пользоваться английским обществом. В каждом нумере «Times» всегда есть много объявлений от семейств, желающих принять к себе такого рода постояльцев, даже женатых. А о превосходном комфорте английской жизни нельзя иметь понятия, не испытавши его. Побывать в Лондоне в течение сезона принадлежит не только к обычаям англичан, но и к условиям фашона (fashion). Англичанин, столь свободный в своих политических мнениях, добровольно подчиняется строгой общественной дисциплине, укоренившемуся обычаю и установившимся нормам жизни. Нет народа в Европе, у которого обычай и установившиеся нормы жизни возводились бы в такой неприкосновенный закон. Оказывая совершеннейшую терпимость ко всякого рода доктринам и мнениям, англичанин считает естественным только то, что получило право обычности, и именно английской обычности. Аристократические части Лондона, пустые и тихие зимою, по которым редко слышится стук экипажа, с наступлением сезона вдруг наполняются своими великолепными обитателями и роскошными экипажами, с кучерами и лакеями в париках, или с напудренными волосами. У отворяющихся дверей домов видны напудренные швейцары. ~~~

В. П. Крымов

Город-сфинкс

Эти беглые, случайные, бессистемные наброски не претендуют, понятно, дать полное понятие о городе-сфинксе, Лондоне. Это только материал для большой будущей книги. Это мелочи Лондона: в мелочах иногда легче схватить главное.

Почему «город-сфинкс»?

Ни об одном городе в мире нельзя услышать столько разноречивых, совершенно противоположных мнений, как о Лондоне.

Мрачный, печальный с первого впечатления. Самый большой в мире и самый мрачный в мире. «Лондонские туманы»… Обескураживающий и давящий, прижимающий нового человека к земле своей громадностью и своей суровостью…

И такой уютный внутри, когда обживешься, приживешься, узнаешь тайники этого десятимиллионного города.

Климат такой неприветливый и такой мягкий…

Город, где находили спокойный приют даже анархисты, куда ехали русские и всякие другие эмигранты отовсюду гонимые; где нашли второе отечество триста тысяч русских евреев и полюбили его искренно; где живут лучше, чем дома сто тысяч негров и китайцев… И вместе с тем страшный город!

Город скрытный, все спрятавший для нового глаза. Дома окружены высокими каменными заборами. Чтобы не видно было внутрь…

Такова и душа этого народа.

Громадная, глубокая, загадочная, привыкшая править, холодная и добрая. Начинаешь кое-что понимать в ней, только долго-долго присмотревшись. И внимательно изучивши, опять узнаешь, что далеко не все понял, и не так понял…

Загадочнее этой души только русская.

Берлин. Февраль 1922.

Во всех больших городах, во всем мире: западная часть – богатая, аристократическая, восточная – бедная, пролетарская.

Почему это?

В Лондоне это разделение тоже резко подчеркнуто, хотя Лондон такой громадный, 10-ти миллионный конгломерат, что теперь часто это правило нарушено. Теперешний Лондон состоит из десятков бывших отдельных городов, и в каждом из них были бедные и богатые. Получилось так: дорогой квартал, шикарные особняки, а соседняя улица – грязный рынок, и ютится беднота.

Для тех, кто был в Лондоне давно, теперь после войны он совсем иной. Лондон изменился за время войны, пожалуй, больше, чем всякий другой город на земном шаре, за исключением разве Петрограда и Москвы.

Когда-то туристов возили к половине 9-го утра на Лондон-бридж (мост) смотреть на толпу клерков, которые сплошной толпой идут в Сити на службу, со станции Уотерлу. Было замечательно тем, что все эти десятки, сотни тысяч людей, одеты были один как другой, в длинных сюртуках и цилиндрах. Ничего этого не осталось. Цилиндр почти ушел из Лондона и его только изредка видишь в шикарном автомобиле или на настоящем упорном лондонце – потертом и обношенном, но не желающем расстаться с традицией. Даже на разъезде из оперы, не все цилиндры.

В Англии, в Лондоне, традиция – все. Традицией живет нация и в этой традиции ее неизмеримая сила. Но меняется кое-что и в неизменных традициях. Вместе с цилиндрами ушли и былые «хэнсэмы»[389] – лондонские извощики, каретки на двух колесах, с кучером наверху; их съели мотор-кары, и теперь «хэнсэм» стоит, как достопримечательность, в Кэнсингтонском музее.

Нет и белой палочки у лондонского полисмэна, у «боби». Палочка ушла под напором идей современности: палка – не демократично, символ насилия, грубая сила – нельзя больше. Теперь «боби» делает просто знак ручкой и этого жеста слушаются не меньше.

Лондонская полиция – лучшая в мире, и даже не лучшая: она совершенно особенная, ее не с чем сравнивать, нигде нет подобной. Нету на свете существа спокойнее, чем лондонский «боби»[390]. Я наблюдал его в самые юмористические моменты.

Старый Лондон остался только кое-где, в переулках, куда меньше проникла война. Там Лондон прежний, самый интересный. Большая улица демократизировалась в самом худшем смысле слова, тут перестали уважать традицию, она живет в переулках.

Ночью на улицах Лондона появляются тени прошлого – кэбы, хэнсэмы, торговцы горячим, с лотком освещенным маленькой керосиновой лампой, и выходят люди, которых днем никогда не увидишь, в каких то особых давнишних костюмах. Днем в них показаться нельзя, они слишком стары и годятся только для ночи, и на них днем смотрели бы как на маскарадные.

Моют мостовую и вытирают ее автомобилями-щетками. На скамейках парков и набережной сидя спят люди – им не хватило места в ночлежках или нет трех пенсов заплатить там. Мягко, мелодично шурша по гудрону, плывут мои «Рольс-Ройсы», самые дорогие в мире автомобили, 8.000.000 марок штука; и в них колье по десять миллионов, по двадцать…

* * *

Когда-то рестораны Лондона славились своими специальностями. У Симпсона были знаменитые ростбифы, такие каких нет нигде в мире; у Скотса – необычайные омары, устрицы и лангусты. В итальянских ресторанчиках Сохо – знаменитые ризотто. Каждый ресторан имел свою специальность.

Это ушло. Англичане едят так же много, как и раньше, но не так изысканно, как раньше. И рестораны потеряли свои «специальности».

В театрах, в партере, нет больше фрака с белым жилетом, теперь пиджаки и смокинги, и только изредка прежний изысканный фрак с белым жилетом.

Лондон необычайно демократизировался[391]. В былое время было бы невозможно придти не только в оперу, но даже в такой «мюзик-холл» как Альгамбра, иначе, как во фраке. Теперь можно идти в чем угодно, – даже в цветной рубашке вечером…

Фотографии

Автор книги С. К. Романюк. На заднем плане – замок Уилтон-хауз

Эпсли-хауз

Алберт-холл

Интерьеры Эпсли-хауз поражают пышностью убранства

Кингс-роуд: в доме № 152 жила балерина Серафима Астафьева

В доме на Августус-роуд (на переднем плане) находился Фонд русской вольной печати

Бедфорд-сквер. В доме № 30 (первом справа) находилось консульство Российской империи

Автограф стихотворения А. С. Пушкина, находящийся в Лондонском городском архиве

Название Биг-Бен прочно укоренилось за часами с четырьмя циферблатами, которые украшают 106-метровую башню Вестминстерского дворца

Новое здание Британской библиотеки

Читальный зал Британской библиотеки

Вход в Вестминстерское аббатство

Шарлотт-стрит

Российское посольство на площади Чешем-плейс

Особняк Чизуик-хауз – один из самых известных английских дворцов в стиле классицизма

Клиффорд-стрит – одна из центральных улиц Лондона

Памятник погибшим в Крымской войне 1853–1856 гг.

Свидетельство о смерти Н. П. Огарева

Надгробный памятник Н. П. Огареву.

Орм-сквер

Статуя (посередине) великой княгини Елизаветы Федоровны на фасаде Вестминстерского аббатства

Русская церковь Успения (общий вид)

Русская церковь Успения. Фреска над входом

Фрогнэл – живописная улица в Хемпстеде

Обеденный зал Королевского морского госпиталя (архитектор К. Рен, 1694, роспись художника Д. Торнхилла, 1704)

Гилдхолл, здание ратуши Сити, центр управления городом

Элмфилд-хауз

Британский линкор «Марльборо», который был послан в Крым для императрицы Марии Федоровны

Тюрьма «Королевской скамьи», где содержались в основном должники, находилась на правом берегу Темзы в Саутуорке. Снесена в 1880 г.

Т. П. Карсавина жила в Лондоне в доме № 4 на улице Кингли-стрит и в доме № 108 на улице Фрогнэл, на котором помещена мемориальная доска с надписью: «KARSAVINA ,Tamara (1885–1978), Ballerina, lived here. 108 Frognal, NW3 Camden 1987»

Кенсингтонский дворец

Улица Кенсингтон Пэлес-роуд

Резиденция посла Российской Федерации на улице Кенсингтон Пэлес-роуд

Кенвуд-хауз, интерьеры

Вудсток-стрит. Дом, где жил Степняк-Кравчинский

Кенвуд-хауз. Архитектор Роберт Адам

Улица Альфред-плейс, где жил М. Бакунин

Дом на улице Гревил-плейс, где жила балерина Лидия Кякшт

Трафальгарская площадь

Колонна Нельсона на Трафальгарской площади

Фигура льва у колонны Нельсона

Вид на Тауэрский мост и Сити

Тауэрский мост

Темза у Туикенема

Дом в Хайгейте, построенный по проекту архитектора Б. Любеткина

П.А. Кропоткин жил в доме № 6 на Креснт-роуд в предместье Бромли

Дом № 55 на улице Фрогнел в Хэмпстеде, где жил П. А. Кропоткин

Ланкастер-хауз

Дом № 21 на улице Тэвисток-плейс, где жил В. И. Ленин в 1908 г.

Улица Саут-Хилл-Парк, где жил М. М. Литвинов

Дом № 96 на Лексэм-гарденз в Кенсингтоне, где помещался Комитет помощи русским политическим эмигрантам

Менсфилд-стрит, где жил русский посол граф С. Р. Воронцов

Мемориальная библиотека имени К. Маркса

Хайгейтское кладбище. Надгробный памятник К. Маркса

Дом, в котором жил и скончался композитор Н. К. Метнер

Перекресток улиц Московской и Санкт-Петербургской

Дом № 32 на улице Морнингтон Кресент, где жил М. М. Литвинов

В самой старой части города есть улица Маскова-стрит, которую можно перевести как Московитская улица, что может говорить о том времени, когда Россию знали как Московию, а ее жителей звали московитами

Музей Лондона

Церковь св. Джеймса, в которой отпевали В. Ф. Нижинского

Остерли Парк-хауз

Айви-Хауз, где жила Анна Павлова

Зал в Остерли Парк-хауз

Памятник Петру находится в Детфорде

Улица Пикадилли, д. 105

Памятник императору Петру I в саду резиденции посла РФ

Улица Раша Док-роуд

Русская церковь в Чизуик на Гарвард-роуд

На улице Пениуерт-роуд, № 15b, в начале 1920-х гг. находилось Русское общество помощи беженцам

Дом № 18 на улице Куинс Гейт-плейс, где помещался Русский Национальный комитет

Вход в здание Российского консульства в Лондоне

В парке имени Джеральдин Мэри Хармсуорт к западу от Имперского военного музея находится памятник 27 миллионам советских граждан, погибших в войне 1941–1945 гг.

Дом Джона Ивлина, в котором жил Петр I (рисунок начала XIX в.)

Здания дома призрения, построенные на средства, завещанные С. Р. Воронцовым

Надгробие леди Екатерины Пемброк, дочери С. Р. Воронцова

Памятник Сиднею Герберту Ли, племяннику графа С. Р. Воронцова и военному министру Великобритании

Дом в Ричмонде, где жил А. И. Герцен

Герб на королевском дворце в Ричмонде

Сент-Джеймский дворец

Церковь Сейнт Мэри в Полях

Улица Клиффорд

Хрустальный дворец

Российское посольство на площади Чешем-плейс

Площадь Риджент-сквер, где жила В. И. Засулич

Морли-отель, где останавливался А.И. Герцен после приезда в Великобританию

Памятник «Жертвы Ялты»

Сейнт-Джемс-стрит, где находился Британско-Русский клуб в 1920-х гг.

Церковь Сент-Мэри-ле-Боу

Собор св. Петра

Тайт-стрит

Колонна «Монумент», поставленная в память Великого пожара 1666 г.

Дом № 9 на Тайт-стрит, где жила А. В. Тыркова

Здание школы при учительском колледже, которую в 1861 г. посетил Л. Н. Толстой

Жилой дом на Сент-Джеймс стрит, построенный по проекту Уильяма Уолкота

Тауэр

Уелбек-стрит, дом № 32, где находилась русская православная церковь

Въездные ворота в усадьбу Уилтон-хауз

Палладианский мост в Уилтоне

Дерево в парке Сейес-корт, посаженное Петром I

Церковь св. Марии-ле-Буен, где был похоронен С. Р. Воронцов

Петр I Готфрид Кнелер. Портрет Петра Великого. 1698 г.

Петр Прозоровский

Первый постоянный посол России в Англии А. А. Матвеев

Е. Р. Дашкова

Франц Лефорт

Великий князь Николай Павлович

Александр I

Император Александр II c дочерью Марией

Александр III с семьей

Николай II и Георг V c наследниками: принцем Уэльским Эдуардом и цесаревичем Алексеем

Великая княгиня Мария Александровна, супруга принца Альфреда

Великая княгиня Ирина Александровна с женихом Феликсом Юсуповым. 1913 г.

Великий князь Михаил Михайлович, сын Михаила Николаевича (младшего сына Николая I) с невестой (морганатический брак)

Великая княгиня Ксения Александровна

Великий князь Александр Михайлович

Митрополит Антоний (Блум)

П. А. Кропоткин

А.Ф. Аладьин

М. М. Литвинов

А. Д. Кантемир

Б.И. Куракин

А. М. Голицын

И. М. Симолин

П. Г. Чернышев

Д. Х. Ливен

П. А. Строганов

Поццо ди Борго

Ф. И. Брунов

П. А. Шувалов

Л. Б. Красин

Х. Г. Раковский

Г. Я. Сокольников

М. В. Добужинский

Т. П. Карсавина

А. П. Павлова и Н. Г. Легат в балете «Тщетная предосторожность»

Н. М. Карамзин

В. А. Жуковский

А. И. Тургенев

К. И. Чуковский

И. Г. Эренбург

С. В. Образцов

Примечания

1

Автор истории саксов Видукинд (Widukind), живший во второй половине Х столетия.

2

Литературное наследство. Т. 91. Русско-английские литературные связи. М., 1982. С. 89–90.

3

Об этом событии сохранилась запись в исландских королевских сагах: «На Гюде, дочери конунга Харальда [Английского], женился конунг Вальдимар» (Джаксон Т. И. Исландские королевские саги как источник истории древней Руси и ее соседей // Древнейшие государства на территории СССР. 1988–1999. М., 1991. С. 160).

4

Менькова Н. М. О родственных связях Гиты – жены Владимира Мономаха // Летопись Историко-родословного общества. Вып. 4–5. М. 1997. С. 104–113.

5

Текст воспроизведен по изданию: Английские средневековые источники IX–XIII вв. М., Наука. 1979. C. 247–248 (пер. В. И. Матузовой).

6

Письмо от 13 июля 1567 г.

7

С. Б. Веселовский считает, что его фамилия была Григорьев, а Непея – прозвище или некалендарное имя (Дьяки и подьячие в XV–XVII вв. М., 1975. С. 135).

8

Собрание государственных грамот и договоров. СПб., Т. 5. С. 133–137.

9

Известно о поездке купцов Степана Твердикова и Федота Погорелого, которых царь послал в Англию в 1567 г. с целью обменять пушной товар на драгоценности (Гамель И. Англичане в России в XVI–XVII вв. СПб., 1865).

10

Толстой Ю. Первые сорок лет сношений между Россиею и Англиею. 1553–1593. СПб., 1875. С. 109 («пошлая» значит настоящая, истинная).

11

Сборник Императорского Русского Исторического Общества, СПб., 1883. Т. 38. С. 6 (далее Сб. РИО).

12

«Леди Гастингс и все прочие изумились такой выходке» (Россия XVI– XVII вв. глазами иностранцев. Л., 1986. С. 182–183).

13

Путешествия русских послов XVI–XVII вв. : Статейные списки. М.-Л.: АН СССР, 1954. С. 158.

14

Уильям Герберт (1506–1570), 1-й граф Пемброк, предок мужа дочери русского посла в Великобритании графа С. Р. Воронцова.

15

Там еще живут многочисленные потомки русского студента.

16

Рогинский З. И. Лондон 1645–1646 годов : Новые источники о поездке гонца Г. С. Дохтурова в Англию. Ярославль, 1960. С. 37.

17

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1991. Кн. 6. С. 518.

18

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1859. Т. 2. С. 400 (далее Устрялов).

19

Письма и бумаги имп. Петра Великого. T. 1. С. 145.

20

«Зело стало противно, что такой дальний путь для сего восприял и желаемого не достиг» (Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1990. С. 74). Можно также привести и слова самого Петра: «На Ост-Индской верфи, вдав себя с прочими волонтерами в научение корабельной архитектуры, государь в краткое время совершился в том, что подобало доброму плотнику знать, и своими трудами и мастерством новый корабль построил и на воду спустил. Потом просил той верфи баса (мастера) Яна Поля, дабы учил его препорции корабельной, которым ему чрез четыре дня показал. Но понеже в Голландии нет на сие мастерство совершенства геометрическим образом, но точию некоторые принципии, прочее же с долговременной практики, о чем и вышереченный бас сказал и что всего на чертеже показать не умеет, тогда зело ему стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. И по нескольких днях прилучилось быть его величеству на загородном дворе купца Яна Тесинга в компании, где сидел гораздо не весел ради вышеписанной причины; но когда между разговоров спрошен был: для чего так печален? тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них в Англии сия архитектура так в совершенстве, как и другие, и что кратким временем научиться мочно. Сие слово его величество зело обрадовало, по которому немедленно в Англию поехал и там, чрез 4 месяца, оную науку окончал» (Устрялов. Т. 2. С. 400–401).

21

Устрялов. Т. 2, C. 400–401.

22

Разгневанный Петр, увидев Брюса, отписал «князю-кесарю»: «Зверь, – долго ль тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали. Перестань знаться с Ывашкою [т. е. с Бахусом]. Быть от него роже драной!» (цит. по кн.: Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1990. С. 73).

23

До исследований британского историка Иана Грея считалось, что Петр остановился на Бакингэм-стрит (Buckingham street), № 15.

24

Grey I. Peter the Great in England // History Today. 1956, № 4. P. 227.

25

Маколей Т. Полное собрание сочинений: В 15 т. СПб., 1864. Т. 13. С. 65–66.

26

Русско-английские литературные связи. М., 1982. С. 84–85.

27

«Hasted away» – ушедший, покинувший, ушедший, отправившийся. Этот предложный глагол встречается в стихотворении Robert Herrick (1591–1674):

«Fair daffodills, we weep to see

You haste away so soon:

As yet the early rising sun

Has not attained his noon».

«Прекрасные нарциссы, мы оплакиваем ваше быстрое исчезновение еще до того, как рано встающее солнце достигло зенита».

28

Перри Д. Состояние России при нынешнем царе. М., 1871. С. 107.

29

Голиков И. И. Деяния Петра Великого… М., 1837. Т. I. С. 474.

30

Ключевский В. О. Сочинения. Курс русской истории. М., 1958. Т. 4. С. 27.

31

Он дал свое имя высоким тяжелым ботинкам – blucher boots.

32

Он отказался поселиться в королевской резиденции, предложенной ему принцем-регентом, что могло выглядеть намеренной демонстрацией пренебрежения Александра своим хозяином.

33

Дом для собраний квакеров переместился в переулок св. Мартина в 1779 г.

34

Свиньин П. Ежедневные записки в Лондоне. Спб., 1817. С. 226.

35

Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. Спб., 1910. С. XI.

36

Сб. РИО. СПб., 1896. Т. 98. С.58.

37

Шильдер Н. Император Николай I. М., 1997. Кн. 1. С. 19.

38

Там же. С. 74.

39

Шильдер Н. К. Император Николай Первый, его жизнь и царствование. М., 1996. Кн. 1.

40

Исторический вестник, 1886, № 2, стр. 351.

41

Писатель Достоевский прямо призывал: «Рано или поздно, а Константинополь должен быть наш, и хотя бы в будущем только столетии! Это нам, русским, надо всегда иметь в виду, всем неуклонно».

42

Эмерсон Б. Царь Николай I и королева Виктория // Британия и Россия. М., 1997. С. 261.

43

Отель находился на Brook Street. Рядом с Grosvenor Square проходит не Brock Street, а Brook Street.

44

Queen Victoria in Her Letters and Journals. Lnd, 1984. P. 51.

45

См. главу «Русская церковь».

46

Московские ведомости, 1874, 19 мая.

47

Волконский С.М. Воспоминания. Т.2. М., 2004 С.160

48

Цит. по кн.: Боханов А. Н. Судьба императрицы. М., 2004. С. 234.

49

Г. П. Федотов. Судьба империй // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. М., 1993.

50

Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990. С. 30.

51

Queen Victoria in Her Letters and Journals. Lnd, 1984. P. 325.

52

Там же.

53

Queen Victoria in Her Letters and Journals. Lnd, 1984. P. 329.

54

Герасимов А. В. На лезвии с террористами. М., 1991. С. 127.

55

Красный архив. 1937. № 2. С. 122–123.

56

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 336–337 (Приложение)

57

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1990. С. 273.

58

Nicolson H. King George the Fifth. Lnd 1953. P. 299. (Письмо от 19 марта 1917 г.: «Events of last week have deeply distressed me. My thoughts are constantly with you, and I shall always remain your true and devoted friend as you know I have been in the past» («События прошлой недели глубоко расстроили меня. Мои мысли постоянно с тобой, и я всегда буду твоим настоящим и преданным другом, каким я был, как ты знаешь, все эти годы»).

59

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 233.

60

Summers A., Mangold T. The File on the Tsar. Lnd., 1979. P. 247 (далее Summers).

61

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 233.

62

Summers. P. 247–248.

63

Nickolson H. King George the Fifth. Lnd., 1953. P. 301.

64

Kenneth R. King George V. N.Y., 1984. P. 212; Мейлунас А., Мироненко С. В. Николай и Александра. М., 1998. С. 558.

65

Summers. P. 251.

66

Summers. P. 252–260.

67

Кудрина Ю. В. Мария Федоровна Романова: последние годы // Отечественная история, 1997, № 6.

68

Кудрина Ю. Крымский полон вдовствующей императрицы // Московский журнал. 2000, № 6.

69

Кудрина Ю. В. Мария Федоровна Романова: последние годы // Отечественная история, 1997, № 6. С. 144.

70

Pridham F. Close of a Dynasty. London, 1956.

71

Мария Федоровна. Дневники. М., 2005. С. 324.

72

Там же. С. 337.

73

«14 февраля 1919 г. Уинстон Черчилль произнес на закрытом заседании мирной конференции горячую речь в пользу немедленного вмешательства в русские дела и борьбы с большевизмом… Нужно добавить, что во время мирной конференции Уинстон Черчилль являлся единственным европейским государственным деятелем, который ясно отдавал себе отчет в опасности большевизма (Александр Михайлович. Воспоминания. М., 2004. С. 304).

74

Цит. по кн.: Красных Е. Князь Феликс Юсупов : «За все благодарю…». М., 2003. С. 175.

75

Там же. С. 281.

76

Юсупов Ф. Ф. Мемуары. М., 1998. С. 138.

77

Юсупов Ф. Ф. Воспоминания. С. 259.

78

Источник. 1997. № 2. С. 31.

79

Цит. по кн.: Черкашин А. А., Черкашина Л. А. Тысячелетнее древо А. С. Пушкина. М., 2005. С. 173.

80

Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варш.1897. Т. 2. С. 39 (далее Александренко).

81

Александренко. Т. 2. С. 40.

82

Александренко. Т. 1. С. 412.

83

Александренко. Т. 1. С. 418.

84

Архив внешней политики Российской империи, ф. 159, оп. 465, д. 24.

85

Там же, д. 29, л. 1.

86

Там же, л. 2.

87

Там же, л. 22.

88

Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варшава, 1897. Т. I. С. 412.

89

Русский биографический словарь. Т. «Сабанеев-Смыслов», СПб. 1904. С. 148.

90

Там же.

91

Александренко. Т. 2. С. 294.

92

Антоний Сурожский. Быть православным в Англии… (О Сурожской епархии) // Антоний Сурожский. О слышании и делании. М., 1999. С. 283–327.

93

Антонов В. В. и др. Русские храмы и обители в Европе. С. 336.

94

Как-то спросили главу Русской православной церкви в изгнании митрополита Антония Храповицкого:

– Правда ли, что большевистская власть – антихристова?

– Много чести, просто разбойники, – отвечал он.

95

Ключевский В. О. Сочинения. Курс русской истории. М., 1956. Т. 1. С. 32.

96

Кабузан В. М. Эмиграция и реэмиграция в России в 18 – нач. 20 в. М., 1998. С. 153.

97

Ключевский В. О. Сочинения. Курс русской истории. М., 1957. Т. 2. С. 183.

98

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л. 1925. С. 123.

99

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией. Т. 1. СПб., 1841. С. 202.

100

Соловьев С. М. Сочинения. М., 1991. Кн. 6. Т. 11. С. 70.

101

Восстание декабристов Материалы. М., 1926. Т. 2. С. 64.

102

Л. Блан. Письма об Англии. СПб., 1886. Т. I. С. 47.

103

Погодин М. П. Год в чужих краях. 1839: Дорожный дневник: в 4 ч. М., 1849. Ч. 4. С. 230.

104

Герцен А. И. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 25. С. 7, 148 (далее Герцен)

105

Герцен. Т. 13. С. 243.

106

Анненков П. В. Литературные воспоминания. СПб. С. 237–238.

107

Герцен. Т. 10. С. 312.

108

Герцен. Т.11. С. 9.

109

Герцен. Т. 11. С. 10.

110

Герцен. Т. 24. С. 357.

111

Герцен. Т. 24. С. 357.

112

Герцен. Т. 11. С. 10, 12.

113

Иван Алексеевич – отец Герцена И. А. Яковлев; княгиня – Мария Алексеевна Хованская, тетка Герцена; Дмитрий Павлович – Горихвостов, двоюродный брат Герцена; Александр Алексеевич – А. А. Яковлев, дядя Герцена, отец его жены Натальи Алексеевны; Васильевское – имение, где летом жила семья И. А. Яковлева.

114

название автобиографии Гете «Поэзия и правда».

115

Герцен. Т. 24. С. 359.

116

Русские писатели 1800–1917. М., 1992. Т. 1. С. 550.

117

Герцен. Т. 25. С. 47.

118

Мейзенбуг М. Воспоминания идеалистки. М-Л., 1933. С. 283.

119

Герцен. Т. 9. С. 222.

120

Мейзенбуг М. Воспоминания идеалистки. М-Л., 1933. С. 332–333.

121

Тучкова-Огарева Н. А. Воспоминания. М., 1959. С. 100 (далее Тучкова).

122

Герцен. Т. 25. С. 318.

123

Герцен в воспоминаниях современников. М., 1956. С. 223.

124

Тучкова. С. 109.

125

Тучкова. С. 142.

126

Герцен. Т. 27. С. 49.

127

Герцен. Т. 27. С. 110–111.

128

Тучкова. С. 180, 182.

129

Шелгунов Н. В. Воспоминания. М., 1967. Т. 1. С. 126.

130

Литературное наследство. Т. 41/42. С. 492.

131

Там же. С.???

132

Мужское пальто, сзади плотно прилегающее в талии. Названо по имени английского дипломата лорда Пальмерстона.

133

Литературное наследство. Т. 41/42. М., 1941. С. 494.

134

Герцен. Т. 17. Кн. 1. С. 247.

135

Тучкова. С. 197.

136

The Weekly News, Edition One. June 1 – June 7. 1982.

137

Герцен. Т. 11. С. 278.

138

«Я берег покинал туманный Альбиона…». М., 2001. С. 334.

139

Огарев Н. П. Избранное. М., 1977. С. 164.

140

Тучкова. С. 99.

141

Цит. по кн.: Конкин С. С. Николай Огарев. Саранск, 1975. С. 322 (далее Конкин).

142

Герцен. Т. 29. С. 57.

143

Литературное наследство. Т. 39–40. М., 1941. С. 376.

144

Цит. по кн.: Конкин. С. 372.

145

Конкин. С. 377.

146

Философ и публицист, идеолог народничества, кототорый издавал в Лондоне газету «Вперед!».

147

Баулер А. Одна из дорогих теней //Огарев в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 401.

148

Пассек Т. И. Из дальних лет. Т. 2. М., 1963. С. 621.

149

Цит. по кн.: Конкин. С. 375.

150

Цит. по кн.: Конкин. С. 385 (Пассек Т. П. Из дальних лет… Т. 2. С. 491).

151

Герцен. Т. 11. С. 355.

152

Герцен. Т. 11. С. 360.

153

Печерин В. С. Оправдание моей жизни. Памятные записки // Наше наследие. 1989, № 1. С. 73.

154

Там же. С. 76 (из письма Печерина С. Г. Строганову от 23 марта 1837 г.).

155

Герцен. Т. 11. С. 392–393.

156

Печерин В. С. Замогильные записки. М., 1932. С. 115.

157

Сел на того же рысака Варвара, которого привезли из Москвы специально для этого побега, и он также увез с завидной скоростью Кравчинского, избавив его от преследования.

158

Чайковский Н. В. Ф. В. Волхонский // Голос минувшего. 1914. № 10. С. 235.

159

Адреса в Брайтоне: 90, Лансдоун Плэйс, Хов; а также 9, Chesham Street, откуда он в 1917 г. уехал в Россию.

160

Майский И. М. Встречи с прошлым. М., 1960. С. 132.

161

Майский И. М. Путешествие в прошлое. М., 1960. С. 54.

162

Там же. С. 58.

163

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Биографическая хроника. Т. 1. С. 287: «Ленин дает объявление в лондонском еженедельнике «The Athenaeum. Journal of English and Foreign Literature, Science, the Fine Arts, Music and the Drama» («Атенеум. Журнал английской и иностранной литературы, науки, изящных искусств, музыки и драмы»): «Русский доктор права и его жена хотели бы брать уроки английского языка у англичанина (или англичанки) в обмен на уроки русского языка. – Письма направляйте г. Я. Рихтеру, 30, Холфордсквер, Пентонвилл». («The Athenaeum. Journal of English and Foreign Literature, Science, the Fine Arts, Music and the Drama», 1902, № 3889. 10 May. p. 577)

164

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 55. С. 12.

165

Там же, Т. 41. С. 6.

166

Шейнис З. Литвинов. М., 1998. С. 41.

167

Шикман А. П. Деятели отечественной истории: Биографический справочник. Москва, 1997 г.

168

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 1990. С. 165–166.

169

Млечин Л. М. МИД. М., 1997. С. 70.

170

Майский И. М. Путешествие в прошлое. М., 1960. С. 87.

171

Цит. по кн.: Млечин Л. М. МИД. М., 1997. С. 25.

172

Набоков К. Д. Испытание дипломата. Стокгольм, 1921. С. 60 (далее Набоков)

173

Майский И. М. «Путешествие в прошлое». С. 48 и далее.

174

Каторга и ссылка, 1924, № 5. С. 122.

175

Казнина О. А. Русские в Англии. М., 1997. С. 93 (далее Казнина).

176

Казнина. С. 24.

177

Казнина. С. 25.

178

Исторические записки. Вып. 57. С. 276.

179

Казнина. С. 35.

180

Цит. по кн.: Петров Ю. А. Династия Рябушинских. М., 1997. С. 181.

181

Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе, Н.-Йорк, 1952. С. 9.

182

Борман А. А. В. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям сына. Вашингтон; Лувен, 1964. С. 74 (далее Борман).

183

Борман. С. 157.

184

Tyrkova-Williams A. From Liberty to Brest-Litovsk. 1977. P. VII–VIII.

185

Борман. С. 211.

186

Борман. С. 194.

187

Цит. по кн.: Ульянкина Т. И. Российская научная эмиграция в Великобритании (1917–1940). М., 2002. С. 105.

188

An Anglo-Russian Medley: Woronzows, Pembrokes, Nikolaijs, and Others – California Slavic Studies. 1970. Vol. 5. P. 93–136.

189

Цит. по кн.: Казнина. С. 238.

190

Цит. по кн.: Казнина. С. 237.

191

Кудрявцева С. В. Наум Габо в Лондоне // Культурное и научное наследие российской эмиграции в Великобритании (1917–1940-е гг.). М., 2002. С. 370–377.

192

Поляновский Г. А. 70 лет в мире музыки. М., 1981. С. 23.

193

Долинская Е. Николай Метнер. М., 1966. С. 37.

194

Анна Павлова. М., 1956. С. 41.

195

Цит. по кн.: Е. Я. Суриц. Русские артисты балета в Англии (1910–1930) // Культурное и научное наследие российской эмиграции в Великобритании (1917–1940-е гг.). М., 2002. С. 401.

196

Скидельски Р. Джон Мейнард Кейнс. М., 2005. Кн. 2. С. 595.

197

Литаврина М. Г. Двое из чеховского круга // Культурное и научное наследие российской эмиграции в Великобритании (1917–1940-е гг.). М., 2002. С. 378–388.

198

Иностранцы в Москве. М., 1991. С. 352.

199

Чтения Имп. общества истории и древностей российских. 1891. Кн. 3. С. 167.

200

Бальи – от слова bailiff, что значит судебный пристав.

201

Исторический вестник. 1898. № 4. С. 250.

202

Исторический вестник. 1898. № 4. С. 259.

203

Cross A. G. By the Banks of the Thames. Russians in Eighteen Century Britain. 1980. P. 10.

204

Воронцов С. Р. Автобиография // Русский архив. 1876. №1. С. 34.

205

Греч Н. И. Путевые письма из Англии, Германии и Франции. СПб., 1839. С. 133.

206

Русский архив, 1887. № 1. С. 28.

207

Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. Биографии и портреты. Л., 1996. С. 709.

208

Там же. С. 708.

209

Там же. С. 709.

210

Русский биографический словарь. Т. «Бетанкур–Бякстер». СПб., 1908. С. 383 (далее РБС).

211

Татищев С. С. Внешняя политика имп. Николая I. М., 1887. С. 385.

212

Мещерский В. П. Мои воспоминания. М., Спб., 1887. Ч.1. С. 193.

213

РБС. С. 383.

214

РБС. С. 382.

215

Фирсов Н. Граф Брунов и княгиня Ливен // Древняя и Новая Россия. 1879. № 3. С. 20.

216

Нева. 1976. №12. С. 213.

217

Кони А. Ф. Петр IV.

218

Из дневника А. А. Половцева // Красный архив. 1934. Т. 6 (67). С. 177.

219

Половцов А. А. Дневник. М., 1966. Т. 1. С. 150, 392.

220

Там же. С. 202.

221

К. Д. Набоков Испытание дипломата. Стокгольм, 1921. – С. 33.

222

Там же. С. 32.

223

Название этой книги «Испытания дипломата»

224

Михаил Иванович Терещенко (1886–1956), министр иностранных дел Временного правительства с мая по октябрь 1917 г. Во время Второй мировой войны жил в Англии.

225

Павел Николаевич Милюков – министр иностранных дел Временного правительства с марта по май 1917 г.

226

Набоков. С. 87, 88.

227

Цит. по кн.: Казнина. С. 24.

228

Чему свидетели мы были… Переписка бывших царских дипломатов: Сб. док. М., 1998. Кн. I. С. 425.

229

Бережков В. М. Рядом со Сталиным. М., 1998. С. 384–385.

230

Гордиевский О., Кристофер Э. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1999. С. 87.

231

Россия и Запад. М., 1998. С. 140.

232

Либерман С. И. Построение России Ленина. Нью-Йорк, 1945.

233

Валентинов Н. В. Малознакомый Ленин. СПб., 1991. С. 61–62.

234

Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. М., 1991. С. 224.

235

Stafford D. Churchill and Secret Service. Lnd., 1997. P. 103.

236

Красин написал это слово по-английски. В дипломатии бытует слово «агреман» от французского agrement.

237

Bennet G. A. Most Extraordinary and Mysterious Business: The Zinoviev Letter of 1924. Lnd., 1999.

238

Коммунистический Интернационал в документах. 1919–1932. М., 1933. С. 371 (цит. по Коминтерн и идея мировой революции. М., 1998. С. 19).

239

Там же. С. 186.

240

Троцкий Л. Д. Пять лет Коминтерна. М.-Л. 1925. С. 39.

241

Красин Л. Б. Письма жене и детям. 1917–1926 // Вопросы истории. 2005. № 5. С. 116.

242

Цит. по кн.: Шишкин В. А. Становление внешней политики послереволюционной России. СПб., 2002. С. 133.

243

Царев О., Вест Н. КГБ в Англии. М., 1999. С. 43.

244

Серебрякова Г. Очная ставка. Картины английской жизни. М., 1933. С. 35.

245

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 39. С. 54–55.

246

Майский И. М. Путешествие в прошлое. М., 1960. С. 60–61.

247

Вестник Европы. 1915. № 5. С. 337 (цит. по Images Mundi. Альбионика. Екат. 2003. С. 136).

248

Цит. по кн.: Поздеева Л. В. Партийно-политические аспекты… // Россия и Британия. В. 4. С. 136.

249

Бережков В. М. Как я стал переводчиком Сталина. М., 1993. С. 360– 362.

250

Но, правда, в первый раз Russia Row фиксируется на карте города в 1810 г.

251

В некоторых справочниках утверждается, что это название впервые встречается около 1815 г.

252

Вот объявление в газете «Московские ведомости» 1814 г.: «На собственных Сибирских заводах Николая Никитича Демидова, в Пермской губернии состоящих, делается разных измерений полосное сортовое, четверогранное, осьмигранное, круглое, плющильное, плащильное, резное листовое, и кубовое железо, имянуемое Старой соболь под клеймом CCND, везде почитаемое добротою наипревосходным от делаемого на других заводах…»

253

Сведения были любезно предоставлены доктором Кристиной Рейнольдс.

254

Повесть временных лет. М.-Л., 1950. Ч. 2. С. 354.

255

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. М., 2000. С. 74.

256

Там же. С. 75.

257

Флетчер Д. О государстве Русском… СПб., 1906. С. 162.

258

Цит. по кн.: Ерофеев Н. А. Туманный Альбион: Англия и англичане глазами русских. 1825–1853 гг. М., 1982. С. 33.

259

Цит. по кн.: Ерофеев. С. 42.

260

Герцен. Т. 2. С. 347.

261

Печерин В. С. Замогильные записки. М., 1932. С. 135.

262

// Иллюстрация. 1846. № 16. С. 252 (цит. по кн.: Ерофеев, с. 35–36).

263

// Отечественные записки. 1849. Кн. 1. Отд. 8. С. 9.

264

Цит. по кн.: Ерофеев. С. 37.

265

Опыт трудов Вольного Российского собрания при Имп. Московском Университете. М., 1775. Ч. 2. С. 257–261.

266

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 14–15.

267

Шебунин А. Н. Н. И. Тургенев. М., 1925. С. 84.

268

Русский архив. 1887. № 2. С. 174.

269

Архив кн. Воронцова. Спб., 1885. Т. 31. С. 439–440.

270

Дух журналов. 1820. Кн. 4, 5.

271

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. М., 1956. Т. 10. С. 29.

272

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 14.

273

Москвитянин. 1841. Кн. 1. С. 219–220.

274

Герцен. Т. 2. С. 240.

275

Сб. РИО. Т. 13. С. 209.

276

Паулович К. П. Замечания о Лондоне. Отрывок из путешествия по Европе, части Азии и Африки. Харьков, 1846. С. II (далее Паулович).

277

Макаров П. И. Россиянин в Лондоне, или Письма к друзьям моим // Московский Меркурий. 1803. № 1. С. 20.

278

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 337.

279

Паулович. С..66.

280

Цит. по кн.: Ерофеев. С. 73.

281

Курганов Н. Российская универсальная грамматика, или Всеобщее письмословие. СПб., 1790. Ч. 1. С. 290 (цит. по кн.: Ерофеев. С. 165–166).

282

Дельвиг А. И. Мои воспоминания: В 4-х т. М., 1912–1913. Т. 2. С. 135.

283

Паулович. С. 87.

284

Сумароков. С. 324.

285

Паулович. С. 114–115.

286

Сумароков. С. 40.

287

Глаголев А. Г. Записки русского путешественника с 1823 по 1827 г. СПб., 1837. С. 171.

288

Погодин М. П. Год в чужих краях. 1839. М., 1841. С. 182.

289

Герцен. Т. 2. С. 321.

290

Цит. по кн.: «Я берег покидал туманный Альбиона…». М., 2001. С. 45.

291

Allgemeine Literatur-Zeitung. Nr. 76, den 16.03.1803. Bd. 1. Sp. 606. Цит. по: Новое литературное обозрение, 2003, № 60.

292

Арзуманова M. A. Перевод английской рецензии на «Письма русского путешественника» из бумаг А. С. Шишкова // Державин и Карамзин в литературном движении XVIII – начала XIX века. Л., 1969. С. 309–323 (В сб. XVIII век. Сб. 8).

293

Сабуров А. А. Александр Тургенев // Письма Александра Тургенева к Булгаковым. М., 1939. С. 19–21.

294

Московский наблюдатель. 1835. Ч. V. С. 252.

295

Цит. по кн.: Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825–1826 гг.). М.-Л., 1964.

296

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб. Т. 1. С. XXIX.

297

[Дмитриев И. И.]. Путешествие NN в Париж и Лондон: Писанное за три дня до путешествия: В 3 ч. М., 1808.

298

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. М., 1949. Т. 13. С. 93.

299

Лебедев А. Чаадаев. М., 1965.

300

Юридический факультет Харьковского университета за первые сто лет его существования, 1805 – 1905. Харьков, 1908.

301

Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897. С. 295.

302

Боткин В. П. Сочинения. Спб., 1890. Т. 1.

303

Заозерская Е. И. Развитие легкой промышленности в Москве в первой четверти XVIII века. М., 1953. С. 292.

304

[из Воспоминаний Боборыкина] см. цитату

305

«Ham», meaning in Saxon a town or dwelling, and «Hythe» or «Hyde», a haven or harbour, «Ham-hythe, a town with a harbour or creek».

306

Блан Л. Письма из Англии. СПб., 1866. С. 70.

307

Своиный – возможно, с внутренней стороны.

308

Подволока – потолок.

309

Т. е. роспись стены на различные сюжеты (притчи).

310

Улица Чипсайд (Cheapside), одна из основных торговых улиц города (подробнее см. главу «Топография Русского Лондона»).

311

Лондонский водопровод. В Сити построен из свинцовых труб в 1582 г.

312

Плечо бараньей туши.

313

Неудобсказаем, т. е. такой прекрасный, что нельзя выразить словами.

314

Различные ноты звона.

315

Это слово church (церковь), переданное так, как слышалось гостям.

316

Лондонский мост (London Bridge).

317

Католическую.

318

Exchange – биржа, первое здание ее построено в 1567 г. Впоследствии оно перестраивалось; современное здание – в 1844 г. (см. главу «Топография Русского Лондона»).

319

Coach – экипаж.

320

Вестминстере.

321

Governor – правитель, губернатор. Здесь глава «Московской компании».

322

Gалата лордов.

323

Cпикер.

324

Палата общин.

325

А. А. Самборский, священник русской церкви в Лондоне (см. главу «Русская церковь»).

326

Condiut Street – улица находится в центре города между New Bond Street и Regent Street. В XV столетии здесь были ключи (conduits), питавшие водой Сити.

327

Сейн Жимсис – St. James’s Park; Геид парк – Hyde Park.

328

«Пирамида» – памятник в виде дорической колонны, Монумент (the Monument, см. главу «Топография Русского Лондона»).

329

Архитектор Кристофер Рен (Christopher Wren) и мастер Томас Стронг (Thomas Strong).

330

Тауэр – старинный замок (см. главу «Топография Русского Лондона»).

331

The Chelsea Hospital – дом для ветеранов, солдат и офицеров в Челси, районе города на левом берегу Темзы (см. главу «Топография Русского Лондона»).

332

Ботанический сад Кью (Kew).

333

Ranelagh – «Ранели», увеселительный сад в Челси (см. главу «Топография Русского Лондона»).

334

В Гринвиче.

335

Shooter’s Hill, возвышенное место в Гринвиче.

336

Воксхолл (Vauxhall) – увеселительный сад (см. главу «Топография Русского Лондона»).

337

Кенсингтон (Kensington) – см. главу «Топография Русского Лондона».

338

The Saint James’s Park (см. главу «Топография Русского Лондона»).

339

Вестминстерское аббатство (см. главу «Топография Русского Лондона»).

340

Чатам.

341

Пит.

342

Улицы Picсadilly and Haymarket (Пикадилли и Хеймаркет). Хеймаркет названа по сенному рынку, находившемуся рядом с королевскими конюшнями с XVI в. Много раз его намеревались закрыть и перевести на новое место, что удалось сделать только к 1830 г. Улица Пикадилли проходит недалеко от улицы Хеймаркет (см. главу «Топография Русского Лондона»).

343

Лон-лакей – лакей, нанимаемый приезжающим.

344

Как они могли «явиться» у безденежного автора, в тексте не объясняется.

345

Одна из главных торговых улиц центрального Лондона – Оксфорд-стрит (см. главу «Топография Русского Лондона»).

346

Яков Иванович Смирнов – о нем см. главу «Русская церковь».

347

Челси – район города на левом берегу Темзы (подробнее см. главу «Топография Русского Лондона»).

348

Фарос, маяк у Александрии, одно из чудес света.

349

a black pair of silk breeches – пары шелковых черных брюк.

350

Ролет «имя моего Парижского парикмахера».

351

Вильям Питт, премьер-министр. с 1783 гг.

352

Уильям Хогарт (1697–1764) английский живописец.

353

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801), швейцарский писатель, был известен трактатом по физиогномике.

354

Друг Карамзина, А. А. Петров.

355

Георг III.

356

Уильям Питт (младший) – политический деятель, проведший важнейшие реформы, премьер-министр в 1783–1801 и 1804–1806 гг., организатор коалиций европейсих государств против завоевательских планов Франции.

357

Романы Генри Филдинга («История сэра Чарльза Грандисона» и др.) и Семуэла Ричардсона («Кларисса, или История молодой леди» и др.) были очень популярны тогда.

358

Parlour – гостиная.

359

Нутка-Саунд – остров в канадской провинции Британская Колумбия, бывший в 1790 г. предметом спора между Испанией и Великобританией.

360

Г.С.Р.В. – Граф Семен Романович Воронцов.

361

Гренвилль Уильям (1755–1846), министр иностранных дел в правительстве У. Питта.

362

Кошелек – принадлежность туалета, мешочек, в который прятались волосы или коса мужского парика.

363

Как вы поживаете?

364

Для иностранца мосье пишет неплохо (прим. авт.).

365

Картофель.

366

Говард Джон – филантроп, много способствовавший исправлению тюрем и борьбе с эпидемиями. Заболев, умер в России и похоронен в Херсоне.

367

Justice Hall – имеется в виду уголовный суд рядом с Ньюгейтской тюрьмой.

368

Ньюгейт – старинная тюрьма в Лондоне, снесенная в 1902 г. Напротив находился уголовный суд, называемый Old Baily.

369

Ботани-Бей (Botany Bay; Ботанический залив) – место на восточном берегу Австралии; с конца XVIII в. место ссылки уголовных преступников.

370

Архенгольц (J. W. Archenholz) – автор книги «England und Italien». Leipzig, 1787, откуда Карамзин заимствовал описание Лондона.

371

Тюрьма Кингс-Бенч, подведомственная «Суду королевской скамьи», название которого произошло от суда, заседавшего перед королем на специально поставленной скамье. В тюрьме содержались должники.

372

Бедлам (Betleham) – дом для умалишенных, название которого превратилось в нарицательное.

373

Биржа (Royal Exchange) находится с XVI в. в Сити у перекрестка улиц Threadneedle и Corhill (см. главу «Топография Русского Лондона»).

374

Известная страховая компания «Ллойд» зародилась в кофейном доме, где с 1688 г. собирались страховщики (см. главу «Топография Русского Лондона»).

375

Священник при русской церкви в Лондоне, Яков Иванович Смирнов (см. главу «Русская церковь»).

376

Королевское общество – аналог Академии наук.

377

Джозеф Банкс – натуралист, участвовавший в экспедиции капитана Кука.

378

Вулич (Woolich) – город на Темзе, ниже по течению (см. главу «Топография Русского Лондона»).

379

Ботани-бей (Botany Bay) – Ботанический залив в Австралии, поселение ссылаемых из Великобритании преступников.

380

Иниго Джонс (Inigo Jones).

381

Детфорд (Detford).

382

Карла II.

383

Торнхилл Джеймс (Thornhill, Sir James, 1675–1734) – английский художник, известный картинами на исторические темы.

384

Граф Деруентуотер (Derwentwater), поддерживавший притязания на престол короля Якова, обезглавленный в Тауэре в 1716 г.

385

Бенджамин Уэст (Benjamin West 1738–1820) – американец, художник, проведший всю творческую жизнь в Великобритании. Уэст был одним из основателей Королевской академии искусств и ее президентом, он оказал решающее влияние на развитие живописи в США.

386

Общественое благо.

387

Трезубец Нептуна – скипетр мира.

388

Джон Вэнбру (John Vanbrugh) – архитектор, построивший с восточной стороны парка Гринвича собственный дом в виде миниатюрной копии Бастилии, в которую он был заключен по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании.

389

Hansom – легкий крытый двухколесный экипаж, кучер которого сидел позади на высоком сиденье; название экипажа обязано архитектору Joseph Hansom, получившему патент на него в 1834 г.

390

Bobby – прозвище лондонских полицейских; возможно, от Bobby, уменьшительной формы имени министра внутренних дел Роберта Пиля (Robert Peel), при котором в 1828 г. был введен новый закон о полиции.

391

Что сказал бы Крымов сейчас!

Content

Сергей Романюк
Русский Лондон

От автора

Первые контакты

Петр I

Александр I

Николай I

Александр II

Александр III

Николай II

Императрица Мария Федоровна, великие князья и княгини

Александр Михайлович и Ксения Александровна

Ирина Александровна (Ф. Ф. Юсупов)

Михаил Михайлович

Русская церковь

Эмиграция

Русские послы

Здания посольства

Свидетельства русско-британских связей

Русские путешественники

Топография Русского Лондона

Отрывки из путевых заметок

Фотографии

Примечания