В координатах мифа: антология

Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году

Том 5

Издательство приглашает поэтов и авторов короткой прозы к участию в конкурсе на публикацию в серии АЖЛ. Заявки принимаются по адресу skifiabook@mail.ru.

Подробности конкурса: издательский сайт www.skifiabook.ru.

Все тексты печатаются в авторской редакции.

От редактора

Что первично – реальность или ее описание?

Не вырастает ли этот весомый, грубый, зримый мир из мифа, созданного кем-то и когда-то?

…Или нами самими – прямо сейчас?

Редактор тома Нари Ади-Карана

P.S. Если у вас есть желание предложить свои произведения – мы будем рады. Просто вышлите свои работы вместе с небольшим рассказом о себе по электронному адресу нашего издательства: skifiabook@mail.ru с пометкой «заявка на участие в Антологии Живой Литературы». Мы обязательно рассмотрим ваше предложение и ответим вам.

Зацикленное

Ирина Окс. г. Мурманск

От автора:

Я – Ирина Окс. Имя и фамилия настоящие и мои с рождения.

Прошлое у меня было. Там были Воркута, Москва, Камень-на-Оби, любовь, стихи, работа, работа, работа… Ой, даже Парижа три дня было!

Настоящее у меня есть. Здесь у меня Мурманск, любовь, дочка в Питере, работа-аптека, стихи, стихи, стихи… Я прописана на Стихи. ру уже семь лет.

Будущее у меня будет. Там у меня будет все только хорошее, потому что так поется в детской песне. Взрослые песни врут.

Бог есть. Смерти нет. А остальное – лишнее обо мне будет только мешать читателю воспринимать стихи.

© Окс Ирина, 2016

А все, до цитаты, достанется нищим…

А небо некстати в ночи голубеет,

и бездну вбирают глаза глубиной;

а жизнь на Земле несравнимо грубее,

но небо в стихах остается со мной…

И бьются поэтские души босые

о камни житейских сует и невзгод,

и каждый поэт в своем слове мессия,

и каждый поэт в этом мире изгой;

и те, кто сейчас не поймут и освищут,

за гробом слезами омоют венки,

а все, до цитаты, достанется нищим,

что вслед усмехнутся: «Отбросил коньки».

Мы все улетим. Но останется Слово

иконами в храме на нашей крови…

А с неба, некстати в ночи голубого,

осыплются звездами строки любви.

Мое Ангелическое, очередное

Мы шли уготованным ранее чьим-то путем, мы ведали

Солнце и море по тысяче раз и так умирали, не зная, на

что мы идем, и с нами измором ушли пять замученных рас.

Когда мы вернулись, увидели небо в крови, когда мы

вернулись, нас жаждали, ждали и жгли,

и мумии улиц дорогами дней перевив, армады горгулий

уснули в церковной пыли.

Тиары и мантии саваном падают в грязь, икон благооких

за окнами снова не счесть, а мир, от ума не горюя,

сгорает от дрязг, и Солнце упало с Востока…

И мы уже здесь.

Кто с нами пойдет, мы не знаем, не видя живых,

а мертвые очи способны полнеба убить! Мы плачем

дождем, если душами плачете вы, но вряд ли сквозь сон

вы упьетесь лишь кровью рябин.

Мы ваши потомки, убитые вами давно, и общая

ненависть наша должна умереть, как крыса в потемках,

оставшись гуано в земном, которое мы еще вспашем

на зимней заре. И старых царей из могил поднимая на

суд, сдирая кресты с перепачканных кровью гробов,

пусть наши друзья и враги общий крест понесут, гремя

черепами погибших за слово «Любовь».

Когда его вспомнят.

Буколическое

На высоких отрогах серьезного Запада рук, там,

где ходят стадами волы и коровы мыча, мы идем

по дорогам, их камни ругая к утру, и приносим

страданье туда, где надежный причал.

А еще мы привозим надежды без веры в любовь,

а еще в наших стойлах в солому заныкана соль, и

запретную нежность мы дарим, идя на убой, а до

этого стонем и ломом вбиваемся в сон…

На высоких отрогах, где мысли стремятся в Тибет, нам

с шерстистыми яками тесно – до них далеко,

и тропою пологой спешат избавляться от бед те, кто

истину маковым соком дольет в молоко.

А еще мы на Север скалистый пойдем зимовать,

и спокойная старость – бесцельная цель бытия.

А еще мы посеяли истину в Божьих словах и находим

в их зарослях слаще лекарства лишь яд

на высоких отрогах.

Еще раз про Ассоль

На доверчивых далях скалистого Севера дней,

до которых доплыть удается живыми не всем, далеко

не всегда ожидает нас море огней, и других водоемов

на них не увидишь совсем.

А увидишь пустыню и ту́пиков целый базар, и летающий

пух, поседевший, как пепел. Нет, снег. Но на нем

не остынут мечты, просолившись в слезах, даже если им

за… и тебе не до крыльев во сне, вместо них две лопатки

и опыт – горбом – за спиной, и в альбомах столпились

портреты забытых друзей, и тетрадки-палатки с

оглядкой припомнить смешно, и разбились в степи две

кареты, а ты на козе, и на юге оставленном, сытно, темно

и тепло, и побита бессонницей шкура потертых ночей, и

в проклятую старость по пояс воды натекло, и заметно

усохла душа… и еще… – и вообще…

На доверчивых далях скалистого Севера дней, на крутых

берегах, где Ассоль никогда не паслась, не затерты во

льдах, стаей ту́пиков плачут по ней шумный дом

с пирогами и пара не склеенных ласт.

Только где она бродит, неведомо мне и тебе, и чего она

хочет, не знает, наверно, сама, но при ясной погоде

скрипит в том дому колыбель, видно, ждет ее дочку,

пока не настала зима на доверчивых далях скалистого

Севера.

О зависти. Еще

На завистливых далях песчаного Юга ветров, где

самумы с мистралем сплетаются, падая в штиль,

там, где ждали и звали того, что зовется добром, и

смеялись над страхом, стремясь к окончанью пути,

мы оставили радость открытого настежь окна, на

котором листает дневник непутевый апрель. Там

распахнутым взглядом следила за нами весна, и

любовь не святая легла простыней в акварель и

размазала слезы, глаза во все щеки открыв, потому

что испорчено краской прекрасное в них… Мы

оставили звездный азарт до начала игры, написав

неразборчиво кучу наивной фигни.

На завистливых далях, где дети помашут нам вслед,

будут счастливы внуки, но мы не узнаем о том, как

давили педали они и на велике лет с ветром мчались

к науке, что в мире несчастлив никто.

Кроме них.

Аум

На поющем Востоке далекой и близкой души пребываем мы

вечно и вечно тоскуем о нем. Он Бангкоком и Токио нас и

смешит, и страшит, и дорогами млечными манит, когда мы уснем.

На поющем Востоке из чаш вырастают цветы, и на сакуре

дивное диво поет по весне, и из древних истоков течет по

предгорьям крутым Беловодье бурливое к солнцу до крови

краснеть;

и мечты зарождаются там, и возможен полет, и не хочется

думать о том, чего может не быть и не может не быть…

А хрустальный нетронутый лед так похож на звезду

опрокинутой ступы Судьбы. Мы толчем и толкуем, но толку

пока не видать, эта скучная сказка без смысла, как день без

конца. Словно дуло к виску, в рюмку бросившись кубиком

льда, приставляем мы маску, скрывая личину лица.

На высоком Востоке души, где вибрации мантр резонируют

с сердцем, живет и всевластвует Бог. Нервом, ниточкой

тонкой пришит Он к карману ума и за тридцать сестерциев

в церкви торгует собой.

…потому что так легче серьезному Западу рук.

…потому что так проще жить в зависти Югу ветров.

…потому что так лечит доверчивый Север хандру.

Бог Адамову рощу срубил им под кров и для дров.

…чтобы стало теплее душе.

Потому-то

На пуховой на постели облаков

в полудреме пьют парное молоко

из разлившегося Млечного Пути

двое странников, которых Бог простил.

Ножки свесив, улыбаются-молчат,

греют крылья в ярких солнечных лучах.

То ли облачность пернатая легла,

то ли радость их с печалью пополам,

но куда по облакам они пойдут,

взявшись за руки у мира на виду,

непонятно им самим, а в облаках

им друг с другом очень нравится пока.

На закате в небесах царит покой,

на пуховой на постели облаков

двух заблудших по головкам гладит Бог,

потому-то мы и счастливы с тобой.

Бабочки

Бабочки друг с другом в одуванчиках

по весне на солнышке любились

и с нектаром желтые стаканчики

залпом осушали в изобилии.

Без ума любились, безоглядные,

бабочки – всей жизни двое суток —

без задумок: хорошо ли, надо ли,

без боязни сплетен-пересудов.

Солнышко светило в небе ясное,

май пришел, и травка зеленела,

бабочки друг с другом были счастливы.

Кто на ком?

Кому какое дело.

Просто вместо овечек. Ночное полубредовое

Ежик седых волос,

время течет к нулю…

Поводов нет для слез,

просто пока не сплю,

просто в окне луна,

просто давно вдвоем,

просто твоя спина

сердце спасет мое;

просто смешно сопишь,

просто тревожно спать,

просто такая тишь,

просто одна кровать,

просто тобой дышу,

носом уткнусь в плечо,

люстра, как парашют…

Что это я? О чем?

Просто родным теплом

пахнет твоя рука,

просто блестит стекло,

и без тебя – никак,

и в голове сумбур…

Тихо подкрался сон.

Нашу с тобой судьбу

ночью разделит он.

«Сибирь моя, любовь моя – Алтай…»

Сибирь моя, любовь моя – Алтай,

мой сон, мой теплый край, моя стихия,

мой идол поклонения мостам,

и тайна, и алтарь…

Какой трухи я

ни натащу к тебе из дальних мест,

с какой бы ни пришла к тебе дороги,

скитов твоих негромкий благовест

смиренно встретит и омоет ноги,

и инокиня Обь, темна водой,

печаль мою с души сотрет подолом,

и месяц в небе, робкий, молодой,

осветит эту ширь. Пусть будет долог,

моя Сибирь, твой век, чтоб Русь могла

омыть свои стопы, чиста тобою,

и чтоб Москвы златые купола

восславили ее твоей Любовью!

Сибирь моя, любовь моя – Алтай,

ты песня, ты весна моя святая,

моей Судьбы полет и высота,

ах, мне б к тебе за журавлиной стаей

в родимый край…

Bestпросветное

Под омофором розовых небес

совсем не важно, где мы или кто мы,

не важно даже, море или омут

мутит хвостом наш персональный бес.

Наш мир бескрайний состоит из бездн,

и он бездонен под бездонным небом.

совсем не важно, зрелищ или хлеба

не выдаст Бог или свинья не съест.

и каждый в этом мире is the best,

и сам себе и цирк, и bestиарий,

и каждый зверь способен двести арий

исполнить для других живых существ,

но не поет, а только просит есть

и выедает собственную душу.

Так океан Любви остатком суши

в бессильной жажде будет выпит весь.

Когда не станет в этом мире песен

и музыка исчезнет навсегда,

тогда иссякнет Божья благодать

и мир, дойдя до дна, нам станет тесен.

Осеннее бабье

Суета, маета и дороги расхлябаны…

Вопреки ожиданьям, всем бедам назло

запестрят зеркала бестолковыми бабами,

что в погоне за счастьем встают на крыло,

запестрят зеркала лебедицами-ведьмами.

По осеннему небу на метлах, шутя,

бабы верят в любовь

до конца до победного,

как в пришествие смерти не верит дитя.

Бабы верят в любовь,

громыхая кастрюлями,

привыкая в миру забывать о себе,

если их мужики не погибли под пулями,

значит, будет кому приготовить обед.

Бабы верят в любовь.

Эта вера по странности

вере в Деда Мороза из детства сродни:

сможет стать им любой, кто придет, звякнув санками,

по головке погладит и влезет на них.

Бабы верят в любовь

ради слова приветного,

ради счастья судачить с подругой о том,

что терпеть невозможно диванно-газетного

кобелину с ленивым пивным животом.

Бабы верят в любовь,

сериалами вскормлены,

и, мечтая, играют в чужую судьбу,

голодая в погоне за стройными формами

и по жизни таща мужика на горбу.

Если держится мир на доверии бабами,

дай им ноги покрепче, Всевышний,

хотя…

Хорошо, что дороги и души расхлябаны,

раз им выдался шанс полетать,

пусть летят.

И все еще…

Ветхозаветный театр теней:

за райским садом Божий ад,

потом потоп. И все.

Верней, побило градом виноград.

И все.

И не напился Ной.

И все.

И не родился Хам.

И, слава Богу, под луной

нет места горю и стихам.

И все?

Отнюдь. В который раз

нашелся умник – попросил.

И все.

И – кто во что горазд,

на что хватило средств и сил.

И все.

И зря старался Бог.

И все.

И не пошли ко дну

ни пьянство с хамством, ни любовь,

ни стихопесни про луну.

И все.

И нет скончанья дней.

И все.

И молится за нас

Ветхозаветный театр теней,

творя намаз в рассветный час.

И все? И все.

Старый круг любви очерчен…

Старый круг любви очерчен. Циркуль во́ткнут в середину,

я смотрю, как завершает серый росчерк карандаш…

Мозг усталый гуттаперчево замкнулся и окинул

прежний путь, и жизнь большая изменилась навсегда.

Круглый стол осенней тризны… Что ж, обратной нет дороги:

мы останемся друзьями и расстанемся светло,

на могилке прежней жизни не помянем всуе Бога,

хилый трупик в волчьей яме зимней выметут метлой.

Мы черту перешагнули, цепи замкнутого круга

тяготить тебя не будут, вот и все, прости-прощай,

новых мыслей старый улей, новый циркуль – друг без друга,

вновь доверие к Иудам, снам, приметам и мощам.

Циркуль во́ткнут в середину, не ко времени доверчив,

по окну текут снежинки, начинается зима.

А вернувшийся с поминок инцидент давно исперчен:

лист, повисший на осинке, даже ветки не сломал.

«Щербатый мир свистит в прорехи ветром…»

Щербатый мир свистит в прорехи ветром,

Святая ночь уже не за горами,

и вечный миф от елки и до вербы

всем суждено пройти и стать ветрами.

А снег, как зуб, из детства выпадает

и небо режет, рвясь из Божьих десен.

А здесь, внизу, грань бытия седая

ложится между осеней и весен.

И выгрызает в Солнце, словно в сыре,

окно для ночи крыса-непогода,

и вновь неон царит в подлунном мире,

и заморочен он водой и модой.

А снег летит, ему до них нет дела:

он сам вода, без времени красивый,

и этот стих, почти без рифмы – белый —

зиме подарок. Только ночью синей

все кошки серы, и не видно снега,

и рот закрыт, и зубы не при деле,

и Божья вера в собственную силу

в финал игры выходит на пределе,

но не сдается, значит, будет буря!

И заштормит на целое столетье:

в пылу эмоций Бог, чело нахмурив,

щербатый мир раскрыл навстречу детям.

НеАхматова

…и если писать стихи

тебя приспособил Бог,

то, будь ты хоть трижды хитрый,

все выйдет само собой:

ты можешь сопротивляться,

от рифмы сбегая в кайф,

но даже из птичьей кляксы

родится твоя строка.

А ты не пиши, попробуй

обидься и не пиши —

стихи заползут микробом

в обитель твоей души,

и будешь ты диким зверем

метаться от них, вопя,

гони их в окно, но в двери

они будут лезть опять,

пока не достанешь листик

и, взяв над собою верх,

не вывалишь все, очистив

помойку, что в голове,

из вываленного сора

получится строчек семь,

но ты остальные сорок

не вздумай забыть совсем,

и если стихи сподобил

зачем-то писать нас Бог,

пиши и с тобой до гроба

пройдет по Земле Любовь.

Осеннее депрессивное

Ушла в себя и не вернулась,

и так живу,

а осень вдоль печальных улиц

метет листву,

и жизнь летит, как листья, мимо,

скупа теплом,

не чувствую себя любимой —

и поделом…

Внутри меня темно и сухо,

чего ж еще?

Придет с косою Смерть-старуха,

предъявит счет,

да нечего ответно Смерти

мне предъявить,

ведь не отнимут счастья черти,

раз нет любви.

Скажу: жила в плену иллюзий,

и вот итог:

скатался, завязавшись в узел,

Судьбы моток.

Исчезну, без вести пропавшей

в осеннем дне,

и серый дождик подгулявший

всплакнет по мне…

Навстречу птицам, осенью на север…

Навстречу птицам —

осенью на север

я снова следую природе вопреки.

Опять не спится.

Чаем сон рассеяв,

твердят соседи мне, что люди – дураки.

К чему я еду,

снова возвращаясь,

чего не видела? Мой дом уже не тот…

Истлевшим пледом

да остывшим чаем

меня обыденность заплесневело ждет.

Как странно: память

душу мне не греет,

и от грядущего я радости не жду,

но это ранит

осенью острее,

как будто времени печальней нет в году.

И небо низкой

облачностью хмуро

глядит слезливо поезду вослед.

Перрон так близко,

я и вправду дура,

и лишь наивные считают, что поэт.

Клен. Из мужского альбома

Вновь улетело лето, птичьи стаи

готовятся растаять в небесах,

листва желтеет, выжжена местами,

и всех стихов уже не написать…

Сады расшиты бисером черемух:

что было белым, кажется черней.

Немного грустно выходить из дома,

немного пусто в доме и во сне,

немного странно жить в начале века,

в котором предречен конец времен,

немного больно с сердцем человека

тому, кто был Любовью ослеплен,

немного страшно без любви остаться,

грешно немного оставаться с ней,

смешно немного выглядеть паяцем,

немного пошло злиться и краснеть

от горьких слов одной из тех немногих,

в которую немного был влюблен…

Немного поздно вспоминать о Боге,

когда ты сам – давно опавший клен.

Укусила себя за хвост…

Я Уроборос, я голый Феникс, я обгоревший

бескрылый птах, бог-богоборец, vagina-penis,

орел и решка…

В чужих устах я так устал от пустых проклятий в

набитых мною несытых ртах, что на глиста стал

похож я статью, и харкать гноем на тень Христа в

тени креста я устал не меньше, но что поделаешь —

смерти нет, есть только дети мужчин и женщин, да

семь наделов чужих планет, да звон монет – чешуей

по коже, да поминальный протяжный звон… Да,

смерти нет. Но ведь жизни – тоже. Так что же с нами?

Неужто сон?

Я Уроборос, я бесконечен, и хвост – все то, что не

голова, и перьев поросль болит, как печень, и в осень

пошло летят слова… И целовать этот хвост противно,

и укусить его западло, и мне бы в ад давно уползти,

но на небеси возлюбили зло. И сам себя я люблю

и плачу, и снова плачу и хохочу, в своих объятьях

себя же трачу на бред собачий и перья чувств. Они

потеряны всеми, всюду и сожжены на хвосте времен,

а вместе с перьями вера в чудо, с ней иже ны… И

приговорен я грызть сей хвост обгорелый, горький

и помнить вечно, башку обвив, о брызгах звезд на

тарелках гор и о бесконечной большой Любви…

Я Уроборос, я память предков, я амнезия, я тьма и

свет, костер и хворост…

…возврат каретки…

Плевать на зиму мне. Смерти нет.

Подражание Шекспиру 85

Как трудно вознести Тебе хвалу,

влача свою Судьбу, как я влачу.

Как трудно прочитать молитву вслух

и уберечь дыханием свечу,

и, обжигая воском пальцы рук,

нести ее тому, кому велишь,

и, замерзая на сыром ветру,

идти за ним, светя, на край земли,

и боль терпеть, и петь о боли той,

и знать, что счастье будет не со мной,

и быть мечтой, расставшейся с мечтой,

оставшейся земной и неземной,

и ежечасно говорить с Тобой,

и верить в то, что Ты и есть Любовь.

Солнце на синем

Елена Копытова. Латвия, г. Рига

От автора:

По образованию – юрист, по профессии – преподаватель. Есть сын-школьник. Люблю поэзию и воздушный экстрим.

© Копытова Елена, 2016

Дорожное

…А за окном – березово. Шпалы – чересполосицей.

Небо играет красками щедро и нараспев.

Сумерки гонят с пастбища рыжее стадо осени.

Даль убегает в прошлое, выдохнуть не успев.

Только прикосновение, только намек – не более…

Тянется-канителится времени волокно,

зыбится послесловием чеховской меланхолии…

Желтый зрачок прожектора высветил полотно.

Беглый этюд – плацкартное: рыжий трехлетка с яблоком.

Ложка по подстаканнику бряцает бубенцом.

На незнакомой станции суетно, как на ярмарке.

Пахнет капустой квашеной, бочечным огурцом.

Можно дышать, как дышится… или парить, как движется.

Можно сказать, как выдохнуть – шелестом-ветерком.

Только вот слово «Родина», в общем-то, слишком книжное…

лучше бы – полушепотом, тающим сквозняком.

Бродят слова ненужные (вроде письма с оказией) —

то ли уже на подступе, то ли еще в пути…

– Вяленым рыбным Севером, спелой арбузной Азией,

мокрым хохлатым Питером

встреть меня, приюти…

и посмотри доверчиво… и обними по-дружески…

пусть себе паутинится медленной речи вязь.

Будь ты слегка подвыпившей, луковой и простуженной…

Знаешь, и пуповинная недолговечна связь.

Вижу – на шею времени кольца легли годичные.

Вижу, как из дорожного старого рюкзака

волком глядит предательство паспорта заграничного

с ужасом обреченности вечного чужака.

Без слов

Говорят, в Отечестве нет пророка,

да и кто б узнал его, если – есть?

Но зато опять на хвосте сорока

притащила сдуру худую весть.

…А в чужое сердце влетишь с разгона,

так тебя проводят – «на посошок»

полной чаркой спелого самогона.

Сумасбродно, ветрено… – хорошо!

…А потом – привычный рассол на завтрак.

Хоть полвека пей, все равно – тоска.

Ты чужой здесь и… не сегодня-завтра

упорхнешь, как ласточка с облучка.

…но пока… молчи! На душе бездонно.

Все, что важно, сказано и без слов.

Просто Бог, шутя, раскидал по склонам

золотые луковки куполов.

Просто остро пахнут лещом и тиной

на равнинах волжские рукава.

И тебя пронзает гусиным клином

ножевая русская синева.

Провинциальное

…И неважно, где он и как зовется —

городок с часовенкой под ребром.

Ночью время черпаешь из колодца,

до утра гремишь жестяным ведром.

И душа наполняется зыбкой грустью.

Все застыло будто бы на века

в закоулках этого захолустья.

На цепи по-волчьи скулит тоска.

…колосится утро над бездорожьем.

На лугах – ершистая трын-трава.

Вот бы враз оторваться, сдирая кожу! —

Отболев, отникнуть, но – черта с два! —

Как ни бейся – хлесткая пуповина

неизменно тянет тебя назад.

…у хозяйки – брага (к сороковинам.)

На столе – портрет (утонувший брат.)

На цветастом блюдце – свечной огарок.

Кислый квас – во фляге. В печи – блины.

На плакате выцветшем – Че Гевара,

и ковер с оленями – в полстены.

Даже то, к чему ты едва причастен,

прикипает к памяти навсегда.

В сенокос – царапины на запястьях

да жара без продыху – ерунда.

От того, что было сплошной рутиной —

горячо и больно, по телу – дрожь…

тишина колышется паутиной —

даже выдохнуть страшно,

а вдруг порвешь?

Не парижское

Улицы не парижские… Ветер гуляет кочетом.

Голуби над задворками. Нудные холода.

У пацанов с окраины папы – сплошные «летчики».

Рано стареют матери. Чадно горит звезда.

Хочется… прочь! – Из города, чтобы дорога – скатертью,

чтоб разговоры в тамбуре, а за окном – поля,

чтобы вдыхать заутренний свет над церковной папертью…

чтобы отцу и матери пухом была земля…

или… на тесной кухоньке пить до утра шампанское,

чтоб на одном дыхании – залпом объять сполна —

русское и еврейское, польское и цыганское…

чтобы в душе – бубенчики, а на дворе – весна…

был бы, слегка присоленный, хлеб – на ладони времени…

чтобы в гостях – желанные (и никогда – врасплох),

чтоб прорастало лучшее не из чужого семени…

но… на ветру качается пыльный чертополох…

не золотятся колосом Псковщина и Смоленщина,

наглухо занавешены долгие вечера…

а в безымянном городе плачет хмельная женщина,

будто опять поверила, что из его ребра…

будто припала Родина к теплой груди Всевышнего —

плачет – не успокоится, не оторвет лица.

Улицы не парижские – с кошками и мальчишками,

папы – сплошные «летчики», нет холодам конца.

«Это русская сторонка»…

«Это русская сторонка». Летний зной в затоне тонет.

Спит соломенное солнце, зарываясь в облака.

Голосит петух поддатый: «Распрягхайте, хлопцы, ко́ней!» —

Метит в «яблочко» – навылет (чтоб уже наверняка)!

Хоть полшара – десантируй, здесь любому хватит места.

За бескрайним Енисеем всякий – Будда (в меру сил.)

Медитируют в Сибири дети светлой Поднебесной…

«Рэнь-шэн бу-кэ хвань-дэ-хвань-ши»[1] —

как Конфуций говорил. —

Прав он был. Да кто бы спорил? – Все бесценно. Время тленно.

Над чубатыми борами – желторотая заря.

Машут лапами березы. Вечер будет офигенным…

Разбавляй речной прохладой жгучий спирт из «пузыря»!..

Ветеран двадцатилетний. Он послал меня в… европу!

Он сказал, что я с акцентом говорю!.. Достал баян… —

понеслись гнедые звуки по околице галопом. —

Это русское… застолье…

«Это Родина моя.

Это русская сторонка».

Здесь тебя не ранят в спину.

Ночи лунные полынны. Тонкокожи тополя.

И… почти невыносимо…бьется жаром за грудиной:

«Это русские картины…

это русская земля…»

Незнакомая Родина

Два вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?»,

как седые проселки, навеки схлестнулись.

В Ярославле над Волгой ярится закат.

Тлеет Тула витринами пряничных улиц.

А в вагоне – туман опрометчивых слов.

Да и сам ты доверчив, наивен и жалок,

обнаживший всю душу до самых основ,

точно Питер – изнанку своих коммуналок.

…За спиною – перрон. Переступишь порог —

и на пир с «корабля», но расходятся гости.

…А рассвет с огоньком, и с горчинкой дымок,

и дрова – на дворе, и трава – на погосте.

Оживает душа, обращенная в слух.

Акварельные зори свежи и прозрачны,

но умолк предпоследний нетрезвый петух,

оцарапав околицу хрипом наждачным.

Вот бы взять да попробовать жить-не тужить,

чтоб душа – нараспашку!.. Похмельно-непьющий,

понимаешь, что… – к лешему вся эта жизнь! —

Что за чушь, что дорогу осилит идущий?

Кто соврал, что идущему ноша легка? —

Добрести бы до дома неровной походкой…

(Как известно, Россия – в глазах чужака —

пресловутый медведь, балалайка и водка.)

Незнакомая Родина… Все занесло —

заметелило пеплом неверного слова.

…А в плацкартном вагоне тепло и светло.

И подросток-«ботаник» читает Толстого…

Из дорожных зарисовок

Алеше не снятся…

Все – сам! – Он никак не согласен на меньшее.

Мальчишка – в тельняшке, но… спит, как сурок.

Алеше не снятся дороги Смоленщины…

(не видел он толком российских дорог.)

Над верхней губой – чуть заметная родинка.

Он – сам по себе, не задолблена роль.

Он знает, «с чего начинается Родина» —

с таможни, со слов: «Пограничный контроль!».

…А плюшевый мишка две бусины вылупил

и смотрит насквозь, от бессонниц устав…

пока по «нейтралке» – из Себежа – в Зилупе

со свистом летит желто-синий состав…

За далями – дали вослед… и – так далее…

Смолистый рассвет заливает леса.

И вздрогнешь, увидев – колодцы Латгалии

сухими глазами глядят в небеса.

…И с полок слетают крылатые простыни.

…Небритый сосед говорит: «Вуаля!»

…Саднящий динамик фонит девяностыми —

«Зачем нам, поручик, чужая земля?».

Так странно – «проселки, что дедами пройдены» —

другая судьба, незнакомая жизнь.

…И поезд опять прибывает на… Родину (?)

…А здесь, как везде… —

ни своих, ни чужих…

В плацкартном вагоне

«Скорый» ход набирает, время его пришло —

Измерять колесами Среднюю полосу.

А моя попутчица – как же не повезло —

Говорливая тетка, жующая колбасу.

И она все болтает, битком набивая рот…

Вот ведь, думаю, надо же – выдался мне «досуг»!

А она – про соседку, Путина, огород…

Начала о себе. Побежали мурашки вдруг.

И в глазах ее шевельнулось на самом дне

То, что с детства задолблено: взялся – тяни свой гуж…

Ее сын в девяносто пятом погиб в Чечне.

В девяносто девятом повесился спьяну муж.

Она, пот отирая со лба, говорит: «Жара».

Отхлебнув воды, улыбается: «Хорошо».

У нее умирает от рака в Москве сестра,

Она едет прощаться с последней родной душой.

Паренька жалеет: «Совсем еще не окреп.

Видно, мать измаялась, бедная, ждать сынка!» —

Спит в наушниках тощий дембель, сопя под рэп,

С верхней полки свисает жилистая рука.

Все затихло, уснуло, съежилось, улеглось.

И вагон стучит колесами и храпит.

Но метет мозги бессонницы помело.

Сколько сорных мыслей…

какая из них пронзит,

прошибет, проймет до ядрышка, до нутра? —

«Я лишь пепел Европы, и здесь – не моя страна»…

Как же сладко курится в тамбуре в пять утра!

За окном рябинно, розово. Тишина.

Крепкий орех

…Только мама и ты. И весна на дворе.

Воздух детства, звенящий, как спелый арбуз.

Слово «Родина» – крепкое, точно орех —

не распробуешь с первого раза на вкус.

…Середина пути. И дождем осажден

серый город, дрейфующий в талой воде.

Так бывает: годишься не там, где рожден…

А бывает… и вовсе не годен нигде.

…И трясешься в вагоне – судьбе ли назло? —

Вот и дерево кроной глядит на восток. —

Так подбитая птица встает на крыло,

безнадежно ловя восходящий поток.

…А тебе говорят: «Так ведь это – твой дом!» —

ножевые слова – как удары серпа.

Слово – крепкий орех, да вот только потом…

от него остается одна скорлупа.

…И царапаешь душу в густой трын-траве.

Но с тобой пуповиной земли сплетены —

вместо матери – крест, вместо Родины – две

совершенно чужих бесприютных страны…

Город ты мой единственный

Четное и нечетное – улицы арифметика.

– Не говори мне лишнего, ведь все равно – не то! —

В красном трамвае с рожками – шумные безбилетники.

В зыбком морозном мареве – клетчатые пальто…

– Как не поверить в лучшее, если в кармане – семечки,

Город мой, отпечатанный в памяти навсегда —

старой ушанкой кроличьей, булочкой трехкопеечной,

струнными переборами, искрами в проводах…

«Винный», «Пивной», «Закусочный», в меру обезображенный

пряным закатным соусом; кухонный шут и враль…

– Город ты мой единственный, памятью приукрашенный,

был ты таким «безбашенным» —

выл в голове февраль…

Хватит. Откуролесили. Впору бы образумиться…

Время упругим яблоком катится в никуда.

…Но за подкладкой Города, в тесном кармане улицы

прячется сумасбродная – только моя – звезда…

Капли летят за шиворот. Ветром лицо исколото.

Желтый фонарь качается. Мокрая тень дрожит…

– Город ты мой единственный,

ну, извини – какого ты

лешего бестолкового – стал мне таким чужим?

Что остается? – Вымокшей тенью бродить по улицам,

жадно курить и сплевывать в черные пасти луж.

Город ты мой простуженный, что же ты так нахмурился?

Сколько в тебе утоплено эдаких «мертвых» душ?

Начинается с детства…

Шебутная весна беспричинна, синична.

Во дворе на заре проросла трын-трава.

Город Н-ск, привокзально-базарно-циничный.

Время спит. Полутени свились в кружева.

Утро капает медом. Успеть бы согреться,

окунувшись туда, где… тебя уже нет.

Где гуляет по крышам беспечное детство…

Небо. Ветер. Каникулы. Новый мопед.

Вислоуха надежда, а счастье усато —

полосато. И можно витать в облаках.

И синяк в пол-лица повышает твой статус,

как петарда в кармане да в гипсе рука.

И с раскрытым зонтом ты стоишь на балконе.

Гомонит под окном детвора со двора.

Можно просто сбежать, и тебя не догонят…

– Ну, давай, десантура! Рискни «на ура»! —

Во дворе пацаны. И куда тебе деться? —

Ты летишь в трын-траву, на которой роса…

Так любая судьба начинается с детства,

как родной алфавит начинается с «А».

Ты пока черновик. Ты еще не дописан,

до конца не обжит, не зачитан до дыр…

Утро тлеет, алея, как ягода тиса.

Ты крупнеешь, но мельче становится мир.

Небо больше не пахнет грозой и рябиной,

подмороженным яблоком, ливнем грибным…

И теперь ты краснеешь за «подвиги» сына…

Время спит. Полутени свиваются в дым.

«Зайцы»

Бродит вечер по городу праздным скитальцем.

Спеет май. Во дворах зацветает сирень.

Мы садимся в трамвай – безбилетные «зайцы».

За душой – ни шиша, в головах – дребедень.

От того ли, что в воздухе терпко и звонко,

потому ли, что кровь будоражит весна,

так охота в подъезде поджечь фотопленку

и соседку-гюрзу оплевать из окна…

– Извините, пожалуйста, не обижайтесь!

Будет время покаяться в этих грехах.

Мы для мам и для пап – ненаглядные «зайцы».

Все еще впереди. Все пока впопыхах.

Мы еще на себя до конца не похожи.

Но все тише и вкрадчивей шепот листвы…

– Извините, пожалуйста, те, кто дороже

всех и вся…

но не все уже слышат, увы…

Память теплой ладонью к щеке прикоснется,

пощекочет виски – по-цыплячьи желта,

как пушок над губой возмужавшего солнца,

как смолистая плоть молодого листа,

из которого вызреет спелое лето…

– Оглянитесь, пожалуйста, снова весна…

но неловко в трамвай заходить без билета…

и в подъезде дымить…

и плевать из окна…

Где-то бесконечно далеко…

Где-то бесконечно далеко,

где светло и радостно до дрожи,

мы с тобой – чисты и тонкокожи —

шлепаем по лужам босиком.

И плевать, что двойка в дневнике!

Облака, как сахарная вата.

На стакан воды из автомата

три копейки сжаты в кулаке.

Дома, всем смертям наперекор,

суетятся бабушка и мама.

Краденое счастье из кармана

падает стыдливо на ковер…

а потом…

не то чтобы черта,

и не то чтоб даже и преграда…

просто миг – и ничего не надо,

просто вдруг не видно ни черта.

Топчешься, не помня о себе,

кулаком в чужие двери лупишь…

в темноте нечаянно наступишь

на ногу растерянной Судьбе…

– Это ты?

а может… это я? —

Все мы так похожи-непохожи…

Как тепло…

и радостно до дрожи,

будто видишь с берега маяк…

будто «бесконечно далеко»

очень даже близко…

дома – мама…

мятный леденец под языком…

много счастья —

полные карманы…

Памяти мамы

…И когда онколог развел руками…

и хлестнула черная полоса

по судьбе… и дымными облаками занесло

больничные корпуса —

в жуткий миг, когда умерла надежда

и пахнуло ужасом и концом,

этот мир остался таким, как прежде!

– Так хотелось плюнуть ему в лицо!

…И меня шатало – от слез и водки.

Сигаретный пепел летел в глаза.

Пьяный двор качался разбитой лодкой.

– Мама, сколько нужно тебе сказать!

Сохранить тебя – до последней пяди!

…А потом… моя неживая тень

наступала на ноги тем, кто сзади —

в похоронный хмурый осенний день.

Только боль – по горло, тоска – по пояс

да в пустынном небе – никчемный свет.

Так чего-то ждешь, опоздав на поезд,

и ненужный держишь в руке билет…

…И опять рождается по привычке

новый март, готовый пуститься вскачь.

Акварельно, ветрено и синично!

Несомненно, время – хороший врач.

Но со мной – мои «болевые точки».

И как нерв искрящий – моя звезда,

невзначай застрявшая в междустрочье.

И «кривая» вывезла не туда.

И до боли ясно – не быть Поэтом

(что ни слово – рублено топором)…

– Только, мама… где же твои заветы?

Где-то там – у вечности под ребром?

Ты прости, во мне тебя слишком мало,

я хочу не сбыться, а просто – быть.

Не смогу я жить по твоим лекалам,

не сверну с дороги своей судьбы.

Я – чужой Вселенной слепой осколок,

потерявший веру в благую весть.

Если Бог безмолвствует, как онколог,

как-то глупо спрашивать: «Шансы есть?»…

«Незачет»

…В этот двор вернуться – в свое начало.

Во дворе – пернатая чехарда.

Мой бумажный кораблик приплыл к причалу;

на борту написано «НЕ БЕДА».

Ерунда написана – не «ПОБЕДА».

Поделом мне, в общем-то, поделом!

…А кому-то мама кричит: «Обедать!»

– Все такой же двор. И такой же дом —

неизменно-желтый, пятиэтажный.

Из окна открытого – чей-то взгляд…

это мой ровесник – такой вчерашний

и бесстрашный как… тридцать лет назад.

У моих ровесников все достойно.

Наступает срок собирать плоды…

Отчего ж не завидно и не больно?

– Совершенно искренне – «до звезды»!

И в пустых карманах ветрам не тесно,

но судьба-зануда опять ворчит —

говорит, такие, как я – не к месту.

Посылает к черту на куличи.

Говорит, что каши со мной не сваришь,

что и бесу не надо такой родни! —

Я, как волк тамбовский – плохой товарищ.

Тут и спорить не о чем. Извини.—

И слова в висках – как удары гонга.

И опять за пазухой – ни шиша.

И помятым шариком для пинг-понга

под подошвой жизни хрустит душа.

И опять до ужаса неохота колошматить

рифмами наугад

ветряные мельницы Дон Кихота —

те, что машут крыльями и… летят…

И от этого вряд ли найдется средство.

Не по всякой шкуре судьбы клеймо.

…Хорошо сидеть на скамейке детства,

где такое вкусное «Эскимо»,

все, что всуе сказано, забывая.

Да и то, что было, теперь не в счет.

Вот и все. Бывает же так… бывает.

«Незачет» по жизни мне… Не-за-чет.

«Висс бус лаби»[2]

Моему другу

Инге Д.

…А лучшего вовеки не найдешь ты; пусть этим никого

не удивишь. Гуляет кот (не тот, который «ешкин»)

по Городу (который – не Париж.) Свобода? – Ну…

какая, блин, Свобода! Здесь проросли друг в друга

на века, хоть не сказать, что – братские – народы,

но слышащие оба языка.

«Гудят» соседи. Ванька бросил Янке, все «точки»

расставляя кулаком: «На кой мне в Риге – НАТО-вские

танки?! И Запад окаянный мне – на кой?!» —

И не расслышать, что ответил Янка… – а надо ли?

– Рассеялся туман… и, верь-не верь, они поют…

«Смуглянку»… и тут же —

«Кур ту тэци, гайлит манс»[3]…

Стучит в висках рассеянное время. Идут часы,

отмеривая пульс. Пусть нет войны не знавших

поколений, но… все равно – на всех не хватит пуль.

…как страшно убегать от сновидений. Вот форточка

открытая дрожит. Вот кот урчит. Вот грудь сосет

младенец. Здесь каждый вдох и выдох – это жизнь.

Ты слышишь? – Море стонет в трубах ржавых…

а Город бьется рыбой на мели.

Молюсь, чтоб никакие «сверхдержавы»

его не сдули – перышком – с земли…

Храни, судьба! Не будь со мной в разладе!…сегодня —

без особенных причин – сказал мне старый

дворник: «Висс бус ла́би!» и залучился нитями

морщин. Кипит весна живым подкожным соком,

распахивает душу сквозняком.

…И я иду в «прекрасное далеко» – с китайским

камуфляжным рюкзаком.

Дымы отечеств

Все мимолетно и непоправимо.

Лохмотьями – на шпилях– облака.

Отечество клокочет едким дымом

в прокуренной груди товарняка.

В ознобе Город; каждый перекресток

вздыхает: «Лишь бы не было войны!»…

– А помнишь? —

мы в безумных девяностых

взрослели на развалинах Страны…

Наш мир, давно потерянный, не рухнет.

Нам – по большому счету – все равно,

когда и с кем на тех же самых кухнях

пить то же полугорькое вино. —

За то… чтобы у стен отсохли уши,

чтоб слово закипело, как слеза…

а Бог молчит, с прищуром глядя в души —

в который раз не знает, что сказать. —

Возьмет– по паре – всех (как при Потопе),

чтоб каждый удивлялся, что – живой,

пока по угасающей Европе

гуляет призрак Третьей мировой…

и мимо проплывают чьи-то лица —

глаза в глаза – сплошной «лицеворот».

…но будет перевернута страница.

…И Стрелочник часы переведет.

…А время… —

ни черта оно не лечит! —

«Мгновения… как пули у виска»…

– Давай покурим, все «дымы отечеств»

бесстыдно выдыхая в облака…

Солнцем – на синем…

…Впереди – колокольно-ржаная Россия.

Купола – по глазам! – Так пронзительно-ясно.

(Все казалось мне писаным солнцем – на синем…

оказалось: все писано гарью – на красном…)

Если плачешь, к стволу припадая – береза;

чтоб повеситься – больше подходит осина. На

заблеванной скатерти – пьяные слезы. «Да какого ты

ляда рыдаешь по сыну? – Ведь вернулся. Уже восемь

месяцев – дома. Цел-здоров. Нет работы? —

Найдется халтура!» (Объяснять им, что значит —

с «чеченским синдромом» – все равно что

доказывать: пуля – не дура.) Нет, не дура. У пули —

другая натура…

Делу – время. Страна продается «по таксе». На

элитной Рублевке – своя «субкультура». На странице

истории – жирная клякса. На воде, значит – вилами:

«равному – равный»? – Прокричать бы навзрыд:

«За Державу обидно!» – Все казалось мне писанным

ложью на правде, а подложная правда казалась

постыдной…

От себя убегая, дрожишь на перроне.

И душа умирает, себе же – чужая.

Тут не то что слезы – и плевка не обронишь!..

«Посошок». Без закуски.

– Меня уважаешь?!

…Бездорожье, бурьяны, кресты на погостах,

все быстрее мелькая, проносятся мимо.

Время смыло оттенки лихих девяностых…

и российское знамя взлетело над Крымом.

…Но хлыстом по спине ветер смерти – с Донбасса.

– Сохрани пацанов! Не пускай их из дома! —

Чтоб дожди не стонали над «пушечным мясом»!

…И повсюду – раскаты весеннего грома.

Пусть мужик перекрестится (…грянет – не грянет?)

От разбитого тракта до неба – Россия…

Я стою на коленях, а в горьком тумане —

купола, купола… —

золотые. На синем.

Шурави[4]

Моим друзьям, прошедшим Афганскую войну, посвящается.

На посту – караульный. В горах – засада.

И трассируют пули. И ночь светла.

Спит вповалку взвод (наконец – прохлада),

но не спит в Кабуле Наджибулла.

В офицерском блоке бренчит гитара…

– Ты, браток, до дембеля продержись! —

А потом – в Ташкент, и домой – в Самару.

Под горой – арык. За арыком – жизнь.

…В кишлаках меняют гашиш на мясо,

ткут ковры, рожают, растят бачат…

Но кровавым заревом опоясан —

за хребтом разбитым – Джелалабад.

А с утра – жара. На зубах горячей сладковатой

пылью скрипит Афган.

– Здесь война, солдат. На войне не плачут.

Отгорюешь после. Терпи, братан!

…Стал осколком памяти для кого-то,

упорхнувший облаком с этих гор,

рядовой 4-й саперной роты.

(Потому что первым идет сапер.)

Здесь одна война, и одна дорога —

вдоль ущелья. «Духи» смелей и злей

оттого, что профиль чужого Бога

отпечатан пламенем на скале.

…А в «зеленке», в утренней дымной сини —

бородатый снайпер. В прицеле – жизнь.

Но парнишке кажется: там —

Россия разметала косы шуршащей ржи…

и уже как будто дрожит над пашней —

соловьиной зыбью – афганский жар.

Шурави светло… и почти не страшно…

но вздыхает эхо: «Аллах акбар!»

– Спи, Бача́[5]! – в неполные девятнадцать.

Пусть стакан наполненный будет пуст. —

Третий тост. Измученный Ан-12

принимает свой неподъемный груз

и летит домой, где опять о чести говорят с трибун,

где гремит оркестр…

– Как живешь ты, Родина, с грузом 200?

Как ты тащишь цинковый этот крест?

Четверть века кто-то, хрипя от боли,

видит сны, проросшие на крови.

И, пронзая душу, над голым полем

острым клином тянутся… шурави.

И колотят годы в плечо, с отдачей.

На плите гранитной горит свеча.

– Третий тост, братан. Шурави не плачут.

Отгорюешь после. Терпи, Бача.

Постновогоднее

Зимний город – осколок чужого наследства —

прижигает лицо, как пчелиный укус,

и хрустит на зубах карамелькой из детства. —

Хорошо… – на не слишком взыскательный вкус.

Хорошо… – потому что рукой – до Парижа.

Над Монмартром – луна. И вино – дотемна.

Кто сказал, что далекая Родина – ближе? —

«…был ли мальчик?»

(ну, в смысле – была ли Страна?)

…Отболеть-отгореть-улететь в «несознанку» —

все нормально, все средства давно хороши.

Ты, как Маугли, прячущий волчью изнанку —

в камуфляже глухой человечьей души.

Да куда ж – от себя? Доживай иноверцем,

догорая костром на чужом берегу.

Продолжайся – ожогом на чьем-нибудь сердце,

беглой строчкой, пунктиром лыжни на снегу…

Белый город мятежные мысли хоронит.

И уже однозначно – тебе не родня —

пассажиры на гулком метельном перроне.

И… да здравствует Родина!..

Пусть… – без меня.

Театр Карабаса

Ольга Челюканова. г. Москва

Об авторе:

Родилась в Приморье.

Окончила Литинститут имени А. М. Горького.

Член Союза писателей России.

Живет в Москве.

© Челюканова Ольга, 2016

Карточный домик

1

Из атласных, презнакомых, новых,

К сожалению, – «игральных», карт,

Дом стоял… Но на каких основах?

Промолчат и Ньютон, и Декарт.

Выстроен – из всей колоды разом!

Двухэтажный. Виден – далеко…

Справа – превосходная терраса.

Слева – замечательный балкон!

Где стоял тот домик – неизвестно…

Может, близко? Очень может быть…

А вокруг – цветы! Столпились тесно…

Как бы их названий не забыть!

Короли в том доме мирно жили

И друг другу говорили «Вы»,

Потому что короли носили

Сразу две красивых головы.

Жили там четыре чудо-Дамы…

И хоть были четырех мастей,

Никогда не вспыхивали драмы

И не ждали горестных вестей.

Танцевали в разноцветных залах,

Приглашали в гости добрых фей…

Никогда не делали скандалов,

Потому что были эти Дамы

Раза в два обычных дам умней!

Им служили вольные Валеты.

Охраняли. Пили славный эль.

Не было напраслин и наветов,

Даже не слыхали про «дуэль».

Жили там два брата-близнеца.

Джокеры – шуты и менестрели.

О! Они шутили без конца!

И играли гаммы на свирели…

Вечерами голубыми, длинными,

Братья запасались мандолинами

И тогда – откладывали гаммы

И аккомпанировали Дамам.

Боже мой, как пели Дамы эти!..

Слаженней квартета нет на свете.

Звучное контральто Дамы Треф…

И Бубновой ласковый напев…

Медленно над домом появлялось

Лунное подобие часов…

Дверь сама надежно запиралась

На воображаемый засов.

Шла колдунья-Ночь воздушным шагом…

Прах земной – не для ее ноги.

И соцветия цыганских шалей

Медленно роняли лепестки…

2

Что было – неизвестно.

А может, просто так

Разрушилась, исчезла

Гармония… мечта…

3

Я – не верю!

Вот – жутчайший вымысел:

Кучка черных

Сморщенных трилистников…

Горстка красных

Вырванных сердец…

Карты смешаны!

Пропал

Дом, который тут стоял.

Пики – пеплом!

Буби – кровью!

Так играйте!

На здоровье.

4

Ты стоишь невесомо-упрямо.

Над тобой незакатна Луна.

И Крестовая грустная Дама

На дорогу глядит из окна…

Булгаковский цикл

1. Начинающей трагической актрисе

&nbsp;

Плохо плачешь, малышка.

Но надо учиться.

Дама плачет не так, как положено

В обществе, в общем-то, – в драме…

Как-то так, как, наверно, восплачет волчица

Со светящимся взором,

Летящая лунными льдами…

2. Маргаритина мазь не поможет

&nbsp;

Маргаритина мазь не поможет.

Не взлететь. Не вернуть. Не найти.

Можно все перещупать пути,

Перервать, перепутать – все то же!..

Кто бессильно шагает вдоль полок?

Кто там платит бессрочный налог?

Продырявят дожди потолок,

Но не сдвинется траурный полог…

Только книги молчали рядами.

Только звезды стояли в окне

И, тебя понимая вполне,

Не предали. Хотя – не рыдали…

Лишь родство переходит в сиротство.

Так звезда – зажигает звезду

И в густом трагедийном чаду

Снова голос живой отзовется

Сквозь блудливые радиоволны

И мирское словечко «успех» —

Запоет! Через муку помех.

Напоенно. Эфирно. И полно.

3. У зубчатой стены

&nbsp;

Отошли далеко времена

Оголтелых баскаков и ханов.

Хорошела страна, веселела сполна

Под охраной кровавого хама.

Там, на башнях, давно не орлы —

Пентаграммы сверкают упрямо,

Но кресты уцелели на храмах

От погромов «грядущего хама»

Посредине огромной Орды.

4. Михаилу Булгакову

&nbsp;

21 ноября обрела наконец книгу о нем, долгожданную, тщетно искомую.

В день архангела Михаила

Я нашла ненароком то,

Что так долго не находила…

(А осенних дней решето

Исходило злыми дождями,

Теми, что не от слова «жди».

Время – стерто распрями, прями,

И слепыми поводырями,

Повторяющими упрямо,

Что они лишь – шагают прямо,

Что они-то и впрямь вожди…)

…Вы – у красной зубчатой стены

С ощущением зыбкой вины.

Метафизика здешних мест —

И надежда —

Меж рубиновых знаков – крест.

Как и прежде.

Запрокинете голову: «Боже!

Ну, ответь мне: доколе, доколь?!..»

Ветер – стоном сонма казненных.

А за Вами – странный прохожий…

Ба! Фигура в пальто казенном,

Наживая себе звезду

На невидимых миру погонах,

Находя поступок резонным,

Вслед метнется – серая моль.

Не «пузырь асфальта» – мозоль.

«Что ж, на набережную!

Уйду».

5. Доносы

…Это были не доносы, а докладные записки.

Фраза преподавателя «общественных наук»

…Ну, а когда возник протез ликбеза,

То всякий возомнил,

Что мил богам – кто грамоте обучен.

И в этом мире, грязном и вонючем,

Теперь уж каждый с музами дружил

И рифмовал: «Даешь! – Ядрена вошь!»

О, графомания советского доноса,

Еще не писана история твоя.

Стояли буковки доверчиво и косо,

Идейно-ядовитая струя

С конца пера напыщенно свисала…

За ордера квартирные, за сало.

А зачастую просто так – из зоологии,

Геронтологии, а не «идеологии»

Сжирал сосед соседа, нависая

Над строчками доноса… Будто сало

Сжирал. И было мало, мало, мало.

И мама мыла, мыла, мыла раму.

Усатый все винищем запивал.

И к новым достиженьям призывал.

6. Новый «НЭП»

Вы скажите на милость:

Как вам наш новый «НЭП»?

Все смешалось, свалялось, свалилось

В темном вихре судеб.

Это время похоже

На затоваренный склеп.

Все дороже, дороже, дороже —

И улыбка, и хлеб…

И шарашит морозом по коже!

Восхваляет время сие, кто выгодно слеп.

Восхваляет вслух

Лишь тот, кто выгодно глух.

О, глумливое время! На золоте – крови след.

И «горящее сердце Данко» —

В толстом сейфе швейцарского банка!

7. Непраздничное обращение в праздничный день

…Станиславский был так красив, что и я загляделся. Он был естественный король во всяком царстве, и всех королевских тронов на него не хватило бы. Немирович же был так умен, что мог у лучшего короля служить в министрах (обоих видел у барона Н. В. Дризена.)

В. В. Розанов «Как падала и упала Россия».

Ах, Константин Сергеевич!..

Вы так очаровательно рассеяны,

Как будто спор ведете с Немировичем

О странном бюсте, что гнездится в вестибюле…

Искусствоведческий, суровый спор.

Диспу́т!..

(О, как Вы светитесь при взгляде

Из наших нор, и шор, и пут…)

Хотя и нас, и Вас надули эти люди.

О, ветры времени. От них не поздоровится.

Такие арсеналы не расстреляны.

Погаснет свет! Даешь Театра Мрак!

Да будет так.

27 марта. День Театра

8. Гелла

Холодное, мертвое тело,

Ведомое праведным гневом,

О, Гелла, ужасная Гелла,

Зеленая голая дева.

Творя отомщение смело,

Растут оголенные руки.

О, Гелла, бесстыдная Гелла,

Тень страсти в сиянии муки!

А в теле – душа изболела.

А телу – претит неподвижность.

Убийственно светится Гелла

Волос своих факелом рыжим!

Разбужена. После – забыта,

Когда свое сделала дело.

Что дальше с тобой – шито-крыто.

О, Гелла, трагичная Гелла!

Зеленые бедра и груди,

А волосы – факелом взмыли!

Орудие. Просто орудье.

Использовали – зачехлили.

Такого ль желала удела?..

В ответ захохочешь хрипато.

О, Гелла, о, бедная Гелла,

Читатели не виноваты…

9. Коровьев

Ах, сударь в клеточку,

Постой минуточку,

Подстрой-ка шуточку,

Или дай под дых!

Скажи двусмысленность;

Комплимент изысканный,

И до того неискренний,

Что захватит дух!

Зависни в воздухе,

Ведь ни житья – ни роздыху.

Управдомы грозные —

А ты плюнь на них!

Черканут квитанцию

И запретят вибрацию

Мотыльковых крыл

Невидимых твоих…

10. Пилат

Среди бурлящих толп Ершалаима

Ему не плыть. Чужое – мимо, мимо…

Пускай кипят умы!

Вот педантично так и аккуратно

Уже намылил руки прокуратор.

Осталось лишь умыть.

Толпе на радость выпущен Варавва.

…И тут надежды искра умирает.

Пилат уныло руки утирает.

…Вода в сосуде дочерна кровава.

11. Темные лошади

Эх, палки-елки,

Сколько в челке

Контрабандного серебра!..

И – маловато

Роста – «в холке»,

Знать, мало холят,

А хотят,

Чтобы бежали мы

Не слишком малахольно!..

Мы, лошади, которые – во тьме,

Так любим поворчать

Насчет своей планиды.

Но знаем: где-то и на нас

Имеют виды.

И будет ипподром

Еще от нас торчать, —

Как космодром!

Мы кони тьмы,

Мы негатив победы,

Мы дети удивленного побега

От неизбежности.

Мы вносим неожиданную ясность

В нахально подтасованный итог.

Тот, кто на нас не ставит,

Тот рискует не проигрышем —

Временным и энным:

Рискует вечным выигрышем он.

Не видя нас, едва-едва бредущих,

По колено в восторгах,

Адресованных не нам,

Едва скользящих в черных, ломких травах…

(О, хоть бы горсточку небесного овса…

Не ведаем виновных или правых,

Но чувствуем, что бегу – нет конца…)

Не ставящий на нас – не просекает

(вот паразит),

То, что сквозь нас сквозит

И то, что в нас самих таинственно сверкает.

И вас сразит.

Оно сильнее нас.

Сейчас, сейчас

На нас, – оплеванных, чешуйчато-лишайных,

Приблудных чужеродных попрошаек

Поставьте, сударь, грошик.

Отломится вам выигрыш хороший.

Вы с нами – изживете неизбежность!

…Но, право, сколько в гриве седины.

12. Оглянувшийся вниз

Ушедший с надеждой —

В живого надежду вселит

И веру в холодный,

Но непотопляемый мир.

Где звоны колодников

Гулкий глотает эфир.

Где чрево земное,

Как тело людское, болит…

Старинные странники

Смутной бредут чередой

В раздранных одеждах.

Свирепствует воздух седой —

Ветр стадных времен

В разметенных и взвихренных космах!

Но в каждом провальном зрачке

Разверзается Космос…

Земля остановит скитальца,

Хлеба преломив.

Наивна, невинна, нетленна ее атмосфера…

Он видит:

…По центру Сахары, не тая,

Петляют следы Агасфера;

По следу – слепой и усталый слоняется миф.

Цепочка следов вырастает…

Кончается Эра.

13. Реклама

Храните вашу валюту

В несгораемых примусах!

Театр Карабаса

1. Полечка

Маленькие куколки, тонкие и хрупкие,

С крохотными губками, бусинками глаз,

Танцевали полечку на потеху публике

В голубом и розовом театре «Карабас».

«Карабас-Барабас любит нас!

Никому никогда не отдаст!»

Танцевали полечку милую, веселую,

Танцевали в сотый, в миллионный раз.

Потешали публику. С каждого – по рублику

В голубом и розовом театре «Карабас».

«Карабас-Барабас это – да-с!

Никому никогда не продаст!»

Публика кричит: «Еще!» Дивно! Обхохочешься!

Ну-ка, ну-ка, куколки, распотешьте нас!

Снова мини-каблучки четко ритм отстукивают

В голубом и розовом театре «Карабас».

«Карабас-Барабас! Вот – дает!»

И у касс не редеет народ!..

2. Представление окончено

Отзвучали маленькие флейты.

Факелы погасли. И теперь

Суета лакеев и форейторов

Не ворвется в низенькую дверь…

Но за стенами полотняными,

Полосатыми, балаганными

Мрачно ходит шагами пьяными,

Раздавить сапогами грозит

Их хозяин и злобно басит:

3. Куплеты Карабаса

Я великий Карабас, знаменитый Барабас

И моя борода – бесконечна!

Я и в профиль и анфас бесподобный Барабас!

И неведома мне человечность!

Я великий Барабас, несравненный Карабас!

Возразить не посмеют, конечно же.

Танцевать заставлю враз этой плеткой хоть сей

Кучу грязной вонючей ветоши!

4. Танец плетки

По бархатным жилетам

Жгу! Жгу!

По кружевным манжетам

Бью! Бью!

По лицам тонким, бледным

Хрясть! Хрясть!

Ни в первый – ни в последний!

Власть! – Всласть!

5. Актеры

Промокнула слезинку Мальвина

Кружевною своей пелериной.

Рукавом, скроенным хитро,

Пот холодный утер Пьеро.

Из-за мокрых усталых спин

Тяжело смотрел Арлекин.

6. Силуэт К-К-Карррабаса

Он восседает в темноте.

В плаще, в цилиндре, в бороде.

И бородища так длинна,

Что полусонная Луна

Была захлестнута жгутом

Клочкастым, рыжим, и потом

Ее принудили на треть

Накала медленно гореть.

И с Карабасовой руки

Пихнули на колосники.

И до сих пор она висит.

Не гаснет… Но и не горит!

Висит одна… На высоте…

«Бананы зреют в темноте!»

7. Думы Карабаса

«Под пленною Луною,

Ленивою, больною,

Зато такой ручною

Мне сладко пребывать…

Горжусь своей мошною!

Полегче-ка со мною!

Монетки – я не скрою —

Все будут прибывать!

Я мыслю очень здраво,

Пью кофе и какао.

Мой капитал – направо —

И я направо пру!

Кто пикнет, что неправый,

Когда имею право!

Командуя оравой,

Сказать умею «тпру»!

Панически боятся

Тряпичные паяцы!

Пугаются и пальца,

И голоса, и глаз…

Но… мне пора податься

В привычное палаццо,

Как следует проспаться

И подвести баланс!»

(Широко и громко зевает.

Развешивает актеров по гвоздям.

Грозит плеткой сцене. Уходит.)

8. Недоумение Луны

Я – ночное светило.

Я недавно – светило!

Но когда это было…

Но когда это было…

9

&nbsp;

Марионетка по ночам не интригует.

Ее эмоции сгорают постепенно,

Когда на ржавом гвоздике привычном

Она висит, висит себе всю ночь…

Марионетка ночью обмозгует

Своих поступков скорбные ступени,

И степень истины доступной,

И наитий неуправляемые,

Страстные приливы.

И все свое отличие от прочих,

И общее постигнув в одночасье,

Дабы не чувствовать себя несчастной,

Она безотлагательно захочет

Бежать, бежать, бежать отсюда прочь.

С гвоздя ль сорваться.

Нити ль перегрызть.

Но действовать. (Устала – только мыслить).

Но создавать. (Устала – сознавать).

Уже не будет в душу ей плевать

Надменный кукольник.

И в бессловесном штате

Числить.

Литературой греясь на бегу

Лена Берсон. Израиль, г. Тель-Авив

От автора:

Родилась в Омске, жила сначала в Тверской области, потом в Москве, сейчас живу в Тель-Авиве. Окончила журфак МГУ, правда, это было уже довольно давно. С тех пор работаю журналистом. Не представляю своей жизни без книг и собак. Люблю самодостаточные голоса и осмысленные поступки.

© Берсон Лена, 2016

«В детстве, когда мы бывали в Сочи…»

В детстве, когда мы бывали в Сочи,

Как я мечтала о разных странах!

Вроде я выросла, даже очень,

Вроде пока не считаюсь старой.

Больше не нужно скрывать от мамы

То, что лишает ее покоя.

Даже бразилии и вьетнамы

Теоретически под рукою.

Белые яхты на водной глади,

Снежная пыль в середине лета.

Я не хочу ни вершин, ни впадин,

Ни восхититься: «Живут же где-то!»

Все, что, казалось бы, достижимо,

Чем неоправданнее – тем ближе.

Что мне смотреть, как живут чужие,

Если годами своих не вижу?

Время приходит, снимает скальпы,

Прячет в больницы и богадельни.

Господи, что-нибудь, кроме скайпа,

Есть в твоей милости беспредельной?

«Тут у нас включается свет…»

Тут у нас включается свет

Для побед над силами тьмы.

Это дом, в котором сто лет

Не были счастливыми мы.

Вот он, одичавший подъезд

С выбитым над ним кирпичом.

Я мечтала жить, но не здесь.

Мама – я не знаю, о чем.

Столько разномастных частей

Ни за что не сложишь в одно.

Здесь, когда мы ждали гостей,

Солнце ударяло в окно.

Под непробиваемый джаз

Гости приникали к еде.

Что же остается от нас,

Если ничего и нигде.

Ни в какой прекрасной стране

Ни в какой ужасной стране.

Разве это все обо мне?

Разве это все обо мне?

Раньше б я сказала – ого,

Столько вообще не живут.

А теперь я знаю, живут.

И не говорю ничего.

«Когда у нас 8.15, у вас война…»

Когда у нас 8.15, у вас война.

Но те же дворы и дороги, и галок стаи.

Ты разве не чувствуешь, боже мой, тишина

Пугает сильнее, чем раньше пугала старость?

Ну, слушай, когда мы стареем, то это гуд,

И наши болезни – всего лишь болезни роста.

Ох, как мы развеемся – в смысле, когда сожгут,

Хотя это здесь не положено и непросто.

Нам с возрастом стала нужнее родная лесть.

И нежное слово мерцает во тьме кромешной.

Не надо, чтоб все оставалось таким, как есть.

Пусть все остается, но только другим, конечно.

Герой разревется, но выйдет вперед слабак,

И скажет – ну где, мол, победа и где, мол, жало?

Когда на иконах начнут рисовать собак

Мы станем как дети. А раньше не стать, пожалуй.

«Все детство я пробегала за хлебом…»

Все детство я пробегала за хлебом,

За солью, за минтаем, за сметаной.

Поэтому не знаю, как устроен

Наш мир, где нет того и нет сего.

Я как-то пропустила объясненья

И все пришлось додумывать потом.

А юность я пробегала за водкой,

За пивом, за кагором, за портвейном,

Любуясь на бегу архитектурой,

Литературой греясь на бегу.

Я выучила стансы и сонеты —

Так часто было с ними по пути.

А вот теперь я бегаю по кругу,

Не то чтоб ничего не покупая,

Но больше не надеясь, что сметана,

Минтай и хлеб мою изменят жизнь.

Поэзия тем более бессильна,

Но греет как зарвавшийся портвейн.

Новый год в Тель-Авиве

Первый январский, безжалостный, как приговор.

Новое счастье, но как новоселье убого.

В полночь Серега с Аленой выходят во двор.

Ну, покурить, ну, оправиться, шутит Серега.

В прошлом году мы справляли его юбилей.

Стукнуло сорок. Он, в общем, неплохо устроен.

Жалко Аленку. Ей с возрастом все тяжелей.

Двое детей и собака. Практически трое.

Моет квартиры и школу – не ту, где Антон.

Старший ее. Говорит, стал немного спокойней.

А у Сереги разладилось дома. Зато

Сделали боссом. Он только смеется: «На кой мне?»

В общем, у нас оливье и другая еда.

Все с майонезом. Девчонки готовили сами.

Выпьем за старый… за старый и новый года,

Как полагается в мире, протоптанном нами.

Сколько ненужного напривозили с собой.

Сколько любимого было по дури не взято.

Первый январский, а солнечный, а голубой.

– Ты вспоминаешь?

– А я вспоминаю.

– А я-то…

Сколько надышано было. Да ладно, бог с ним.

Только предчувствие боли по-новому дразнит.

И никому уже, собственно, необъясним

Наш неизвестно на чем отмечаемый праздник.

«В каракули спрячу в эти…»

В каракули спрячу в эти,

А чем я могу помочь?

Там ветер сменяет ветер,

За ночью приходит ночь.

Там свечи едва погасли —

Уж новые под рукой.

Там в праздники все на масле,

А в будни тоска-тоской.

Там если восстал из праха,

Смотри, не жалей потом.

Там память смиряют страхом,

Поклонами и постом.

Там даже святые с нимбом

Из нежности, черт возьми,

Темнеют лицом на снимках

Для нерукотворных СМИ.

Там все, что вчера сияло,

Сегодня почти зола.

Там даже под одеялом

Не выцыганить тепла.

Там надо скрывать увечье,

Пока на своих двоих.

Там мертвые человечней,

А то и живей живых.

Где ветер сменяет ветер,

Где может пропасть любой…

В расхристанном сером свете

Сгорает моя любовь.

«Господи, как я хочу в Москву!..»

Господи, как я хочу в Москву!

Господи, как я о ней скучаю!

Будто бы где-то еще живу

Будто куда-то вхожу с ключами.

В светлом сиянье ее огней

Я бы с размахом взялась за дело:

Я бы ухаживала за ней

И нестерпимо ее жалела.

Я б утирала ее платком,

Я бы ее посыпала дустом.

С этим кремлевским ее катком,

Самодержавьем и самодурством.

Я бы согрела ее за так —

Ей ли мои обновлять заплаты?

Больше не может поймать закат

Остекленевший балкон на пятом.

Если погашены все огни,

Если не скоро зажгутся снова —

Выбери и пересохрани

Музыку, что ли. Хотя бы слово.

Марина Ивановна

Бабушкина подруга к нам на тарелку супа

Шла, как идут на плаху и на условный знак.

«Голод, моя родная, это такая сука,

Выжить как будто можно, а пережить никак!»

Бабушкина подруга не выносила сборищ,

Шумных семейных празднеств с топотом у стола.

Дикую эту птицу ради своих «сокровищ»

Ни приручить, ни выгнать бабушка не могла.

Бабушкина подруга шила чертей и кукол,

Высокомерных кукол и молодых чертей.

«Старость, моя родная, эта такая штука,

Чтоб разозлить героев и напугать детей».

Бабушкина подруга втайне гордилась строчкой

Как уцелевшим текстом из устаревших слов.

«Строчка должна быть вечной или хотя бы прочной», —

И разминала пальцем крестообразный шов.

Бабушкина подруга мало кого любила

И говорила только, зная наверняка.

Если она дарила что-то, то это было

Чем-то не больше спички, стачанным на века.

И у меня остался поздний ее лукавый.

Сшиты крестообразно плюшевые края.

Бабушка говорила: «Что ты, Марина, право!»

«Что вы, Марин Иванна…» – ей говорила я.

Дерево

Никто не захочет дерево утешать.

Не сунет озябшие ветки в пальто и шарф.

Щекой не прижмется, не скажет: «Да ладно, деревце,

Ну, как бы там ни было, будем пока надеяться…»

Оно от избытка нежности каждый год

Других утешает тем, что опять цветет.

Само удивляется, машет листвой растерянно:

«Я и забыло… забыло, что я растение».

И робко касаясь глупых людских голов,

Всегда не находит слов, не находит слов.

Нона

Здесь вечером все друг к другу нежны

И все друг другу нужны.

Какие глаза у его жены

Под пеплом чужой войны!

Когда она просит пресветлый лик

Вмешаться, рассеять ночь.

то даже джонджоли и базилик

стараются ей помочь.

«Мы с морем похожи», – твердит она,

Наверно, куда верней.

Душа подымается как волна

И соли не меньше в ней.

Все, что уцелеет, зажму в горсти,

Спасу для себя одной.

Чтоб только дыханье перевести

С грузинского на родной.

«Конечно, ни кукол уже, ни лошадок…»

Конечно, ни кукол уже, ни лошадок.

Она их и в детстве любила не очень.

Но запах мой дочери все еще сладок,

Когда прибегает ко мне среди ночи.

Пока я колдую над сахаром жженым,

Над горькой микстурой, над складками платья,

Она зарывается, как медвежонок,

В мои не готовые к миру объятья.

Я тоже недавно не знала, я тоже,

Как в комнаты входит безумье украдкой,

Как солнце касается высохшей кожи,

Как память, стираясь, меняет повадку.

Как память, стираясь, лишает покоя.

Мы бродим по дому, друг друга теряя.

И я говорю своей матери, кто я.

«Мне хочется к маме», – она повторяет.

«К маме бы… она не узнаёт…»

К маме бы… она не узнаёт.

А еще недавно узнавала.

Пахнет морем – не наоборот —

Йод на отвороте одеяла.

К ней в палату приводили пса,

Он смешно ей тыкался в колени.

Бабушкина вера в чудеса

Выцветает в третьем поколенье.

Если эта степень пустоты

Означает встреченную старость —

У меня осталась только ты,

И не говори, что не осталась.

Когда мне было пятнадцать лет

Когда мне было пятнадцать лет,

Такой короткой казалась жизнь.

Казалось, могут «оставить след»

Ну, разве кетчуп и рыбий жир.

А кто постарше – проеден ржой,

И сорок с лишним – уже конец.

И «в общем, близкий» всегда чужой.

И «в общем, честный» всегда подлец.

Когда мне было пятнадцать плюс,

Я шла на казнь к девяти утра.

Когда на мамино «я боюсь»

Я отвечала: «а мне не стра…».

Таким ужасным казался мне

Мой бледный профиль, а также фас.

И непонятно, по чьей вине

Разрез японский еврейских глаз.

На Дом печати цепляли флаг,

По главной улице тек народ.

Но запах «Явы» читался как

Обетованье иных широт.

Метель сжигала сухие лбы,

И ветер горькие рты кривил,

Но наш вокзал у базара был

Обетованьем иной любви.

И перемерзшие поезда —

Обетованьем любви иной.

И это то, что спасло тогда,

И это то, что еще со мной.

«Не надо трясти архивом…»

Не надо трясти архивом.

Давно никаких бумажек,

Ни фоток, ни даже писем,

Не прячу и не храню.

Но памяти наших сборищ

Остался короткий список.

Тогда отмечали что-то.

Скорее всего, фигню.

Салат «Оливье» – Марина.

Марине чего попроще.

Марина опять влюбилась

И всюду сплошной разлад.

Доверишь картошку чистить

И прячешь подальше ножик —

Марина отрежет палец

И кровью зальет салат.

Любые закуски – Оля.

Пусть делает, что захочет.

Она – вегетарианка,

Совсем ничего не ест.

А Олю едят все время —

Коллеги, соседи, мама.

И Оля молчит и терпит,

Мол, надо нести свой крест.

Горячее. Лень возиться.

Пусть будет Наташка – рыба.

Наташка мечтает замуж

И смотрит программу «Смак».

И что-нибудь вроде торта,

И что-нибудь вроде чая.

Ну, это на всякий случай.

Вдруг что-то пойдет не так.

Последняя строчка: Слава —

Джин-тоник, портвейн, пиво.

Какое, почем и сколько?

Но Слава – знаток и спец.

А может быть, это значит —

Вино и хлеба́ отдельно,

А глория, то есть слава,

Появится под конец?

Ты помнишь, я отвечала

За встречу гостей в подъезде,

Курение на балконе

И выпивку тет-а-тет,

За вымытую посуду,

За фразу «А я останусь?»,

Но нет меня в этом списке.

И в памяти тоже нет.

«От первого снега омского…»

От первого снега омского —

До первого света осени —

Двора с одинокой шавочкой,

Сменились не только шапочки,

Не только фасон и выделка,

Еще – объектив и выдержка.

Мы словно бы тут и не жили,

Не нас берегли и нежили.

Привычные к вечной копоти,

Не мы запирались в комнате.

Не мы вырывались в праздники,

Не все запивалось красненьким.

Мы до смерти в счастье верили,

В окно выходя ли, в двери ли —

В никем никогда не житое,

По мерке особой сшитое.

В глазок допотопной оптики

Его вычисляли оттиски.

По рельсам в морозном крошеве

Уехало наше прошлое.

Внезапным прощаньем скованы,

Никто не кричал: «До скорого!»

И память в подтеках окиси

Уже не составит описи.

Мне ясен, не надо паники,

Распад серебра и памяти.

Все кончится, стукнет форточка.

Останется только фоточка —

Где все так размыто, смазано.

Не высказано. Не сказано.

«От прогорклой крепости до крыльца Никольского…»

От прогорклой крепости до крыльца Никольского

Черною зимой

Я ходила тропочкой, узкою да скользкою,

В школу и домой.

Ну, была я девочкой, ну ходила в кофточке,

Купленной в Москве.

Все, что было дорого, будто навью косточку,

Пряча в рукаве.

От казачьей ярмарки до колбасной фабрики

Остановок пять.

Разве только бабушка называла зябликом.

Некому сказать.

Сладость чая мятного, одеяла ватного,

Вещего тепла.

Что я из прощального шепота невнятного

Вспомнить не смогла?

Все гадала-думала, кто ко мне наклонится,

Кто коснется рук?

Что ж меня так запросто оплетайки-кровницы

Выпустили вдруг?

От меня до крепости – только что не просека,

Донник да паслен.

Ну, какая просека? Что-то вроде прочерка

В перечне имен.

«Зимой замечаешь, с каким трудом…»

Зимой замечаешь, с каким трудом

Сознанье выходит из темноты.

Стираешь? Стираю. Дурдом-дурдом.

Стареешь? Старею. Как ты? Как ты?

Субботняя стирка, варум-варум.

Как раньше хотелось на юг, на юг!

Последние вещи спустились в трюм.

Ударила рында, задраен люк.

Ты знаешь, как круто любой урок

По старой привычке принять в штыки.

Ты помнишь черемуховый пирог?

А запах черемуховой муки?

Как будто внезапно среди монет,

Как будто внезапно среди молитв —

Заплатка от кофты, которой нет,

От песни, не знаю про что, мотив.

Ну как я напомню… та-ра-та-там…

Ну, надо же, господи, как живуч!

Я где-то забыла ключи, а там —

От маминой двери ненужный ключ.

Как время подходит – почти стык в стык,

Как мы непохожи – ни боже мой —

На этих отстиранных горемык

Наладивших робкую связь с зимой.

«Усатые дядьки кричат: «Красавица!»…»

Усатые дядьки кричат: «Красавица!»

Ее это будто и не касается.

Красавице восемь лет.

Она, загребая слегка сандалиями,

Идет под магнолиями-азалиями,

Под грузом забот и бед.

Ей бабушка пишет: «Смотри за матерью,

Она неумеха, а ты внимательна».

Кудрявые кружева.

Еще. С ней не хочет дружить Ковригина,

Которая те же читала книги и…

И, видно, она права.

А самое главное – все кончается.

И ветки под ветром сильней качаются,

И листья шуршат в траве.

Сентябрь скарлатиновый приближается

И можно сейчас умереть от жалости,

А можно потом, в Москве.

Останется дерево прирученное,

Ученая кошка и море Черное,

Монеты в сыром песке.

Черешневых пятен уже не вывести,

И чтобы не плакать, читает вывески

На выцветшем языке.

Прага

Неужели по нашей вине мы

Оказались в такой передряге?

С точки зрения Влтавы, мы – небо

В этой зимней заснеженной Праге.

Наша нежность засыпана прахом,

Ключ от дома на Черны потерян,

Догорает закатная Прага

Тихо, как освещенье в партере.

Мы достигли трамвайных окраин,

А за нами дрожали и плыли

Темно-синие тени пекарен,

Паутина из веток и шпилей.

И луна появлялась не чаще,

Чем далекий спасительный бакен.

И глазами, как чайные чашки,

Провожали чужие собаки.

Хоть бы мы повернули обратно,

Хоть бы мы постояли недолго.

С точки зрения снега, мы – пятна,

Что чернеют без всякого толка.

Ноябрь

Что за ноябрь, небо в густой пыли.

Где бы мы жили, если б вообще могли.

Чтоб заливали цинковый водосток

Мысли о жизни, но с расширеньем doc.

Чтобы сплошная правда, какая есть.

Где бы мы были, если б не жили здесь?

Где просыпались бы, засыпали бы?

Или землей засыпало б наши лбы?

Или, вот это лучше уже, заметь,

Мы бы купили город за нашу медь,

Литерный город, ладно, пускай, не весь.

Метра четыре, только уже не здесь.

Что-то не верю в тайный какой-то смысл.

Текст, мол, написан, только волною смыт.

Типа – читай пока что, поймешь потом,

Что прочитала плохо и не о том.

Здесь, где глаза от пыли опять сухи,

Ненастоящие эти мои стихи,

Чтобы сказать не меньше, чем ничего,

Я начинаю с имени твоего.

Обстоятельства времени

Александр Буланов. г. Москва

От автора:

Я родился в 1989 году в Москве, стихи начал писать по непреодолимым жизненным обстоятельствам в 23 года. Осенью 2013-го вступил в знаменитую литературную студию Игоря Волгина «Луч», где до сих пор являюсь активным участником литературного процесса, длящегося уже почти полвека. В свободное от сочинительства, работы и семейных дел время занимаюсь организацией литературных мероприятий и телепередач. Кроме того, веду собственный видеоканал на YouTube, посвященный современной поэзии.

© Буланов Александр, 2016

В какой стране

В какой стране, на улице иль в доме

Меня настигнет, оглушит рассвет

И я сойду за гения, но кроме —

Окончен гейм, и матч, и сет —

Сказать смогу сухую благодарность

Или упрек неведомо кому?

Авось судьба – бессмысленная данность

И ничего не виснет на кону.

Авось не буду бесконечно злиться

И благо есть, кому сказать прощай.

Лихая жизнь на градусы кренится,

На благовест, в неведомый мне край.

Не выросла душа, но легче стала,

Не довела до седины волос,

А я пришел уже на край канала,

Где нет домов, и улиц, и берез.

В такой рассвет срастаются обломки

И корабли на байковой волне,

Внизу стоят и предки, и потомки:

Они видны, но недоступны мне,

А значит, есть еще на свете время,

Пространство дней и ночь,

Подлунный свет.

В какой стране оказываюсь нем я?

Не получить ответ.

Сегодня аллергия удалась

Сегодня аллергия удалась

И я чихал на все, что было лишним,

А плющ в саду, мешая белым вишням,

Увял совсем, и ягода зажглась.

Прозрачней воздух, яростнее свет,

Как не бывало раньше, знаю, будет.

Косые листья, сорванные с лет,

Минута ждет и, дожидаясь, удит.

Идет рыбалка, изредка клюет,

На стол встают те части из мозаик,

Которые в нечаянный уют

Приводят саек,

Арктические ветры, корабли

И полыньи, что плещутся за бортом.

А за окном на вишнях снегири,

Как маяки когортам.

Поставь ты хоть немного зарядиться

«Поставь ты хоть немного зарядиться

Телефон, разряженный с мороза».

Раскрасневшиеся щеки – он за тридцать,

И тебя одолевает проза.

Быть поэтом в доме забугорном

Или в «сорока» пятиэтажки?

Голосил бы ты анапест горном,

А позднее вышивал в шарашке…

Я сажусь, безвременьем остужен,

Согревая телом батарею.

Кабы не был ты кому-то нужен,

То б не пахла кухня карамелью

И не заряжались телефоны

Из несуществующей подсети.

Дочитают книгу миллионы

Не поняв и четверти из трети.

Телефон немного зарядился,

Лед сковал от истины оправы.

Я тобой единственной гордился,

А с другой… неправый был,

Неправый.

Moulin Rouge

Как два актера в Мулен Руж,

Как тот поэт и куртизанка.

В немом кино попкорн, и душ

У водостоков замка.

Немой ответ на твой приказ —

Невольный уголок усмешки,

И недовыстроен каркас

Измены, верности и слежки.

Влитая жизнь в руно забот

О кошельке, о паре, прочем.

Блестит испариной мой рот,

А твой – стихами заколочен.

Склонила голову ко мне

Склонила голову ко мне

И подошла помолодиться.

До боли женщина, но не… —

Пожалуй, птица.

Не «жар-…», конечно, и не зной —

В глазницах – холод.

«Ну что, приятель старый мой,

Опять немолод?

Опять грустишь (о чем, о ком?),

Не залит краской.

И бело-лунным колпаком

Черпаешь сказку.

Присяду близко и уйду,

Махнув руками».

До боли женщина и дум

Лоскутных камень.

Окраины

Ты не знаешь, где ты потеряешь

И зачем негаданно найдешь.

Левым ухом слышу – уезжаешь,

Правым мозгом думаю, что врешь.

Левая рука стирает буквы,

Правая выводит скрип-слова:

Мир по Галилею (плоский, круглый?)

Движется окраинами зла.

Что мне человечья разделенность?

В сумме расходящихся лучей,

Как не отгоревшая влюбленность,

Я один, а стало быть, ничей.

Глина

Всю разницу почувствовал в кармане,

Закинув руку под чужой пиджак.

В моей засевшей за подкорку ране

Вопросы «где?», «зачем?» и «как?»

Не застоялись, но переродились,

И каждой черточке уже потерян счет.

А чем они, они-то чем гордились?

В кармане лишь бухгалтерский учет.

В моем же – грязь – размокнувшая глина,

И что захочешь из нее лепи.

И если смерть – лишь гул и треск камина,

То жизнь – тончайшая моторика руки.

Координаты

В Москве уютно, как в Таджикистане,

Ну разве только пальмы не растут.

И ты не видишь дна в своем стакане,

Что на восточной долготе минут:

2 х 37 – дубляж подобен дроби,

Одиннадцать пятерок – синий лед.

Старик стоит, стоит в зеленой робе,

Над головой взлетает самолет,

Огни, салют… – не так, как в сорок пятом!

На северной холодной широте

Он был героем, мужем и солдатом.

А ты в сети с патриотичным матом

Сдаешь Славянск «какой-то гопоте».

Осень-псевдоним

Под ногами хрустит, как чипсы,

Опавшая прель, и листва

Последним покровом ложится

На вечно сырые дрова.

Наземный фонарик мигает,

Компания гопников пьет.

Никто не поймет, не узнает,

Кто в домике старом живет.

Заходит в осенние чащи

И с порохом курит мундштук.

Быть может, ненастоящий…

В закрытые ставенки: «тук!»,

Калиточкой крашеной: «скрип» —

Смешная ветра игра.

А между поваленных лип

Растет временная дыра.

И ты, попадая в нее,

Выходишь немного другим.

В заброшенном доме твоем

Пугающий ждет псевдоним.

Клубится под сумерки щель

И встреча миров не сладка,

Как та придорожная прель

И призрачный свет с потолка.

Всегда я с Пушкинской ходил в Литинститут

Всегда я с Пушкинской ходил в Литинститут,

Хотя с Тверской, конечно, было ближе.

Не экономил этих двух минут

Я по причине той, что нужно слышать

Звук собственных шагов в виду лица

Поэта древности глубокой, что не скроет

Ни звона колокольчиков конца,

Ни палочки начальственной, что строит

Шеренги и когорты молодых

Под флагами цветастее фиалок.

А мы даем их времени под дых

И раздуваем тлеющий огарок

До пламени мартеновской печи,

Где языками дантового ада

Готовятся украдкой кирпичи

Из нового культурного уклада.

Пройдет эпоха, жерла отопрут,

Зальют водою раскаленный кегль.

И он проступит, строки поплывут

От берегов мерцающей Онеги,

И с Пушкинской падут, как снеги,

На названный вначале институт.

Ступень

Я чувствовал себя Алисой

В Стране чудес,

Принимая вес

Языка.

Для меня значителен лес,

Пускай из него мука

Несъедобна.

Я думаю, это подобно

Чему-то свысока,

Но непонятно сбоку.

Я внятно сказал «пока»

Тривиальному року.

Общему, как айфон,

Коктейльная смесь, интернет.

Нора пошла под уклон,

И больше меня здесь нет.

Вы видите только тень —

Прообраз пути к иной

Реальности, как ступень,

Идущую за немотой.

Я научился по-другому жить

Я по-другому начал видеть мир

И в нем дышать и слушать по-другому.

Хоть говорят, что это слишком ир —

Рационально. В пику дорогому,

Престижному и модному,

Назло известности ничейной и провальной,

Я небогат и не мелькаю, но

Со мною шар, со мною шар хрустальный.

В моем столе живут страницы дней

Мной прожитых, пролистанных, и память

На них пролита через рифму. Ей

Позволено шептать, что к ним добавить,

А остальное в прочее сложить,

Статистику провалами испортив.

Я научился по-другому жить.

Сверкает шар, подрагивает кортик.

Опята

Свежесть с улицы доносится предвзято —

Я тебя не похвалил открыто.

Прорастают гроздьями опята

В голом пне, но глубоко зарытом.

Дальний лес и комната пустая,

Грустный пес у ног грызет калошу.

Если лямки рюкзака растают,

То спина удержит эту ношу.

Выходи тропинкой на прогулку,

Оставаясь в комнате стеклянной:

Каждый звук в лесу отныне гулкий…

И полыни запах… оловянной.

Перепуталась

Перепуталась серая пыль

И пылинки приклеились к ночи,

Мой кораблик под окнами плыл

Как хотел, парусами упрочив

Тучи белые около лун,

Тучи серые, что на подходе,

А все прочие взвешенный ум

Оставлял, огибая.

Уходит

Мой кораблик из гавани в шторм,

А пылинки приклеились к ночи.

Перепуталась пыль, и пошел

Дождь косой, заливая город.

Электричка

Посредь стоял, считая лиги,

Давился сумками вагон,

Одной рукой держал я книги,

Другою – прятал телефон.

Мотало всех, один держался,

Кидало насмерть в полотно

И всякий голос, что сражался,

Глушило узкое окно.

Хоть стой, хоть плачь,

Лежи диваном

И будь в миллионы раз хитрей…

С любимых дач

Тяжелым поднятые краном

В последний двигались тоннель.

Развивая Высоцкого

Одинокий стоял на вершине горы безымянной,

И напился ветров. И туманов заоблачных мел

Белым красил его, как сынов Авраамовых манной…

У подножья шакал падаль-мясо без удержу ел.

Разбивая гранит, птицы листьями стукались оземь

Приближая тоску, удаляя преступно капель.

В горном крае смогу пережить холодную осень,

Ну а зиму продлить уготовано мне ль?

Ледоход

Вечно один, вроде зима…

Снаружи уют, пьют – пустота…

Полчища льдин – идет ледоход —

Вода не до дна промерзла.

То ли зима оттаяла,

То ли весна за весла…

Взяла?

Снова один. Греби, греби!

Левым веслом по кругу.

Русалок, русалов и прочих сардин

Бей им, не жди подругу!

Вечно один, снова зима,

Лодка вмерзает в воду.

Этих картин жизнь принесла

По две к каждому году.

Парниковый эффект,

Таяние льдов, стук топора о череп.

Сплавляют зэки кругляки дров

На одинокий берег.

И лодка плывет, теряется в них,

Как голова на плахе.

Пожар мировой, мировой парник,

Прадед седой в папахе

Вечно один. Кто он? Плывет

К нам с кругляком колымским.

Опередил жизнь – ледоход,

Лодочка близко, близко…

В кануне воскресенья

Распятый свет на превысоком шпиле,

На перекрестии прицелов и дорог.

Вокруг царит весна настолько шире…

На Бога шире, чтобы видеть мог

Край полюса воды и край селенья

У берегов очерченных водой.

Свет ра́спятый в кануне воскресенья…

Минуты блеск и вечности покой.

Мой почерк

Как невозможность для подбора слов

И постановки всех тире и точек,

Я выбираю в мире катастроф

Единственный качающийся почерк.

Я пользуюсь чернилами пера

Мне наживую выдранного болью,

В лучей не верю силу бога Ра,

Не верю в то, что обладаю ролью.

Все эфемерно, только человек

В себе самом имеет перспективу.

И я, наверно, как вода у рек,

Не разрушая сразу всю плотину,

Сужаюсь до струи напора сил,

Переходя спокойствие стояния.

Ну а во мне, заглатывая ил,

Речные карпы мечут на заклание.

И это все – для них, а мой же путь

Непредставимый в циклах неразмерен.

И я пишу… хотя бы что-нибудь,

Пока мой почерк пьян, а я потерян.

В шуме ветра забираюсь круче

В шуме ветра забираюсь круче,

На вершине жерло под ногами.

Кто меня из выживших научит

Не стоять в разбуженном вулкане?

Кто научит кругом у подножья

Обходить душевные проблемы

И винить в осечке только ружья,

А в пожаре ненадежность клеммы?

Я смотрю, я излагаю прямо,

Точный взгляд мой в перспективе мертвый.

Я стою на дне высокой ямы,

У страны, по небу распростертой.

Вижу облака, но не верхушки

Осенью линяющих деревьев.

Для запоя не хватает кружки,

Без полета не бывает перьев.

В шуме ветра забираюсь круче,

На вершине жерло под ногами.

Кто меня из выживших научит

Не стоять в разбуженном вулкане?

Семена жизни

Катя Че. г. Санкт-Петербург

От автора:

Автор родился в стихотворении, но понял это не сразу. А как только догадался – сразу начал оформлять окружающий мир в виде литературных текстов, подписываясь именем Катя Че, справедливо полагая, что для более короткой подписи у него недостаточно голубая кровь.

(А почему вы Че – Че Гевара? А о чем вы пишете – о любви? Я привычно начинаю отнекиваться от всего, стыдясь и жалея, что когда-то назвалась груздем, вообще начиная с начала, даже, я бы сказала, с первоначального начала.

Сразу становятся лишними руки, ноги, мимика, цвет одежды, свет надежды и все еще присутствие во Вселенной. Ну да, конечно, о любви. о чем же еще?)

Родилась и живу в Петербурге, работаю в Русском музее. Поэтому, из-за избалованности красотой, нуждаюсь в ней все больше и больше, – достижение ее сродни покорению горной вершины или выстраиванию слов именно в том порядке, который ставит знак равенства между мной и настоящим моментом.

© Катя Че, 2016

Цветок

в сущности

в мире есть мир

и ничего более

цветок в поле

сорванный потому что красив

или затоптанный

оттого что невзрачен

для нас умирает

но для цветка умирает – мир

станет ли он печалиться

от потому что

Весна

1. Желания

малые зернышки невесомые

полные животворящих соков

полные планов еще не созданных

укомплектованные хромосомами

взапуски в чехарду скорее

обгоняя отцов матерей

тянутся наливаются греет их

солнечная батарея

кто из вас будет деревом

кто повзрослеет сделается

сильным на чью вселенную

птицам в полете надеяться

птицы сильнее слабого

дерева ветви обламывают

планы на вечность обламывают

человеческие желания

2. Предчувствие

на ежегодную реинкарнацию дерева

мне никогда не дают пригласительных

меня никогда не предупреждают

мол готовься утром начнется жизнь

восьмой восьмой (это позывной моего ангела)

убей меня не понимаю как работает это сознание

вчера еще страдавшее от памяти о ничто

а назавтра считающее что жизнь была всегда

поэтому сегодня мне хочется стать корой

чтобы в обнимку с деревом наблюдать

каждый миг его скоротечной жизни от

первого клейкого агуканья до коричневой старости

ежегодной настойчивой жизни

без которой моя жизнь остановилась бы

3. Первые листья

они

качаются на ветру

я

ловлю их сачком кадра

они

растут о боже они распускаются на глазах

я

чувствую себя гумбертом гумбертом

жадно целующим мимолетное время

Лето

1. Жизнь

Год как-то сразу

становится взрослым.

Глядишь – вот уже бреется,

свежестью трав щекочет

ноздри, носит цветы,

распаляет воздух.

Говорит басом,

сливаясь везде, где есть

жизнь, в долгое «Ж-ж-ж».

2. Хокку

Тынь-тыгдынь-тыгдынь, —

песня трамвая звучит.

Летнее утро.

3. Дождь

дождь раздает зонты

каждому по грибу

всем по шляпке на ножке

а мне можно

а мне можно

нет а тебе не выписан

ты должен вырасти сам

4. Даждь

метеопрогноз

неожиданно

прочитался

молитвой

завтра – даждь

суббота – даждь

воскресенье – даждь

ох ты думаю

хорошо-то как

всем и каждому

прочитавшему

что еще надо

пусть

считают

это о сырости

о зонтах

о накрывшихся шашлыках

пусть жаждут

сытости

мы-то знаем

это и то

и это

и все абсолютно есть

в прогнозе

данном нам днесь

5. Любовь

я расскажу тебе

что такое любовь

ты можешь не слушать

уехать домой

уснуть

ладонью касаясь во сне

иной

или исчезнуть насмерть

а я

все еще буду тебе

рассказывать

6. Красное

красное драже

красное дрожит

красное держи

скальпель и зажим

марк лициний красс

розами укрась

бронзовый кирас

брезжит в окнах рас

свет светоний транк

вилл ловил с утра

милых лиц игра

ил кормилец трав

а тебе теперь

мрак и тень терпеть

гамма дельта тет

ах да ты эстет

илион внутри

ила тонны три

или тонешь риф

или стонешь рим

мир и ты живой

мнимое в живот

милость изживать

можно зашивать

7. Сердце

чистосердечно в своих упованиях

сердце мутнеет в предчувствии смерти

сердце мутнеет от страха померкнуть

…женщина зеркало протирает

свет преломляется без искажений

это ж умом не постичь расстояние

ради того чтоб коснуться ласкать ее

тело искомое в уйме пространств

изгибы

холмы

впадины

влага

губ

блеск

глаз

все – до морщинки

предательской вдруг но

мужчины шершавых рук не знает нежней

мишень устремленных лучей

та чей плод та чья плоть для него совершенна

та кто чистый источник его наслаждений

а прочие

надо ли

женщина

лаской разглаживается что ни день

то наливается созревает

в руки его ложится

наградой

Осень

1. Апокриф

то ли соседи сверху

протекают сквозь низкий серый

пьянь там выходит по всем понятиям

ремонтируем самостоятельно

душ к ним отправили столько

а… все без толку

то ли время устало

быть мерой нервов из стали

что там ты говорил мне о боге?

бог повсюду покуда ноги

носят глаза видят

ближние ненавидят?

а где ж его нет? запамятовала

на альфе центавра – занято

на авиалайнерах люди молятся

куда ни глянь – все его лицо

даже у нас с тобою

с божьего перепоя

2. Преображение

не вздумай увидеть божественное

в фонарях

не вздумай услышать метафору

в стуке колес

она уже не работает в полную силу

давай поменяем фонарь на керосиновую

лампу

а поезд – на самолет

сочетание так себе но

с перспективой преображения и

что дальше

давай открывай свои ящики

где там твое настоящее

потаенное никому не ведомое

недопетое недо недо

и где твой билет

за который заплачено прожитым

сентиментально не сожженной кожей

говорят

люди уходят в свое время

это слишком интимное расписание

для того чтобы остальные влезали

со своими пока

со своими приятного путешествия

3. Ветер

сколько ветров пролетело

сколько тебя не задело

сколько, едва колыхая

перехватили дыханье

нет от ветров защиты

что же ты плачешь, тихо

нынче, не шелохнется…

– так, просто глаз щиплет

…не смотрит, смеется

4. Вечер

вечером город похож

на именинный торт со свечками

ветрено

так будто кто-то стремится задуть

загадав желание

переживаю

а вдруг не задует не сбудется

вдруг задует и на тебе

к чертовой матери

5. Хватит на до и после

Мои слова, сломавшие ставни неба,

подобны солнцу, сыграть способному мне на

разбитой флейте, – избытом вчерашнем следе, —

в углу лежащей, на том, полуночном свете,

забытой. – Станут едва беззвучны уста, и

они исчезают, эхо в тебе оставив.

Как исчезает боль, во времени растворившись,

ветер, забрав с собой эфемерность крыши.

Но нет немоты от этих потерь оттенков,

поверь: не расслышит, кто и не слышал темы.

Вчерашних часов к чему повторяешь поступь?

Закатов столько, что хватит на до и после.

Ждать – все равно что опередить пытаться

птиц, упрекать в излишне вычурном танце,

в скорости ветра, поднятой их крылами, и

нерадивом полете машин с людскими телами;

Рыб упрекать в безмолвии океана,

в неловких движеньях рыбьими плавниками;

Мир упрекать дни, месяцы, годы

в существовании меня, – живущей уже сегодня.

Зима

1. Семена

в горшочке твоей головы

увы ничего не растет

в горшочке твоей головы

один доморощенный бог

в горшочек твоей головы

насыпано много семян

горшочек твоей головы

затейлив пузат и румян

но бог не взойдет никогда

в горшочке твоей головы

твой монополист не отдаст

горшочек твоей головы

себя же и будет варить

в горшочке твоей головы

и кру́гом как roue de paris

горшочек твоей головы

сам сдохнет – а прочим ни-ни

в горшочек твоей головы

и все из-за сущей фигни —

горшочка твоей головы

2. Устал

Был мал —

мел пол.

Подрос —

нес чушь

извне

и внутрь,

с яслей

до внуков.

Стал стар —

перестал.

Пол стал

дочиста

мести, но

нет сил —

уж к ста.

Устал.

3. Конец и бесконечность

две вещи пугают —

конец

и бесконечность

а кошку мою – забавляют

что хочет

то и делает с ними

поймает

отпустит

закроет глаза —

и дремлет

4. Навсегда

По параллелям, теряя мысли,

ходишь, находишь чужие, – важные!

Кто-то другой подберет твои и,

словно верблюд, перетерпит жажду.

Вроде давно – и опять по-новой.

Молнии курток усмешку смажут, —

видели, значит, знакомы. Это

ты – насейчас, а они – всегдашние.

Станет верблюжья смерть – одеялом,

гладишь бок его – дышит. Наши

прикосновения неизгладимы,

они – навсегда, это ты – сейчашний.

Стекла цветные витражной

сути

будут навечно —

в счастье, в горе.

Сунешься на городскую

окраину —

лужа пахнет неожиданно

морем…

Семь лепестков

у тебя на сердце

мажорная терция

два тона

семь лепестков цветка он

пульсирует кровью

корни его в уме

стебли его во сне

воспетый в веках

не сходит со многих уст он

распускается чувствами

лепестками мерцает

радость его пыльца

всякий кто

ее собирает бывает пьян

случается даже я

на голове хожу

радостью наполняясь

вокруг твоего цветка

ночами и днями

летаю

жужжу

Разговоры через стены

Ди Огре. г. Певек / г. Астрахань

От автора:

Поэт. Начиналось все с текстов для песен квартирной панк-группы. Закончилось тем, что некоторые тексты, «31 декабря 2001», «Гравюра», «Модель для сборки», превратились в стихотворения. Вашему вниманию я предлагаю цикл физики и лирики.

© Ди Огре, 2016

31 декабря 2001 года

Ад это другие люди.

Ж.-П. Сартр

1

Почувствовать, как снежные метели

Размашисто, разгульно и разбойно

Качают ночь в морозной колыбели

Наперекор застывшему покою.

В них мироздания сакральный свиток

Извечных перемен и недвижения.

Они есть голос, белой сталью литый,

Несущий к нам иное откровенье

О том, что ничего уже не значат

В тумане времени – предметов очертанья,

Вот этот стол, кровать, разбитый мячик,

Окно, качели, стертые названья,

Другие люди, черные одежды,

Пронизанный артериями лед,

Газеты, штампы…

В шепот белоснежный

Низводит их ночной круговорот.

Ложится ночь, как черная пантера,

По уши в снег, тускнеет плавно взор.

Пространство замкнутое атмосферы

Метели рвут… И властвует простор.

Летящий снег над мерзлою землею

Бросает в жар и вышибает слезы

Порывом-плеткой, белой пеленою,

Нерукотворной, заповедной прозой

Почувствовать, услышать и постигнуть,

ПОВЕРИТЬ, потому что так нелепы

И католически тревожная невинность,

И горсти еретического пепла.

2

Стряхнув с себя минутное забвенье,

Не помня ничего, не узнавая,

Обутый в новогоднее настроенье,

От спички к спичке, коробок сжигаю.

Сквозняк задул цепочку фейерверков

Ловлю фрагменты сна, нет – зазеркалья

И отражение скользко, словно сверху

Мелькнула тень и булькнула в стакане.

Конфеты, кофе, сигарета «Честерфилд»,

Спадает с пеплом старый год на брюки.

Он ведьм своих уже не оживит,

Своим ментам отдавшись на поруки.

А новый год вползает сквозняком

Частицей неуемного движенья.

Нет времени, нет никого кругом.

Воспоминания, костюмы, приведенья…

Двенадцать на часах

На женщинах духи

С вина фужеры пузырятся как гусары

Дураки.

Домой

Колонны, бредущие в детство,

Не каждому дано вернуться…

Пейзажи, вплетенные в сердце,

Южаками избитые улицы.

Летний сугроб – Певек,

С сопок сбежавший к морю,

Откашливается Чэк

Пепельно-серой хворью.

Лечит ромашковый сбор

Тундровые просторы,

Фильтры тяжелых штор —

Ярких ночей шоры.

Подиумы коробов

Красят не шубы, люди.

Зимника рваный шов

На ледяном блюде.

Здесь двадцать лет – за день,

Длинный, полярный, белый.

Микрорайонов тень

Сваи бросают в небо.

Брошенные миры,

Выбитые квадраты

В полупещеры-квартиры

Праздно вселились утраты.

Пустынные плеши трав

Воспоминаний плети

На галечных берегах

Сохнут рыбацкие сети.

С приливами то и дело

Швартуется флот ледовый

Прыгают мальчики смело

В губастом проливе, портовом.

Колонны, бредущие с ветром,

Глотают особенный воздух,

Короткий глоток – лето,

Длинный – сияние и звезды.

В подкорку въелась поляна

Сбежавшая к морю с сопок.

космятся седые туманы —

Полярная грива востока.

У каждого свой он-лайн

У каждого свой он-лайн

И темный локальный диск.

Связующих нитей прайм

переплелись.

Твой или мой лабиринт,

комнаты, коридор.

Но кем-то написан скрипт,

скрывающий дверь во двор.

Прописанный в гипертекст

самодержавный код.

У каждого свой контекст

В процессоре со-свобод.

У каждого все твое,

Свое, но в одной сети.

Се Человек – объем,

движения в карантин.

Открытой колоды карт

мерцающее окно.

У каждого свой квадрат

небо и дно.

Зацикленный круг 3D

Объемный проект лица.

Конец короля, – гарде.

И новый виток конца.

С начала – язык ОСы

кодирует битом быт,

на Гринвич собрав часы,

от цифр в глазах рябит.

У каждого два числа

второе из чисел – ноль.

Невидимо нить прошла,

прошила стежком юдоль.

Петлей затянуло кэш

сплетение нитей реж.

Фьючерс

В компании дверей, реклам и стенок

Живой товар уходит за бесценок,

За бусы окон продается взгляд.

Последний грош бросает мот на ветер.

Скупец клянется: голодают дети…

Базар шумит, течет торговый ряд.

Прошла молва: из-под полы торгуют

Немецким счастьем в гренадерской шкуре,

Французским чувством в тонком неглиже.

Но дефицит не просто достается,

Одним лишь златом здесь не обойдется

И можно сторговаться на душе.

Классический контракт он вечно в моде.

Агностик мир прожарен на штрихкоде.

От яблока откусан бизнес-ланч.

Не с той ли яблони из девственного сада,

Где истины слепые, как котята,

Среди корней резвясь, играли в мяч.

Эль Классико, Авели и Каины

В дымах войны не разгибали спины

Одни в обозе шли, другие жгли огнем.

Потомки Вавилона и Гоморры

На бирже заключают договоры —

Пшено, бобы, металлы, страсть, бетон.

Скупают маклеры дешевые гримасы,

С трудом за спросом успевают массы,

Товар лицом, с лица греха не пить.

Кредит без дна, и Ничего не стоит,

Из ничего ничто не происходит.

Процентом ничего не обложить.

Земля не больше содержания урны.

Подмостки дно, Поверхности котурны.

Шинель идей накинута на торс.

Брутальный лик еще не виден в камне,

Но коронован уж и обезглавлен.

Вопрос цены не больше чем вопрос.

Ответ к оплате топором приставлен.

Свобода

Свобода быть битым или…

Свобода быть чьим-то в мыле.

Остаться собой, свобода.

Свобода следить за модой.

Свобода жить тем, кем жил.

Свобода тугих пружин.

Свобода порвать струну.

Свобода глотать блесну.

Свобода сорвать стоп-кран.

Свобода страдать от ран.

Решение, все на кон,

Свобода уйти с дождем.

Свобода платить долги.

Свобода иметь мозги.

Свобода читать псалмы.

Свобода творить холмы.

Свобода носить ножи.

Свобода любить и жить.

У скрытых плющом ворот

Стоит легион свобод.

«В плену у моря, узник шумных волн…»

В плену у моря, узник шумных волн,

Впитавший соль и неизбывный ветер,

Старый маяк, пронзая явь и сон,

хранит фарватер несколько столетий.

С ним призрак старика, среди прибрежных скал

в морщинистых руках фонарь не угасал

ни в прежние века, ни в новый тихий век.

Над темным морем кружит свежий снег.

Надежда – луч

над кладбищем столиц,

Затопленных по недоразумению,

и ящеры – потомки певчих птиц —

над маяком друг друга жалят пеньем.

Любить

Любить грешно, любить опасно,

Любить преступно, от ножа,

Любить без сна, любить без масок,

Любить азартней куража.

Любить наперекор надеждам,

Любить до контрактур любви,

Простить, любить, когда отвержен,

На расстоянии, на вы.

Гореть, любить необратимо,

Светить от счастья. Обогреть.

И безмятежно быть любимым,

И овладев, не охладеть.

Любить и трением, и тактом,

Любить, застигнутым грозой,

Любить, дыша морским закатом.

Творить. Хранить. Нести любовь.

Сквозь одиночество и будни,

Через архив календарей.

Вдохнуть твои глаза и губы…

Любить сильней.

Страсти Ромула

Дочь красочной Флоренции,

Или сестра Сицилии,

Прошла ножом под сердцем.

И распустилась лилия.

Свободная для нового —

Запутанного прежнего,

И словно избалована

От сладкого до нежного.

Прохожая? Похоже, да.

Оливковые волосы.

И сердце снова молодо

поет забытым голосом.

Патрицианка с первого

рассвета, откровения…

Бредет Ромул с таверны

разговорившись с тенью.

Песенка

В Ее омуте черти топятся —

Бесы злючие.

Хороводы их не изводятся —

Не соскучишься.

Рада алая заря

Пробуждению.

Черти носят в прохорях

прегрешения.

Фомки – ножики-глаза

Очи черные

В Ее омуте слеза,

Как отборные

Жемчуга да янтари.

Бесы плачут у зари.

В Ее облаке курят ангелы

Нивы ранние.

Пароход без нее уплыл в Англию,

Поезд – в Данию.

Вся – туманы над землей,

Танец лебедя.

Расстилается с зарей

Ангел вдребедень.

Постелит душе постель

В одуванчиках.

В Ее облаке вензель

Чудо-мальчика.

Он прижмет Ее к груди

Драгоценную

И возьмет. И полетит

За вселенную.

Прелюбодейка

Она влюбилась в него как кошка

И даже, легкая на соблазны,

Сама себя испугалась в прошлом

Неубедительно-своеобразно.

Она сомнения вином кропила

И признавала за алкоголем

Почти магическую силу

Над эфемерною силой роли.

Она запутывалась в одеждах

И платья стали как лабиринты,

Когда увидела его, но прежде

Заговорили ее инстинкты.

Она с судьбою сыграла в салки

И, поддаваясь, ломала жесты,

То изгибаясь хвостом русалки,

То прикрываясь фатой невесты.

Она открылась к нему навстречу

И отдавалась в смешении чувства.

И он над нею расправил плечи

Он брал Ее с прямотой и хрустом.

Она ходила в его сорочке

Из страсти в ванну, затем обратно,

И он был с нею, пожалуй, точен:

«Благоразумно и ей приятно,

Прелюбодейке, Самаритянке».

Она совсем уже раздарилась

И ей казалась, она влюбилась.

Он представлял ее лесбиянкой…

Она влюбилась в него как кошка…

Есть красота

Есть красота, что разрушает

привычный вид, скользящий взгляд.

И чем-то словно обирает,

и чем-то возвышает над

во всем привычном обиходе,

В иных, еще чужих местах.

Есть красота, что жаждет крови

и зажигает блеск в глазах.

Ее снова влечет Москва

Ее снова влечет Москва

Она снова спешит уплыть.

Алкоритмы биородства

Начинают концы сводить.

Ее снова несет поток.

С головой погружаясь в стрим,

Она учится плавать с ног

И выныривать без головы.

Якорь сброшен, налита грудь

Легкий ветер в ночных огнях…

Ее снова влечет – забудь

Осторожность, тревоги, страх.

Она снова насквозь Москва

Ее код – популярный микс.

Алкоритм – мегаполис стайл

Обнажил, чему равен икс.

Кома

Мои губы, ваша шея,

как все просто, бестелесно.

Вишня цветом хорошеет

Вкусно. Терпко. Страстно. Тесно.

Губы с губ, соски набухли,

сумерки сгустились быстро.

Платье падает на туфли,

Дверь захлопнулась, как выстрел.

Запах утренней прохлады.

Ваши пальцы, ваши губы.

Призрак мой, лежащий рядом,

в сладком облаке суккуба.

Катринка

– Невозмутимость, степь, сама душа,

палящий зной дневной и холод ночи…

Я песнь, до женщины расплесканная, Дочерь

бескрайней Азии в шумящих камышах…

– Внимателен твой черных свечек взгляд,

все подмечающий, всему внимая с ветром.

Приблизившись с крадущимся рассветом,

ты рассмеешься: «Вы не азиат».

«Ты вошла и осталась последней…»

Ты вошла и осталась последней,

Упрекала свои отражения,

Доверяла мне женские бредни,

Обнажая себя с выражением.

Не готовый к нежданным подаркам,

Я ловил эротизм амплитуды,

Обнимал и по-зимнему – жарко

Целовал твои влажные губы.

А когда на тебе не осталось

Полевого, зеленого платья,

Нас кружила постель и касалась

Сатирическим скрипом кровати.

Мы заснули под утро, погасли

Вместе с нами галактики в небе.

Улыбаясь уснувшим соблазнам

Ты ушла и пропала последней.

Ведьме

У тебя есть целый мир,

У меня есть личный ад

Ты прелестна, мой вампир,

Плотояден хищный взгляд,

Откровенен интерес,

В юбке поселился бес.

Но в аду моем… Молчу,

Не Входи, я не шучу.

Утро, – время забывать,

Растворяться в пустоте

Ничего не обещать,

ни о чем не сожалеть.

Крови в венах больше нет,

Режет душу яркий свет

Но в моем аду… Молчи,

Подобрав к нему ключи.

Возвращение к истокам

Страх, как мера пространства,

Проходит с разгоном до сотни,

Время – ярмарочный паяц,

Разношерст маскарадный костюм.

Все дороги ведут в постоянство

Вселенских экзотик.

Где божественный старец

Земной исповедует шум.

Чудеса в пустоте

Бесконечно прекрасной планеты,

Кавалер Хабанеры,

С душой облевавший кабак,

Засыпая в мечте

О в цветах Эйкумены, воспетой,

На изломе карьеры

Свободы послушный батрак.

Возвращение к солнцам

К неистовой вере Икара

Сохраняя лишь радость восторга

На Млечном пути.

Видеть Месси и космос,

Галактическим зрея пожаром,—

Как увидеть Париж

И классически тихо уйти.

Пунктуация

Меня сбросила жизнь на обочину,

переломан к чертям позвоночник.

Из-за этого – дрянь многоточия —

не поставить мне многих точек.

Запятых на полях немерено,

В скобках, красных дат – нацелованно,

Вопросительные лицемерия

Синей ретушью татуированы.

Как отсутствие собеседника,

перевернутые восклицания,

урбанистические заповедники

в хвойных зарослях не-обитания.

Говорят, я шифрую частности,

ошибаясь порой в пунктуации.

Со вторым соглашусь, ясности —

мой фундамент для адаптации.

Нерушимая твердь предложения,

рай – для истинно истовых верующих

в слово, как в чистоту отношения,

протяженного с неба до немощи.

Про звездочку

(Стихотворение для моей любимой дочки)

– Почему летят звезды по небу?

– Нет для них силы остановиться.

– А куда серебро их стремится?

– За чудесной жемчужиной следом.

– Где конец драгоценной цепочки?

– Там на дне у одной из галактик.

– Звезда всем там мешала, ярко?

– Так считали серые точки.

– И сбежала и стала свободной?

– И, пожалуй, еще одинокой.

– Ей не с кем играть всю дорогу?

– Лишь пустой океан небосвода.

– И одна все равно сверкает?

– Она сильная, так бывает.

Плыть в тумане

Марина Муратова. Германия, г. Бремен

От автора:

Живу давно. Вращаюсь вокруг своей оси, а также по орбите, пролегающей между Москвой, Испанией и Германией. Весь секрет в немецких туманах. Они-то и спровоцировали процесс рифмования всяких глупостей и умностей, приходящих на ум во время долгих велопрогулок.

© Муратова Марина, 2016

Плывет. Куда ж нам плыть?.

Поплыл, качаясь, мир перед глазами,

размытый мутным новостным потоком.

Плывет, опасно накренившись боком,

с оборванными в бурях парусами.

Поплыл и звук: в нем бьются обертоны,

колебля мироздания основы.

И голосов нездешних миллионы

плывут в каналах радиоволновых.

Плывет над полем горький запах дыма,

полыни и дождем прибитой пыли…

Минуты тихо проплывают мимо.

И мы плывем. Или уже приплыли?

В тумане

Висит над городом туман,

который день не исчезает.

Чуть дверь откроешь – и в дома

он белым слизнем заползает.

Туман в душе, туман в делах,

туман в грядущем и в кармане…

И кто там знает, что за враг

подстерегает нас в тумане.

Мельница

Полно лясы точить и молоть чепуху —

время веять пришло, отметать шелуху.

Поскрести по сусекам и вычистить дно,

где гниет застарелой печали зерно.

Время бросить прошедшие дни в жернова,

чтобы камни в груди размолоть на слова.

А когда перемелется му́ка в муку́,

именинный пирог из нее испеку.

Центробежная сила

Всякое тело стремится сохранять состояние покоя или равномерного прямолинейного движения до тех пор, пока не подействует внешняя сила.

1-й закон Ньютона

Нарисован очаг, только нет в нем огня.

Я опять на чужом берегу.

Центробежная сила швыряет меня, —

И бегу я из центра, бегу.

На окраине мира нет трения сил,

Притяжения силы слабы.

Но момент центробежный и тут раскрутил,

Запустил центрифугу судьбы.

Вновь по кругу бежать, начинать все с нуля

С каждым новым витком все трудней.

И как тряпку меня центрифужит Земля,

Отрастить не давая корней.

Мельтешат уходящие ночи и дни —

Их пытаюсь ловить на лету.

А когда безопасности лопнут ремни,

Упаду прямо вверх в пустоту.

Перекати-поле

Красота спустилась с неба предзакатная.

Эх ты жизнь моя, калика перекатная!

Перекатываю поле худо-бедно я,

Под ногой скрипит педаль велосипедная.

Скоро осень нам сплетет вуаль туманную,

А зима из хлопьев сварит кашу манную,

Зацветут сады весной, что кипень пенная.

Круг за кругом мерно катится Вселенная.

Ну а я качу себе, куда глядят глаза,

Отпускаю то и дело руль и тормоза.

На дороге от такой моей беспечности

Нарезаются восьмерки-бесконечности.

17 лет

Почему в семнадцать лет

Песня немного грустна?

Из старой песни «О чем плачут гитары».

Как быстротечно время. Тебе уже семнадцать.

Глаза твои – озера, где плещется печаль.

Предчувствуешь, что скоро с привычным расставаться,

И смотришь настороженно в невидимую даль.

Ты стала отстраненной, задумчивой, серьезной,

Хотя и выпускаешь порою коготки.

Я старше, и я знаю, что это просто возраст

И неизбежны приступы досады и тоски.

От боли защитить тебя никак я не сумею,

Ведь каждый в одиночку проходит жизни тур…

«Не надо столько слов, я старше и мудрее», —

Ответишь молча мне сквозь тихое мур-мур[6].

Иду на ты

А давай мы перейдем на ты!

А давай мы перейдем на личности:

Снимем маски, уберем понты

И поговорим без околичностей.

А давай поедем во Вьетнам!

Или в Чили, в Анды, в Патагонию.

Может, Южный Крест поможет нам

Отыскать забытую гармонию.

А давай с тобой на все забьем!

Будем слушать Баха, гладить котиков.

Как иначе выбраться живьем

из дурдома, полного невротиков?

То яма, то нияма

Напьюсь я с горя – горя от ума,

В котором механизм сомненья адский:

Неверующий на слово Фома.

Достанется же ум такой дурацкий!

Платон мне друг, но истина – в вине.

Мы спелись бы, наверное, с Хайямом:

Качались бы у жизни на волне,

Послушные буграм ее и ямам.

Или ниямам. Это вроде путь,

Ведущий к свету, счастью и покою.

Эй! есть там, на подходах кто-нибудь?

Хоть расскажите, что это такое.

Все не так, ребята

Я сверчок и знаю свой шесток

по соседству с хатой – той, что с краю,

где, похоже, мир не так жесток.

Там сижу и пазлы собираю.

На роток накинутый платок

растяну, чтобы прикрыть и уши.

Нынче слово скользко, как каток, —

вывихнуть легко язык и душу.

Все мы – тараканы и сверчки —

лишь в чужой игре 3D-модели.

Мне открыли тайну знатоки:

все не так, как есть на самом деле.

Налегке

только без рук! без неуклюжих прикосновений

только без слов! без пустословных стихотворений

только без шума, без суеты и без истерик

только без драк, без открывания америк

только неслышно незаметно невозможно

только вперед шагать легко и безнадежно

Театр теней

Был ясный день. Вдруг в глубине вокзала

возникла тень. Росла и наползала.

Сгустилась и простерлась на пол-зала,

и на́ пол зала эта тень упала.

Упала тень – и акции Газпрома

упали. Кот свалился с крыши дома.

Упала до нуля температура,

и сервер с дуба рухнул (или сдуру.)

И человек, вступив в границы тени,

упал, ошеломленный, на колени,

роняя кошелек, очки, газеты.

И тенью поглотило те предметы.

Вот падают предметы. Тень роняют.

Кирпич летит, но тень не догоняет.

Движенье относительно и мнимо:

накроет тень – кирпич просвищет мимо

моей ноги, под башмаком которой

тысячелетья, камни, мудрость Торы.

Хожу по ним и о былом тоскую,

и день-деньской роняю тень-теньскую.

Двоичное

(палка-палка-огуречик)

Два огурца, четыре палки —

Эскиз творца наивно-жалкий.

Каракули, халтура вроде…

Но весь секрет – в двоичном коде.

Ведь это ж единицы и нули,

Что в основанье сущего легли.

А копия (в нулях и единицах)

В небесной канцелярии хранится.

Не дай, Господь, пропасть ничтожной пешке,

Не дай спалить и душу и мозги,

На облаке или хотя б на флешке

Спаси и сохрани мои гиги́!

Таблетка

Кошмары, спутанность сознанья, одышка, кашель, тошнота…

Побочных действий описанье займет не меньше пол-листа.

Давленье снизит, это точно: блокатор сердце укротит.

А заодно тебе побочно – цистит, артрит и дерматит!

Две стороны одной таблетки – не разделить, не подсластить!

Душа у тела бьется в клетке, не хочет за проезд платить.

Вся диалектика в таблетке: добро и зло – все в ней одной.

И выпадает, как в рулетке, она случайной стороной.

Двуликий Янус скорчил рожу, злорадно пальчиком грозит:

«Ну что, родной, кататься можешь – моги и саночки возить».

Таблетка свыше нам дается – фатальная, как кармы круг.

Похоже, выбирать придется из сотни зол, а не из двух.

В одной руке держу таблетку, в другой – стакан полупустой

(Наполнен он до половины пессимистической водой.)

Вдруг вижу: в глубине стакана надежды вспыхнула искра́,

Мне подмигнул Двуликий Янус: мол, нету худа без добра.

Ноябрьская прогулка, в такт шагам

Тепло съедают холода,

на лужах ломкая слюда,

под ненадежной кромкой льда

течет вода.

Течет вода, бегут года,

по следу вечного жида

бредет неведомо куда

людей орда.

Гудят под ветром провода,

смердят под солнцем города,

разводят стрелки поезда

туда-сюда.

В преддверьи страшного суда

мир не спасает красота,

и нет опоры – три кита

ушли с поста.

Ночей бессонных череда,

стихов и мыслей чехарда,

фантазий блеск и нищета —

душа пуста.

По кругу звездные стада

плывут, но лопнула узда —

летит, сорвавшись в никуда,

моя звезда.

Давление

Я иду по скошенной траве.

Атмосферный столб на голове.

Тяготение Ньютона

Нависает многотонно —

Меч дамоклов в чистой синеве.

Я ложусь на золотой песок.

Под давленьем кровь стучит в висок.

А в груди грудная жаба

Давит слева, душит справа,

Плющит ребра варварским лассо.

Барабанной дробью шум в ушах.

Бьет давленье, клапаны круша.

И, как черт из табакерки,

Разноцветным фейерверком

Под напором вылетит душа.

Душеспасительное

Еле-еле душа в теле

Трепыхается – бяк-бяк,

Прогрызает в нем тоннели,

Словно в яблоке червяк.

А бывало, что витала,

Не влезала в ворота,

Без разбега ввысь взлетала,

Крикнув телу: «От винта!»

А теперь мозги мне гложет —

Не душа, а паразит!

Ощетинилась под кожей

И живьем сожрать грозит.

Пищи просит живоглотка,

Витаминов для души.

Ничего – плесну ей водки,

Чтобы голод заглушить.

Энцефалограмма

В пустоте плывет

мой бумажный челн.

Он качается

в ритме альфа-волн.

На экране

воображения

Наблюдаю

линий скольжение.

То они спиралью

свиваются,

То ныряют вниз

с ускорением,

То гиперболой

устремляются

В незнакомые

измерения.

То дрожат, вибрируют,

как струна,

На пороге чуткого

полусна,

Разноцветным светом

пульсируя,

Между двух миров

балансируя.

Но чем чаще

волн колебания,

Тем мутней

пути очертания.

И кораблик мой

взял неверный курс,

В шуме бета-волн

растеряв ресурс.

Зеленая фея

Cобираю зверобой и мяту,

Подорожник, клевер, иван-чай.

У соседа вид совсем помятый —

Перебрал намедни невзначай.

На полыни делает настойку.

В той настойке – вещество туйон.

Если на ногах стоит нестойко,

На мопеде едет на район.

Красный светофор ему – зеленый.

Довезет ли пацанам презент?

Не какой-то самогон паленый —

Аристократический абсент.

Жизнь, картина маслом

Белоснежный, голубой,

розовый, вишневый,

Ярко-рыжий, золотой,

синий, бирюзовый,

Хаки, бледно-ледяной,

красно-помидорный,

Бурый, пепельный, седой,

черный… черный… черный…

Спектральное

Каждый охотник желает знать,

где сидит фазан.

Каждый чиновник желает жрать

устриц и пармезан.

Каждый дурак, поднявший крик,

может сойти за вождя.

Каждый живущий верить привык

в радугу после дождя.

Лучший день в году

Александр Емельяненко. г. Москва

Об авторе:

Родился в 1975 году в Бугульме, детство прошло в Челябинске, живет в Москве. Окончил физический факультет МГУ. Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник.

Поэтические книги «Песнь соловья» (2001) и «Уровень жизни» (2015.)

Стихи публиковались в различных журналах и сборниках.

Староста литературной студии «Луч» (руководитель – Игорь Волгин.)

© Емельяненко Александр., 2016

«Пока мне тридцать девять лет…»

Когда мужчине сорок лет,

или распад, или расцвет —

мужчина сам решает.

Евгений Евтушенко

Пока мне тридцать девять лет

(Хоть это трижды по тринадцать),

Еще не действует запрет

На этот звук, на этот вкус, на этот цвет

И на бессонницу моих галлюцинаций.

Пока мне тридцать девять лет

(Пока не наступила полночь),

Я отпихну подальше мягкий плед,

Я распахну окно. И парочка планет

Мне скажет: «Спи! И не мешай нам, сволочь!»

Пока мне тридцать девять лет

(А почему, никто не знает),

Мой кризис притворился, что его здесь нет.

А я нарочно не включаю свет.

И кто кого из нас динамит?

Пока мне тридцать девять лет…

Перегорел ночник. Остался верхний, яркий.

А из калитки мне кричит «привет»

Мой сорок первый, – вероломен, как рассвет

(но счастливы коровы и доярки.)

Пока мне тридцать девять лет,

Еще есть те, кому я всем обязан.

Уже есть те, кто вырос из штиблет,

Кто есть не будет в садике омлет.

И я поэтому беспечен и развязан.

«Молния, – ты, а не я, нарушаешь запреты…»

Молния, – ты, а не я, нарушаешь запреты.

Ты на секунду смыкаешь ненужное с нужным,

То, что пока еще сухо, светло и согрето,

С тем, что ушло побежденным, нагим, безоружным.

Через непрошибаемую атмосферу,

Строгую и серьезную, как Мельпомена,

Ты отменяешь долги, разрываешь оферту,

Меткая, как предательство и как измена.

Слушай, подруга, я вовсе чудить не пытаюсь.

Душно. В траве притаились цикады.

Я – травоядный, я только травою питаюсь.

Можно разок разрядить мне свои киловатты?

После меня все останется так же, как прежде,

Непрошибаемо, правильно и безнадежно.

Пленные выйдут с оружием в новой одежде,

И распластается морось в темнице таежной.

Молния, – я, а не ты, не хочу нарушений.

Дуги смыканий мечу в недоступных широтах,

Где ни припомнить, ни выдумать бед и крушений,

Только таблички висят на дверях и воротах.

День бухгалтера

Сегодня – лучший день в году,

Когда бухгалтер в доску пьяный

Рифмует цифры на ходу

И ждет, пока я подойду,

И не уходит, окаянный.

Ничто не может быть светлей,

Чем мысли у двери главбуха:

Семнадцать тысяч пять рублей —

Билет туда, где потеплей,

Где пирамиды тополей…

А в мире голод и разруха.

Я ехал на перекладных,

Свою осанку искривляя.

А он все съел из накладных,

И грантов ждет очередных

Он от меня, от негодяя.

Я смету с ходу напишу,

И договор с обоснованьем,

И перед ним еще спляшу!

Но что я не переношу —

Их размноженье почкованьем.

Как государству Ватикан

Не задает никто вопросов,

Так на бухгалтера декан

На помощь нашим матюкам

Не бросит полк единороссов.

Но есть один лишь день в году,

Когда ликует справедливость!

Ему все дарят ерунду,

Имея, как всегда, в виду

Его, его неприхотливость.

Имя дочери

В кроватку мир глядит через окно.

А за окном – кружат над парком птицы.

Так имя дочери какое-то одно

Услышать бы. Ведь кто-то обратится.

Ведь кто-то принесет его с полей

И выкрикнет раскатисто и громко.

И долго будет в воздухе аллей

Звенеть оно. И повторяться робко.

Ведь кто-то обязательно весной

Приносит исключительно на крыльях

Все то, что пишут с буквы прописной,

Царапают на кафелях, акрилах.

Мы им насыплем хлеба и пшена.

Пусть птицы принесут нам это слово,

Которое б узнала тишина,

Но распознать затишье не смогло бы.

Когда-нибудь листвой зашелестят

Ветра полей и парка городского.

И паспорта заменят, и сместят

Начальников собеса и месткома.

Так в самые глухие времена

Что делают мыслители ночами?

Придумывают детям имена,

Чтоб дети им на имя отвечали.

«Снегопад, снегопад, снегопад…»

Снегопад, снегопад, снегопад.

Никаких маршруток, никаких.

Человек предан и распят

На крестах улиц городских.

На беду, на беду, на беду

Не бодрит морозец, не бодрит.

Николай встанет на виду

И таких чудес наговорит,

Что у нас отданы долги,

И теперь рождаемость растет.

Не текут краны и мозги, —

Завинтил кто-то и рассек.

И когда вставшая Москва

Выключит моторы – и в дурдом,

Наколю с вечера дрова,

И пойдет по миру Газпром.

Зазвенев, побежит со всех ног

Ручейком в сторону весны

Твой трамвай, твой фонтан, твой звонок,

Твой мотив радиоволны.

Детский роман

Глядеть опять – помрешь от скуки —

На телескопов зеркала:

Чета работников науки

На отдых сына привезла.

Кичились мачты на причале,

И громче всех паром кричал,

Когда сынишка был в начале

Сто раз изученных начал.

В тот день соседей подселяли, —

Мамашу с девочкой, на грех.

Какой-то инструмент в футляре

Они несли с собой наверх.

Хоть маме с папой степень светит

За много важных очень дел, —

Случайны всякие соседи,

Как солитоны на воде.

Хоть в этом мире все предвзято,

И все пошито на заказ, —

Растут морские поросята

И постигают все без нас.

Они увидятся, конечно.

Она сыграет на альте.

Он угостит ее черешней.

Заварят кофе на плите.

Когда болиды пролетают,

И мама с папой спят уже,

Их сын ступени отсчитает

На ненаучном этаже.

Он подойдет к ее порогу

Положит рядышком конверт.

На этом все. И, слава богу!

Какой, помилуйте, ответ?

Черешню обозвали кислой.

И кофе был не высший сорт.

И наши юные артисты

Не доиграли эпизод.

А эпизод второй настанет

Под шорох листьев, в октябре,

Когда он с трепетом достанет

За полкой спрятанный секрет.

Развяжет лоскуты обмотки,

Разложит снова на столе

Некачественные три фотки,

Что все жалели о рубле.

И был здесь адрес. Только кто-то

В блокноте выдрал те листы,

Огородив своей заботой

Все необъятные мечты.

Так эпизод последний, третий,

Заменят маршем на трубе.

А вы бы дали вашим детям

Принадлежать самим себе?

«Хочется свидеться…»

Хочется свидеться.

Стоит задуматься над возрастами,

Стоит из сил или графика выбиться —

Хочется свидеться, в этом еще Мироздании.

Хочется свидеться здесь,

Не только пока мы дышим,

Но и можем на верхнюю полку влезть,

Смотрим в ночь и тишину слышим.

Время лежит напротив, сопит медленно.

Скорость, с которой оно летит, высока.

В той далекой системе, с копейками медными,

Есть по-прежнему речка, и над ней облака.

И за горизонтом, едва заметное,

Наше тихое время мчится от этих грез.

Рваное. Беспризорное. Безбилетное.

Захлебнувшееся от слез.

«Вот опять подморозило…»

Вот опять подморозило,

Вновь потянуло дымком от разваленных труб.

Все стабильно в природе, как в омуте тихом.

Но подуло вдруг с озера,

На котором пыхтит лесоруб.

И летят его щепки на крыши кремлям и барвихам.

Не спеши, мой герой,

Ничего не дается с лихвой и сполна.

Пусть упавшие щепки – легки и пушисты.

Ты еще поменяешь свой строй,

И тебя не прогонит страна,

А не геи, масоны, братва и фашисты.

Были зимы студенее,

Чем городская, сидящая дома, зима.

И хватали шпионов английских по первому стуку.

На распахнутом дерне

Белела военной зимы бахрома

И ровняла могилы и пашни на скорую руку.

У тебя под ногтями —

Развал обретенной тобою страны.

И страна без труда заползает под черные ногти —

Целиком и частями,

Опилками, хвоей сосны.

И вздыхает начальник тюрьмы на излюбленной ноте.

На морозе, ветру ль,

Проредив обихоженный лес

И в кабине знакомясь с уютом, теплом и комфортом,

Ты однажды возьмешься за руль

И отправишься в дальний, но внутренний рейс,

По дороге сигналя в кюветы «мигалкам» и «фордам».

Чебаркульский метеорит

А ведь ты мог лететь и дальше,

Чебаркульский метеорит:

И нигде тебя нет в продаже,

И никто не обматерит.

Я бы мчался до института.

Ты летел бы к своим мирам.

А теперь мы с тобой как будто

Роли путаем по утрам.

Прогремевший по крышам детства,

Непредвиденный, как любовь,

Напугал аппарат полпредства,

Озарил сотни тысяч лбов.

Не дождутся миры иные, —

Ты – в глубинах моих озер.

А к мирам полетит отныне

Неоправданный фантазер.

Мне почудилось на мгновенье,

Что фантазий моих сундук

Осознал свое назначенье

Под твой грохот, твой главный звук.

Все, что важным казалось раньше, —

Словно пара твоих витков.

Люди, головы не пораньте!

Отойдите от косяков!

Поменяемся же местами,

Хоть на считанные часы!..

А тебя из глубин достали

И поставили на весы.

Берлин

Когда солнце пальнет холостыми по окнам Рейхстага

И промчится экспресс, словно копия детской игрушки,

Я качну этот мир, неокрепший усатый салага,

И меня продирает озноб от ступней до макушки.

Когда мне прямо в лоб устремятся копыта квадриги

И стена-голограмма мелькнет за воротами сразу,

Я отдам побежденному немцу остатки ковриги,

И вернувшийся мир мне ответит как «скорость на массу».

Когда я, чтобы дочке купить за границей подарки,

Обегу все берлинские универмаги,

Для меня потускнеют, как в хронике, башни и арки,

И привидятся мне черно-белые флаги.

«Ни строчки и ни слова не писать!..»

Ни строчки и ни слова не писать!

Перун, живя с Поэзией бок о бок,

Не может знать то, что не должен знать.

Нет больше оговорок и уловок.

Поэзия, ты будешь вечно с ним!

Театр твой – театр военных действий.

Свою фуражку носит он, как нимб, —

В Донецке, Мариуполе, Одессе.

Поэзия, я так тебя люблю,

Что, может быть, не выдержу молчанья.

Вот я уже на встречке и рулю:

Успеть, успеть до вашего венчанья!

Но если вдруг убитая строка

Собой прикроет тех, кого прикроет, —

Пусть так и сделает. И после сорока

Меня все это, может быть, устроит.

Эмигрантам

Эмигранты второй волны,

Эмигранты волны четвертой,

Обреченные ваши челны

Уплывают куда-то к черту!

Вам не страшен ни этот шторм,

Ни далеких племен напевы.

Вы несетесь во весь опор!

Я не вижу вас больше, где вы?

Эмигранты различных волн,

Вас нашли и согрели готы.

Ветераны холодных войн

Получили права и льготы.

Капитаны попутных рек,

Вас несет, как и всех, теченье.

Отряхните с подошвы снег!

В чем же ваше предназначенье?

Или, может быть, от меня

Вы храните большую тайну?

Я и впрямь бы штурвал отнял,

Да не годен я в капитаны.

Мне, наверное, не туда,

Как и вам сейчас не оттуда.

А вокруг нас одна вода —

Не бежит никуда, зануда.

В этом море смешалось все:

Обеспеченность и сиротство.

Но одно мы в себе несем:

Есть один незабвенный остров!

Там разобранный эшафот —

Место будущей танцплощадки.

Там не отдан последний форт,

И ростки – посреди брусчатки!

Бабушке

Полустанок с названием «Станция».

Не последний, даст бог, разговор.

Что стряслось бы со мною, останься я,

Отложив суматоху и вздор?

Словно конь очумелый и загнанный

Пробирается к речке и пьет,

Я ищу объездными зигзагами

Просторечное слово твое.

А зима неминуемо близится.

Оторвав календарный листок,

Ты глядишь, как котенок оближется

И залезет на теплый платок:

Оренбургский, а может, воронежский, —

Атрибут настоящей зимы.

Непослушные спицы уронишь ты

И гадаешь, не едем ли мы?

Молодыми кленовыми розгами

Хлещет душу совместный портрет:

«Как же быть, что же делать мне, Господи,

Чтоб не слышать, как кашляет дед!?»

И достав из-под шкапа Евангелие,

Ты читаешь, ловя между строк:

«Мы заштопаем старые валенки,

Мы не пустим ее на порог!»…

Пять минут, и состав мой отправится.

Застилает пурга горизонт.

Ты меня, озорная красавица,

Провожаешь, как будто на фронт.

Полустанок с названием «Станция».

Не последний, даст бог, разговор.

Что стряслось бы со мною, останься я,

Отложив суматоху и вздор?

«Два белых корабля в тумане млечном…»

Два белых корабля в тумане млечном

Себе тихонько плыли, как могли.

Они мешали думать мне о вечном

И закрывали горизонт Земли.

Два белых корабля, еще реальных,

И потому без горести большой

Они меня как будто потеряли

В стране безвестной, доброй, но чужой.

Гудели трубы, трапы поднимались.

Из-за спины глядели сотни глаз.

И мне казалось, что не мы прощались,

А те, кто видел, но не выдал нас.

К ним отрицая всякую причастность,

Я от причала убежал на мыс.

Я час смятенья принимал за счастье

И часть сомнений принимал за мысль.

Окна Интернета

Проходят направления осей

Сквозь карты необъятных географий.

Но лица просветленные друзей

Глядят из Интернета с фотографий.

Заглянешь в приоткрытое окно —

Так много светлых окон в Интернете:

И счастья, и любви – полным-полно.

Нет горя, нет страданья на планете.

И станет ясно: с другом не пройти

Ни часть пути, ни долю этой части,

Когда, земным законам вопреки,

В глаза твои посмотрит он с участьем.

И так непонимающе звенит

Звонок его второго телефона,

Что первый, не колеблясь, упразднит

Все правила и знаки светофора.

Ты выбежишь, земной смущая шар,

Наперерез машинам и трамваям,

Которые увозят и спешат

Навстречу бесконечным расставаньям.

Эллис Айленд

Отдайте мне своих усталых,

бедных и страждущих,

отдайте мне угнетенных, мечтающих о свободе,

пошлите ко мне всех лишенных родины,

всех потерпевших крушение.

Эмма Лазарус, надпись на Статуе Свободы

Я потому не выглядел жестоким,

Что не порвал у шхуны паруса.

Я покидаю город Токио

И направляюсь в небеса,

В которых солнце не померкнет

И не закатится совсем.

А море ждет меня в Америке,

В одной прибрежной полосе.

С утра гудят паромы с баржами,

Атлантику преодолев.

«Я не из бедных, я из страждущих!» —

Кричу я клеркам, обнаглев.

«Не пустят!» – волны зароптали.

«Не пустят!» – вторил им причал.

Но Эллис Айленд

Не знал подробности, детали

И промолчал.

Я потому не выглядел растерянным,

Когда двух вывели на плес,

При мне раздели и проверили

И утопили в море слез,

Что, несмотря на бутафорию,

Себя я вижу на земле,

Где из Нью-Йорка в Калифорнию

Скачу в залатанном седле,

Где по дороге поезд медленный

Давно ограбил и сбежал.

То гильотинами, то петлями

Азарт резвился. И визжал.

Вот так, мой бдительный дневальный!

Готовь еще один настил!

Но Эллис Айленд

Не оценил мой дух скандальный

И пропустил.

Восточное

В этом море есть остров, хранящий сокровища.

В этом солнце есть пятна, которых нам не сосчитать.

И, наверное, в жизни нам важен лишь плотник и кровельщик,

Чтобы строить плоты и сгоревшие крыши латать.

Я ни тот ни другой, и, наверное, нет бесполезнее.

Но плыву я по морю и солнце прикрою рукой.

Все, что я отыскал, – это длинное тонкое лезвие,

Чтобы резать и резать наш сон и покой.

От сегодня до завтра – отель и гостиница.

От вчера до сегодня – общага, отель.

Я пират, я прожженный, законченный Стивенсон,

Несмотря на прогноз: минус тридцать, метель.

Я гляжу на листву – ни метели, ни минуса.

И девчонка из бара поет на чужом языке.

Я невинен, как прежде. Нет, я теперь innocent.

Я достигну нирваны, а попросту, буду в тоске.

И ни шторм, ни тромбоновый выгнутый вычурный раструб

Не сыграют на нервах и не растеряют талант.

Мой прощальный мотив зазвучит, запоет, словно «здравствуй».

Только здравствуй, мой милый, мой дивный Тайланд!

Нет ухода от нас. Нет прихода за нами.

И нет счета оставшимся солнечным дням.

Только кони несутся. И где-то цунами

Развевает загривки и мчится, подобно коням.

«Две невидимки в «Одноклассниках» столкнулись…»

Две невидимки в «Одноклассниках» столкнулись,

Расшибли лбы и сели где-то рядом.

Проблемы перпендикулярных улиц?

Вперед, вперед по кочкам и корягам!

Опять придется продлевать аккаунт,

Пока не заживут ушибы.

За это время в Лету канут

И те, кто умерли, и те, кто живы.

Ах, если сразу все до мелочей продумать,

То без аварий можно двигаться по кругу,

Надолго запасти продуктов,

И порознь заходить друг к другу.

И в этом круге нет конца и нет начала,

И середины нет, откуда

Мы все видны, когда ночами

Мир одеялами укутан,

Где наши души – инфракрасные бинокли,

Где подорожники срывают на тропинке

И разъезжаются на север, на восток ли

Две невидимки, две невидимки.

Когда уходишь ты

Есть девушки наивнее, чем ты.

Они, как в детстве, заплетают косы,

Таинственно боятся темноты

И задают серьезные вопросы, —

Есть девушки наивнее, чем ты.

Есть чувства неизведанней любви.

Они меня, конечно, не коснутся.

Я для тебя – случайный визави,

С которым – ни сойтись, ни разминуться, —

Есть чувства неизведанней любви.

Есть нечто безнадежнее мечты,

И звук тревожней, чем гудок вокзальный,

Но, как ни бейся и ни жги мосты, —

Нет пустоты бездонней и печальней,

Чем пустота, когда уходишь ты!

«На электрички мне смотреть неинтересно…»

На электрички мне смотреть неинтересно, —

На тепловозы я смотрел бы целый день,

Когда старается заряженное ретро,

А не проносится, как бешеный олень.

Я так хотел бы, чтоб с восходом, а не в десять,

Меня будили петухи и комары,

И чтобы выжили в Америке индейцы,

И чтобы ножны были вместо кобуры.

Но безвозвратная, как жизнь, одноколейка

Тому и рада, что назад дороги нет.

И я проследую по ней без сожаленья

И без сомнения, что это рудимент.

И все же важно, чтобы медные монеты

Всегда чеканились. Но чтобы на углах

В киосках были лотерейные билеты

Для достиженья благ.

Небо

Юлия Ловыгина. г. Челябинск

От автора:

Мне утро однажды расскажет о чем-то забытом,

О влажной скамейке во дворике старого дома,

Где солнечный зайчик дрожал на ладони раскрытой

И мир представлялся таким же, как он, невесомым.

© Ловыгина Юлия., 2016

На крыши опустились облака

На крыши опустились облака,

И небо льнет к земле, забыв о звездах.

Приходит вечер в дом издалека,

Приносит куль воспоминаний пестрых.

И мысли не боятся простоты,

И с дерева слетевший лист осенний

Покажется не знаком пустоты,

А важной частью плана по спасенью.

Когда прокапают минуты

Когда прокапаны минуты

и в кровь вливается реальность,

мир обретает почему-то

иную суть, другую крайность.

Так кубик, падая на ровность

и замерев на тонкой грани,

нам демонстрирует готовность

и осчастливить, и изранить.

Но через миг уже все точки

расставлены без оправданий,

оставив прошлого кусочки

как ящики для подаяний.

Город

ломаная-переломанная,

сросшаяся – не видно трещин,

по улицам незнакомым

бредет уставшая женщина.

не чувствуя сырость и холод,

не видя ни смысла, ни цели,

идет сквозь огромный город,

в котором не окна – щели,

в котором не двери – бреши,

в котором упасть – погибнуть,

а выживет – сумасшедший,

которому корку кинут.

никто не спасет из встречных.

дойдет до тепла – жить будет.

на улицах бесконечных

следы не дошедших судеб.

Виражи

подожди удержи виражи этажи

за ветрами спеши на любовь ворожи

разрезай рассекай раздвигай эту жизнь

улетай уносись над лесами кружи

замирай уползай за границы за край

если нужно держи если можешь спасай

отдавай отнимай отпускай отрывай

раздражай расцветай из разломов вставай

замани уведи увлеки укради

не вини не проси не жалей не суди

освети отрази отогрей среди льдин

разбуди этот мир и себя разбуди

Дождь

Бирюза проникает сквозь серые низкие тучи.

Оказалось, что птицы тревожились в небе к дождю,

И мелодию ливня нагревшийся воздух разучит,

Убавляя звучащий в рассветном тумане ноктюрн.

Замедляя шаги, на мосту остановится кто-то,

Выпадая из общего ритма мелькания ног,

И услышит, как плачет вверху саксофон небосвода,

Растворяя слезами нависший над городом смог.

Небо

А небо, как жираф, все в пятнах облаков,

О чем-то думает, укачивая солнце,

Негромко напевает песнь степных ветров

И ждет, когда луна над озером проснется.

А небо, как река, течет куда-то вдаль.

За горизонт летят, чтоб возвратиться, птицы.

Уставшие от суматохи города

Затихнут до утра, им птицы станут сниться.

А небо, как судьба, все в тайных письменах,

В нем зашифрованы былины и молитвы.

И перемешаны эпохи, времена,

Стихи и музыка в подлунности разлиты.

И небо, как ладонь, протянется к тебе,

Когда посмотришь вверх и помолчишь о чем-то.

Простор, покой, любовь и высота небес

Способны сделать из бродяги звездочета.

Из дождя

Я сегодня опять состою из дождя,

Из прохладной прозрачности капель летящих,

Отражений, по водным потокам скользящих,

Открывающих смысл наступившего дня.

Я ловлю зазевавшийся солнечный луч,

На цвета распадаясь, он радужно гнется,

Через миг бесконечного неба коснется,

Выпуская проснувшийся свет из-за туч.

Кот

В стране, где жизнь идет наоборот:

Зимой – дожди, а летом – гололед,

Жил говорящий по-английски кот,

Ходил по крышам задом наперед.

С конца читать газету начинал,

А умывался лишь по вечерам,

Стихи смешные кошкам сочинял,

Играл на саксофоне по утрам.

При галстуке и с маленьким зонтом

Гулял по парку, напевая блюз,

И поиграть с неправильным котом

Мечтал на праздник каждый карапуз.

Он иногда приходит к нам во сне,

Приносит сладкий сыр и теплый снег,

Подмигивая весело луне,

Мурлычет сказку о своей стране.

Городской смог

Я знаю, как город болеет от плотного смога,

Как небо становится серым, а солнце – скупым.

Застанет врасплох принесенная ветром тревога,

Окутает, словно откашлянный трубами дым.

Покажется в сизом тумане – потеряно что-то.

Быть может, мечта, а быть может – затертый медяк.

Я что-то ищу за ближайшим крутым поворотом,

И город, не любящий смог, понимает меня.

Тишина

Я в тишину уйду, как в океан

с приливами, несущими покой,

и выдумаю свой меридиан,

пересекающий теченья под водой.

Там буду плавать вдоль земной оси,

нырять вдали от посторонних глаз,

качаться на волнах, по дну скользить,

как самый настоящий водолаз.

Все то, что беспокоит и гнетет,

пройдя сквозь кожу, смоется легко.

Прибой баюкать будет, как дите,

и уносить от мыслей далеко.

Тысячи лиц

Тысячи лиц день бросает в лицо,

Взгляды пустые среди пустоты —

Кольца поменьше в большое кольцо.

Страх опускаться и страх высоты.

Но в переходах не выискать вход,

Выберешь выход, и выбора нет —

Только наверх, только солнце спасет —

Яркий закат и неяркий рассвет.

Маленький ежик

Можно прожить без мечты и дороги,

Если боишься идти.

Маленький ежик стоял на пороге —

Вот и начало пути.

Лисы и совы, туманы и грозы —

В мире препятствий не счесть,

Но над дорогой мелькают стрекозы,

Карта и яблоко есть.

Ежик на гору взобраться мечтает,

Чтобы найти в вышине

Домик, в котором звезда обитает —

Та, что он видел в окне.

Он ей рассказывал сказки ночами,

Он посвящал ей стихи.

Вот узелок небольшой за плечами,

Ждут вдоль дорог лопухи.

Самый счастливый на всем белом свете,

Выбравший путь непростой,

Слушая сердце, сквозь ливни и ветер

Ежик идет за мечтой.

«Слышишь?..»

слышишь?

где-то плачется дождь…

спишь?

или рассвета ждешь?

луч

лунный вползет в окно.

ночь

словно из снов полотно.

мысль

ветер срывает в даль.

смысл

будто в песок вода.

Бело-черное

И падал снег на злые города,

Переворачивая мир как в негативе,

Неровные следы вели туда,

Где исчезали тени на картине,

И только белый цвет по нервам бил.

Лишь черный кот спасал от наважденья —

Один в краю разлившихся белил,

Был смыслом гениального творенья.

«Человек качался на луне…»

Человек качался на луне,

Как на желтом маятнике неба.

Забывая обо всем во сне,

Он нырял под звездопадный невод.

И смеялся весело, когда

До созвездий доставал руками.

А внизу мерцали города,

До краев заполненные снами.

Не стучусь

Не стучусь в закрытые двери,

Не иду туда, где не ждут,

Не устала в лучшее верить,

Не люблю без ламп темноту.

Не стремлюсь легко и без цели,

Не ценю ни обух, ни плеть,

Не сменю глубины на мели —

Не хочу о чем-то жалеть.

Где-то

Мажет белым по синему лето

Над пейзажем зеленого цвета,

И над цвета асфальта дорогой

И гуляющей пегой коровой.

Я иду в середине картины

В желтом платье, с цветами в корзине,

Между прошлым и будущим где-то,

И мне вслед улыбается лето.

Про йети

Где-то там, на далекой планете,

Где пять солнц и зеленый закат,

Проживают суровые йети,

Они шишки и камни едят.

На земле засыпают холодной,

Просыпаются утром в снегу,

Умываются жижей болотной,

А потом добывают еду.

Но родился один – не суровый,

Очень нежный, пушистый, смешной,

Был не серый, какой-то лиловый,

Романтичный и с доброй душой.

Вечерами сидел над обрывом,

Где какие-то знаки чертил

На камнях, и казался красивым

Ему в небе рисунок светил.

Что же делать с ним? Йети не знали.

Не такой, как другие, чужой.

Головами сурово качали

И считали ошибкой большой.

А лиловому все было нужно

Рассмотреть, отыскать и понять,

Когда спать уходили все дружно,

Оставался один – рисовать.

Но таким ощущал одиноким

Он себя под огромной луной,

Что рассказывал звездам далеким,

Как всю жизнь представляет иной.

В ней гуляют лиловые йети,

Обожают они рисовать,

И сидеть на камнях на рассвете,

И о чем-нибудь вместе мечтать.

Только звезды его понимали

В этом сером суровом краю,

Как могли – в темноте утешали.

Уходил он в пещеру свою.

И частенько на каменном поле

Шевелилась лиловая тень —

Размышляя о собственной доле,

Грустно йети бродил целый день.

Что-то странное вдруг промелькнуло

У далекой холодной реки,

Фиолетовым цветом качнулась

Тень вторая. Всему вопреки

Оказалось, что есть и другие

В сером мире цветные друзья,

И они, как и он, «не такие»…

Расставаться отныне нельзя!

…Где-то там, на далекой планете,

Где пять солнц и зеленый закат,

Непривычно-лиловые йети

На камнях до рассвета сидят.

В окне

Метался снег под светом фонаря,

Окно вмещало лишь фрагменты крыш.

Вечернюю картину января

Накрыла неожиданная тишь.

Причудливые тени на домах

Переходили в неба темноту,

Пустынно было в маленьких дворах,

Снежинки только жили на свету.

В привычной повседневной суете,

Вне времени, как будто в полусне,

Рассказывал земле о красоте

Слетающий с небес бесстрашный снег.

Весеннее утро

Светило солнце, согревая утро,

Весны капризы путали прогноз,

И запахи цветочные как будто

Шальные сны разбуженных стрекоз

Кружили в воздухе, манили в дали

Пустынных улиц, сонных площадей,

Где над асфальтом бабочки летали

И радовал беспечный смех детей.

Все было так непросто, непонятно,

Казалось, что текут секунды вспять.

Менялся мир, и золотые пятна —

Кусочки солнца, можно было взять

Руками, протянув ладони к небу.

Горячий кофе в уличном кафе

Согрел немного там, где быль и небыль

Слились случайно рифмами в строфе.

По тем местам вот так же кто-то бродит.

Сейчас другое небо надо мной.

Но в жизни у всего, что происходит,

Есть привкус той весенней мостовой.

Поверхность

Андрей Большов. г. Обнинск, Калужская обл

От автора:

Родился в 1972 году в городе Обнинске Калужской области. По профессии музейщик. Главные увлечения – путешествия и поэзия.

Здесь представлено несколько стихотворений из сборника «Поверхность», опубликованного в Интернете. Оговорюсь, что никогда не считал себя поэтом в высоком смысле, и не претендую, пишу иногда, от случая к случаю. Тем не менее поэзия, как своеобразный камертон, с юности звучала в моей жизни, наиболее полно отвечая волнениям и порывам лучших, ярких дней и оставаясь опорой и стрелкой направления в трудностях и исканиях. Последнее время у меня все настойчивей возникает чувство, что если я так и не подведу хоть какой-то итог этим живым движениям души, то в конечном счете солгу. Имеется в виду самому себе. Это чувство и явилось главным основанием предложенной публикации.

Спасибо всем!

© Большов Андрей, 2016

Одиночество

Мне не осталось ничего,

Чтоб одиночество усилить,

Оно бежит моих усилий,

И собирает торжество,

Где, поручаясь красоте

Твоей, я жизнь беру другую,

И ей тревожусь и люблю я,

К иной склоняясь пустоте.

Язычник

У галки глаз зеленоватый,

И отраженье на снегу,

Согласно тусклому зрачку,

Души колючей, крючковатой.

Чего еще в твои глазницы

Вода и хвоя соберет?

В затоне темном птицы, птицы —

Недолгий взмаховый полет.

И там, отступник-наблюдатель,

(Пока боюсь тебя спугнуть),

И я стою, птицегадатель,

И мне грозит покатый путь

В век двадцать первый, в обращенье

Законов, зим, имен, людей,

И вот над городом в крещенье

Тринадцать белых голубей

Взлетели справа по стремнине

И держат выше, все туда,

Где неба огненно и сине

Прозрачна льдистая слюда.

Так, опершись на подлокотник

Искать в стеклянно-голубом,

Опять присел на подоконник

Неловкий галочий фантом,

Качнулся, юркнул тусклым взглядом —

Дразнить весной, накликать бед,

Слова и снег вплетая рядом

В четырехпалый частый след.

Слуги тишины

Дао, которое может быть выражено

Словами, не есть постоянное Дао…

Лао Цзы

Я наблюдал, как теплые вагоны

Бросают в воздух клочья злого дыма,

В любые дни, трудны и незнакомы —

Я наблюдал бегущие картины —

Нас жизнь гнетет, счастливит, хороводит,

И точно так же опытность приходит.

Меня влекла стремительная дико

Воронка вожделений, слов, попыток —

Настойчива, тревожна, многолика,

Желаема, губительно открыта.

Мы ждем ее удушья и восхода,

Но месяцы теснят один другого…

Опять весна внезапно наступает,

Теряется и всходит постепенно.

Я это наблюдал, но временами

Я находил чего-то неизменным —

Тончайшим, чутким и неуловимым,

Но твердым вместе с тем неумолимо,

Чем обладает наше восприятие,

В чем смысл и радость скрыты и хранимы,

И нашим чувством, словом и понятием

Оно одно и было бы ловимо,

Но наши чувства, вежливы и сжаты,

Теряются в толпе рукопожатий.

Закон и зов – настойчивый, кромешный,

Для глаза и сознанья трудноватый —

Запечатлен на внутреннем и внешнем

Движенья Духа проблеск смутноватый —

В ближайшем скован, в дальнем – выше, легче…

В нем след Творца, оставленный на вещи.

Его стерег один китайский старец,

«Дао» ему мелодии играло,

Светило, колдовало, содрогалось,

Водило кругом, больно задевало,

Но растворялось дымкой над горами,

Когда он находил его словами…

Он узнавал – оно невыразимо,

Чтоб оставаться в чем-то постоянным,

Непонятым, тугим, неисказимым,

Нам поддаваясь скрытно и невнятно.

Так в час открытья чувствуешь притворно,

Что тишина как будто бы покорна.

Так, прикрываясь мягкостью ранимой,

Уводит нас гармонии начало.

И мы идем, звучаний пилигримы,

И черный космос слушаем ночами.

Дорог и лет пустынны перегоны.

Взлетает дым, взметают снег вагоны.

Слова

Слова, не собранные смыслом,

И смысл, теряющий слова,

И жизнь, как ласточка, повисла

Над мыслью и пока жива,

Летит, и рыхлый снег не тает,

И крылья чувствуют края,

Как будто знает, что сгорает,

И обнажается земля.

А в ней все теплое, простое

Глубоким сковано огнем,

Дыханье неба искровое

В дыханье сдержанном твоем,

И я пойму, что одиноко,

И зря так бережно люблю,

И мне останется забота

Растить поэзию свою.

Давнее

В прихожей гуще, туже толкотня —

Протиснувшись, сапог не застегнуть.

Скатиться вниз – перила загремят,

Последнюю курнув, еще шагнуть

В ночной провал с беззубым ветерком,

Где минус пять мигает на табло.

И постоять на холоде пустом,

Прогорклый март вдыхая тяжело.

Дурной хмелек, нелепое житье,

Окаменевшей площади озноб.

В квадратных окнах тесное жилье,

Где деловито маленькое зло.

Речной долины низкий котлован,

Невидимая тяжесть между льдин…

Глубокий, рыхлый вылезет туман,

И половодье двинется за ним.

Щербатые по полю огоньки,

Озябший, вялый, стонущий покой.

Остановился город у реки

Раздробленной асфальтовой плитой.

Среди пробивших трещины лесков

Искрит метеовышки головня,

В развалы толстобрюхих облаков

Ночные смены трубами дымят.

Поблекших звезд открылась кутерьма,

Проталин черных вытянув следы,

Здесь, как гробы, завалены дома

Сыпучими горстями темноты.

Отходит хмель, повымерзнув всерьез.

Тропинка лесом к улицам ведет.

Теплеет, как и передал прогноз.

В долине мглистой скоро рассветет.

До дому час усталого пути,

Поспоришь с заедающим замком

И будешь спать до сумерек почти,

Потом по новой – в гости вечерком.

Лето 90…

Мы бродили по воде майского асфальта.

Синеватые, в глубине шевелились водоросли.

Голый проселок невдалеке и вовсе переливался,

как песчано-каменистое дно неширокой чистой реки.

Тучные облака тумана отдавали ночную влагу

прибрежной траве.

На подоконнике с ногами

Сидишь, и небо за окном

Тускнеет в деревянной раме,

Пестрит в проеме угловом

Потрескиваньем старой пленки,

Шероховатое панно —

В заре вечерней профиль тонкий,

Мое любимое кино.

Рос рассвет, и в душный полдень

Перебраться не замедлил,

Постепенно, впрочем… Помню,

Что, рассвета не заметив,

У реки в тени под дубом

Вновь проснулся на траве я.

Ты сказала: «С добрым утром!

Двинем в город за портвейном?»

– За портвейном? – За портвейном!

– Не хватает двух рублей нам.

– Не такая уж и жуть,

Столько можно и стрельнуть.

Волосы в траве, шнурки

Все развязаны… С реки

По дорожке, где осины,

Полчаса до магазина.

Мягких листьев сочный цвет,

Разговора будто нет,

Пыль с колес и труд шагов,

Никаких ненужных слов.

Точно судорогой вдруг

По лицу скользнет испуг,

Гадкая болезнь твоя

Прогрессирующая…

Бродим сутки или трое?

Если хочется согреться,

Обернись речной водою,

Чтоб остановилось сердце,

Осознав, но не поверив…

Ключевой студеной раной

Нас омоет низкий берег

С первым солнцем и туманом.

Если нужен мелкий рубль,

Заберем его со взломом,

Где дома бетонной грудью

Над зеленым частоколом…

Неожиданное счастье,

Половину дня наполнив,

Костенеет, замещаясь

Пустотой, тревогой, болью,

Шумом поезда, дорогой…

Комнатушка у вокзала,

Стол, кушетка, чай холодный.

Все равно, что ты сказала.

Тяжело ложится сумрак,

Дрожь неловкая по телу…

Ничего нельзя придумать,

Ничего тут не поделать.

Ветер пыль шальную крутит.

Сахар в лужице растаял.

До зимы тебя не будет.

Я устал… Я уезжаю…

Покачнулся потолок,

Смотрят тени из углов,

Из-под шкафа недалече

Смотрит мертвый человечек…

В стены, в пол – кто там стучится?

Сквозь стекло большая птица

Входит, в голову клюет…

Вместо глаз пунцовый лед.

Гадкая болезнь твоя

Прогрессирующая…

Сны

М. К.

Сны твои – движенье вод,

Теплый пасмурный восход,

Голос ветра и травы,

Обращение на «Вы»,

Летний дождь, высокий свод.

Брызги вспененной реки,

Зелень с дикими цветами,

Берега да островки…

Небо близкое и память —

Блики вспененной реки.

Свет текущий изнутри

Сквозь лицо, живот, ладони,

Приближенье, вздох зари —

Рвется парус… лодка тонет,

Пыль луны. И хоть умри.

И другой далекий свет —

Чей, откуда? – Я не знаю,

Судьбы, время, ход планет

В нем живут… и воскресают.

…В круге вод далекий свет…

Встреча

Ветерок апреля

Полыхнул по жилкам

Помолчал у двери,

Он когда-то жил там.

Две заслонки, пепел,

Старый мох на крыше,

Из калитки этой

Он когда-то вышел.

Вдаль текла тропинка,

Суетились птицы,

Соком утра зыбким

Наливались листья.

Но казалось в тот раз

Выпал день напрасный,

Зря он видел образ

Дальний и прекрасный:

Лоб высокий, локон,

Отдых у колодца,

Полдень глаз зеленых,

Чаек, блики, сосны…

В камерах предсердий

Стылой непогодой

По размытой тверди

Потянулись годы.

Снег лежал, как пудра,

Вяло тлел окурок,

Наступало утро,

Приближался сумрак,

И опять в истоме

Облака горели,

Шли по аксиоме

Рядом параллели.

Вышел срок, и сдулись

Хляби грозовые,

В перекрестках улиц

Сходятся прямые.

Днем февральским серым

В городе огромном

Давний образ светлый

Стал лицом знакомым.

Вечер

Вечер, влажная прохлада,

Тихий свет из темноты.

Разговора нет. Не надо

Долгих слов и тем, но ты,

Но ты тем… Но ты беззвучье

Нот и тем укрыв в листы,

Нотой темноты зовущей,

Но ты нота темноты.

Бертрамка

Дорогой Ане, лучшей моей попутчице:)

Полдень в дремавшей дубовой листве

Вспыхнет попутно внезапному ветру,

Малый огонь разойдется в золе,

Тень увеличится по сантиметру,

Вновь отделив от великой звезды

Тьмы перешеек, чтоб с мерой обратной

В ночь возвратиться, поставив мосты,

Выложив улицы вкрадчивым камнем,

Полупрозрачным от прожитых лет,

Всполохом лунным рассеянных в выси…

Век восемнадцатый, газовый свет

От фонарей отразится на листьях.

Утро. Деревня. Визжит порося,

Ходит телок да толкутся ягнята.

Лязгнули петли – соседский пацан

Вышел смотреть, как играют котята.

Луж подсыхает вчерашний кисель,

В воздухе теплом искрятся пылинки,

Слышится гуд – толстый увалень шмель

Тельцем мохнатым сгибает травинки.

К верху – от дамбы идут колеи

Верным путем, хоть и долгим, объездным,

Скрыв перелесками поле, да и

С ним экипаж, тоже в город – проездом.

После дождя посвежело, легко

Кони бегут, быстро сохнет дорога.

Двор постоялый, обед, молоко.

Снова колеса скрипят вдоль отрога.

Смех из окошка, веселый мотив

Вдруг зазвучит, снова смехом прервется.

Тихих предместий покой захватив,

К старой столице карета несется.

Вот городские ворота, гербы

Знатных фамилий, соборная площадь,

Шпили и своды, раскат мостовых

В стрельчатых арках великих из зодчих.

Мост королевский с распятьем, дворец,

Улиц изломанных вспять переходы,

Стены домов в красноватой листве

С темными жилками, черные воды

Плавной реки где-то ниже, огни

По берегам да рыбацкие лодки,

Парк на горе, и усадьба под ним,

В теплой тени на пологом пригорке.

Затемно там, у железных ворот,

Остановилась карета устало,

Сонный привратник очнулся, и вот

Пламя свечей колыхнулось по залам.

Теплой гостиной мерцающий свет,

Стол и уют дружелюбных хозяев,

Ужин, вино, тут и ожил кларнет,

Скрипка и флейта опять зазвучали.

Говор неспешный, фагот, клавесин —

Звуки и тени в ночной анфиладе

Замерших комнат. Он вышел, за ним

Вышли и все – постоять на прохладе.

Вынесли свечи. Недолгий подъем,

Стол и скамейка из цельного камня…

Под новолунием со скрипкой вдвоем

В темени чуткой обрывками пламя.

Век двадцать первый, «Airbus», перелет.

Теплый сентябрь. По буграм и оврагам

Берегом Влатвы в погожий денек

Красными крышами греется Прага.

Следом и ночь, и патлатая мгла

Над фонарями окружно повиснет.

Так и идут, до заката, до тла,

Толстые стены сквозь теплые жизни.

Ветра порыв, от разорванных туч

Пятна рябят по холмистым равнинам.

Старые стены лишь камень и глина?…

Нотный стол, скамейка, рассыпающийся луч.

После пожара в музейном комплексе Большие Лядины

Когда-нибудь ты оборвешься, жизнь,

Затертая в покрытии напольном…

Откройся же с зарею в мире дольнем,

В ее сиянье новой окажись!

Как ветхий мост, земли худая плоть.

Хрустят секунды, пусто на манеже…

С издевкой отвергая злую новь

И прячась от нее, бежим за ней же?

Смиренья круг – всегда тяжелый круг —

Со скрипом повернется без возврата,

Но новый день, как жернов, сильных рук

Попросит и покатится на брата.

В пустыне тлеет хмурая заря,

На скалах сумрачных, по ледяным громадам,

Где в снежной пыли облака парят —

За дальностью неразличимо взгляду…

У нас все то же солнце, только дым

Над съежившимися повис домами,

Он так давно болеет городами,

И близок он, и глазу различим.

За дверью стук. Уже взорвалась разность?

Стук топоров в громоотвод кручин —

Мир скорчило в глухом паскудном спазме

И вытошнило в общий магазин.

Мы топчем землю, как больную грудь.

Еще недавно церковь с колокольней

Лесному краю были мир и путь

И канули пожарищем безвольным.

Сухой гортанью хоть и побожись

Во граде суетном на торжище престольном…

Куда, каким теплом вернется жизнь,

Затертая в покрытии напольном?

«Лучшее – тишине…»

Лучшее – тишине,

Близкое – облакам,

Хрупкое – в каждом дне,

Теплое – городам.

Выйти на лед без глаз,

И удержать весну,

Дышишь легко, на раз

Рыбой прильнув ко дну

И прижавшись к камням.

Не торопись, ложись,

Словно в твою беду,

Видишь, я вышел в жизнь.

Только чего же я,

Нет никакой беды,

Шепотом поезда

Сглаживают следы.

Есть череда миров

И успокоенный свет,

Есть суета дворов

И голоса планет,

И огоньки под водой.

Вялой листве – былье.

Так хочется, чтобы Бог

Всегда-всегда был с тобой.

Жизнь огромна, и в ней

Я ведь легко отдам

Лучшее – тишине,

Теплое – городам.

«Здесь все напоминает о тебе…»

Здесь все напоминает о тебе —

Река, и лес, темнеющий в просветах,

Короткий дождь, шумевший по реке,

Подсохший берег, середина лета,

Деревня за холмом невдалеке,

Ангар, набитый прошлогодним сеном,

Куда бежим от ливня налегке,

Успев купить для ужина консервов,

Гремящий сток по жестяной трубе…

Сырые ветви в линиях руки

Грунтовок синих сходятся полями

Ладоней с опускающимся небом,

В котором бьют сквозь скалы родники

Прохладным тихим травяным побегом,

И дымный горизонт проникнут тайной,

И в лужах снова быстрые круги

Закатной степи, яркой и бескрайней,

И путь лежит изгибами реки.

О сколько счастья кроется в ходьбе!

Здесь все напоминает о тебе —

Прохлада стен и светлая поверхность

Уютного протертого стола,

Окошко теплое с прозрачной занавеской,

Склоненная так мило голова

На две секунды ближе к монитору,

Два бутерброда, оолонг, халва,

И скромность, и какая-то безмерность

Происходящего, замершая у входа

В простую кухоньку, как в вечность, где вода

Живым ручьем струится по полянам

Больших цветов, теней и сочных трав,

Плодов, созревших в солнечных туманах

По островками меж вековых дубрав

В песке и зелени, – да просто из-под крана;

Гудки охрипшей трубки в проводах,

Билеты прошлогодние в карманах

Забытой сумки или пиджака,

И типовой застройки панорама —

Кирпичных Выемок, вечерней Битцы, где

Весенний парк напомнит о тебе…

И гулкий стук по трещинам пустыни,

Сбегающим куда-то в глубину

Сокрытого от взора, где и ныне

Тот тихий свет, искрящий на ходу

Огульной, с виду мертвой полной ночи,

Теряющей последнюю луну

В разбитом бурей черном ветхом коче,

Глотающем тяжелую волну

Сквозь низкий борт в уже спокойном море —

Тот ровный свет… И вот, светает вскоре.

Где этот край, что это за земля?

Вот малый плач предел ее нашел —

Ни шума поезда, ни голоса, ни дня,

В пустые створки кто бы ни прошел,

Ни гама птичьего, ни колоса, ни слова,

Ни потерявшегося корабля.

Лишь новизна созвездия простого,

Да тихий свет созвучней стал душе

В ночном движении воздуха лесного,

В предутренне мерцающем ковше

В размытой мгле. В тепле, в живой судьбе

Все так напоминает о тебе.

К Прощеному воскресенью

Слова уже лишние, лишние все,

Это я знаю – молчу.

Но есть еще искорки на росе

И поворот к ручью,

Движенье крыльев и голоса

Веселых утренних птиц,

Дорожка к дому и на вокзал

Возле дачных границ,

Гул проводов, переходов плеск,

Переливы аллей

Праздничных парков, и вдруг в костре

Потрескивание углей.

Брусчатку площади, гул метро,

Чехарду мостовой,

Чугунные люки, куда текло,

Турникет проходной,

Голых домов дождевой налет,

Их огни по ночам,

Дворнягу, ступающую на лед,

Весь застывший причал —

Всех их я тихо хочу попросить,

Чтоб до тебя донесли

Неслышное слово одно – прости —

С черных ветвей, с земли.

Слово от тихих твоих шагов,

И от приятных ветров,

Слово от падающих снегов,

И от бегущих вод.

Слово от темной пустой глубины,

Которую ищет свет,

Слово с другой стороны луны,

Слово, которого нет.

Слово от тайны, от всей смурной

Непонятной души —

Не говори, не ходи со мной —

Просто дыши.

Как же подолгу горят облака

В первые дни весны.

Вагоны гремят и скользят назад

По стеклу, до стены,

Серыми каплями на простор

Талый и ледяной

Катят и стынут, но как же тепло

Рядом с твоей рукой…

Вот просквозил ветерок, и потух

Где-то над тем ручьем,

Будет легко, все одно из двух,

И шагнул за лучом.

Сэр Питер Бург вас приглашает в гости!

Светлана Кащук. г. Санкт-Петербург

От автора:

Родилась и живу в Санкт-Петербурге. Окончила школу, музыкальную школу в г. Гатчине Ленинградской области, затем – дефектологический факультет ЛГПИ им. Герцена, работаю в детских учреждениях. Свободное время посвящаю семье, активному отдыху и нескольким хобби, благодаря которым все это у меня есть, а также – есть интересное и вдохновляющее общение в социальных сетях.

Тем не менее: «Верно в старой песенке поется – незачем турецкие края, с сердцем в унисон навеки бьется Балтика янтарная моя; питает вдохновение – Петровская фортеция, какой там Рим сиятельный, какая там Венеция!»

© Кащук Светлана, 2016

«Сэр Питер Бург вас приглашает в гости!..»

Сэр Питер Бург вас приглашает в гости!

Вы взяли трости?

Коль вы беспечны – после не взыщите!

и зонт ищите.

Уместна шляпа, туфли без изъяна,

вернетесь… рано!

Внимать канве крылатых выражений

влечет вас Гений.

Он даст сполна потерь и обретений,

и несть сомнений.

Снесет Борей бедовую лодчонку,

садись, девчонка!

Сэр Питер Бург вас приглашает в гости.

Белая Ночь на Фонтанке

Причитала над Фонтанкой дама Ночь дезабилье,

обронила Ночь в Фонтанку драгоценное колье,

обронила не подарок, обронила талисман,

заклинания шептала, на воде огни считала:

– Ах, обман, опять обман!

И сама-то заварила, и расхлебывай сама…

Равнодушно проходили люди поздние – в дома,

им, усталым, безразлично, как утрачено добро;

любопытствовали – кони: на Аничковом на троне

не лежит ли серебро?

В этой горести бледнея, поубавила часок.

Лился злее и смелее соловьиный голосок,

за оградами белели безучастные к труду

изваяния в аллеях – зубы в пасти Гименея,

задремавшего в саду.

Время Ночи на исходе, на исходе чудеса;

уложила шелк восточный на сплетенных волосах

и, задумчива, не сходит с безупречного холста —

там, где кованая рамка у неправильного замка

и фальшивого моста.

Нева-Невейна

Нешуточное Невских вод смеженье,

участливые всхлипы с продолженьем,

то здесь, то там волна, поспев, дробится,

и как условны берегов границы!

Всегда готова час, другой оспорить

и держит ноту «Va, pensiero»[7] в хоре

на берегу чухонского бассейна

чревоугодная Нева-Невейна.

Исаакий-сердце

То не Deutscher Dom встревоженный,

притязательный, барочный,

не Basilica всехоженный,

un bambino славных зодчих —

все не сердце, а предсердие.

Это русский парк усадебный,

это топи придержащий

Пютерлакский храм-громадина,

сановитый и молчащий —

о кафтане «за усердие».

Февраль на Финском заливе

Кто смел, тот и надышится,

хрусталь пронзает грудь!

Вот по бескровью пишется

сердитый санный путь,

вон там неверно стелется

крупа для мертвеца,

на клочья облак делится,

и древо ждет конца.

Одиночество в дюнах

Где счастье, дело жизни, где любовь?..

Кто рассудил, что скучно в одиночку?

Вычерчиваю взглядом вновь и вновь

единственную горизонта строчку.

Неспешно берег меряет волна

в локтях, саженях, шепчет и ворчит,

здесь тайны поднимаются со дна,

здесь каждый камень золотом блестит.

Из жизни чьей скругленный черепок

меня на дюнах царственных нашел?

Вдруг чайка – ах! – язвительный смешок —

кричит, что кто-то пожил хорошо.

Ей невдомек, что тошно в одиночку

сидеть, уставясь в горизонта строчку…

Bestia Петербург

Прострелом в спину – здравствуй, Петербург!

Дар, fat, душа и вечное проклятье,

и счастья и предательства печать ты,

стреляй же точно в спину, Петер-БУРХ!

Ты, бледный и больной, все так же нужен —

и стертые о цепи зубы львов,

и псов твоих осипших лай по стуже,

всяк час я сострадаю мощь оков.

Новы, знакомы (как же пахнут дурно!)

все коридоры-улицы твои,

строги их лики там, а здесь – сумбурны,

каким сваял тебя творец, живи!

Вериги белых суток не ржавеют,

здесь дамам кавалеров приглашать:

Минерве – да, Кассандре, той – с Энеем,

profanum vulgus зрелищ подавать.

Здесь ветром подпоясан, век в молчанье

царь Петр не склонит медной головы,

когда мелькнете крошечные вы,

совокупясь в регистре иль венчаньем.

Не упусти же шлейф ветров коварных,

что студят грудь чахоточных и дам,

о, bestia благословенный, странный,

бог эпитафий и эпиталам!

Arlecchinata

1. После представления

В лугах занавесной парчи

златые мерцают цветочки,

притворщик в дырявых носочках

без туфель – отменно молчит.

В тот миг сиротливо скрипит

у выхода половица,

секундная стрелка мчится

и шарика труп висит.

Забавы и фальши знаток

приметил в окошке движенье —

не публик имущих скольженье

туда, где оплачен биток.

Мальчонка измотан уже,

как arlecchinata он хнычет

для няньки и пальчиком тычет

в коробочку из-под драже!

– Ведь клоун конфетки не съел?

Скажи, а не болен он, няня?

Мышонку не страшно в кармане,

быть может, удрать он успел?

Ах, няня, мне надо бы знать,

что песика не запирают,

вернемся!.. – и он уж рыдает,

а няньке его утешать.

В окошке – движенье.

Притворщик в носочках,

Секундная стрелка…

Нет, занавес!

2

Тих и душен угол съемный,

чердака полночный плен,

непременный стон колен,

многоточие помпонов…

Здесь в разгар небесной тризны[8],

сам-то цел и невредим,

белолицый Никодим

все вздыхает с укоризной:

– Эх, сердечный мой напарник,

где ты странствуешь теперь;

шапито открыта дверь,

жив-здоров инспектор-скарбник,

место свято на канате

на везенье, на беду,

по душевному стыду

помянул тебя, приятель.

А по крыше тихо катит

запоздалая луна,

не противится она

ветра зову и объятьям.

На межзвездном на манеже —

та же тризна, вечный пир,

но уже свой балансир

милый друг надежно держит.

3

В галерке – людно, в партере – ленно,

в буфете – пусто, в кулисе – душно,

качнулась сцена обыкновенно,

упал и умер актер мгновенно.

Оркестр звуки еще взметает,

и Quanto e bella[9] все ожидают,

и все картинно, и ночь степенна,

луна лишь знает, она кивает.

Толпа свистела в пылу протеста,

а после тело снесли на место.

И был персона уполномочен,

в делах удачен, в расчетах точен.

Пред ямой в свете паникадильном

вздыхалось чинно и изобильно —

о том, что музы взялись за дело:

вакантна маска и Quanto e bella.

Эта женщина права

Ирине Сгибневой, театральному режиссеру.

Гаснет свет (изъян эпохи), но Мадам хватает кисть:

клоун, карлик кособокий – акварелью налились.

Не снимай, паяц, улыбку, дай в сырой ночи ответ:

этой хрупкой Дамы скрипку ты расслышал или нет?

Ты, мерзавец и опоек, не освистан, не польщен,

над твоей могилой воет эта Баба, дух твой вон!

Тем – начну… С цуккини нежным, что сулит здоровью рай,

Леди в поисках прилежных путешествует online.

За окном взбесилось море, чахнет в садике трава.

С «Миром»[10] всем о вкусах споря, эта Женщина – права!

Надкусив макушку кекса, Госпожа вперяет взгляд:

– Нет беды священней секса, нет весомей – клоунад!

Мир падет и вновь воспрянет, сути следуя мужской,

но вполне приличным станет лишь под женскою стопой.

Так пускай себе глотает золотую пыль торгаш!

Что Мадонна нынче справит, знать, возьмет на карандаш.

Что как душу продал Диве? Что как жизнь – не для услад?

Секса нет любви правдивей, нет священней – клоунад.

«Однажды в погоне за пеной морскою…»

Однажды в погоне за пеной морскою

река потеряла названье свое,

зато познакомилась с шумным прибоем

(как спутницам он вдохновенно поет!),

минутку с приливной волной веселилась, —

щекою коснулся громада-утес,

и – в бездну за сонмами искр опустилась,

а соло прощальное ветер унес.

«Некто необходимый…»

Некто необходимый —

жаль, что покинул,

а мог бы повременить!

Тропу, что прочерчена мимо,

подтвердил он и сгинул.

Оставил памятью жить.

Песня нереиды

Я нимфа, нереида,

в речном родном краю

на валуне зеленом

уселась и пою.

Щекочет мне колени

блестящей рыбки хвост,

она все ловит тени

порхающих стрекоз.

Сестра моя наяда

из горного ручья

шлет лепестки к нарядам,

их собираю я.

Я нынче шью на диво

тунику из листвы,

вот облачусь под ивой

и в волосы – цветы.

Нежна и беспечальна,

от грота моего

назавтра отлучаюсь

сопровождать богов.

Возлюбленной женою

пирующим явлюсь,

рождение героев —

удел наяд и муз.

Капризы властелинов —

не шутки наших дней,

но их сердца – в долинах

таинственных напей.

Здесь чутких дев круженье,

их песни, игры, смех,

и все – для настроенья,

для грез и для утех.

Я нимфа, нереида,

в речном родном краю

на валуне зеленом

уселась и пою.

Лови, подруга рыбка,

серебряную нить,

и вот еще улыбка —

запомнить и забыть.

Колыбельная

Спи, усни, родной сынок, нежная ладошка,

забралась под теплый бок плюшевая кошка.

Ночью в ящике стола шепчутся рисунки,

паровозик из угла прозвенит на струнке.

Куклы в доме заведут тихую беседу

и у ног присесть дадут зайчику-соседу.

Наконец-то сон возьмет мишку заводного,

греет душу и ему ласковое слово.

Птичка щелкает в часах тише, тише, тише,

из укромины впотьмах верный Дрема вышел.

Спи, усни…

Орех

По инею скачут вороны на школьном на поле:

орех притащили, то лапкой, то клювом его

(до первых снегов им охота насытиться вволю!),

и вот с тридесятой попытки орех раскололи,

но тут огорченье: под панцирем нет ничего.

Ничтожен конфуз, и надежда, как птица, крылата:

достанется впредь не труха и сухой червячок

тому, кто бодра, терпелива, нагла, ноздревата!..

Газон не пустует, уже прибежали ребята,

откинуты бутсой скорлупка и мокрый сучок.

Коронным прискоком вороны закончилось дело.

Однажды случится весна и иссякнет мороз,

напористый, звонкий ручей, и вожатый умелый,

и бот рукотворный – завертятся споро и смело,

в путь, «Крепкий Орех», и да здравствует

metamorphose!

Марш

Посвящаю деду, П. П. Кащуку (1915–1986)

moypolk.ru/soldiers/kashchuk-pyotr-porfirevich

Дрогнет сердце пятым тоном —

с Ленинградским метрономом,

точен шаг его и скуп,

«бу, туп, бу, туп…» —

для скорбящих не умолк.

Марширует в День Победы

братство прадедов и дедов —

полк, полк, полк, полк.

Голос комнат опустевших

и руин оледеневших,

лом в охвате бабьих рук —

стук, стук, стук, стук.

Под крылом кровавым стяга

испытать несметных тягот

их принудила война —

сполна, сполна.

Отдавали жизнь солдаты

за Отчизну, как за брата,

за поруганную честь —

месть…

Не опишешь на бумаге,

как от Грозного до Праги

тяжко землю вызволять —

километр, метр, пядь.

Нам хранить наследство деда,

совмещая след со следом,

и о чем не смел сказать —

знать, знать, знать, знать.

Дрогнет сердце пятым тоном —

с Ленинградским метрономом,

точен шаг его и скуп,

«бу, туп, бу, туп…»

Боевых походов ленты

сплетены одним моментом —

всех бессмертных поднимай,

Май, Май, Май, Май!

Credo

Купить вещицу в антикварной лавке,

внести почетно в дом и дорожить,

и афоризм, что поострей булавки,

из книги взять – пускай научит жить,

родной язык познать из любопытства

и всуе образцы не разрушать,

не знать зазнайства, зависти, бесстыдства,

лишь в дружеском кругу вино вкушать,

детей растить в союзе и в согласье,

смиренно чашу жизни несть —

быть может, в этом истинное счастье?

В ином же суета и тленность есть.

Поэты

1. ironia

Кому – как нам – неровный сердца стук

понятней и милей эпиталамы?

Нам святы зерна авторских потуг

и собственной неповторимой драмы.

2. alte

Кому – как нам – сердечный перестук

понятней и милей эпиталам;

у собственных неповторимых мук

в котле страстей и небывалых драм,

у авторских потуг – особый штамм!

Сумей-ка ты побыть душенной птицей,

истяготиться бременем разлук,

пасть замертво и – снова возродиться,

чтобы свободно и сердито вдруг

расправить образ, ритмику и звук!

Так отпусти на покаянье душу,

и пусть творит с утра и до утра,

ее гобой чудесный не нарушит

расхожих истин фальшь, и плен, и страх —

круговорота в правильных мирах.

Весна

Ледяные капли падают,

скачут градины разрозненно,

из-зауглый ветер – с кознями

с часу раннего до позднего,

на себя порой досадует;

облака глаза царапают —

так светлы они, серьезные.

Но весна, терзая – радует!

Пена Эгейского моря

Павел Черкашин. г. Ханты-Мансийск

Об авторе:

Павел Рудольфович Черкашин родился 28 сентября 1972 года в селе Мужи Шурышкарского района Ямало-Ненецкого автономного округа. Литературным творчеством начал заниматься с 11 лет. Первая публикация появилась в печати в 16 лет.

Многие стихотворения и рассказы переведены на английский, азербайджанский, армянский, немецкий, французский, итальянский, сербский, белорусский, болгарский, украинский, таджикский, татарский языки, на языки ханты и коми. На его стихи написано 9 романсов и 26 песен.

Автор 72 книг поэзии и прозы, изданных в России, США и Канаде. Избранные его произведения вошли в четырехтомную «Антологию ямальской литературы», хрестоматию для учащихся 9–11 классов «Современная литература Югры», антологию «Югра многоликая», Всероссийскую антологию «Поэты России». Пишет как прозу, так и поэзию, занимается краеведением и литературными поэтическими переводами.

Ветеран боевых действий на Северном Кавказе. Член Союза журналистов России (2000), член Союза писателей России (2003), член Международного сообщества «Союз творческих сил «Озарение» (2006), участник V и XIII, XIV, XV конференций Ассоциации писателей Урала и Сибири (2004, 2012, 2013, 2014), участник VII межрегионального фестиваля «Православие и СМИ» (2007.) Делегат XIV Всероссийского съезда СПР от ХМАО – Югры (2013.)

В 2014 году награжден номерной медалью Союза писателей России «Василий Шукшин» за успехи в литературном творчестве и пропаганду югорской литературы за рубежом. В 2015 году награжден медалью Петровской Академии культуры и искусств «За заслуги в культуре и искусстве». Имеет боевые и ведомственные награды.

© Черкашин Павел, 2016

«Белым гранатом – луна…»

Белым гранатом – луна,

Трепетный час полусна,

Пена Эгейского моря,

С галькой прибрежною споря,

Вышепчет тайны веков.

Звездного неба альков

Высветит суть мирозданья,

С прошлым устроив свиданье…

Икар

Я рвусь в полет!

Высокий, вольный,

Под облака,

В густую синь!

Все дальше, ввысь,

В простор глубокий!

Вперед! Вперед!

Лишь взмах руки,

И ближе к свету,

Солнцу, звездам!

Еще рывок!

Вдали Земля,

Вокруг лазурь и…

Боги! Солнце!

Вселенный шар!

Могучий брат!

Еще рывок!

И вот мы вместе!..

Мой давний сон,

Ты вещим был!

И я парю!..

Но капли воска

Уже сорвались

С легких крыл…

Гелиос Фаэтону

Не сомневайся в имени своем.

О, мой любимый отпрыск, полноправный,

Не будь строптив – играешь ты с огнем —

И откажись от просьбы своенравной.

Коварен путь небесной колеи,

А нрав коней страшнее урагана…

Ослушался. Обуглил полземли

И пал звездою в воды Эридана.

Горе Кефала

Великодушный, словно бог,

Не мысля жизни без Прокриды,

Он все обиды превозмог

И вот, в дружине Артемиды,

Жену на счастье отыскал!

И жить бы им, любя друг друга…

Нелепость! Случай! О, Кефал!

С твоим копьем в груди супруга.

Мольба Пигмалиона Афродите

– Я так люблю ее! Молить тебя не смею,

Но как мне жить? Я чахну день за днем.

И Афродита оживила Галатею,

Растроганная скульптором-царем.

– Прими подарок мой! – и дева с пьедестала

Создателя с любовью обняла.

Из статуи-мечты земною девой стала

И трех детей для мужа родила.

Орфей

Он оглянулся – вот и наказанье.

И больше Эвридику не вернуть.

Сполна изведав разочарованье,

Растерзанным закончил жизни путь.

Душа на небо Лебедем взлетела,

И Лира рядом – руку протяни.

Сыграть бы! Только нет земного тела,

Лишь звездные холодные огни.

«У Клио малокровие. Все зябнет…»

У Клио малокровие. Все зябнет,

Все требует: огня, огня, огня…

Героев подавай, не то одрябнет

Ее душа и сверзится с коня

Чреды времен. Узду цивилизаций

Слабеющей рукой не удержать.

Зовет войну, жестокую, всех наций.

Но кто же после будет согревать?..

Парис

И по сей день цвела бы Троя!

Но три богини, шумно споря

О красоте, пришли к нему.

Любовь он выбрал – не Войну.

И вот: похищена Елена —

Красна от крови моря пена —

И сам погиб – и срублен конь —

И вместо города – огонь.

Гектор

Навек простился с Андромахой —

Кровавый пот глаза застил.

Родная Троя стала плахой.

Ахилл за друга отомстил.

Вернул истерзанное тело

За равный выкуп золотой.

Молчали боги. Им ли дело

До слез супруги молодой?

Ахиллес

Сбылось Кассандрино виденье:

Коней и копий – целый лес,

И в крепких латах Ахиллес —

Паденья Трои воплощенье.

Но до финального пожара

Герой, увы, не доживет:

С пятой пронзенною падет

У Скейских врат. – За наглость кара.

Грозил убийством Аполлону —

В итоге сам побрел к Харону.

Гибель Трои

Перезрелой багровой хурмою луна

Из пучины всплывает Эгейского моря.

Кровью павших героев умыта она.

Крови вдоволь сейчас: пала гордая Троя

От коварной уловки вождя Одиссея.

Соблазнилась подарком в обличье коня —

Делом рук вероломного в битвах Эпея —

И ушла в небеса языками огня.

«Неприкаянный парус растущей луны…»

Неприкаянный парус растущей луны

По бездонью небесного с блестками моря

Беззаботно плывет. Там шторма не страшны,

Нет ни штиля, ни мора, не прочего горя.

И бессмертна, безбедна команда его,

И с пути капитан ни за что не собьется,

И на риф не наскочит… Но нет берегов —

И причалить ему никогда не придется.

«Герои достославные Эллады…»

Герои достославные Эллады,

Олимпа интригующая знать,

Ваш век ушел. Вы – миф. Но будьте рады,

Что кто-то эти строки стал читать.

Осталось вам – хоть были вы могучи,

Историю не поворотишь вспять —

Планетами смотреть с небесной кручи,

Фигурами созвездий нам сиять.

Безответный полилог

1. Сизифу

Хитры твои уловки и суровы,

Коварный, изворотливый умом,

Ты заковал Танатоса в оковы

И был за то наказан поделом

Катить извечно глыбу вверх, за тучи,

Но все твои усилия пусты —

Строптивый камень вновь грохочет с кручи,

Такой же изворотливый, как ты.

2. Актеону

Ты можешь быть удачливым и властным,

И с родословной древней, славной – честь по чести,

Как Аполлон, пленительно прекрасным,

Но бойся гнева женщины и мести.

Ты можешь быть едва ли не бессмертным,

Неуязвимым для врагов, недугов, лести

И славиться надежным и примерным,

Но бойся гнева женщины и мести.

3. Харону

Под языком храня обол,

К тебе нисходят сонмы душ.

Угрюмый старец, нищ и гол,

К чему тебе медяный куш?

Где мертвых ты хранишь оброк? —

Не знают челн и Ахерон…

Зловещ твой взор и одинок,

Эреба отпрыск, бог Харон.

4. Ориону

Атланта не преследуй дочерей,

Красавицы тебе не по зубам.

И как бы ни стремился ты скорей

Настигнуть их, насмешливым богам

Скучна твоя погоня и глупа.

Тебе ль тягаться с Зевсом, Орион?

Хлопок ладоней – и твоя судьба

Созвездием всходить на небосклон.

5. Катрею

Шепчет море и критские камни: «Ты – трус!

Был ли счастлив, правитель, изгнавший детей?..»

Вот и старость пришла. Одиночества груз

Перевесил твой страх, и ты вспомнил, Катрей,

О наследнике трона, на Родос приплыл,

Но был щедро, нещадно камнями побит.

Предсказанье сбылось. Ты его заслужил.

Алфемена рукою – неузнан – убит.

6. Автоликону

О, гений перевоплощенья!

Ловкач, обманщик, хитрый вор!

Тебе не страшен ветер мщенья,

И даже смерти приговор

Ты смог бы скрыть из интереса,

Лихой, удачливый подлец,

Дитя Хионы и Гермеса,

Маститый эллинский боец!

7. Ганимеду

Стать (которым?) любовником Зевса,

Чтоб ночами ласкать его чресла

Да амброзией полнить бокал,

Ганимед, ты об этом мечтал?

Вечно юный – не дар, а проклятье!

Ненасытны у Зевса объятья,

Неуемен приапов гонец…

Громовержец, усни наконец!

8. Гиацинту

О, юноша, любимец Аполлона,

Забавы – прочь! Страшись его любви!

Но – поздно! Диск, летящий с небосклона,

Уже рассек жестоко, до крови

Твое чело. Глаза навек закрылись.

На землю, как подкошенный, упал.

И в месте том, где травы обагрились,

Цветок волшебно заблагоухал.

9. Жене Амфиона

Не гневи богов гордыней

И насмешками не зли.

Месть ужасна – сердце стынет,

Нет пощады – не моли!

Станешь черным камнем скорбным,

Только слезы вниз ручьем

Потекут со звоном дробным

Непрестанно, день за днем.

10. Персею

Не удалась уловка Полидекта.

Ведь голова Медузы – вот она!

В твоей руке теперь зажата крепко

Змееволосая. Как будто ото сна

Воспряла и глаза на мир открыла.

И подлому Серифскому царю

Гранитное бессмертье подарила

И сникла, исчерпав судьбу свою.

11. Горгоне Медузе

Нет худа без добра, и нет добра без худа.

Когда б не смерть твоя – стихов костер угас.

Но кровь, что шла из ран, свершила это чудо —

И взвился к небесам крылатый конь Пегас.

Удар его копыт источник вдохновенья

В тени горы Парнас поэтам подарил.

Кощунственно, но все ж прими благодаренье,

Не зря тебя Персей кривым мечом убил.

12. Сивилле

Молчи, пророчица, молчи,

Слова твои страшнее боли,

Страшнее стрел врага в ночи

И божьей воли.

Прошу, сомкни навеки рот,

Речей твоих смертельна сила,

Оставь в неведенье народ.

Молчи, Сивилла!

13. Акрисию

Все будет так, как предсказали.

Напрасно в башне мучишь дочь,

И в лоно жаждущей Данаи

Златой уже пролился дождь.

Персей родится. В том – наука,

Что от судьбы ты не уйдешь

И от руки родного внука

Покой в аиде обретешь.

14. Леандру

Ты не доплыл, юнец влюбленный, —

Жесток, завистлив Посейдон,

Упрятал берег отдаленный,

Трезубцы волн со всех сторон.

Ослеп маяк. Геро напрасно

Рыдала, руки заломив, —

И тело утром безучастно

На камни выплюнул прилив.

15. Адмету

Адмет, ты вдоволь жертвовал богам,

Но эта жертва свыше пониманья.

Зачем ее к Аидовым ногам

Взамен себя, без тени колебанья?

Каким отравлен разум твой вином,

Что ты вот так, без всякого протеста,

Позволишь ей уйти в подземный дом?

Очнись, пока жива твоя Алкеста!

16. Эроту

О, женское проклятье – любопытство!

Прости его Психее, юный бог.

Ведь нагота супруга – не бесстыдство.

Не будь жесток.

Завистливые сестры – не Психея —

Виновны, что плечо горит твое.

Лети же к ней, лети, от страсти млея!

Люби ее!

17. Эпиметею

Какой же глупый ты, Эпиметей!

Зачем не внял ты братову совету? —

Так сокрушался в скалах Прометей,

Когда пошли гулять по белу свету

Невзгоды из коварного ларца,

Подаренного Зевсом для Пандоры.

И слезы с Прометеева лица

Текли ручьями, прорезая горы.

18. Тесею

Ах, напрасно, Тесей, сновиденью

Ты доверил судьбу свою. Зря!

Дионис неотступною тенью

В нем твердил: «Ариадна – моя!»

Ты отрекся. С богами не спорят.

Рассудил, что с Олимпа видней,

И отчалил в открытое море —

В то, в котором погибнет Эгей.

19. Эдипу

В твоих глазах навеки ночь.

За что – о, боги! – наказанье?..

В одном лице сестра и дочь

С тобою – преданно – в изгнанье.

Слова Тиресия – клинком,

В глаза – булавкой золотою.

Легло проклятия венком,

Что предначертано судьбою.

20. Агамемнону

Заносчивость и смех над Артемидой,

Твое бахвальство – вот источник бед.

Богине, столь униженной обидой,

Нет никакого дела до побед.

Недвижен флот и гладь зеркальна моря

И ночь, и день, и ночь, и день, и ночь…

Глаза твоей жены красны от горя,

Безвинной жертвою за ветер – дочь.

21. Энею

Тебе не суждено погибнуть в Трое:

Спасет родное чадо Афродита…

Семь долгих лет в просоленном просторе

Скитаться от Сицилии до Крита,

Не прорасти корнями в Карфагене

К смертельной скорби любящей Дидоны.

В твоей непреднамеренной измене

Олимпа повеленье и законы.

22. Приаму

Согбенным старцем (меч не удержать)

Тебе пришлось врага увидеть в Трое,

Униженно колени целовать

Убийце сына – вот позор и горе! —

Чтоб Гектора останки в дом вернуть…

Жесток удел последнего царя:

Порубленный в куски, окончил путь

У постамента Зевса алтаря.

Строки столбиком

Елена Парамонова. г. Тула

От автора:

По дороге времени назад

Я иду неведомо зачем.

Но разбужен зависти азарт.

Не найти потерянных ключей

От дороги времени вперед,

Что ведет в безоблачную даль,

Где возможно выиграть Джек-пот.

© Парамонова Елена, 2016

Невзначай, из-за угла

1

Весна приходит с звоном ручейков,

Бегущих змейкой между коркой снега,

Вновь отбивает ритмы каблуком

И к жизни возвращает резвым бегом.

И пусть ее подошвы холодны,

А руки от кистей до плеч раздеты,

И платьице – из инея тесьмы,

И в шкафчике – незримые скелеты…

2

И как бы невзначай, из-за угла

Приходит Лето с пышными кудрями

Травы, по зацветающим буграм,

И гибкими, роскошными ветвями

Заманивает в жизни колею —

Лукавую, манерную, лихую.

Закрыв глаза, я соки жизни пью,

Тепло у лета в зиму арендую.

Как в детстве беззаботном и простом,

Где рукоплещет день мне скоморошный.

И брызг фонтан прохладой озорной

Кусается, как слепень суматошный…

Короткие у счастья рукава

Как шортики растущего ребенка,

И лета изумрудные глаза,

Становятся как старая настойка —

Горчащая и мутная слеза.

3

Приходит Осень с затяжным дождем,

Заглядывает в окна, как больная,

И ветер бьет надломленным крылом.

У Осени дорога кольцевая.

И станции – Сентябрь, Октябрь, Ноябрь

Разбросаны, и связаны друг с другом

Дугою рельс и лямкой рюкзака

Тяжелого рабочего досуга.

Усталость и тревоги вечера

Вдавили в кресло мрачности печали.

Скребется в голове моей тоска

Выискивая Осени детали.

4

Продрогшая Зима свернулась в куль.

Негибкие, болезненные кости

Ломает, как потрескавшийся сук,

Контрастный холод нездоровой злости.

И каждый день как пытка и под дых,

Сама собою пропадает праздность,

От правды презирающей судьбы,

Давно забывшей, что такое ясность

Спокойствия, проверенной борьбы.

Ху-дож-ник

Бил отходняк житейских бед —

Я билась в злости.

Внутри меня орал поэт —

Победоносный.

Он монотонно вслух бубнил —

Про что – не помню,

И козырями мысли крыл —

Чудной художник.

Все говорил и говорил,

А я вздыхала.

Затяжку делал, водку пил —

Все без скандала,

И снова с чувством говорил

И с многоточьем,

Мы пили рюмку на двоих —

Без заморочек.

Ямб и хорей наперебой

Вставлялись в строки,

Из ямы лезла выгребной

И чувства токи

Насквозь прокалывали торс

Неравнодушьем,

Я знала точно, будет спрос

За малодушье, —

Свой крик отчаянья тупой

Переболею,

Я точно справлюсь – не впервой,

И осмелею.

Скажу художнику – Привет!

Налью глинтвейна,

Пойдем встречать с тобой рассвет —

Прямолинейно!

Пойдем! – Услышу я в ответ,

Взгляд без претензий,

И горсть малиновых конфет

К цветам гортензий —

Он выложит на круглый стол.

Осень в холодильнике

Свежая зелень срезана – зарезана,

Но не на смерть. И спрятана в холодильник.

По ней звонит будильник – время уходит

Свежести.

Ветки зелени сдавлены жизнью ветхой,

Стопкой глаженого белья в целлофане.

Осень ложится с ними рядом и нежно

Тиранит.

Осень, коснувшись рукой увядшей – старой,

Тянет соки сочной зелени на себя.

Хочет прожить хоть один день без слабости —

Дряхлости.

Осень замерзшая на столе в петрушке,

Осень – бедная, несчастная старушка.

В чем держится ее душа прозрачная, —

Не знаю.

Я чувствую присутствие Осени во всем,

Даже в себе. Хочется слушать и молчать

Глядя на долгую жизнь со стороны

И прямо.

Осень гнездится в моем холодильнике —

В банках с вареньем, в засолках и в инее

Холода морозилки, даже в бутылке —

Не с маслом,

А в купленной в августе бутылке вина,

Осень – жива.

Гроза, как сто чертей и леший…

Я видела грозу в горах —

Она как сто чертей и леший,

Нависла гроздьями дождя,

Ей подвывал клыкастый ветер,

И листья нежные срывал —

Весны нахохлившейся, сочной.

Грозища вывела меня

Из равновесия мазочков, —

На белом выцветшем холсте.

Бросала краску я из тубы.

Ах, я конечно не в себе,

И сто чертей со мною дружат!

И небо рвется вдоль по швам,

Распарывая зелень в клочья,

И на душе, протертой в хлам,

Осадок мыслей днем и ночью.

Оборвыш-ветер – по горам,

И сполохи грозищи лютой

Стреляют пулями дождя,

Застав меня на перепутье.

А сто чертей и главный черт,

Разгневавшись и обезумев,

Разинув ненасытный рот, —

Глотают с аппетитом будни.

Строкою в столбик

В кофемолке событий слова перетертые

Заварились стихами – строчкою столбиком,

Нет гороха в кастрюле, хоть я огорошена

Безразличием будней под сереньким зонтиком.

Я шагаю, сминая травинки кудрявые,

Удивляюсь неведенью дня запоздалого,

Переменам внутри, парадоксам постскриптума.

Пью горчайший я кофе Двора Постоялого.

Неизменно поддавшись ненасытному чувству,

Увлекаюсь постройкою строчек размеренных,

Размещая их столбиком ровным задумчиво,

Становясь с каждым словом в себе неуверенной.

Анел – не ангел

Анел – Лена, совсем не ангел.

Этот Анел выпьет все соки разом,

Если не поимеет того, что хочет.

А хочет иметь все – и сразу:

Джинсы оранжевые и мягкие,

Батник цвета сиреневой орхидеи,

Плюс кроссовки ярко-зеленые

И шнурки подсолнухово-желтые,

И носки – безумно апельсиновые.

– Нел, ну, и запросы у тебя!

– Нормальные!

– Кто бы спорил, а я никогда.

– Ну, тогда давай еще ковер купим,

На котором, ну, сам понимаешь —

Так приятно поваляться, – ага!?.

Параллели жизни

Параллель километров – перекосами судеб —

Перекрестки, развилки… Возвращенья не будет.

Перспектива размыта в непонятном пейзаже.

И какой-то храбрец на нечищенном пляже —

Что-то роет опять…

Под окном у судьбы, набивая мозоли.

Ищет страшный секрет, позабыв о пароле,

Логин вычеркнул сам, разрываясь на части

Между прошлым большим и коротеньким счастьем,

Яму роя себе…

В полный рост высоты с шириною аршинной,

Чтоб хватило на жизнь… Не дойти до вершины.

Вновь смывает песок разъяренной волною,

Зря потрачена жизнь – я опять за кормою

Обозленной судьбы.

Плаксивый июль

Июльская осень слезами по стеклам —

Косыми, прямыми и в крапинку линий —

Стучится, скребется по нервам тревожно,

Забыв, что цвет неба безоблачно-синий

В июле, раскрашенном желтою краской

С вкраплением фуксий, ромашек и лилий,

Раскормленных тел с олимпийским загаром,

В коротеньких юбках и шортах без стиля.

Плаксивый июль под воздействием бури

Внутри клокотавшей отчаяньем мерзким…

На старой гитаре оборваны струны,

И я задыхаюсь желанием дерзким:

Иметь все и сразу, сейчас непременно…

И день-бесконечность отравлен и с дурью —

За мной по пятам нештрихованной тенью,

Клоками, обрывками, серой глазурью

Меня прибивает к сидению кресла.

Подняться пытаюсь и падаю снова

Течет под дождем моя ржавая крыша

Давленье упало и я нездорова.

Мозги залатать и себя переделать

Ни много, ни мало – семь жизней мучений,

По лезвию бритвы все дни и недели.

Прогноз обещает – дожди возмущений.

«Строки поэтов столбиком…»

Строки поэтов столбиком

На непорочной странице, —

Черным линейным домиком,

Выстроены таблицей.

Эту таблицу символов

Не прочитает прохожий,

Авторских сложных вымыслов

Он не почувствует кожей —

Слово души истерзанной,

Как и живой подстрочник,

На лоскуты порезаны

Нервы стихов клубочных.

А где же ДА

Тревожное НЕТ громче неслышного ДА,

Бесконечное НЕТ – под дых нежданный удар,

Отрезающее НЕТ – полнейший кошмар.

Дорога бессмысленная в никуда, —

По застывшим улицам пустующим,

Где каждый дом в костюме привидения,

И в голове полнейшее затмение.

Плетусь одна по улицам тоскующим,

Из-под ботинок НЕТ летит зловещее.

Тормозящее НЕТ забило робкое ДА.

НЕТ – надоедливо гудит по проводам.

В засаде, что ли, ДА сидит робеющее?

Изнаночная сторона

Изнаночная сторона роднее стала и дороже

Пушистой глади лицевой.

Смешенье обостренных чувств я на листе изображаю,

В пространство капнув густо грусть, в себе ее не замечая,

Оттенок красный с синевой размазываю вдохновенно, —

Изнаночная сторона цвета меняет ежедневно.

То белый страшно мне марать оттенком сажи прогоревшей,

То умбру вмазываю в лист, где сажа как кусочек мела —

Эмоций, давящих на грудь, расстроенною непогодой…

Я – часть осеннего листа, какой-то смешанной породы.

Изнаночная сторона – червяк изменчивого чувства

Привычней стала для меня, и строясь в столбики по пунктам, —

Из пар рассорившихся чувств, не находя своей опоры,

Меня приводит в дисбаланс, копая смысла сгнивший корень.

Уведите музу Кена

Если вас кусают мысли – в голову, за грудь и ниже,

Вы налейте им водички – в смысле, водочки рюмашку.

И натрите грудь и шею, может, где еще пониже —

Не жалейте! – Внутрь пять капель из горла́ дежурной фляжки, —

С чувством, с толком, с расстановкой под музы́ку Кена Хенсли

Грусть противную гоните – вон подальше из жилища,

И бегите в зал концертный к музыканту Кену Хенсли, —

Там от уха и до сердца будет чувствам вашим пища.

Вы с кумиром веселитесь, чтобы мысли не кусали —

Ни за грудь, ни где пониже, – дайте вволю им попрыгать!

Дурь всю нервную стряхните, растопчите в том же зале

И свободой поэтичной насладитесь аж до визга.

Музу Кена уведите из-под носа на концерте —

И кормите шоколадом из запасников трофейных,

С чаем, кофе или виски – главное, чтоб только вместе, —

Днем ли, ночью беспризорной говорите откровенно…

И портрет ее пишите на коленях, на ладонях,

На обоях, на холсте, – приукрасьте Музу Кена,

Чтоб она была довольна – полулежа и на троне.

И чуть-чуть для диалога – накатите Музе лени —

И испейте время встречи, Муза – ваша, а не Кена!

Пианист

Евгению Ли

Невысокого роста, весь в концертном костюме,

Пианист вдохновенно парил над роялем,

Только руки его, подчиняясь «Ноктюрну»,

До-минорные чувства Шопена играли,

И Бетховена страсть, и Прокофьева мистику…

Пианист в состоянье восторга, в неистовстве,

Изнасиловал клавиши музыкой выкрика —

На пределе экстаза с улыбкою гипсовой.

Завороженный зал, упиваяся музыкой —

Замолчал-не дышал, а глаза – на затылке…

Видно, так романтичней и слушать, и чувствовать,

Представляя рисунок абстрактной картинки.

Поэт

И. А. Бродскому

В зеркальном отраженье света

Иосиф Бродский с сигаретой

Задумчиво пускает кольца.

Внутри его борьба с собою.

И пепел падает на пальцы,

Не знавшие взрывных оваций,

А лишь обкусанные ручки,

Листы шуршащие и книги.

И это главное богатство —

Его родное тунеядство,

Учило и давало силы.

И мысли стаей прилетали,

И образы слагались в строки…

От них бегут по нервам токи,

Меня пронизывают счастьем.

Хоть лично с ним не повстречалась.

Я список Бродского читаю,

Его несдержанно вкушаю,

И запиваю горьким чаем,

И дым отчаянья глотаю.

«…»

Мои нелепые

неточности

Запудрили дурную

голову.

Слова наружу рвутся

толпами.

Расставить в строчки их

по возрасту —

Увы, никак

не получается.

И к полу гнут тупые

крайности, —

Носками грязными

разбросаны,

В мой в дом простецкий

принесенные —

Давным-давно, кидая

импульсы.

И я, борьбою

Закаленная, —

Прислушиваюсь к звукам

встроенным, —

Мыслёй своей —

приговоренная.

Одиночество

Одиночество, как пророчество —

Отвертеться никак не получится.

Одиночество – Ваше Высочество! —

Непонятной, негибкой структуры.

Одиночества всплески – из творчества

Необузданных мыслей кричащих,

Нахлобученных шапкой разношенной

На размер головы – постоянный.

Сон

Ш. М.

Спустилась ночь над городом уставшим

И, обойдя пустынные места,

Зашла ко мне – в мой сон слезой дрожащей, —

Картинка в нем запомнилась из ста:

Учитель мой не говорил ни слова

И чистый взгляд зовущий и суровый —

Меня пленил. А ночь была пуста.

Рассвет дрожал безумием морковным,

Но образ был – увы, немногословным —

Туман, ползущий в серости холста.

Мне разгадать явленье невдомек —

Ночи скользящей, хладной, отдаленной,

Споткнувшись, мысли ходят поперек,

И я под утро тенью окрыленна —

Понять пыталась пройденный урок, —

На перепутье хоженых дорог.

Отец Приам для Трои был Вершиной

И для детей во всем слыл образцом,

Умел расположить к себе словцом

И удивить историей фамильной.

Мне не равняться с Гектором, Парисом,

Хоть я Еленой тоже названа.

Скандальным я не стала сценаристом,

Да и в глазах не блещет синева.

И истина не стала мне ясна,

Хоть на душе – давно уж не весна.

Завяло дней разбросанных терпенье,

И Осень на дворе, я – в полусне,

Ночь, день толкнув ногой, верна луне,

А я, проснувшись, мучаюсь в смятенье.

Параллель

Андрею Вознесенскому

Когда совсем уж плохо – сажусь на скорый поезд,

Ведь с томиком «И. Бродский» – мне все равно куда…

Под стук колесной пары – забыла про завалы

В душе непостоянной, как жизни холода.

Решение побега к невидимому Эху

Согреет бескорыстно строками из Мари, —

Ну, да, конечно Стюарт, – Иосифа ноктюрна

О закоулках Рима снаружи и внутри.

«Крик Ястреба Осенний» подкидывает темы

И за грудки хватает, тряся, – Проснись скорей!

Беру планшет и ручку, и в строчку закорючки —

Брикетами, стопами – в разливе фонарей…

Кровь к сердцу приливает движеньем неустанным

И время удлиняет отпущенный мне срок.

Цепь мыслей неуемных, взорвавшихся и колких,

Толкает подрасширить свой замкнутый мирок.

Озеро Севан

В молочной синеве скалистых грозных гор

Дудуком из дали печалится Севан,

Одетый в голубой из шелка сарафан,

Он магией воды притягивает взор.

Я, сбросив башмаки и платье на «голыш»,

Ныряю в емкий рот и растворяюсь в нем.

И музыка души – Севан и я вдвоем,

Дудуком сонных гор раскалывает тишь.

Та музыка любви – есть тайна для двоих.

Два часа до рассвета

Два часа до рассвета, два часа и минутка, —

Полусонные тени, полусонное утро —

Из неспящих туманов – не отжатою губкой,

Каплей девственной влаги в зеркалах перламутра —

Упадает к ногам.

Два часа до рассвета – солнце спит за рекою,

Дремлет лес и лужайка, спит петух под луною, —

Все живое уснуло, и подушка с щекою

Неразлучно обласкана сном-тишиною,

Подчиняясь богам.

Верлибры

Евгений Любарский. г. Орск, Оренбургская область

От автора:

Любарский Евгений – поэт, музыкант. Родился в 1975 году в городе Орске. Закончил музыкальное училище по классу валторны. Записал два сольных альбома – «Перекоп» (2006 г.), «Лунный лейтенант» (2010 г..)

Дебют в печати состоялся в сборнике малой прозы и поэзии «Странные тексты» (2012 г..)

© Любарский Евгений, 2016

Протагонист

маленькие рыбки

шпроты

быть может

выплывают

одна за другой

из пустой глазницы

раз два три четыре

не более

в коричневой воде

череп протагониста.

«Поводок собаки…»

поводок собаки

натянутая струна

ветер

разрушающий

деревья и столбы

порванный провод

сломанная ветка

поводок собаки

оголенный нерв.

«Вечер…»

вечер

закат

носферату

бессмертный

кусает

кровавое

небо

истекает вечер

погибает закат

ночь на пороге.

«Что там на горизонте?…»

что там на горизонте?

что там?

что за бревна?

что там?

что за стекла?

что за камни?

что там?

что за птицы?

что за звери?

что там?

что там?

только

какие-то точки…

точки…

и только.

«Река…»

река

песок

город

по улицам

бродит

бумажный человек

трясется от страха

или от ветра

уже много лет

много лет.

«Море…»

море

в руках бутылка

со святой водой

пустынный берег

серый

голос собаки

странный

любовь и вера

со мной.

«Маска…»

маска

приросшая к лицу

я знаю

будет больно

лик свободы

кровавое месиво.

«В степи…»

в степи

под пасмурным небом

старик

в лохмотьях

крутит руками

шевелит губами

трясет головой

как одинокое дерево

большое

сухое

корявое

дерево.

«Под вечер…»

под вечер

кто-то в сером

вбил клин

и время остановилось

на стене

легкое подергивание

нервный тик

стрелки часов

за окном

застывшая

судорожная гримаса

извечных сумерек.

Он

у творчества

у совершенного творчества

есть три источника

три живительных

источника

это

лягушка

соловей

и граммофон

так говорил он

одной маленькой девочке

так говорил

он.

«Ветер и тучи…»

ветер и тучи

над заливом

это что-то чудесное

тусклый свет

вечерней безлюдной столовой

это что-то чудесное

волны

какие-то волны

магнитные волны

случайно все соединяющие

это что-то чудесное

что-то

чудесное.

«Камешек…»

камешек

в котомке

единственное

средство от голода

маленький

полупрозрачный

камешек

в котомке.

«Похоронные одежды…»

похоронные одежды

белые

как снег

тихо движется

процессия

тихо звучит

песня

белая песня.

«Непомнящий…»

непомнящий

склонившийся над картой

сверяющий маршрут

продолжающий движение

ползком

в сторону

медленно восходящей

над горизонтом

печально мерцающей

синей звезды.

«Ночлег…»

ночлег

в саду яблок

под утро

приходит маленький господин

с фонарем в руке

его слова

маленькие слова

на неизвестном языке.

«Земля…»

земля

круглый мешок

набитый костьми

летающий

по кругу.

Дождь

вот-вот

из-за угла

покажется луна

вот-вот

перестанет брехать

собака

вот-вот

качнется и упадет

прохожий

вот-вот

начнется дождь

сухой

метеоритный

дождь.

«Девушка…»

девушка

взмахнув руками

взлетела над деревьями

над темными

неподвижными

лицами

пристально наблюдающими

вечерние происшествия.

«Ветхие трупики…»

ветхие трупики

прошлогодних насекомых

мягко

неторопливо

прибивает к земле

апрельский дождь.

«Однажды…»

однажды

я упал

оступился

и упал

в самом центре

города

я лежал

и молча

смотрел на солнце

и всем было

не до меня

со мною рядом

прилег олень

благородный лесной

олень

он лежал

и молча

смотрел на луну и звезды

об этом не знает никто

и не узнает никогда.

Ответы без вопросов

Галина Сергеева. г. Санкт-Петербург

От автора:

Возможно, я вовсе не поэт, а скорее ремесленник. Люблю что-то мастерить своими руками. Главное, чтобы не мешали. А стихи – они как будто из другого мира. Вырвутся на волю неизвестно откуда и, если их сразу не схватить, улетят безвозвратно…

© Сергеева Галина, 2016

Мечты

Увы, я все еще живу

В своих заоблачных мечтах,

В своей неведомой стране

И в нереальных городах.

Накинув маску, взяв перо,

Я появлюсь среди собратьев

Чтоб стать объектом их приятья

Иль неприятья – все равно.

Я запишу весь день в сердцах,

Я вовлекусь во все печали

Чтоб опыт с мудростью в друзьях

На шаг ко мне поближе стали.

Гроза

Гроза идет. Гремят раскаты грома.

Танцует туч свинцовых хоровод.

Косяк стрижей пугливо-невесомый

За разом раз пронзает небосвод.

Тяжелой каплей дождь к земле стремится.

Шумят листвой деревья на ветру.

Как будто миру заново родиться

Настало время завтра поутру.

А может, не стоит…

А может, не стоит позировать свету,

Начистив до блеска себя, как монету.

А может, не нужно хватать что придется,

Себя убедив – всему польза найдется.

А если рискнуть успокоить инстинкты,

Смириться, принять своих дней лабиринты,

Понять попытаться хотя бы частицу,

А может быть, этим и стоит гордиться…

Окно

Увидеть, ЧТО в тринадцать лет

Успела в мире ты кипучем?

Посылом было ЧТО могучим,

Чтоб жизни дать такой ответ…

С улыбкой смотришь на меня

Ты с фотографии случайной

И зайчик солнечный нечайно

Блеснул в глазах, игрой маня.

Не знаю, чем дышала ты,

С кем сердце детское делила,

Кому мечты вверяла ты,

Кого на свете ты любила,

Кто был опорой в трудный час,

Защитой и надежным другом,

И мысли все мои – по кругу,

Лишь о тебе, в который раз…

Как угадать мне те слова,

Как ощутить мне те секунды,

Те нервы – лопнувшие струны,

Удары сердца – молотка.

Нет мыслей – только темнота.

Лишь холод обжигает сердце,

Уже в окне, держась за дверцу,

Уже скользит твоя рука…

Дни пробегут и даже годы,

Вернется все в круги своя,

Все есть – и счастье, и невзгоды,

Все есть – но только нет тебя.

Жребий

Осколки сердца заново собрать

Мне выпала безрадостная участь.

И в море лжи себя не потерять

Наверное, помог мне только случай.

Хранитель мой, все зная наперед,

Мне испытанья новые готовил.

Моей душе определенный срок

Трудиться было главное условие.

Когда весь мир стоит против меня

Со всех сторон ломая под стандарты,

Сберечь теперь способна я себя

И, в общем, все равно, как лягут карты.

Времена

Разные буквы, разные слоги,

Разные люди, разные боги,

Новая вера, старые чувства,

Свежие мысли – признак искусства.

Легкость побега, сложность движенья,

Дым сигарет – до изнеможенья,

Данность решений, как алгоритмов,

Битва за скорость в бешеных ритмах,

Сила уловок, слабость раздумий,

Черствость издевок, дикость безумий,

Радость без чувства, горе без плача,

Слов бесполезных самораздача,

Жизнь без полета, смерть в одиночку…

Детское

Разорван круг привычных ожиданий,

Шестое чувство – им живу одним.

Предел моих заносчивых желаний —

Быть ангелом-хранителем твоим.

Коротких дней сплошную вереницу

Умчит с собою голубая мгла,

Чтоб с жизнью жизнь могла соединиться

И распуститься, как цветок, могла.

Луна

Бессонные ночи, бессонные ночи,—

Как много всего рассказать сердце хочет.

Сказать – нелегко, и не высказать – сложно, —

В окошко заглянет луна осторожно.

Она мне подруга, ночною порою

Она лишь одна потоскует со мною.

Кивнет молчаливо, как будто согласна.

И я ей поверю, что все не напрасно.

Посвящение

Знаю, лишнего не спросишь

И не упрекнешь.

Уж случилось, как случилось —

Не перевернешь.

Ветер листья стаей гонит,

Им не устоять,

Вот и я, как лист осенний,

Лучше не держать.

Грусть развею в чистом поле

По семи ветрам.

Завтра буду я иная,

Все сполна отдам.

Хоть царица, хоть рабыня —

Как не назови,

Все отдам тебе, любимый,

Только позови.

Знаю, лишнего не спросишь,

Нежность утаишь,

Папиросу только бросишь,

Снова промолчишь.

Крепко связаны мы вместе

Ниточкой судьбы

И уже мы понимаем —

Это… Я и ты.

«Года еще не сложены в столетья…»

Года еще не сложены в столетья,

Чтоб наконец-то мир сумел понять

Меня, мои нелепые попытки

Кому-то снова что-то доказать.

Закрой глаза, к чему теперь пытаться

Представить все иначе, чем сейчас,

Мне не под силу с временем тягаться

И лишь оно рассудит вскоре нас.

Спеши скорей сказать мне, что хотелось,

У нас в запасе только этот миг.

Прости мою наивную незрелость.

Прости меня, и Бог тебя простит.

«Вдалеке догорели закаты….»

Вдалеке догорели закаты.

Эта ночь, словно лед, холодна.

И туманом сырым и косматым

Опустилась вокруг тишина.

Гулко хлопнула дверь у соседей,

Голоса приглушила стена.

Но кричал мне мой внутренний голос:

«Ты одна, ты одна, ты одна!»

Ночь

Бескрайним морем – темнота,

Все погрузилось в бесконечность

И шепот ветра в небесах

Прогонит прочь мою беспечность.

Сама с собой наедине,

Ночная правда пульсом бьется,

Дурманом плещется в вине

Тоскливой песней вдаль несется.

Закрыв глаза, я утону

В своем неистовом стремленье

Быть верной Богу своему,

В покорном самоотреченье.

Могла ли я…

Могла ли я любить тебя иначе,

Могла ли я любить тебя сильней,

Когда любовь была еще горячей,

А сердце было мягче и нежней.

Могла ли я забыть любую ссору,

Не быть на поводке у злых страстей,

Не заводить пустые разговоры,

А просто попытаться быть мудрей.

Что скажем мы в минуту расставанья,

Друг другу посмотрев глаза в глаза…

А может – ничего, и лишь печально

Хрустальной каплей упадет слеза.

Мой пес

Эти карие два глаза,

Этот черный нос.

И на первый взгляд всего ты —

Славный рыжий пес.

Шерсть лохматую взъерошу,

Холку потреплю,—

Время утренней прогулки

Я не тороплю.

Мы пойдем вслед за рассветом

Каменной тропой,

И со мною будет рядом

Друг бесценный мой.

На грани

Застыла угрюмо печаль между строчек,

Жизнь на волосок от смертельного мрака.

На вдохе – коротких минут многоточье,

На выдохе – дрожь леденящего страха.

Так сколько осталось – секунда, другая,

Глазами хватаешь привычные тени,

И разум поймет, что жизнь просто иная

И нет никаких в этом больше сомнений.

Над нами – вечность

Мы захлебнемся в суете,

Когда б нас жизнь не сотрясала

И повод к смерти не давала

И не кружила в колесе.

В чем суть твоих слепых побед,

Моих досадных поражений,

Что даст духовное движенье

Движенью миллионов лет?

Достичь гармонии игрой,

Быть в авангарде превращений,

Остановить судьбы вращенье

Иль просто жить своей судьбой…

Придуманные города

Алина Соколова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Придуманные города падают на тебя сразу и без остатка. Подхватывают, уносят морской волной и северным ветром. Тихим вздохом каштанов. Мощью большой реки. Кривой улицей и неровной брусчаткой. Древними развалинами и невиданными чудесами.

И, конечно, своими историями.

© Соколова Алина, 2016

Город волчицы

Город волчицы распахивает врата,

Удочка подцепляет златую рыбку.

Скажешь здесь «аква» и хлынет с небес вода…

Маленький мальчик достанет скрипку.

Бушует пожар в древних каменных мостовых,

Здешние стены знают, как ждать и верить.

Падает солнце за спинами постовых…

Маленький мальчик откроет чехол свирели.

Время течет в Вечном городе не спеша,

Все повторяет – опять, и опять, и снова.

В воздухе хмель и кружится голова.

Мальчик запел, но мне не понять ни слова.

К этим семи холмам завели дороги

Все, что есть в мире, и даже которых нет.

Земля расплавляет печали, боль и тревоги.

Мальчик идет на поклон. За окном рассвет…

Ч

И бежит волна вдоль всех улиц и площадей.

Ты была ничья, и ты будешь вовек ничьей.

Принят пост, возведен курок, зажжена свеча.

Белый свет один, и ты тоже окрест одна.

Поднят мост, на мосту стоит черный грач.

Ты ему сестра, он тебе – в эту ночь палач.

Ты идешь к мосту, а в руке у тебя огонь,

Позади стрела, впереди палача ладонь.

Утром грянет гром, разрезая рассвета тишь,

Ставни на замок – только ты в волчий час не спишь.

«Что ж теперь – ты мой талисман против неудач».

Ты уходишь прочь, на руке сидит черный грач.

Нитью

быть алой нитью на загорелом запястье

под пиджаком хоронить, хорониться

да как и все – сберегать от несчастий

ну а что еще может мне сниться?

быть где-то рядом, средь строчек и песен

напоминать о себе… как придется

в этом рендоме событий и жизни

быть маяком что дождется

быть красной ниткой – не шрамом на сердце

быть маяком – в ураганы и штили

знаешь, иначе – я не умею.

видишь – иначе не научили

«Генерал, скажи – неужели, правда…»

Генерал, скажи – неужели, правда,

И на этом фронте теперь затишье?

Неужели мир, неужели мыши —

Даже те притихли в пустой норе,

Верный кольт – заржавеет он в кобуре

(ну и пусть, так даже еще и лучше!)

Генерал, скажи: Отменили стужу,

Нет теперь ни грязи, ни боли, ни осколочных, ни ножевых.

Что все те, кто с нами – отныне с нами,

Все – солдаты, братья, все остались целые и в живых.

Наконец-то мир, и могу свободно и дышать,

и петь, и кутить-смеяться,

Что пора выходить на strada, а лучше piazza,

Накрывать на стол, открывать вино

И смотреть, смотреть в замызганное окно:

Вот он, мир, он чуден, нов и светел,

Никаких больше штурмов или окопов,

Генерал, ответьте!

И генерал ответил:

«Да забудьте, черти – у вас нет дома!»

Опасное лето

Опасное лето проводит ножом по горлу.

Шепчет чуть слышно: влюбиться – это совсем не больно.

Врет, что влюбиться – это совсем не страшно.

Опасное лето. Жара. Дышим часто.

Опасное лето ультиматумы ставит жестко.

«Вот цель. Запомни – на ней клином мир сошелся».

Немыслимо отступление, шаги налево или направо…

Опасное лето. Жара. Все. Начало!

Опасное лето бьет в спину, а ты и рад!

Кривляешься как дурак – «Все заранее знали!..»

Победа оплакана, победитель не ждет наград.

Опасное лето. Мы все ему проиграли.

«Смотреть на каштаны: как падают листья…»

Смотреть на каштаны: как падают листья

и с тихим шорохом катятся их плоды.

Смотреть за рекой: чтоб плыла и текла,

заполняла собой весь город, пригороды и сады.

Одевать себя в платья, любоваться в зеркале,

стучать каблуками, улыбаться призрачно и легко.

Быть с тобой рядом, быть вместе, так долго, так близко,

что, кажется, лучше бы – далеко.

Поутру бесконечно смотреть на город,

завести в доме ветер и черного кошака.

По земле не ходить, а летать, чуть касаясь ее,

лишь носочками и едва-едва.

Знать, что все в этом мире будет. И есть. И было.

И все это – едино и навсегда.

Знать и чувствовать, сильно-сильно —

вот твой голос, твой запах, твоя рука.

Вечерами смотреть от Арки на ночную ярмарочную суету,

Как машины там светят красным, освещая ночную мглу.

Как неспешно ползут те баржи, как красив и светел Подол,

И рассматривать порт и храмы, Спуск, мосты и фуникулер.

Утром марево стелет низко, Днепр дышит, весь Город с ним.

Я смотрю на каштаны, крыши – и дышу в ритме с Ним одним.

«Право событий – сбываться не в ровный час…»

Право событий – сбываться не в ровный час.

Право мое – оставаться в твоей постели.

Если все песни сложены не про нас,

Значит, свою мы просто еще не спели.

Право часов разливаться и течь сквозь стол…

Право твоей руки – знать мои улыбки.

Если огонь души порождает стон,

Значит, все созданное – не было ошибкой.

Право объятий – когда-нибудь потеряться.

Право любви – когда-нибудь постареть.

Если получится нам с тобой не расстаться,

Значит, и чувства смогут еще взлететь.

Скорпион

Так они и жили – в разных странах и континентах,

друг друга больше не увидав,

Зная по факту, что есть на свете, – и тем неописуемо дорожа.

У Нее были книги и мысли, страницы, сцена – и память,

желтый большой удав:

Она помнила каждый взмах ресниц его длинных,

что от поцелуя всегда дрожат.

Каждую ночь в этой тихой спальне ее душила большая змея.

Он не помнил имен, писем, песен, обещаний

и прочей лирики-лабуды.

Он вставал спозаранку, слушал море, делал завтрак,

выпивал полстаканы воды,

Наслаждался работой, женой, любил односолодовый

и старых бокалов звон,

А то, что от звуков имени Той рвется кожа

и показывается скорпион —

Так это вам кажется, просто наколка, был молод, беспечен

и, в общем, совсем не Он.

Так и жили они потом, долго, счастливо,

в разных странах и городах,

Заводили семьи, строили жизни, ценили людей за дело,

а не за слова.

Так и жили, друг другу не выдав ни строчкой, ни весточкой,

ни звонком,

Что каждую ночь их мысли не отпускали —

желтый змей и угольный скорпион.

Случилось

Очень сухая кожа, очень ломкие нервы.

Ты меня не спросишь – а я тебе не отвечу.

Что-то случилось утром, в час, когда солнце встало.

Ты меня не услышал, я тебе не сказала.

Что-то случилось ночью, в час, когда пели капели —

Ты ко мне не вернулся, я от тебя улетела.

Что-то случилось с нами в год не високосный:

Ты перестал мне сниться, я стала жить слишком просто.

«Гляжу на тебя – и Бог мне становится ближе…»

Гляжу на тебя – и Бог мне становится ближе.

Ближе, родней, необъятнее, как небеса.

Знай, что я буду с тобою, пока ты дышишь.

Знай, я с тобой до самого до конца.

Смотрю на тебя – и в пору начать молиться,

Только не знаю – тебе ли иль за тебя.

Глаз бездонных печаль, и я знаю, что случится.

И я буду рядом до самого до конца.

Помню в лицо всех предателей и иуд,

Лгунов, ворчунов, воров и простых ротозеев.

Завтра они все взглянуть не тебя придут,

А у тебя на Прощение их так много Веры…

Сотни зевак на горе тебя разопнут,

Кто был зачинщиком – тут не найдешь следа.

Пылью покроется весь твой бессмертный труд…

Но я буду рядом, до самого до конца.

Гляжу на тебя – и Бог мне становится ближе:

Прямо под сердцем зреют его плоды.

Смотрю на ночное небо – и знаю, что все услышишь,

Ведь есть конец, а за гранью конца – есть Ты.

Так

Так: пахнет небом, медом и молоком…

Так – ты подходишь ко мне, танцуя.

Так говоришь со мной, что не минует

Участь всех тех, что уже были До.

Вдруг понимаю – весь мир дрожит:

Видимо, слишком высоки ноты,

Видимо, рушатся замки и ДЗОТы —

Видимо, сердце опять не спит.

Так разрывают ритмы весь мир вокруг,

Так незаметно ты входишь мои привычки,

Дашь прикурить – и так чиркнешь спичкой,

Что станет понятно: ты мне – не друг.

Так протянулась меж нами тугая нить

(Жгучая страсть и нежность ее связали).

Пусть впереди вся жизнь и дальние дали,

Но здесь и сейчас ничего уж не изменить.

«Здравствуй, крестный не моего сына…»

Здравствуй, крестный не моего сына,

А синеглазого улыбчивого малыша.

Это такое время – мандаринов и апельсинов,

И когда крыша едет едва шурша.

Здравствуй, нежность моя неистовая,

Здравствуй, любовь моя на века.

Живется весело, гуляется лихо,

Только снятся порою твои глаза.

Здравствуй, друг мой с первого взгляда,

С карельского леса, старинного рва.

Знаешь, нет на свете ни рая, ни ада.

А вот ты есть. И, кажется, навсегда.

Город. Море. Облака

Город мокрый от слез твоих или же от дождя,

Он безумно устал, но помнит твои улыбки.

Город тихо заснул под тихие звуки скрипки,

Город очень скучает и шепчет «Она твоя».

Море нежно зовет нас наверх или в глубину,

Море знает лишь рыб, помнит крики чаек.

Оно с шелестом мерным за плечи нас обнимает,

Вечерами скрывает следы наши в тишину.

Воздух манит прохладой и пустотой,

Россыпь звезд на небе пестрит огнями.

Воздух вознесет тебя над мирскими днями

И тихонько вздохнет: «Он ведь только твой…»

«А однажды смогла написать тебе «дорогой»…»

А однажды смогла написать тебе «дорогой» —

И ни единого стона в груди.

Я легла тихим камешком в море.

Ты мой берег, но ты – уже позади.

И когда на твое «люблю» я смогла рассмеяться в ответ —

Раскатилось по дну океана: я сама себе радость, полет и свет.

И тогда я забыла слова-города, обиды и прочий бред.

И волна унесла меня далеко.

Наконец-то.

Туда.

Где тебя.

Совсем.

Нет.

Подвенечное

Бусы сжимают горло, слезы душат в объятьях

Знай, я уже готова с тобой танцевать в белом платье.

Кисти сжимают браслеты, взгляд твой берет в оковы.

Ты захватил мои мысли, и я не хочу быть свободной

Пальцы горят нещадно, цепи неразделимы.

Знаешь, уже все не важно, главное – мы едины.

«Не целована, не обласкана…»

Не целована, не обласкана —

Просто так проходила мимо.

От любви своей и от жалости

Ты меня, милый друг, помилуй.

Не бери меня за запястье,

Не веди в дивный сад мечтаний:

Ненадежный летучий корабль

В пыль истает в далеком изгнанье.

Не просватана, не обвенчана,

Просто рядом иду по Дороге.

Больше дружбы твоей в мире нет ничего —

Не меняй нашу жизнь, не трогай.

Следом

Ты вперед, ну а я – следом

Невесомой, неслышной тенью

По тропе меж зимой и летом

Тихо-тихо искать ответы.

Ты иди, ну а я уже – следом:

Нежной птицей умчусь за ветром,

Буду с этим багряным рассветом

Все выискивать, где ты, где мы.

Ну, смелее – ведь я за тобою.

В первых травах душистых росою,

И в полях, и вдали за горой,

Посмотри, даже в песне лесной —

Всюду я назовусь женой,

Всюду я. Я – за тобой.

«А в моих глазах затаился живой огонь…»

А в моих глазах затаился живой огонь

Крутит искры, как хочет, сметает ставни.

Я иду в хоровод, как всегда, посолонь.

Я иду в полнолунье – дознаться правды.

Дует ветер с равнины на тихую моря гладь —

У него твой характер, жесты и даже лица.

Можно плакать во сне, можно люто на мир весь злиться,

Но никак тебя не исправить и не узнать.

Море ласково стелется предо мной шелками,

Волны катятся вдаль ко штормам и бурям.

Можешь спрятаться там, за пятью горами,

Только все равно тебя уведу я.

Только все равно, начертали руны

Быть нам вместе с тобой до черты, до края.

Только вместе с тобой коротать нам луны,

Вместе нам и уйти, на кострах сгорая.

«Пока ты спал, я пряла метель…»

Пока ты спал, я пряла метель,

из белых кружев вила снежинки.

А ты не знал, и знать не хотел,

как в сердце моем застывали льдинки.

Пока ты спал, я ткала ковер

из пряных трав и шального хмеля.

Его постелют в цветной шатер,

что скрыл тебя, моя потеря.

Пока ты спал, зной пустынь манил,

сулил оазиса забвенье,

И в этом сне ты пригубил шелков и страсти

наслажденье,

Кленовых листьев шов прямой

скрепил рубаху золотую

Осенним днем заснула я,

а ты нашел себе другую.

И я спала в глуши лесной,

покой зима мне спеленала…

И кто-то мне совсем чужой

вдруг начал этот круг сначала.

«…понедельник…»

…понедельник.

откинуть прядь с лица:

ох, были ж выходные,

ох, пили ж в выходные,

нет, больше так нельзя.

вторник: спортзал и душ.

лето темнит ей кожу,

лето темнит с ним тоже.

лето – до первых стуж.

в среду поход в кино,

и в кинозале шепот.

думает: ну за что мне?..

знает – опять пришло…

по четвергам не спать.

слушать Вивальди с блюзом,

жить с перебитым шлюзом.

по четвергам – мечтать.

в пятницу рано встать,

в пятницу быть красивой

выглядеть самой сильной,

в пятницу – надо ждать.

и в выходные ждать,

вдруг позвонит-приедет.

думать – а что ответить,

когда перестанет ждать?

Маяться, как кочевник,

страшно молчать часами,

страшно молчать ночами,

выдох и…понедельник

откинуть прядь с лица,

ох, были ж выходные!..

ох, пили ж в выходные…

нет, больше так нельзя!

Лицом к себе

Тимур Т. г. Москва

От автора:

Сын пограничников, я с самого детства путешествовал из одного конца страны в другой: Казахстан, Калининград, Чукотка и так далее. Закончив школу в Москве, проживая в доме бабушки, по замыслу родителей, поступил в московский пограничный институт. Однако нрав имел и по сию пору имею веселый, но жесткий, с тягой ко всеобъемлющей справедливости. Потому из института меня выгнали по совокупности различных несоответствий моей персоны существующему тогда в указанной структуре порядку (а точнее – беспорядку.) Об этом мной подробно написано в сатирической повести «Глисты». Потом была служба на Северном Кавказе. По возвращении в столицу я стремительно окунулся в мир околофутбольных движений со всеми вытекающими последствиями, главным из которых стала тяжелая форма полинаркомании. Семь лет проплыли как в тумане. Но сила духа дана нам, чтобы выбираться именно из таких вот ям. Три года самолечения, включающего в себя уединение, работу в регионах и, конечно, писание рифм, сделали из меня практикующего пропагандиста кристальной трезвости и лактовегетарианства, пути воздержания и познания себя. Сейчас у меня подрастает сынок, я работаю на двух работах, занимаюсь спортом и музыкой – пришло время поделиться плодами творчества с другими людьми. И хоть плоды эти, можно сказать, из прошлой моей жизни, многие зерна в них не потеряли вкуса и теперь.

© Тимур Т., 2016

Мир №…

Здесь все полни́тся очертаньями времен,

Здесь место есть и свежести и хвори,

И счастья следу и остаткам горя,

И ярким светом вечер озарен,

Что не угаснет вдруг по чьей-то воле.

Отсюда нет пути ни прямо, ни назад.

Здесь нет тех врат, что в откровенья двери,

И тот, кто в этот мир поверит,

Не стар отныне будет и не млад.

Навеки жизнь толкнет его качели.

Не обретет покоя он во прахе,

Ведь прахом никогда не стать ему.

И благодушью и пороку своему

«Прощай» не скажет в свете иль во мраке,

Покуда те не превратятся в тьму.

Пути отсюда нет, как нет сюда —

Не осквернить величия такого.

Не будет прошлого, прошедшего, былого,

Будет лишь здесь, всегда и никогда,

Как никогда и ничего иного.

Воскресение

Суббота пролетела, воскресенье.

Похмелия костер совсем дотлел.

Я сделал все сегодня, что хотел,

И вижу в зеркале гримасу умиленья

Ото благих, достойных своих дел.

Я научил любить себя сегодня

И веру научился посещать.

Или ж, напротив, пригласил играть

Ее на флейте – голосе Господнем,

От грешных мыслей ум свой причащать.

Услышав флейты той прозо́рливый мотив,

В порыве к понедельнику побрился,

Воды глотнул, как заново родился,

Чем смыл вражды порочный негатив.

Порядочно душой преобразился?

Не порок

Опять один, но нет печали.

С окурком, в кухне, в тишине

Сижу и думаю, в вине

Вся истина, в его начале,

Что разливается по мне.

Секунды словно одичали.

Летят стремглав, и уж на дне

Стакана мысли прокричали:

«Бери нас, служим мы тебе!»

И я беру, кручу их лихо,

Цепляю и кладу на слог.

Стакан опорожнен – не смог

Он вихря дум сдержать. И тихо.

И пустота, как эпилог.

И каждый час вестит уныло:

«Сложил опять», и будто впрок,

Вливаю белое ярило

И верю: пьянство – не порок!

Музе

Было лето, вечерело.

Ты сказала мне: «За дело!»

Коему с тех пор всецело,

Муза, предан твой слуга

Без остатка и следа,

С головой и навсегда.

Взял перо я и бумагу,

Табуретку, сигарет

И, приобрести отвагу

Чтоб, пошел писать в клозет.

Просидев пол-но́чи тщетно,

Только похудел заметно.

Ножки бы размять… Привстал,

Те две строчки прочитал,

Что в полночи написал,

Бросил дело в унитаз,

Смыл – окончен мой рассказ.

Потому что прозы силой

Ты другого наделила.

Мне же, Муза, поручила

Рифмы складывать про жизнь.

И теперь сама держись!

Радость

Поковырялся пальцем на душе,

Сомненья все ненужные откинул,

Несвежесть, поперек что стала, минул

И стойку сделал на одной руке.

Вот это впечатленье! Вот так диво!

Напасти все долой сошли с меня,

И страсти, накипевшие со дня,

Перед восторгом расступилися учтиво.

Чья это радость, если не моя?

Отражение

Я перед зеркалом стоял и пристально в глаза глядел

Тому, кто взял меня и в то, что вижу я, одел.

Тому, кто тело дал, лицо, парик и цвет лица,

Тому, с кем мы – и я, и он – с начала до конца.

Он тоже на меня смотрел и думал обо мне.

И все, что я ему хотел, сказать он мог бы мне.

Но я молчал, и он в ответ ни глазом не моргнул.

Пора. Я другу подмигнул и взгляд свой отвернул.

И он пошел куда-то там, куда он знает сам.

По зазеркальным побродить побрел он по углам.

Что там искать? Там темень, мгла, там нету ничего.

Шел бы со мной, ведь у него на свете никого.

И я один. И, кроме нас, никто не знает, как

Ему сюда попасть, а мне в тот окунуться мрак.

За эхом побродить немым, не видя своих ног,

И стать собой, как только б он здесь оказаться смог.

Блокнот

Купил блокнот себе намедни

И тот блокнот уж исписал,

Подумав: «Может, старым стал?»

И, опровергнув эти бредни,

Писать стал больше, чем писал

На кухнях, в комнатах, в передних.

И отстраняя всякий раз

Его картонную обложку,

Кладу не ложечку, а ложку

В единый мировой запас

Того, что копит понемножку

Любой из пишущих – из нас!

«Из окон дует, в комнатах темно…»

Из окон дует, в комнатах темно,

И капли барабанят по карнизу,

Из-под своих бровей гляжу я снизу

На город, выжить где не суждено.

И думаю, глаза пред ним потупив,

За что достался этот мне удел?

Неужто в своей жизни я хотел

Лишь видеть глыбы стоэтажных ульев,

Чадящих потом прокопченных стен?

Э, нет. Поднять глаза зрачками в небо,

Убраться вон, чтоб разум сохранить!

Меня уже ничем не удивить,

Местами разве что, где еще не был.

Забрать кота, будильник, одеяло,

Забрать все сбереженья, коих нет,

И городской тоски оставив след,

Начать другое, новое начало

В краях тех, где меня сегодня нет.

Белый день

Я бы вывел для себя

Желтым мелом на песке

Белый день календаря,

Что маячит вдалеке.

Этот день, в обед начавшись,

Голову склонит мою,

И, в обед в нем оказавшись,

Я заплачу и спою.

Обо всем, что накипело,

О былых благих делах,

Кои днем, слепящее-белым,

Превратятся в белый прах.

Песня хрипом оборвется,

На дворе наступит ночь,

Белый Млечный путь завьется,

Бытие погонит прочь.

Я сижу на табуретке,

Одиночество в тиши.

Белый день, незванно-редкий,

Наступает – не дыши.

«Тянулось время к десяти…»

Тянулось время к десяти,

Темнела улица за рамой.

Легко водитель запоздалый

Летел в кабинной заперти.

А я? Что я? Мой подбородок

На локти-сошки оперся,

И взгляд слегка уставился

В зарамный малый переулок.

И вечер свой на суд себе

Отдал, пером его отметил.

Да так, что сам и не заметил,

Как сумрак вечера во тьме

Вновь ночью хмурой обесцветил —

Отдался весь зарамной мгле.

«Я жертва своего безделья…»

Я жертва своего безделья,

Пьянчуга вечно холостой,

Поэт до умопомраченья,

Бродяга телом и душой.

И кто подскажет, что за участь

Таит внезапный поворот

Пути, иль отдыха аккорд

Мне с музой ноту счастья вручат?

Я б сам сказал, да только вот…

Мне от безумия слепого

Кусок достался – не доесть.

И я вкушаю его снова,

Откуда взялся он, – невесть.

И от камина к тусклой свечке,

И от мерцания к теплу

В беспамятстве своем плыву,

И утопаю в мутной речке

Тех рифм, которыми живу.

Ночь

Пару миль прошел сегодня,

Пару корок проглотил.

Ночь стучит из преисподней —

Видно, чем-то я ей мил.

Постучит, зайдет тихонько

Сквозь закрытое окно,

В голову ударит звонко,

Как крепленое вино.

Скажет мне: «Идем со мною,

Только раму отопри».

Я окно за ней открою —

Ночь, всего меня бери!

Самый главный вопрос

Когда все валится из рук

И нет уж сил держать себя,

Вопрос прорвет редуты мук:

Я здесь иль не было меня?

Обмен

День остыл, в былом пожаре

Я спалил дурную блажь,

Обменявшись дашь на дашь,

Злобою в хмельном угаре,

С Днем на лист и карандаш.

Он отдал без сожаленья

Канцелярский сей предмет

И, заметив возбужденье,

Мне полезный дал совет:

Будь, кто есть, не дергай нервы

И живи, люби, слагай!

Да смотри, не забывай:

День последний, как и первый —

Далеко еще не край.

Непрерывность с постоянством

В полномочиях моих,

Но другие есть пространства,

Я не вправе мерить их.

По мне такие вечера

Поужинав отменно, крякну,

Кота-шкодягу пожурю,

Косяк заныканный достану

И на балконе раскурю.

Чайку налью под настроенье,

Пером за ухом почешу,

Почую рифмы умиленье,

Мыслишки ямбом изложу.

Спрошу себя: дурной ли вечер

Провел с котом наедине?

И тут же сам себе отвечу:

Такие вечера по мне!

Совет

Не стоит, друг мой, все проходит.

Привыкни к этому, утрись —

Довольно плакать, соберись

И вспомни: тот всегда находит,

Кто метит в сказочную высь!

Одинокая волна

Мне грустно и смешно,

Я плачу и рыдаю,

Ругаюсь и смеюсь

На удивленье всем,

Кого давным-давно

По имени не знаю,

С кем так наедине

Красноречиво нем.

Меня им не понять,

Я их не понимаю.

Но потому бегу

От ихней суеты,

Что просто ощущать

Всем существом желаю

Немножечко любви,

Тепла и доброты.

В старинном парке

В старинном парке Осень молодая,

Средь мудрых крон с златою сединой,

На холода тоскливо намекая,

О теплом лете шепчется со мной.

И шепотом как будто ободряет

И как бы искренне желает укрепить

Надежду в тех, кто, как и я, шагает

И верит, что способен сохранить

Накопленные в дни былого лета

Загар и луч живительного света,

Необходимый, чтобы отопить

Души озябшей тихие покои,

Согреть ее, взбодрить и научить

Саму себя ничем не беспокоить.

Наивен каждый, кто идет за мною,

Навстречу и немного впереди,

Кому своей последней теплотою

Осенний шепот сердце бередит.

Прислушавшись вначале с недоверьем,

Проказнице умелой все сильней

Мы верим с глуповатым упоеньем.

О, как похоже это на людей!

Укрывшись блажью сказочных мечтаний

Да мудрых хитрецов увещеваний,

Мы истину вдруг делаем своей:

Мороз грядущий зноем представляем

И, веря в невозможность зимних дней,

Столь нужный луч оплошно прожигаем.

Бегут минуты, парк старинный,

Закона чтоб не нарушать,

Стал голый, белый и унылый,

Он не зовет меня гулять.

И даже если взвоет хмуро,

Как будто в гости пригласил,

Я вспомню тут же, как понуро

В аллеях осенью бродил,

Как вкрадчиво она шептала

Мне, будто бы сама слыхала

Из уст главенствующих светил,

Чтоб зиму заменило лето.

Как в лжи ее я уличил,

Сказав с улыбкою на это,

Что больше не желаю быть

Рабом полуденного зноя,

И с этих слов готов прожить

Всю жизнь лишь осенью одною!

Семь фонтанов

Есть в Сокольническом парке

Семь фонтанов во кругу.

Лишь один в своей изнанке

Разноцветную дугу

Нам рисует повседневно,

Если солнца светит свет.

Иль сотрет ее мгновенно,

Лишь луча в изнанке нет.

Все тут ясно – скажет кто-то —

Свет, вода… Я ж не о том!

Семь фонтанов! Отчего-то

Из семи всего в одном

Зародилося свеченье

Той же, что в шести других,

Влаги шумного бурленья.

Лишь в одном! А в остальных?

Мы с приятелем ходили,

Все искали, в чем обман.

И в итоге рассудили:

Каждый с радугой фонтан.

Встанешь тут – в одном играет,

Вправо шаг – в другом горит.

Угол зрения решает,

Что фонтан в себе таит.

Так что не судите строго,

Коль не можете понять.

Отступитеся немного —

Будет легче разгадать.

Правильная мантра

Я многие года, не скрою,

Порою не был сам собою.

Но вновь, пороки победив,

Мы ищем с Лирою мотив.

Словами русскими играясь,

То спорю с ней, то соглашаюсь,

Одно лишь зная: навсегда

Со мной великая Вода,

И Ветер – дядька славный мой,

И небо синее с Луной!

Жизнь в стихах

Ирина Кодирова. г. Тольятти, Самарская область

От автора:

Мои стихи позволяют мне быть всегда и абсолютно счастливой независимо от времени, места и обстоятельств. Они рождаются то молниеносно, то растягиваются на несколько лет. Они равноправная часть меня, как любая часть моего тела. Они для души и от души. Впервые я их осознала в 13 лет. С тех пор они пишутся и пишутся, живут явной и тайной жизнью, побуждают меня двигаться вперед. Мне нравится их дарить, а им нравится быть услышанными. Я хочу их декламировать, а они хотят быть напечатанными. Ну, вот и все обо мне, а о них еще много не сказано.

© Кодирова Ирина, 2016

Ты далеко от меня, но близко в сердце

На красном – белым

Написано мелом

На кирпичной стене надпись читаю:

«Ты далеко от меня, но близко в сердце».

А люди разные,

Спешащие, праздные

Надписи этой не замечают:

«Ты далеко от меня, но близко в сердце».

Глядят равнодушно,

Смешно им и скучно,

Что пишут так искренне и простодушно:

«Ты далеко от меня, но близко в сердце».

Постойте, прохожие,

Услышать вы сможете

Стук сердца, что бьется лишь потому, что

Тот, кто сейчас далеко, так близко в сердце.

Девичий букет

Небо – ровно полюшко,

Солнце – маков цвет.

У девицы долюшка

Собирать букет,

Собираться кру́гами

Да плести венки,

Да гадать с подругами,

Скоро ль женихи.

Небо – ровно полюшко,

Солнце – маков цвет.

У замужней долюшка

Раздарить букет:

Мужу – розу-блудницу,

Детям – васильки,

Теткам-пересудчицам

Да и тем цветки.

Небо – ровно полюшко,

Солнце – маков цвет.

У вдовицы долюшка

Подобрать букет.

Сломанные венчики,

Вся в пыли краса.

У ромашки венчаной

С проседью глаза.

Небо – ровно полюшко,

Солнце – маков цвет.

Люба твоя долюшка,

Пока цел букет.

Два одиночества

Сошлись вместе два одиночества:

Его высочество и ее высочество.

И живут в трехкомнатном замке

Под советы ее мамки.

Ничего друг о друге не знают,

Рассветы не встречают, закаты не провожают.

Завтракают и ужинают чаще врозь,

Беседуют редко да вскользь.

Время проводят каждый по-своему.

Да кто он ей? И она кто ему?

Живут вроде вместе, а в одиночестве

Его высочество и ее высочество.

Пожелайте мне легкой смерти

Пожелайте мне легкой смерти.

Я земной натерпелась боли.

Плачут ангелы, шутят черти

Над моею несчастной долей.

Пожелайте мне смерти быстрой —

Дни болезни сложились в годы,

Чтоб не видеть в глазах у близких

Эту тень моего ухода.

Пожелайте мне просто смерти.

Я хочу, наконец, покоя.

Мне не страшно уйти, поверьте.

Страшно жить и не быть собою.

Посмотри мне в глаза

Посмотри мне в глаза

Неотрывно и смело.

Дольше правил и норм

Посмотри, посмотри.

Я хотела сказать,

Да опять не сумела.

Прочитай по глазам,

Что сокрыто внутри.

«Ты могла бы поделиться…»

Посвящается Алле Николаевне

Ты могла бы поделиться

Как остаться человеком,

На пути своем встречая

И печали, и обман.

Как на жизнь не обозлиться,

Когда прожито полвека,

Как общаться, оставляя

Добрый след в других домах.

Просто ты как добрый ангел,

Только крылья твои скрыты.

Потому с тобою рядом

И уютно, и тепло.

Ты утешишь нежным словом

И забудутся обиды.

Ты окутаешь любовью —

Станет на душе светло.

Мне с тоскою своею справиться…

Мне с тоскою своею справиться —

Пару дней.

Только что-то внутри упрямится

Все сильней.

Отпустила тебя, отправила,

Отдала.

Только что-то внутри заставило,

Чтоб ждала.

Не сойдется у нас, не склеится:

Ты – не мой,

Только что-то внутри надеется

Быть с тобой.

И прошу я: «Тоска печальная,

Победи».

Тогда что-то внутри в отчаянии

Замолчит.

Я грущу

Я грущу, но грусть моя светла.

Эта грусть – не грусть, а ожидание:

Ожидание робкого тепла,

Ожидание робкого свидания.

Я грущу, и грустен мой покой.

Ну и пусть. Я не хочу веселья.

Я хотела б быть сейчас с тобой,

Быть с тобою, а не быть отдельно.

Я грущу, а может, просто жаль

Время, что уходит безвозвратно

Без тебя. Но только, слышишь, знай:

С мыслью о тебе грустить приятно.

Витаминная бабушка

Посвящается Валентине Вениаминовне

Были б счастливы все девочки на свете,

Если б бабушка была такая милая.

Были б счастливы все мальчики на свете,

Не простая бабушка, а витаминная.

С ней общение занятно и полезно, —

Эта бабушка всегда такая милая.

Рядом с нею отступают все болезни, —

Не простая бабушка, а витаминная.

Да и взрослому быть рядом с ней приятно —

Эта бабушка всегда такая милая.

От нее эффект лечебный, и понятно, —

Не простая бабушка, а витаминная.

Эта осень наполнена грустью

Эта осень наполнена грустью.

Теплых дней уже не разлюбить.

Я не против, продолжились пусть бы,

Если б было их с кем разделить.

Мне б развеять обыденность, скуку,

Прогуляться по улицам вдоль,

Если б было в чью сильную руку

Опустить нежно эту ладонь.

Мне б смеяться раскатистым эхом,

Разделенную радость узнав,

Если б рядом звучал тем же смехом

Голос ниже на пару октав.

Лучше б, осень, ты стала жестокой.

Дни холодные мы переждем.

Мне бы было не так одиноко,

Я бы грусть разделила с дождем.

Жизнь в стихах

Детские стихи нас забавляли,

Школьные – частично напрягали.

Часть стихов писали мы в блокноты,

Пели, – что положены на ноты.

Их искали, чтоб поздравить маму.

Их читали ночью самым-самым,

А порой их сочиняли сами.

Жизнь у каждого усеяна стихами.

Слова обиженного ребенка

Наталия Лыкова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Эти стихотворения были написаны мной в возрасте 17–22 лет, в перерывах между занятиями пением, танцами и изучением иностранных языков в университете. Поскольку я никогда не планировала серьезно заниматься поэзией, с тех пор почти ничего больше не написала.

© Лыкова Наталия, 2016

Дети

Оставьте в покое мою планету!

Вы, старые, страшные,

Такие все важные,

Кому вы нужны со своим оружием?

Нужны только сами себе.

А я – малыш, мне мало света,

Мое – солнце, моя – планета!

Страшные старшие,

За кого вы решаете?

За что вы сражаетесь?

По какому вы праву мой мир разрушаете?

Оставьте планету! Ей и так больно.

Довольно смертей, войны довольно…

Сколько существ погибнет от голода,

Пока вы не опомнитесь, не остановитесь?

Полмира погубите в поисках золота,

В поисках денег, могущества, власти.

А как же любовь? Как же счастье?

Я не могу видеть это насилие,

Атомное оружие, вооруженные силы…

Убивайте друг друга, если вам нужно,

Но кто дал вам право убивать будущее?

Остановитесь! А если нет —

Вас остановят. Пройдет много лет,

И вас не будет на нашей планете,

А мы будем вечно, мы – дети.

Об искусстве

Сегодня меня отругали, и что же?

Посмотри на меня – совсем непохоже.

Где же следы уязвленной гордости?

Не надо, я не из тех, кто хнычет

И кривит личико по каждому поводу.

А впрочем, может, все дело в погоде

Или в том, что все нипочем смолоду.

Скажут – бездумно живете, глупые!

Да, может, и глупые, только не праздные.

Я думаю о каждой завядшей незабудке,

А каждое утро для меня – праздник!

Я уже знаю, что в мире найдется

И тот, кто оценит, и кто посмеется.

Смейтесь, пожалуйста, сколько угодно

Над моей поистине детской душой,

А она была, есть и будет такой.

Мне скажут – иди, посиди за науками!

Узнаешь, на чем мир держится,

Забудешь всю эту дурь и скуку!

Кто-то даже не в шутку рассердится.

Но прошу я вас очень, вас лично —

Не будьте столь категоричны.

Поверьте, и я не глупа, в общем,

В науках разных, неточных и точных…

Я знаю цену практической мысли,

Где мир весь описан в законах и числах.

Но я все это бросила, задвинула в угол

С одной-единственной, но прекрасной целью —

Чтоб мир рисовать голубой акварелью,

Чтоб мир увлекать упоительной трелью

Моего фортепиано.

Ведь все вы устанете, поздно или рано,

Когда захотите немного искусства,

И вы променяете разум на чувства.

Театр Жизни

Внимание! Любители сатиры и комизма,

Вы приглашены в Театр Жизни.

Как, вы не знали, что такой существует?

Театр разоблачения человеческих судеб,

Где каждый из вас сможет стать непременно

Актером и зрителем одновременно!

Кто-то из вас расплывется в ложе,

Кто-то будет чихать в партере,

А кто-то и этого даже не сможет —

Тихонько прижмется у самой двери.

На сцене вовсю бушует пожар,

Сцена – огромный вращающийся шар.

Шар – в огне,

Шар – в войне.

Слышатся стоны, ругань и плач,

А вместо суфлера сидит палач.

Вы со своих роскошных лож

Глядите на сцену так преспокойно —

Для вас спектакль забавно хорош,

А вот мне – невыносимо больно.

Я сижу в партере, в последнем ряду,

И разглядываю каждую зрительскую морду:

Одна разболталась – вся грязь на виду,

Другая застыла чопорно и гордо.

И я с расстояния в зрительный зал

Вижу – спектаклю грозит провал.

Испорчен сюжет, не продуман сценарий,

Репутации актеров сильно подмокли.

Я вижу предметы сквозь мой планетарий,

А вы глядите в кривые бинокли.

Уж зритель зевает, часы всё бегут

И уносят из ваших жизней по капле,

И никто не знает, в какой миг вас возьмут

И сухо попросят уйти со спектакля.

«Одни держат носы свои…»

Одни держат носы свои

Всегда по ветру,

Да ветер так силен,

Что им головы сносит.

А у иных носы —

Всегда в одну сторону,

Но они свои головы

На плечах гордо носят.

Лицо в зеркале

Лицо в зеркале живет

Параллельно со мной.

Когда мне хорошо,

Оно скажет: «Постой».

Лицо в зеркале —

Кто-то наоборот,

И лишь я одна знаю,

Что оно всегда лжет.

Жизнь в зеркале —

Чья-то, но не моя.

Лицо в зеркале —

Кто-то, но точно не я.

Но пока мы с ним вместе,

Оно шепчет: «Смирись»,

И приходится снова

Искать компромисс.

«Малыш, нам с тобой не оставили лучшего…»

Малыш, нам с тобой не оставили лучшего,

У нас впереди – борьба и месть.

И если ты думал – у нас нет будущего,

То знай – будущее у нас есть.

Мы придумаем самые хитрые планы,

Мы припомним всю суть и все детали,

И мы отомстим за каждую рану,

За все то, что хотели, но нам не дали.

Больше нечего ждать – у нас так мало времени,

Чтоб успеть отомстить, пока есть свидетели.

Я хочу, чтобы все, кто когда-то нас предали,

Перед нами при жизни за это ответили.

Хочу, чтобы запомнили нашу ненависть,

Каждого по отдельности и всех вместе,

Чтобы все, кто нам слова сказать не́ дали,

Подавились бы горечью нашей мести.

Мы припомним всех тех, кто делал нас слабыми,

Не давал нам расти и быть среди первых —

Мы еще завоюем дурную славу,

Мы еще потанцуем на их нервах.

То, что в наших душах – уже не выразить,

То, что мы потеряли – не перечесть,

Все, о чем мы мечтали – порвать и выбросить,

Все, что нам остается – борьба и месть[11].

Слова обиженного ребенка

Они, верно, подумали – я жестокая.

Они просто не видели, как мне больно.

Их слова ударяли мне в голову током,

А они всё вещали со своей колокольни.

А потом, кажется, удивились,

Когда я вдруг сказала странные вещи —

Это капельки злобы просочились

Из давно воспаленных мозговых трещин.

Иногда я боюсь своего голоса,

Я боюсь прозвучать слишком громко,

А от собственных слов встают дыбом волосы,

От слов когда-то обиженного ребенка.

Кенгуру

Бывает, залезу к себе в душу,

А оттуда на меня глядят —

Своими глазенками смотрят наружу —

Кучка маленьких кенгурят.

Они там сжались и ютятся,

Но им, понятно, бо́льшего хочется.

Мне бы давно пора ими заняться,

Ведь о них больше некому позаботиться.

Я хочу, чтобы они выросли

В самых прекрасных в мире кенгуру,

Чтобы где хотели, там и прыгали.

Только, видно, не всем эта мысль по нутру.

И вот то и дело кто-то цепляется

И крадет мое с кенгурятами время,

А у меня сердце кровью обливается —

Кенгурята с горя режут вены.

Я им говорю: «Подождите немного,

Скоро весь этот кошмар закончится,

Нас оставят в покое на долгие годы

И мы будем делать лишь то, что нам хочется!»

Но кому есть дело до моих кенгуру?

Все решат, что их и в помине не было,

И если завтра я умру,

Наплюют на все, что я для них делала.

«Загляни в мою душу…»

Загляни в мою душу —

Там так прекрасно,

И мне все равно, что будет завтра.

Я честно не трушу,

Мне, правда, не страшно —

Мне все равно, что будет завтра.

Я нашла то, что нужно,

Я нашла то, что можно,

Я не проживу этот день напрасно.

Мне не будет скучно,

Мне не будет сложно,

Просто будет так, как бывает классно.

Иногда я мечтаю

О чем-то большем,

А мечтать, как известно, совсем не вредно.

Я обычно болтаю

О глупом, о пошлом

И почти никогда – откровенно.

Значит, кто-то не слушал,

Значит, кто-то не въехал

В то, о чем кричало мое сердце.

Мне поранили душу

Дураки, неумехи,

Мне туда наложили много перца.

Наложили – напрасно,

А я излечилась —

Я поверила в Бога еще крохой,

И с тех пор я молилась,

И мне было ясно —

Слишком долго не может быть плохо.

И с тех пор я искала

Все, чего не хватало.

Из всего, что хватала, извлекала урок.

Я на ус намотала

От конца до начала

Мной распутанный жизни тяжелый клубок.

Я нашла, что любить

И за что ненавидеть,

Что должна изменить и что можно терпеть.

Я нашла, за что жить,

Чтоб других не обидеть,

И, пожалуй, нашла, за что умереть.

Загляни в мою душу —

Там так прекрасно,

И мне все равно, что будет завтра.

Я честно не трушу,

Мне, правда, не страшно —

Мне все равно, что будет завтра.

«Ты был или не был…»

Ты был или не был,

Ты – быль или небыль?

Эх, мне бы с тобой

Повстречаться на небе

И поговорить по душам.

Простим то, что видели

Там, на земле, мы:

Обиды, измены,

Фальшивые сцены

И прочий ненужный хлам.

Эх, мы бы с тобой

Поболтали на небе

О правде, о вере,

О страхе и гневе,

О смысле каждого дня.

И, может, на небе,

Забывшись в беседе,

Ты смог бы поведать

Мне все свои беды

И ближе чуть стать для меня.

Ждать любовь

Ты же видел – мои глаза

Тихо кричали,

Ты же понял – я все отдам за

Твоими плечами,

Мне хотелось коснуться лица,

Прислониться к твоей печали,

Чтобы завтра начать все с конца

И очнуться с тобой в начале.

Я откроюсь тебе, как картина,

Без лишних слов,

Расскажу, как невыносимо

Ждать любовь,

Когда время проходит мимо,

Решая за нас,

Кто и кем будет в жизни любим, но

Не в этот раз.

Пить и петь

Это предел,

Больше невозможно терпеть.

Больше ничего —

Только пить и петь.

Это идет изнутри и снаружи,

Ведь так?

Изнутри – геном постарался,

Снаружи – добивает такт.

У меня нет выбора, так?

Только ты.

Только пить и петь

Одинаково до хрипоты.

Еще хоть немного – ты,

Твои глаза…

Глаза Бога,

Творящего чудеса.

Других не будет,

Не надо других. Зачем?

Все будет так —

Назло себе и всем.

Только не думать,

Лучше просто смотреть.

Я за двоих сумею

И пить, и петь.

«Я возрождаюсь из пепла…»

Я возрождаюсь из пепла

В который раз

Открываю новые ветры

Прихожу в экстаз

Я кручу рулетку

И ставлю на черное

В стиле джаз

Достаю из души

Нечто минорное

Не для вас

Хорошее время

Малыш, подари мне хорошее время,

Как раньше, как в старые добрые дни.

Мне осточертело несносное бремя

Бессмысленной жизни, куда не взгляни.

Мне нужно немного волшебных мгновений,

Немного твоей внеземной доброты,

Чтоб вылечить давнюю боль столкновений

Со скалами вечной людской мерзлоты.

Я знаю, ты скажешь – мне нет оправданий,

Одну за другой я убила мечты,

Оставила жизнь без заветных желаний,

Во власти невежества и пустоты.

Я просто спасалась от чьих-то проклятий,

Бежала от метко запущенных стрел.

Не ведая радости лучших занятий,

Я сделала бегство важнейшим из дел.

Теперь я готова упасть на колени:

Прошу, умоляю, пока мы одни,

Малыш, подари мне хорошее время

Как раньше, как в старые добрые дни.

«Устала от вашего многословия…»

Устала от вашего многословия,

От того, как вы им прикрываете

Ваши мысли бестолковые

С видом, как будто вы все знаете.

Устала от вашей самовлюбленности,

От того, как вы ее выдаете

За недюжинные способности,

От того, что вы опять врете.

Устала от своей гениальности,

Которой грош цена получается,

Потому что нигде, кроме собственной спальни,

Она больше не проявляется.

Волшебный мальчик

Ты – волшебный мальчик, в твоих глазах —

Волшебная правда, волшебный свет.

Тебе не простят твой волшебный нрав,

Не простят твоих волшебных побед.

Тебе скажут – ты слишком много взял,

И не вспомнят, что́ ты сделал для них.

Твою самозащиту обратят в криминал

Или бросят в лицо, что ты просто псих.

На тебе поспешат поставить крест,

Не простят того, что ты был собой

И что твой каждый шаг, каждый ход, каждый жест

Был дарован от Бога волшебной судьбой.

«Найди меня посреди пустыни…»

Найди меня посреди пустыни —

Я распознаю тебя в незнакомце,

Который зайдет в мою тень и обнимет

Меня, как смертельно нежное солнце.

Веди меня. Придумай мне имя,

Создай меня заново из пыли.

Я слишком долго была с другими,

Слишком другими они были.

От прошлого освободи меня

И нарисуй волшебным цветом

Мне на ладонях следы огня,

Люби меня назло всем запретам.

Время

Время меня не торопит и не гонит.

Время – для тех, кто его экономит,

Кто его считает и думает: «О Боже!

Время – деньги, время всего дороже».

Время меня не ранит и не лечит.

Время – для тех, кто ему перечит,

Кто не прочь его обмануть, повернуть вспять,

Но особо для тех, кто не любит его терять.

Время меня не ждет и не поджимает,

Время мне не мешает и не помогает,

Потому что мы с ним решили давным-давно:

Я – сама по себе, и само по себе оно.

Остающимся…

Шри Махадэва Ади Нидана. г. не найден

От автора:

Я – пожилой и странный человек.

Пусть молодежь побьет меня словесно…

Уже давно мне в этом мире тесно;

Судьбою сбит и, падая отвесно,

Я не кляну свой уходящий век…

Вперед, друзья! Я – просто человек…

© Шри Махадэва Ади Нидана, 2016

Ветер Сомнений

Ветер Сомнений,

Как Пес

Шелудивый,

В снах

Моих Серых

Блуждая

Скулит;

Рвется Наружу,

В Окна

Забитые

Взоров Моих,

Силы

Теряя Свои

От Попытки

К Попытке;

Только —

Все Тщетно

Давно.

Я – Не Проснусь;

Я – Не Хочу

Возвращаться

В Серость

Забытых

Мечтаний,

В Пыльность

Мелодий

Умолкших

И

Искаженность

Последних

Надежд,

Умерших Гордо,

Без Боли;

Но, Не Понятно

Зачем,

Жертвою

Ставших…

Ради Чего

Рушится Плоть

И Иссякает

Крови Струя

В Ветре Сомнений?..

«Ногти – скусаны, перья – сломаны, – Джива, Муза моя…»

Ногти – скусаны, перья – сломаны, – Джива, Муза моя,

Нервы – порваны, листы – скомканы, – Джива, Муза моя,

Звуки – убраны, Тайны – спрятаны, – Джива, Муза моя.

В глазах – пустота, даже свет в зрачках не дает отблеска.

Время – встало? Как понимать? Прямо иль косвенно?

В каких традициях существование теперь правомерно?

В каких понятиях определено: Что – нет, а что – верно?

Чувства – исчезли! Мысли – сложились! Тени – распались!

Звуки – слышны, ибо Тайны открылись – Джива, Муза моя!

Владыка Будда сказал…

В кем-то сказанное вы верить не обязаны:

Ни сгнившим традициям древних патрициев,

Ни общепринятым слухам плебеев,

Ни мудрецам, ни злодеям,

Ни некоторым случайным предположениям,

Ни трансцендентным Дэва-явлениям,

Ни в аналогичную необходимость,

Ни словам и клятвам любимых…

Вера сильна – подтверждением Жизни;

Силой Любви Тройственной Дживы,

В форме поступков, явлений реальных:

Малых, больших и гениальных;

В том понимании, что является между

Формой и Духом, связанными прежде.

«Весной…»

Весной

В Капелях

С Крыш

И Криках

Воробьев,

В Журчании

Ручьев,

Нарушив

Жизни Чудо,

Не Пожалев

Даров,

Явилась

Смерть,

Как Будто,

Ниоткуда;

Разбив

Уклад

Естественного

Хода,

Того,

Что Было

Частью

Бытия;

Сломав

Весы,

Как Символ

Равновесья…

Блеснув Косой…

Остановив Часы…

Винцелус Аегский

(Эпос Лэрнов)

Посвящается В. М. Шукшину

Часть 1. Песнь 1–10

1

Ну, зачем вам Калина?

Ведь Горька и Не Сла́дка.

Зачем Петь о Калине,

Ее Образ Рождая?

Не Поют же о Хине

(О Ней Женщины Знают);

Обе – Горьки как Горечь

В Горле После Обиды;

Обе – Вяжущим Вкусом

Вяжут Тросы из Плоти.

Так какие же Виды

Не Горьки, но Прекрасны?

«Ну конечно… Малина», —

Так Подумает Каждый.

Но отвечу вам Страстно:

«Нет! Малина – Опасна!»

(Хоть и Меньше Калины.)

В ней Живут Червячочки,

(Их Сынки и их Дочки,

Деверя с Кумовьями

И Золовки с Снохами,

Свояки и Свояченицы….)

У них Толстые Щечки

И Такие Же Задницы…

Их Животики Сытые,

Всякой Дрянью Набитые…

Что же делать мне с Дачей,

(А кому-то – и с Садом)?

Что же делать с Той Песней?..

Их Заполнили Ложью:

И Баян с Вокалисткой,

И Червивость Малины…

С отвратительной Дрожью

Диск швыряю я на Пол,

Но Калина с Малиной

Так Расставили Лапы,

Что Когтями Снимают

Кожу с Тех, Кто Картины

Данной – Вид Не Приемлет.

И Они Погибают

В Дикой Схватке с Калиной.

Но в Веках чтоб Оставить

Память Правнукам Нашим,

Их в Бетоны Нарядят

И Малину Посадят.

А Потом – Выйдут Хоры,

Запоют на Просторах,

Чтобы Память Земную

Застолбить На Века.

2

Под Вопли Тысяч Глоток,

По Яркому Газону,

Метался Сам Кака —

Бразильский Футболист.

Не Зная То, Наверняка,

Что Знаем мы, —

Блаженную Природу

Калины Вязкой, и

С Горечью в Устах…

Возможно, Сам Плутарх,

Не Внял Законам Расы,

Что значит – Вкуса

(Только на Санскрите),

Хотя Жрецом Он Был

В Дельфийском Храме Аполлона,

Пифийского по Чину…

Но Пудж Калине – Не Творил,

Не Воспевал Ее Навязчивую Вязкость,

С Налетом Горечи на Ягодной Улыбке.

Эх! Калинка-Малинка Моя!..

И Твоя, и Ее, и Его, и Даже Их…

3

…Но как Горька

Родная Ягода Народа и Страны,

Застывшая, как Символ, на Века.

И Даже для Народов Африканских

Она Горчила в Дни Апартеида!

Незнамо мне, во Что макал Свой Факел

В Период Детства Моего Патрис Лумумба;

Но Факел Сделал Дело —

И Искра Возгорела

В Весьма Тяжелое для Континента Время.

…Тогда на Лошадях Учился я Скакать,

Пытаясь Попадать Ногою в Стремя;

Но было Жутко Трудно

В Петлю Воткнуть Ступню,

Как Лошадь ты Не Пни…

Но, Стой! Прильни, Прильни!

К Наушникам Затертого «Самсунга»…

Возможно, Сам Великий Верди

Хлебнул Настойки из Калины,

Чтобы «Аидой» Полоснуть по Уху Мировому,

И Гений «Битлз» под Вечер, в Ливерпуле,

А может, в Лондоне, с Утра, на Эбби Роуд;

Смешав Абсент и Русскую Настойку

Из Калины, от Тети Вари,

Из Поселка Головеньки

Родили Пеппера-Сержанта,

Как Шедевр…

All My Loving —

Калинка-Малинка Моя… Yes!..

4

В Делилевских Поющих Строфах,

В Его «Садах» искал я Образ Той,

Что Будоражит Сердце и Покой,

Лишь только стоит Долбануть

Желанный Спиртовой Настой

Калины Горьковатой,

Хотя, Продукт, Искомый мной,

Послаще Меда будет…

Но не нашел…

Эх! Люди. Люди…

А еще – Поэты…

5

Но позже

Винцелус Аегский

В Битве при Латтажхе

12.08.1132 от Р. Х.

Прочел Выше —

и Нижеизложенное

Поэтическое Произведение,

Что Помогло Лэрнам

Выиграть Битву

У Гильтесов…

Этот Факт Был Отмечен

В Эпосе Лэрнов,

Носящем Название «Офрэгнам».

С Тех пор Его Имя,

И Его Священный Лик

Стали Предметом Силы

Этого Народа.

И я Горжусь!..

Эх! Калинка-Малинка моя!..

И Твоя, и Ее, и Его, и Даже Их…

Сада – нет, а Дачи – и подавно…

6

И Барбаросс, минуя Барбизон,

Калины Кисть под Небеса Вздымает,

В Своем Родном Приветственном Экстазе.

Колхидское Руно Украл Язон,

Но где был Барбизон?..

Под Градом Пуль

В Разбитом Форте Росс?

Ах, нет!.. На Сцене Был

С Даяной Росс,

И… Воспевал Калину,

Несомненно…

7

В Курином Шлеме Древнего Фридага

Я Шел Путем, Проложенным Сугдашей,

И у Ручья, на Самом Дне Оврага,

Нашел Стрелу, Потерянную Сашей.

Он Здесь Бывал, – Великий Полководец!

Наверно, Ел, и Даже – Пил Винишко…

Вполне Возможно, из Калины Горькой.

С Врагами Обещая Разобраться

При Помощи Калиновой Настойки,

По Древнегреческим Рецептам

Сотворенной…

8

…Очнись и Пой Ревякинский Мотив,

Калинов Мост Минуя без Оглядки,

Над Жалкой Пропастью Разинутого Рта…

9

Калину Красную – Макарыча Творенье,

Им не Втянуть в Малиновый Курятник,

Где Петухи Горланят.

Но Сомненье

Пусть Гложет их…

Народ Готов к Разврату,

И Был Всегда Готов,

В Ответ на «Будь Готов!»,

Как Пионеров Стадо…

Эх, Калина Шукшина – Душу Будоражит!..

10

Лордоз Души прикрыт Кифозом тела,

А по Брусчатке Лба Гуляет Ураган…

И пусть на Руки Палачу

Чужая, не моя Кровь Хлынет…

(Здесь Две Строки

Мной Взяты из ПрушкАлик);

Пусть Хлынет Кровь Соседских Кур,

Возможно, – Кроликов и Уток,

Но, Чур меня!.. Возможно, Чур…

Стези Вертлявых Прибауток.

Часть 2. Песнь 1–5

1

…В Окно Калины Куст Торчал,

Шел Дождь,

Но Гром Молчал в Небесном Озере,

Вверх Дном Повисшем…

2

В Раскисших Днях,

Беременных Дождем,

В Опухших Днях,

Беременных Житьем,

Настойка из Калины —

В Самый Раз.

Но вы-то знаете,

Я – Пас.

3

Но вот пришли Друзья

С Малиновкой в Графине

И Рассказали, что отныне

Запрещено Использовать

Альбом

Литературной

Сетки

Или

Литмешочка;

Хранение

Графматериалов Сети —

Влом;

Как

Экстремграфик —

Баста!..

Или Точка!..

4

И

Баннеров

Поникших

Горизонт…

На сайтах

Элементами

Плывет…

5

Я Понял Все…

Малиновку Не тронув…

1968

Единственной

В лужах боль, а в листве – печаль.

Спицей в Сердце – Время, пора начинать!

Лентой – событья, все наперед;

Что же так рано? Осень – Пламя и Лед!

В лужах – боль, а в листве – печаль.

Сердце – в Огне, я не в силах кричать.

Падаю в Высь – вихрем пепел Тел;

Так рано? Осень – Закон и Удел!

В лужах – боль, а в листве – печаль.

Что разрушать? Что оставлять?

Явленной Тайной – Звезд Бесконечность,

Ты, я, Сентябрь, Осень и Вечность!

Моим котам – Степанам

Ух!

Красавец!

Цвет,

как картофель печеный,

Пеплом покрытый.

Что-то под нос пробурчав,

затаится,

И в точку взгляд —

вражеский лик у границы.

Чудо на четырех ногах! —

Глаз золоченый.

Всем ежикам, погибшим от контактов с человеческой цивилизацией

Странное пятно на дороге проселочной —

Седое, иглистое такое – на ежа похожее.

Сердце – сжалось, ежика жалко!

В чем виноват несмышленыш колючий?

Убийцей лесным стал «Москвич» скрипучий.

В чьем вселенском ведении это трагисобытие?

Чьи Небеса мне дадут ответ?

Сотовый в кармане хохотнул как сова:

«Слушаю?!» Голос в трубке: «Говорят Небеса!

У нас в Небесах такой темп кипучий…»

Я резко прервал: «Не о ваших проблемах молва,

У меня глобальный вопрос, а не ваши дела…

В чем виноват несмышленыш колючий?»

Джива

Брожу, как Узник, в Рамках Чьих-то Копий;

В Веригах Страсти, Зримых, но не мною.

Моя Судьба – Картинки из Утопий,

Его Судьба – Смеяться над Судьбою.

Экскурсовод Давно Не Виден, Явно,

Хотя в Начале, Виден Был Вполне…

Круги Топтал я, как-то Очень Плавно,

А Он Кричал: «Давай, Быстрей, Вовне!»

В Толпе Веков – я на Карачках, Тихо… —

Толчок в Чело и Сзади – Два Толчка;

Нога – к Губам, возможно, Это Лихо,

Рука – к Ноге – вот Поза для Броска.

Мое Тату – Эмблема Отношений,

Сияет Цветом Всех Эпох Надменных,

И Жернова на Мельнице Свершений

Ломают Тон Моих Суждений Бренных.

Валькирии

Валькирии плутали над Страной,

Ища в Боях Остаточный Мотив;

А Один клял со Злостью Неземной

Земной Коньяк, Бочонок не допив.

Валькирии плутали над Страной,

Ища в Боях Погибших, но с Мечом,

А Одину, со Страстью Неземной,

Хотелось Поработать Палачом.

Валькирии плутали над Страной.

Ища в Боях Остатки Нежных Душ,

А Один Сам Варил Вальхаллский Пунш.

Но не Коньяк, Поганый и Земной.

Свобода

Душа, взмывая ввысь, пикируя отвесно,

В Юдоли Божества гоняла пыль в углах.

Чихали Ангелы и Черти повсеместно,

И Душу кляли Все со злобой на устах.

«Уймись!» – надрывно Ангелы взывали,

Сдувая с Нимбов пыльный слой веков,

И в Душу мокрые булыжники метали,

Коверкая ландшафт Кисельных Берегов.

Рождая шторм в Молочном Океане,

Душа металась в Эльмовых Огнях.

«Уймись!» – вопили Черти, как в дурмане,

Ну а Душа… – каталась на Чертях.

И лишь один Чертенок презабавный

Взглянул Душе в Ее Усталый Лик.

Душа ему: «О, мой дружочек славный,

Ты – мой Ответ, а Я – твой Вечный Миг».

«Там в осенней ночной, цвета Вишну, сфере…»

Там в осенней ночной, цвета Вишну, сфере,

Шарадийа-Мантрам Звездный Хор возносит.

И Гандхарвы поют, и танцуют Апсары,

И Арупа в экстазе, превращаются в Рупа.

Бездны Мира, как наги, перед флейтою Кришны,

Застывают в трансе под воздействием Майи,

И проносятся Йуги, там где властвует Кала,

Разрушая пустых ожиданий надежды.

…А под старой березой в лесу

Плачет маленький Гном —

Саламандры не взяли с собой,

А ведь так обещали…

Краткие циклы

Аленка Кошкина

г. Санкт-Петербург

© Кошкина Аленка, 2016

Слияние

Все больше иллюзий —

Побег от реальности.

В процессе диффузии

Запачкались пальцы.

Все больше сомнений,

Сквозь кожу и поры,

К тебе откровения —

Живые укоры.

Лишь стать акробатом

И жить ощущениями.

«Мешаются» атомы

С разным значением.

Замочные скважины

По махрово-скрипящим доскам

Прыгала в полный рост. Остро.

В полушаге до остановки

Испугалась, вдруг. Стало робко.

Провалилась в желтые тропы,

Алый цветик ждала. Для пробы.

Все плела да плела косы

Из сомнений и грез. Нервозно.

Корабли запускала в космос.

Так хотела, любила. Поздно.

И бежала, смеялась душою.

Высотой обожглась. И тобою.

Сны

И все же с тобой было рядом мне легче:

Вкуснее был воздух и лучше дышалось.

Теперь же вжимаю я голову в плечи,

Совсем уже поздно. Так долго держалась.

Вернуть бы то время, тебя бы кусочек,

Смеющихся глаз мне бы самую малость!

Но только зима-дежавю мне досталась.

Любовь же свою посажу я в горшочек

И буду ухаживать, чтоб согревалась.

Слайдами

Разноцветные листья заставляют задуматься:

А вдруг, не потом, а сейчас, обязательно сбудется?!

И тут же, вот здесь, в мимолетном, искристом забвении

Летят и кружат пестротой раскадровки-видения.

Все будет прекрасно и, видимо, прямо и сразу,

Дожди не напрасны. В душе, словно чистые стразы,

Останутся милыми, емкими, важными фразами.

И с осенью спорим, так жарко и грозно волнуясь,

Пройдет и она, лабиринтом извилистых улиц.

Не свойственно

Я просто чувствую тебя —

Ты как песок сквозь пальцы.

И все. Лишь середина ноября

Заставила меня смеяться.

Задумаюсь всерьез, так необычно,

Вопрос – ответ, ответ – вопрос,

Повисло в воздухе. Привычно.

И кто-то запятую перенес.

Александр Перчиков

Израиль, г. Бейт Шемеш

© Перчиков Александр, 2016

«Качался дождь в ветвях, как обезьяна…»

Качался дождь в ветвях, как обезьяна,

Висел на проводах, стучался в дом,

И мир был совершенен, без изъяна,

Так чист и свеж, что верилось с трудом.

И не хотелось ни борьбы, ни спора,

Лишь только б дождь за окнами стучал,

Лишь только б звук, нет, отзвук разговора

Иной судьбы начало означал.

Мне нравится его повадка лисья —

Как старый маг, рожденный из воды,

Он тронет кистью фонари и листья

И в ночь уйдет и смоет все следы.

Он нам сквозь сон протягивает руку,

Лишь мы и дождь на свете – ну и пусть.

Я расставаний горькую науку

Давно учу, как рифмы. Наизусть.

«Вечереет. Я с ярмарки еду…»

Вечереет. Я с ярмарки еду,

Свет осенний струится с небес,

А на небо по лунному следу

Уплывают дорога и лес.

Перепуталось все, все смешалось,

Ветви сосен дрожат на весу, —

Сколько мне еще ехать осталось?

Посчитай-ка, кукушка в лесу.

Сколько праздников, сколько печали,

Отыщу ли потерянный след,

Встречу тех ли, с кем был я вначале? —

Но ни звука, ни звука в ответ…

Так и еду я, бросив поводья…

Правды нету в земных голосах…

А созвездий тяжелые гроздья,

Будто стрелки в небесных часах.

«Я праздники считаю по старинке…»

Я праздники считаю по старинке,

Из детского беру календаря.

Я не забыл, как падают снежинки

В раскрытые ладони января.

Цветных гирлянд мерцание живое,

И этот миг, когда из мишуры,

Как обещанье чуда, в свежей хвое

Являются волшебные шары.

Но плыли мы путем своим окольным,

Подвластны тяге к перемене мест.

Вдали растаял звоном колокольным

Почти забытый русский благовест.

Здесь праздники иные на примете,

Явившиеся исподволь, как сон,

Они глядят из глубины столетий

И вложены в спирали хромосом.

Одни из них суровы, будто судьи,

В других – преданий каменная нить,

Что вплетена навеки в наши судьбы,

И с ними нас нельзя разъединить.

Все праздники, что есть у нас на свете,

Пусть продолжают петь и ворожить.

Мне дороги и близки те и эти,

И самый главный праздник – просто жить.

«А так хотелось быть, а не казаться…»

А так хотелось быть, а не казаться,

В рассветный час руки твоей касаться

И окунаться в облако волос,

И чтоб спросили утром – Как спалось? —

Закрыть глаза и в детстве оказаться.

И так хотелось жить не по науке,

А впитывая запахи и звуки

И смыслов расплетая кружева,

Когда уже не верится в слова —

Лишь в то, что говорят глаза и руки.

Давай не будем подводить итоги —

Еще не все проверены дороги,

Еще не все умчались поезда

В тот час, когда вечерняя звезда,

Как поздний гость, застыла на пороге.

От воздуха пьянящего хмелея,

Мы сделаемся проще и смелее,

Душою ощущая, что не зря

Учились жить, о прошлом не жалея,

Как озеро. Как темная аллея.

Как снегири на фоне января.

Олег Дэймор (Зятенков)

г. Санкт-Петербург

© Зятенков Олег, 2016

Алепо. Одиночество

«…раз в месяц жертвуйте ей мальчика – она отстанет».

«Да где ж ее найти? – охнули мужи. – Куда дитя вести-то?»

«В пещеру близ Тевмеса», – указал прорицатель.

Олди Г. Л., «Внук Персея»

Ребенок совсем, доведут до пещеры —

Замурзан, дрожит —

А сами уходят, оскалясь, ощерясь —

Плодиться и жить.

Слежу из кустов, пробегает по телу

Желания дрожь: —

Мой неоперившийся жертвенный эрот,

Хоть ты не уйдешь…

Обуглятся листья на смокве высокой

От взмаха хвоста, —

Я буду, как осень, рябиновым соком

Горчить на устах.

Я пламя-лисица, Беотии пламя,

Хэй, Эвое, Вакх!

Я рядом ложусь – и птенцом между нами

Проклюнется страх…

Страх бьется нелепой всполошенной птицей,

Царапнет висок.

А мальчик боится, он только боится

И прячет лицо,

И тело покрыто гусиною кожей

С чужого плеча, —

Становятся мальчики их все моложе,

Но так же молчат…

Из жизни нарисованных кошек. № 3

К.

Таблеткой активированного угля на стене…

На белом листе стены черной таблеткой

Рисую кота, зыбкого, как в полусне:

Когда видишь ветку и думаешь: «Ветка»,

Когда видишь дом и думаешь: «Это дом», —

Но это совсем не дом и совсем не ветка…

И ты в метро продираешь глаза с трудом

И подслеповато щуришься на соседку

Напротив… Отвлекся. Я рисую кота:

Штрихую по шерстке, выгну дугою спину.

И хвост в движении на половину листа

Стены. На добрую его половину

Рисую… А на половине злой

Ворчит соседка, сморщась в оконной раме.

Мой кот, суеверно-черный и расписной

По черному черным на белой плоскости замер.

Так вот, если взять и брызнуть в кота водой —

Он зашипит всем своим нарисованным телом?

Спрыгнет вниз?

Или к вечеру дворник седой

Мой рисунок закрасит из пульверизатора мелом…

Осень. Тигренок в парке

L.

А листья рыжие, как полоски;

Полоски – тени от черных веток.

Тигренок выпуклый, листик – плоский,

И вот он рядом, и вот он «где-то»,

Где можно в кроне таиться, даже

Средь голых веток в закатном небе,

И можно прятаться в персонажах,

Которых выдумал Эндрю Вэббер[12].

Тигренок в кленах, тебе знакомо,

Как ставить лапы на ветке тонкой?

…Твой грим тигриный мы смыли дома,

Но ты остался собой, тигренком…

Зверек поперек

С.

Под большой дубовой веткой,

За развилкой двух дорог

Поселился неприметный,

Чуть заметный поперек.

Смотрит сыч совиным глазом,

Злобно щерятся хорьки —

Ведь им всем еще ни разу

Не встречались поперьки.

Что он ест? Жуков? Личинки?

Или пенку с молока?

Драться вроде нет причины,

Да и боязно пока.

Как они в наш лес приходят —

Эти звери поперьки?

Может, их по непогоде

Принесло волной с реки?

Или чей-то папа ноги,

Наохотившись весной,

Бросил поперек дороги,

Той, что в центр областной,

Задремал, проснулся ночью

И до дому со всех ног!

А в пыли остался очень

Одинокий поперек…

Чешет нос прогорклый запах

Прелых листьев и травы.

Он сидит на задних лапах,

Не поднимет головы.

Не мигая желтым оком

Сыч глядит с прищуром в бок —

Но уже не виден толком

Этот маленький зверек…

P.S.: «Наохотился» – возможно, это слово произошло от сорта крепкого пива «Охота».

О Дождях. Light

Стихотворение для Клода

И там за стеклом – молодой человек

и все еще девочка (в скобках – подруга.)

Константин Арбенин

Было так:

Дождь из Питера, дождь из Москвы

Никогда не встречались, но письма друг другу писали:

О погоде, о новой ливневке, о цвете травы,

На которой все прошлое лето ржавели детали

Позабытого велика… И молоком: что зимой,

Лишь в «Прогнозе погоды» появятся снег и метели,

Можно тихо слинять и, нырнув в свой побег с головой,

Замешаться с сезоном дождей, взять и встретиться в Дели.

Или лучше в Воронеже – теплый и славный – и там

Точно будем одни и уже не минуем друг друга —

Без особых примет – щедрый мальчик, подобный богам,

И смешная девчонка с разбитой коленкой (подруга)…

Мы замрем на вокзале, как будто бы тоже, как все,

Только вышли из поезда, будто и мы – пассажиры,

И лишь ночью мы – два сорванца – по вечерней росе

В этот город войдем как столичные гости-транжиры:

Будем в окна стучать и сбегать, не дождавшись: «Вы кто?»

Будем форточкой хлопать и капать им на подоконник,

Будем щедро жемчужины града швырять под пальто

Полустертым прохожим всю ночь с воскресенья на вторник…

Будем просто шалить и растрачивать влаги запас:

Нам не жалко – берите, купайтесь в хрустальных осколках…

…Но пока только письма, где в сотый ли, в тысячный раз —

Про траву, про ливневку, про будни – без чувства, без толку…

Между строк – молоком: – Ты читала, подруга, ведь мы

Промахнулись с сезоном дождей – он в июле, досадно?

– Где узнал? – Сам в газетном обрывке прочел! До зимы

Еще столько воды утечет… – Может, в Дели? – Да ладно?!

– Ты узнаешь? – Узнаю… – В «Прогнозе погоды» наврем,

Пусть придумают засухи, вьюги, изменчивый климат…

– Я так долго мечтал поиграть с тобой рядом, вдвоем…

– Я тогда вылетаю? мой город и убран, и вымыт…

Елена Кряковцева

г. Москва

© Кряковцева Елена, 2016

Начало

Где начинается мир и кончаемся мы?

Где начинается сон и кончается явь?

Единорога выманиваешь из тьмы,

Пять океанов пересекаешь вплавь,

Сеешь ветра, бурям даешь имена,

Единорога выманиваешь из сна.

И наступает вместо зимы весна,

Страшная отчаянная весна.

Пулей в твою влетает моя душа.

Кровопотеря смертельна наверняка.

И поднимается красный воздушный шар,

Обозначая место, где нас искать.

И разливаются реки, и гаснет свет,

Скалы сдвигают гребни – ни сквозь, ни по…

Нас не спасут. Мы выжили. Нас больше нет.

Единорог выходит на водопой.

Глина

Ты устал, словно Бог, сотворивший меня из глины,

Слишком поздно понявший, что ребра подходят лучше

Для создания всех зависимых и единых,

Не мешающих, не проблемных, не предающих.

Что же делать со мной, бракованной, самой первой?

Не принесшей ни радость мастеру, ни покоя?

Может, ну ее? Пусть кому-то мотает нервы —

Не тебе. Не тебе. Ты себе сотворишь другое.

Белотелое, теплое, пахнущее лавандой,

Молоком и хлебом и чем-то еще знакомым.

Ты научишь ее говорить хорошо и ладно,

Ты научишь ее вязать и следить за домом.

По утрам будет петь, будет косу плести тугую,

И появятся дети однажды в ее утробе…

Не понравится? Не беда – сотвори другую.

У тебя их двенадцать. Двенадцать отменных ребер.

Ты сумеешь любую. Придумай – и станет явью.

Поцелуи, улыбки, подарки на именины…

Если поздно с работы – то ужин тебе оставят.

И тебя будут ждать… И тогда ты пойдешь за глиной.

Человеческое

Дождь не был злым. Он просто шел топить.

Он просто шел, куда его послали.

А Бог лежал на смятом одеяле.

Он умирал. Ему хотелось пить.

Горел ночник. Кружилась у стола

Большая муха. Дождь стучался глухо.

Молился Ной. А Бог смотрел на муху.

Он в первый раз не думал про дела.

Кино не для всех

А следующим кадром будет, конечно, дождь.

Тяжелый, бесшумный – совсем, как в немом кино.

И ты притворяешься, будто меня не ждешь.

И я притворяюсь, как будто мне все равно.

И мы притворяемся, будто умеем жить

Как взрослые. Просыпаемся по ночам

И думаем, что настолько привыкли к лжи,

Что можно ее, пожалуй, не замечать.

А следующим кадром будет, конечно, дом

И дерево. Сын. А возможно, еще и дочь.

И мы притворяемся, будто не помним «до».

А что было до? Ничего. Ничего и дождь.

А следующим кадром будет аэропорт.

У стойки на регистрацию никого.

И мы притворяемся: это, конечно, спорт —

Успеть убежать и спрятаться до того,

Как скрутит, порвет, завизжит и не даст дышать

Неведомо кто живущий совсем внутри.

Душа? Да какая, к черту, у нас душа.

Не знаю, мой милый, но что-то же там горит

И просится жить, и ломает последний кадр,

И выглядит жалким, диким, нелепым, странным…

И мы просыпаемся ночью синхронно, да?

Но в разных постелях, домах, городах и странах.

Имя

Назови меня по имени.

Назови меня, как хочется,

Как угодно, как получится,

Только выкликни из всех.

И тогда я стану именем,

И тогда я стану временем,

И тогда я стану воздухом,

И тогда я стану быть

Не рассыпанными кадрами,

Не написанными нотами,

А движением и музыкой,

Облаками над рекой.

Переулками арбатскими

Я пройду дождем нечаянным.

И тебя касаясь каплями,

Загляну тебе в глаза,

Назову тебя по имени,

И тогда ты станешь воздухом,

И тогда ты станешь музыкой,

И тогда ты будешь быть.

Примечания

1

«Нужно прожить жизнь так, чтобы ни о чем не сожалеть».

2

Все будет хорошо (латышск..)

3

Известная латышская песня.

4

Шурави – в переводе с арабского – «советский». Распространенное обращение воинов-афганцев друг к другу.

5

Бача – в переводе на русский – «парень», «мальчик». Обращение ветеранов Афганской войны друг к другу (особый знак единства.)

6

Стихотворение посвящается 17-летней кошке.

7

«Лети, златокрылая мысль», Дж. Верди, Набукко.

8

Беспокойство.

9

Г. Доницетти, «Любовный напиток».

10

Социальная сеть Мой Мир@mail.ru.

11

Стихотворение навеяно просмотром исторического художественного фильма и не является агитацией или призывом к действию.

12

Эндрю Ллойд Вэббер – автор мюзикла «Кошки», персонажи которого пришли в мюзикл из стихов Томаса Стернза Элиота. Но не все кошки мюзикла элиотовские, Гризабелла, например, чисто вэбберовская придумка…

Content

В координатах мифа: антология
Редактор-составитель Нари Ади-Карана

От редактора

Зацикленное Ирина Окс. г. Мурманск

А все, до цитаты, достанется нищим…

Мое Ангелическое, очередное

Буколическое

Еще раз про Ассоль

О зависти. Еще

Аум

Потому-то

Бабочки

Просто вместо овечек. Ночное полубредовое

«Сибирь моя, любовь моя – Алтай…»

Bestпросветное

Осеннее бабье

И все еще…

«Щербатый мир свистит в прорехи ветром…»

НеАхматова

Осеннее депрессивное

Навстречу птицам, осенью на север…

Клен. Из мужского альбома

Укусила себя за хвост…

Подражание Шекспиру 85

Солнце на синем Елена Копытова. Латвия, г. Рига

Дорожное

Без слов

Провинциальное

Не парижское

«Это русская сторонка»…

Незнакомая Родина

Из дорожных зарисовок

Крепкий орех

Город ты мой единственный

Начинается с детства…

«Зайцы»

Где-то бесконечно далеко…

Памяти мамы

«Незачет»

«Висс бус лаби»

Дымы отечеств

Солнцем – на синем…

Шурави

Постновогоднее

Театр Карабаса Ольга Челюканова. г. Москва

Карточный домик

Булгаковский цикл

1. Начинающей трагической актрисе

2. Маргаритина мазь не поможет

3. У зубчатой стены

4. Михаилу Булгакову

5. Доносы

6. Новый «НЭП»

7. Непраздничное обращение в праздничный день

8. Гелла

9. Коровьев

10. Пилат

11. Темные лошади

12. Оглянувшийся вниз

13. Реклама

Театр Карабаса

1. Полечка

2. Представление окончено

3. Куплеты Карабаса

4. Танец плетки

5. Актеры

6. Силуэт К-К-Карррабаса

7. Думы Карабаса

8. Недоумение Луны

9

Литературой греясь на бегу Лена Берсон. Израиль, г. Тель-Авив

«В детстве, когда мы бывали в Сочи…»

«Тут у нас включается свет…»

«Когда у нас 8.15, у вас война…»

«Все детство я пробегала за хлебом…»

Новый год в Тель-Авиве

«В каракули спрячу в эти…»

«Господи, как я хочу в Москву!..»

Марина Ивановна

Дерево

Нона

«Конечно, ни кукол уже, ни лошадок…»

«К маме бы… она не узнаёт…»

Когда мне было пятнадцать лет

«Не надо трясти архивом…»

«От первого снега омского…»

«От прогорклой крепости до крыльца Никольского…»

«Зимой замечаешь, с каким трудом…»

«Усатые дядьки кричат: «Красавица!»…»

Прага

Ноябрь

Обстоятельства времени Александр Буланов. г. Москва

В какой стране

Сегодня аллергия удалась

Поставь ты хоть немного зарядиться

Moulin Rouge

Склонила голову ко мне

Окраины

Глина

Координаты

Осень-псевдоним

Всегда я с Пушкинской ходил в Литинститут

Ступень

Я научился по-другому жить

Опята

Перепуталась

Электричка

Развивая Высоцкого

Ледоход

В кануне воскресенья

Мой почерк

В шуме ветра забираюсь круче

Семена жизни Катя Че. г. Санкт-Петербург

Цветок

Весна

1. Желания

2. Предчувствие

3. Первые листья

Лето

1. Жизнь

2. Хокку

3. Дождь

4. Даждь

5. Любовь

6. Красное

7. Сердце

Осень

1. Апокриф

2. Преображение

3. Ветер

4. Вечер

5. Хватит на до и после

Зима

1. Семена

2. Устал

3. Конец и бесконечность

4. Навсегда

Семь лепестков

Разговоры через стены Ди Огре. г. Певек / г. Астрахань

31 декабря 2001 года

Домой

У каждого свой он-лайн

Фьючерс

Свобода

«В плену у моря, узник шумных волн…»

Любить

Страсти Ромула

Песенка

Прелюбодейка

Есть красота

Ее снова влечет Москва

Кома

Катринка

«Ты вошла и осталась последней…»

Ведьме

Возвращение к истокам

Пунктуация

Про звездочку (Стихотворение для моей любимой дочки)

Плыть в тумане Марина Муратова. Германия, г. Бремен

Плывет. Куда ж нам плыть?.

В тумане

Мельница

Центробежная сила

Перекати-поле

17 лет

Иду на ты

То яма, то нияма

Все не так, ребята

Налегке

Театр теней

Двоичное (палка-палка-огуречик)

Таблетка

Ноябрьская прогулка, в такт шагам

Давление

Душеспасительное

Энцефалограмма

Зеленая фея

Жизнь, картина маслом

Спектральное

Лучший день в году Александр Емельяненко. г. Москва

«Пока мне тридцать девять лет…»

«Молния, – ты, а не я, нарушаешь запреты…»

День бухгалтера

Имя дочери

«Снегопад, снегопад, снегопад…»

Детский роман

«Хочется свидеться…»

«Вот опять подморозило…»

Чебаркульский метеорит

Берлин

«Ни строчки и ни слова не писать!..»

Эмигрантам

Бабушке

«Два белых корабля в тумане млечном…»

Окна Интернета

Эллис Айленд

Восточное

«Две невидимки в «Одноклассниках» столкнулись…»

Когда уходишь ты

«На электрички мне смотреть неинтересно…»

Небо Юлия Ловыгина. г. Челябинск

На крыши опустились облака

Когда прокапают минуты

Город

Виражи

Дождь

Небо

Из дождя

Кот

Городской смог

Тишина

Тысячи лиц

Маленький ежик

«Слышишь?..»

Бело-черное

«Человек качался на луне…»

Не стучусь

Где-то

Про йети

В окне

Весеннее утро

Поверхность Андрей Большов. г. Обнинск, Калужская обл

Одиночество

Язычник

Слуги тишины

Слова

Давнее

Лето 90…

Сны

Встреча

Вечер

Бертрамка

После пожара в музейном комплексе Большие Лядины

«Лучшее – тишине…»

«Здесь все напоминает о тебе…»

К Прощеному воскресенью

Сэр Питер Бург вас приглашает в гости! Светлана Кащук. г. Санкт-Петербург

«Сэр Питер Бург вас приглашает в гости!..»

Белая Ночь на Фонтанке

Нева-Невейна

Исаакий-сердце

Февраль на Финском заливе

Одиночество в дюнах

Bestia Петербург

Arlecchinata

Эта женщина права

«Однажды в погоне за пеной морскою…»

«Некто необходимый…»

Песня нереиды

Колыбельная

Орех

Марш

Credo

Поэты

Весна

Пена Эгейского моря Павел Черкашин. г. Ханты-Мансийск

«Белым гранатом – луна…»

Икар

Гелиос Фаэтону

Горе Кефала

Мольба Пигмалиона Афродите

Орфей

«У Клио малокровие. Все зябнет…»

Парис

Гектор

Ахиллес

Гибель Трои

«Неприкаянный парус растущей луны…»

«Герои достославные Эллады…»

Безответный полилог

Строки столбиком Елена Парамонова. г. Тула

Невзначай, из-за угла

Ху-дож-ник

Осень в холодильнике

Гроза, как сто чертей и леший…

Строкою в столбик

Анел – не ангел

Параллели жизни

Плаксивый июль

«Строки поэтов столбиком…»

А где же ДА

Изнаночная сторона

Уведите музу Кена

Пианист

Поэт

«…»

Одиночество

Сон

Параллель

Озеро Севан

Два часа до рассвета

Верлибры Евгений Любарский. г. Орск, Оренбургская область

Протагонист

«Поводок собаки…»

«Вечер…»

«Что там на горизонте?…»

«Река…»

«Море…»

«Маска…»

«В степи…»

«Под вечер…»

Он

«Ветер и тучи…»

«Камешек…»

«Похоронные одежды…»

«Непомнящий…»

«Ночлег…»

«Земля…»

Дождь

«Девушка…»

«Ветхие трупики…»

«Однажды…»

Ответы без вопросов Галина Сергеева. г. Санкт-Петербург

Мечты

Гроза

А может, не стоит…

Окно

Жребий

Времена

Детское

Луна

Посвящение

«Года еще не сложены в столетья…»

«Вдалеке догорели закаты….»

Ночь

Могла ли я…

Мой пес

На грани

Над нами – вечность

Придуманные города Алина Соколова. г. Санкт-Петербург

Город волчицы

Ч

Нитью

«Генерал, скажи – неужели, правда…»

Опасное лето

«Смотреть на каштаны: как падают листья…»

«Право событий – сбываться не в ровный час…»

Скорпион

Случилось

«Гляжу на тебя – и Бог мне становится ближе…»

Так

«Здравствуй, крестный не моего сына…»

Город. Море. Облака

«А однажды смогла написать тебе «дорогой»…»

Подвенечное

«Не целована, не обласкана…»

Следом

«А в моих глазах затаился живой огонь…»

«Пока ты спал, я пряла метель…»

«…понедельник…»

Лицом к себе Тимур Т. г. Москва

Мир №…

Воскресение

Не порок

Музе

Радость

Отражение

Блокнот

«Из окон дует, в комнатах темно…»

Белый день

«Тянулось время к десяти…»

«Я жертва своего безделья…»

Ночь

Самый главный вопрос

Обмен

По мне такие вечера

Совет

Одинокая волна

В старинном парке

Семь фонтанов

Правильная мантра

Жизнь в стихах Ирина Кодирова. г. Тольятти, Самарская область

Ты далеко от меня, но близко в сердце

Девичий букет

Два одиночества

Пожелайте мне легкой смерти

Посмотри мне в глаза

«Ты могла бы поделиться…»

Мне с тоскою своею справиться…

Я грущу

Витаминная бабушка

Эта осень наполнена грустью

Жизнь в стихах

Слова обиженного ребенка Наталия Лыкова. г. Санкт-Петербург

Дети

Об искусстве

Театр Жизни

«Одни держат носы свои…»

Лицо в зеркале

«Малыш, нам с тобой не оставили лучшего…»

Слова обиженного ребенка

Кенгуру

«Загляни в мою душу…»

«Ты был или не был…»

Ждать любовь

Пить и петь

«Я возрождаюсь из пепла…»

Хорошее время

«Устала от вашего многословия…»

Волшебный мальчик

«Найди меня посреди пустыни…»

Время

Остающимся… Шри Махадэва Ади Нидана. г. не найден

Ветер Сомнений

«Ногти – скусаны, перья – сломаны, – Джива, Муза моя…»

Владыка Будда сказал…

«Весной…»

Винцелус Аегский (Эпос Лэрнов)

Часть 1. Песнь 1–10

Часть 2. Песнь 1–5

1968

Моим котам – Степанам

Всем ежикам, погибшим от контактов с человеческой цивилизацией

Джива

Валькирии

Свобода

«Там в осенней ночной, цвета Вишну, сфере…»

Краткие циклы

Аленка Кошкина г. Санкт-Петербург

Слияние

Замочные скважины

Сны

Слайдами

Не свойственно

Александр Перчиков Израиль, г. Бейт Шемеш

«Качался дождь в ветвях, как обезьяна…»

«Вечереет. Я с ярмарки еду…»

«Я праздники считаю по старинке…»

«А так хотелось быть, а не казаться…»

Олег Дэймор (Зятенков) г. Санкт-Петербург

Алепо. Одиночество

Из жизни нарисованных кошек. № 3

Осень. Тигренок в парке

Зверек поперек

О Дождях. Light

Елена Кряковцева г. Москва

Начало

Глина

Человеческое

Кино не для всех

Имя

Примечания