Шоу Ирвин

Вечер в Византии

Ирвин Шоу

Вечер в Византии

Посвящается Салке Виртель

Вступление

Отжившие свой век динозавры, вялые и бессильные, в спортивных рубашках от Салки и Кардена, они сидели друг против друга за столиками в просторных залах, вознесенных над изменчивым морем, и сдавали, и брали карты, как это делали в славные времена в сыром от дождя лесу на Западном побережье, когда во все времена года их слово было законом и в банках, и в правлениях компаний, и в мавританских особняках, и во французских виллах, и в английских замках, и в георгианских домах Южной Калифорнии.

Время от времени звонили телефоны, и из Осло, Дели, Парижа, Берлина, Нью-Йорка доносились энергичные, почтительные голоса; игроки брали трубки и резко отдавали распоряжения, которые в другое время имели бы смысл и, несомненно, были бы выполнены.

Изгнанные короли в ежегодном паломничестве, Лиры поневоле с небольшими числом неизменивших вассалов, они жили в помпезной — не по чину — роскоши, они бросали отрывисто: «Джину» или «Ваших тридцать», и чеки на тысячи долларов переходили из рук в руки. Иногда они вспоминали доледниковый период: «Первую работу дал ей я. Семьдесят пять в неделю. Она тогда спала с преподавателем дикции в Долине».

Или: «Он превысил смету на два с половиной миллиона, а фильм не продержался и трех дней, пришлось снимать его с экранов Чикаго. А теперь эти болваны в Нью-Йорке говорят, что он гений. Бред!»

И они говорили: «Будущее — в кассетах», а самый молодой из них — ему было пятьдесят восемь — спросил: «Какое будущее?»

И они говорили: «Пики. Удваиваю».

Внизу, в семи футах над уровнем моря, на террасе, открытой солнцу и ветру, упражнялись в беседах мужчины похудощавее и не такие сытые с виду. Знаками подзывали носившихся взад и вперед официантов и требовали черный кофе и таблетку аспирина и говорили: «Русские в этом году не приедут. Японцы тоже». И: «Венеции — конец».

Под юркими облаками, которые то заслоняли, то открывали солнце, сновали юркие молодые люди, держа под мышками маленьких львят, а в руках фотоаппараты «Поляроид», и с улыбкой, какой улыбаются все зазывалы мира, выискивали клиентов. Но на второй день уже никто, кроме туристов, не интересовался львятами, а беседа текла, и они говорили: «Плохи дела у „Фокс“. Очень плохи». И: «Хотя у кого они лучше?»

«Здешний приз стоит миллиона», — говорили они.

«В Европе», — говорили они.

«А чем плоха Европа?» — говорили они.

«Это же типично фестивальный фильм, — говорили они. — На широком экране он сбора не даст».

И они говорили: «Что ты пьешь?» И: «Пойдешь вечером на прием?»

Они говорили ни английском, французском, испанском, немецком, иврите, арабском, португальском, румынском, польском, голландском, шведском языках, говорили о сексе, деньгах, успехе, неудачах, обещаниях выполненных и обещаниях нарушенных. Среди них были честные люди и жулики, сводники и сплетники, а также люди порядочные. Одни были талантливы, даже очень талантливы, другие — прохвосты и просто ничтожества. Там были красивые женщины и прелестные девушки, интересные мужчины и мужчины со свиным рылом. Непрестанно щелкали фотоаппараты, и все притворялись, будто не замечают, что их фотографируют.

Там были люди знаменитые в прошлом и уже незнаменитые теперь: люди, которые станут знамениты ни будущей неделе или в будущем году, и люди, которым суждено умереть в безвестности. Люди, идущие вверх, и люди, скользящие вниз; люди, которым успех дастся легко, и люди, несправедливо оттесненные в сторону.

Все они были участниками азартной игры без правил; кто-то делал ставки весело и беззаботно, кто-то потел от страха.

В других местах, на других сборищах ученые предсказывали, что через пятьдесят лет море, плещущееся у берега перед террасой, станет мертвым, что нынешние обитатели нашей планеты — вполне возможно, последние, кто ест омаров и сеет незаряженные семена.

А были еще и другие места, где бросали бомбы, целились по мишени, теряли и снова брали высоты; где происходили наводнения и извержения вулканов; где воевали или готовились к войне, свергали правительства, двигались в похоронных процессиях и шагали в маршах. Но здесь, на террасе, в весенней Франции, вся жизнь человечества на две недели сводилась к перфорированным лентам, пропускаемым через кинопроекторы со скоростью девяносто футов в минуту; и надежды и отчаяние, красоту и смерть — все это возили по городу в плоских круглых блестящих жестяных коробках.

1

Самолет дергался, пробиваясь сквозь черные толщи туч. На западе сверкала молния. Таблички с надписью «Пристегните ремни» на английском и французском языках продолжали светиться. Стюардессы не разносили напитков. Тональность рева моторов изменилась. Пассажиры молчали.

Высокий мужчина, зажатый в кресле у окна, открыл было журнал и тотчас закрыл его. Дождевые капли оставляли на плексигласе прозрачные, словно пальцы призрака, следы.

Раздался приглушенный взрыв, что-то треснуло. Вдоль корпуса самолета медленно прокатилась шаровая молния и разорвалась над крылом. Самолет швырнуло в сторону. Двигатели натужно завыли.

«Как бы хорошо все устроилось, если бы мы сейчас разбились, — подумал высокий человек. — Окончательно и бесповоротно».

Но самолет выровнялся, вырвался из облаков к солнцу. Дама, сидевшая через проход, сказала: «Это уже второй раз в моей жизни. Можно подумать, что меня преследует злой рок». Табло на спинках кресел погасли. Стюардессы повезли по проходу столик с напитками. Высокий человек попросил виски с перрье. Он пил с видимым удовольствием, прислушиваясь к тихому рокоту самолета, летевшего на юг высоко над облаками, над самым сердцем Франции.

Чтобы прогнать сон, Крейг принял холодный душ. Хотя он выпил вчера, кажется, не так уж много, у него было такое ощущение, точно глаза его не поспевают за движениями головы. Как обычно в таких случаях, он дал себе слово не прикасаться больше к спиртному.

Он вытерся полотенцем, но волосы не стал сушить. Прохладная влага освежала голову. Он накинул просторный белый гостиничный купальный халат из грубой махровой ткани и, пройдя в гостиную своего «люкса», заказал по телефону завтрак. Вчера он пил без конца, даже когда раздевался, тянул виски, и побросал одежду где попало, так что теперь его смокинг, крахмальная рубашка и галстук грудой лежали на стуле. Стакан с недопитым виски запотел. Бутылка, стоявшая рядом, была не закупорена.

Он открыл почтовый ящик на двери с внутренней стороны. В нем лежали «Нис-матэн» и пакет с письмами, пересланный его секретаршей из Нью-Йорка. Письмо от бухгалтера. От адвоката. Конверт из маклерской конторы — в нем месячная биржевая сводка. Он бросил письма на стол не распечатывая. Судя по состоянию дел на бирже, ничего, кроме панических воплей, в сводке маклера сейчас не найдешь. Бухгалтер, наверно, прислал дурные вести о его, Крейга, нескончаемой битве с Управлением налогов и сборов, а письмо адвоката касается жены. Эти могут подождать. Сейчас еще утро, рано думать о маклере, бухгалтере, адвокате и жене.

Он взглянул на первую страницу «Нис-матэн». Телеграфное агентство сообщает о переброске дополнительных войск в Камбоджу. Рядом с этим сообщением — фотография улыбающейся итальянской актрисы на террасе отеля «Карлтон». Несколько лет назад она получила в Канне приз, но в этом году, судя по улыбке, никаких иллюзий не питает. Фотография президента Франции Помпиду в Оверне. Цитируют его обращение к молчаливому большинству французского народа. Президент заверяет, что Франции не грозит революция.

Крейг бросил «Нис-матэн» на пол и босиком прошелся по белой с высоким потолком комнате, устланной коврами и обставленной во вкусе бывшей русской аристократии. Выйдя на балкон, он посмотрел вниз, на Средиземное море, простирающееся за бульваром Круазетт. Три американских десантных судна, стоявшие вчера в заливе, ночью ушли. Дул ветер, серое море пенилось и бурлило — все в барашках. Уборщики уже разровняли на пляже песок, вытащили надувные матрасы и воткнули в песок зонты. Их так и не раскрыли, и они вздрагивали от ветра. На берег с шипением набегал прибой. Какая-то отважная толстуха купалась прямо напротив отеля. «В последний раз, когда я был здесь, — подумал он, — погода была не такая».

В последний раз была осень, сезон уже кончился. На побережье стояло индейское лето, а индейцев-то здесь никогда и не бывало. Золотистая дымка, неяркие осенние цветы. Канн он помнил другим — тогда вдоль берега среди зелени садов стояли розовые и янтарно-желтые особняки, а теперь взморье обезображивали крикливые многоквартирные дома с оранжевыми и ярко-синими навесами, прикрывающими балконы. Города одержимы страстью к самоуничтожению.

В дверь постучали.

— Entrez,[1] — сказал он, не поворачивая головы и не отрывая глаз от моря. Нет нужды говорить официанту, где поставить столик. Крейг прожил здесь уже три дня, и официант знает его привычки.

Но когда он вернулся в комнату, там оказался не официант, а девушка. Невысокого роста — пять футов и три, может быть, четыре дюйма, по привычке прикинул он. На ней была серая трикотажная спортивная рубашка, слишком длинная и непомерно широкая. Рукава, рассчитанные, очевидно, на руки баскетболиста, она вздернула, обнажив тонкие, бронзовые от загара запястья. Рубашка, доходившая ей почти до колен, висела поверх измятых, выцветших джинсов. Она была в сандалиях. Длинные каштановые волосы, неровно высветленные солнцем и морем, спутанной гривой падали ей на плечи. У нее было узкое, с острым подбородком, лицо; огромные солнечные очки, за которыми не видно глаз, придавали ему таинственное, совиное выражение. На плече у девушки висела итальянская кожаная сумка с медными пряжками, слишком элегантная для нее. Увидев его, она ссутулилась. У него возникло подозрение, что если он взглянет на ее голые ноги, то обнаружит, что она давно их не мыла — во всяком случае, с мылом.

«Американка, не иначе», — подумал он. В нем говорил сейчас шовинизм наизнанку.

Он запахнул полы халата. Пояса не было: халат не предназначался для приема гостей. При малейшем движении полы разлетались.

— Я думал, это официант, — сказал он.

— Я боялась упустить вас, — сказала девушка. Выговор у нее был американский, только непонятно, из какой части страны.

Его раздражало, что в комнате такой беспорядок. Раздражало и то, что эта девица ворвалась к нему, когда он ждал официанта.

— Вообще-то полагается сначала звонить по телефону, а потом уж подниматься, — пробурчал он.

— Я боялась, что вы не захотите меня принять, поэтому и не позвонила.

«О господи, — подумал он. — Из тех самых».

— А может, вы все же попробуете, мисс? Спуститесь вниз, назовите портье свою фамилию, он мне позвонит и…

— Но ведь я уже здесь. — Она была явно не из числа робких, застенчивых девиц, что благоговеют перед великими мира сего. — Я сама представлюсь вам. Моя фамилия Маккиннон. Гейл Маккиннон.

— Я должен вас знать? — В Канне ведь все возможно.

— Нет, — сказала она.

— Вы всегда вот так вторгаетесь к людям, когда они не одеты и ждут завтрака? — Ему было неловко: халат все время распахивается в самом неподходящем месте, с волос капает, на груди видны седеющие волосы, в комнате не прибрано.

— Я пришла по делу, — сказала девушка. Она не сделала к нему ни шагу, но и не отступила. Просто стояла, шевеля большими пальцами босых ног в сандалиях.

— У меня тоже есть дела, мисс, — сказал он, чувствуя, как с мокрых волос на лоб потекла струйка воды. — Я хотел бы позавтракать, просмотреть газету и в тишине и одиночестве подготовиться к тяготам дня.

— Не будьте занудой, мистер Крейг. Ничего дурного я против вас не замышляю. Вы действительно одни? — Она многозначительно посмотрела на неплотно прикрытую дверь спальни.

— Милая мисс… — «Тон у меня как у девяностолетнего старика», — подумал он с досадой.

— Я три дня за вами слежу, — сказала она. — Никого с вами не было. То есть никого из женщин. — Пока она говорила, ее темные очки шарили по комнате. Он заметил, что взгляд ее скользнул по рукописи, лежавшей на письменном столе.

— Кто вы? — спросил он. — Сыщица?

Девушка улыбнулась. Во всяком случае, зубы ее сверкнули. Что при этом выражали глаза — определить было невозможно.

— Не бойтесь. Я в своем роде журналистка.

— Ничего нового в этом сезоне у Джесса Крейга не предвидится, мисс. Так что мое почтение. — Он шагнул к двери, но девушка не двигалась.

Раздался стук. Вошел официант, неся на подносе апельсиновый сок, кофе, рогалики и тосты. В другой руке у него был складной столик.

— Bonjour, m'sieur et dame,[2] — сказал он, бросив косой взгляд на девушку. Крейг подумал: «Умеют они, французы, одним взглядом раздеть женщину и при этом даже не изменить выражения лица». Понимая, какое впечатление мог произвести на официанта костюм девушки, он с трудом подавил в себе желание отчитать его за этот косой взгляд. Сказать бы ему без лишних церемоний: «Черт побери, неужели ты думаешь, что я не смог бы подыскать себе что-нибудь получше?»

— Я думал, только один завтрак, — сказал официант на плохом английском языке.

— Да, только один, — подтвердил Крейг.

— А вы бы раздобрились, мистер Крейг, и велели ему принести вторую чашку! — попросила девушка.

Крейг вздохнул.

— Вторую чашку, пожалуйста. — Всю жизнь он подчинялся правилам этикета, которым учила его мать.

Официант накрыл столик и поставил возле него два стула.

— Момент, — сказал он и пошел за второй чашкой.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Маккиннон, — предложил Крейг, надеясь, что девушка поймет иронию, скрытую в его подчеркнутой корректности. Одной рукой он отодвинул для нее стул, а другой придерживал халат.

Все это явно забавляло ее. По крайней мере насколько он мог судить по выражению ее лица от носа и ниже. Она опустилась на стул, а сумку поставила на пол рядом с собой.

— А теперь, если позволите, я пойду надену что-нибудь более подходящее.

Он взял со стола рукопись, сунул ее в ящик (смокинг и рубашку он решил не убирать) и, пройдя в спальню, плотно закрыл за собой дверь. Вытер голову, зачесал волосы назад, провел рукой по подбородку. Побриться? Нет, сойдет и так. Надел белую тенниску, синие бумажные брюки и сунул ноги в мокасины. Мельком взглянул на себя в зеркало. Плохо дело: белки глаз тусклые, цвета слоновой кости.

Когда он вернулся в гостиную, девушка разливала кофе.

Он молча выпил апельсиновый сок. Девушка вела себя так, словно и не собиралась уходить. «Со сколькими женщинами садился я завтракать в надежде, что они будут молчать», — подумал он.

— Рогалик? — предложил Крейг.

— Нет, спасибо. Я уже ела сегодня.

Он занялся тостом, радуясь, что все зубы у него целы.

— Как мило, не правда ли? — сказала девушка. — Гейл Маккиннон и мистер Джесс Крейг в минуту затишья в бешеном каннском водовороте.

— Итак… — начал он.

— Вы хотите сказать, что теперь я могу задавать вам вопросы?

— Нет. Я хочу сказать, что сам намерен задавать вам вопросы. Какого рода журналистикой вы занимаетесь?

— Я радиожурналистка. Между делом, — пояснила девушка, поднеся чашку ко рту. — Делаю пятиминутные репортажи для одного агентства, которое продает их частным радиостанциям в Америке. Пользуясь магнитофоном.

— О чем репортажи?

— Об интересных людях. По крайней мере о тех, кого мое агентство считает интересными. — Она говорила быстро, монотонно, словно ей надоели вопросы. — О кинозвездах, режиссерах, художниках, политических деятелях, уголовниках, атлетах, гонщиках, дипломатах, дезертирах, о тех, кто считает, что надо узаконить гомосексуализм и марихуану, о сыщиках, президентах колледжей… Продолжать?

— Нет. — Крейг наблюдал, как она с видом хозяйки дома подливает ему кофе. — Вы сказали: между делом. А что же у вас за дело?

— Потрошу души для больших журналов. Отчего вы сморщились?

— Потрошите души? — повторил он.

— Вы правы. Ужасный жаргон. С языка сорвались. Больше не буду.

— Значит, утро у вас не пропало даром, — заметил Крейг.

— Интервью вроде тех, что в «Плейбое» печатают. Или как у этой Фалаччи, в которую стреляли солдаты в Мексике.

— Я читал кое-что. Это она разнесла Феллини. И Хичкока тоже.

— А может, они сами себя разнесли?

— Это что — предостережение?

— Если хотите.

Было в этой девушке что-то настораживающее. Ему стало казаться, что она ждет от него не просто интервью, а чего-то большего.

— Этот город, — сказал он, — наводнен сейчас ордами жаждущих рекламы людей, которым до смерти хочется дать интервью. И как раз о них ваши читатели, кто бы они ни были, мечтают что-нибудь узнать. Я же молчу уже не первый год. Почему вы пришли именно ко мне?

— Я объясню вам это как-нибудь в другой раз, мистер Крейг, — сказала она. — Когда мы лучше узнаем друг друга.

— Пять лет назад, — заметил он, — я давно бы уж вышвырнул вас из номера.

— Поэтому-то я и не пыталась бы интервьюировать вас пять лет тому назад.

Она улыбнулась и опять стала похожа на сову.

— Знаете что? Покажите-ка мне несколько ваших журнальных статей. Я посмотрю их и решу, стоит ли иметь с вами дело.

— Статей я вам дать не могу, — сказала девушка.

— Почему?

— Ни одного интервью я еще не опубликовала. — Она весело фыркнула, словно была этим очень довольна. — Ваше будет первым в моей жизни.

— Ради бога, мисс, не задерживайте меня больше. — Он встал.

Она продолжала сидеть.

— Я буду задавать вам очаровательные вопросы, а вы дадите на них такие очаровательные ответы, что редакторы передерутся из-за моей статьи.

— Интервью окончено, мисс Маккиннон. Надеюсь, вам понравится на Лазурном берегу.

Она по-прежнему не двигалась.

— Это же будет вам только на пользу, мистер Крейг. Я могу вам помочь.

— Почему вы думаете, что я нуждаюсь в помощи?

— Вы ни разу за все эти годы не были на Каннском фестивале, — сказала девушка, — но выпускали одну картину за другой. А теперь, когда ваше имя с шестьдесят пятого года не появлялось на экране, вы приехали, поселились в шикарном «люксе», вас каждый вечер видят в Главном зале, на террасе, на званых вечерах. Значит, в этом году вам что-то понадобилось. И что бы это ни было, большая, заметная статья о вас могла бы явиться именно тем, что вам нужно, чтобы добиться цели.

— Откуда вы знаете, что я впервые приехал на фестиваль?

— Я многое о вас знаю, мистер Крейг. Я основательно готовилась.

— Напрасно вы тратите время, мисс. Боюсь, что мне придется попросить вас выйти. У меня сегодня очень занятой день.

— Чем же вы будете так заняты? — Она с вызовом взяла рогалик и надкусила его.

— Буду валяться на пляже и слушать шум волн, что катятся к нам из Африки. Вот вам один из тех очаровательных ответов, какие вы от меня ожидали.

Девушка вздохнула, так вздыхает мать, выполняющая прихоть капризного ребенка.

— Ну, хорошо. Хоть это и не в моих правилах, но я дам вам кое-что почитать. — Она открыла сумку и вынула пачку желтой бумаги с машинописным текстом. — Вот, — сказала она, протягивая ему листки. Он стоял, заложив руки за спину.

— Да перестаньте ребячиться, мистер Крейг, — резко сказала она. — Почитайте. Это о вас.

— Терпеть не могу читать что-нибудь о себе.

— Не лгите, мистер Крейг, — сказала она все так же резко.

— У вас оригинальный способ завоевывать симпатии тех, кого вы собираетесь интервьюировать, мисс. — Однако он взял листы, подошел к окну, к свету, — иначе ему пришлось бы надеть очки.

— Если я буду делать интервью для «Плейбоя», — сказала девушка, — то текст, который у вас в руках, пойдет как вступление, а потом уже вопросы и ответы.

«Но девицы из „Плейбоя“ хотя бы причесываются перед визитом», — подумал он.

— Не возражаете, если я налью себе еще кофе? — спросила она.

— Пожалуйста.

Послышалось тихое звяканье фарфора. Крейг начал читать.

«Для широкой публики, — прочитал он, — слово „продюсер“ означает обычно нечто малоинтересное. В ее представлении типичный кинопродюсер — это чаще всего полный джентльмен еврейской национальности с сигарой в зубах, странным лексиконом и неприятным пристрастием к молоденьким актрисам. Некоторые — таких незначительное меньшинство — под влиянием романтически-идеализированного образа покойного Ирвинга Талберга из незаконченного романа Ф. Скотта Фицджеральда „Последний магнат“ представляют его себе как необыкновенно одаренную, загадочную личность, этаким великодушным Свенгали — полумагом-полуполитиком, удивительно напоминающим самого Ф. Скотта Фицджеральда в наиболее привлекательные моменты его жизни.

Бытующий образ театрального продюсера несколько менее красочен. Его реже представляют себе евреем иди вульгарным человеком, но он не вызывает и всеобщего восхищения. Если он добивается успеха, то ему завидуют как счастливчику, который, случайно взяв в руки пьесу, валявшуюся у него на письменном столе, сначала рыщет в поисках чужих денег для финансирования постановки, потом легко и свободно движется к славе и богатству, пользуясь талантом актеров и художников, чью работу он чаще всего портит, пытаясь приспособиться к интересам бродвейского рынка.

Как ни странно, в родственной сфере искусства, в балете, те, кто заслуживает почета, им и пользуются. Дягилев, который, насколько известно, сам не танцевал, не был хореографом и не писал декораций, всюду признается великим новатором современного балета. Но хотя Голдвина (еврей, худой как щепка, сигар не курит), Завнука (не еврей, курит сигареты, стройный), Селзника (еврей, крупный, курит сигареты) и Понти (итальянец, полный, сигар не курит) нельзя, наверно, отнести к разряду тех, кого журналы вроде „Комментари“ и „Партизан ревью“ называют зачинателями в искусстве, которому они служат, тем не менее в выпущенных ими фильмах четко выражена их индивидуальность, они воздействуют на образ мыслей и сознание зрителей всего мира и, безусловно, доказывают, что, посвящая себя данному роду деятельности, эти люди имели на вооружении нечто большее, чем удачу, деньги или покровительство влиятельных родственников».

— Что ж, — подумал он без особого восторга, — с грамматикой у нее все в порядке. Училась же она где-нибудь. Он еще не справился с раздражением, вызванным бесцеремонностью, с какой Гейл Маккиннон выбила его из утренней колеи, и тем более — с ее спокойной уверенностью в том, что он все равно подчинится. Крейга так и подмывало положить эти желтые листочки и попросить ее выйти, но его тщеславие было задето, к тому же ему любопытно было узнать, какое место в списке этих героев занимает имя Джесса Крейга. Ему хотелось обернуться и приглядеться к ней повнимательней, но он сдержался и стал читать дальше: «…Сказанное выше находит еще большее подтверждение в американском театре. В двадцатые годы Лоуренс Лэнгнер и Терри Хелбёрн, основавшие „Гилд-тиэтр“, открыли новые горизонты драмы и в сороковые годы, продолжая выступать в роли продюсеров, а не режиссеров или драматургов, создали „Оклахому“ — спектакль, преобразивший музыкальную комедию, эту наиболее американскую из театральных форм. Клэрмен, Страсберг и Кроуфорд, возглавлявшие „Групп-тиэтр“, по праву считались режиссерами-постановщиками, однако главная их заслуга состояла в выборе острых проблемных пьес и системе обучения актеров искусству ансамблевой игры».

«А ведь она правду сказала, — подумал Крейг. — Она действительно хорошо подготовилась. Когда все это было, она еще и на свет не родилась». Он поднял голову.

— Можно задать вам вопрос?

— Конечно.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два, — сказала она. — Разве это имеет значение?

— Это всегда имеет значение. — Он с невольным уважением стал читать дальше: «Нетрудно вспомнить и более свежие имена, но нет нужды искать новые подтверждения. Почти всегда находились люди, как бы они не назывались, бравшие на себя роль собирателей талантов и устраивавшие фестивали, на которых Эсхил соперничал с Софоклом. Бэрбедж, например, возглавлял театр „Глобус“, когда Шекспир принес ему почитать своего „Гамлета“, и не упустил его. В этом длинном почетном списке стоит и имя Джесса Крейга».

«Ну, брат, держись, — подумал он. — Сейчас начнется».

«Джесс Крейг, — читал он, — впервые привлек к себе внимание в 1946 году — ему было тогда 24 года, — представив на суд зрителей „Пехотинца“, одно из немногих драматических произведений о второй мировой войне, выдержавших испытание временем. В период с 1946 по 1965 год Крейг был продюсером еще десяти пьес и двенадцати фильмов, значительная часть которых имела и кассовый успех, и успех у критики. После 1965 года ни на сцене, ни на экране не появилось ни одной его новой работы».

Зазвонил телефон.

— Извините, — сказал он и взял трубку. — Крейг слушает.

— Я тебя разбудила?

— Нет.

Он с беспокойством взглянул на девушку. Та сгорбилась на стуле, нелепая в своей мешковатой рубашке.

— Как ты провел эту ужасную ночь? Снилась я тебе в соблазнительных позах?

— Что-то не помню.

— Свинья. Развлекаешься там?

— Да.

— Свинья вдвойне, — сказала Констанс. — Ты один?

— Нет.

— Ага.

— Не то, что ты думаешь.

— Но разговаривать со мной ты все же не можешь.

— Не обо всем. Как Париж?

— Духота. И французы по обыкновению несносны.

— Откуда ты звонишь?

— Из конторы.

Он представил себе ее контору — маленькую, тесную комнатушку на улице Марбёф, где всегда толкутся молодые люди и девушки, похожие скорее на гребцов, пересекающих Атлантический океан в лодках, чем на студентов-туристов, прибывших сюда на грузовых и пассажирских пароходах или на самолетах. Ее обязанностью было устраивать для них поездки по стране. Казалось бы, каждый посетитель моложе тридцати лет мог рассчитывать здесь на доброжелательную встречу, в каком бы виде он ни появился, но стоило Констанс почуять пусть еле уловимый запах марихуаны, как она театрально вставала из-за стола и грозно показывала на дверь.

— Ты не боишься, что тебя подслушивают? — спросил он.

Временами на Констанс нападала подозрительность: ей чудилось, что к ее телефону подключаются то французские налоговые агенты, то американская служба по борьбе с наркотиками, то бывшие любовники — высокопоставленные дипломаты.

— Я же не говорю ничего такого, чего французы сами не знают. Они гордятся своей несносностью.

— Как твои дети?

— Нормально. Удачное сочетание — у одной характер ангельский, другой — совершенный чертенок.

Констанс была замужем дважды: один раз — за итальянцем, другой — за англичанином. Мальчик родился от итальянца; к одиннадцати годам его уже четыре раза выгоняли из школы.

— Джанни вчера опять отправили домой, — равнодушно сообщила Констанс. — Хотел устроить побоище на уроке рисования.

— Ты уж скажешь, Констанс. — Крейг знал, что она склонна к преувеличениям.

— Ну, может, не побоище. Кажется, он хотел выбросить из окна какую-то девочку в очках. Чего, говорит, она на меня все смотрит. В общем, ничего особенного. Через два дня вернется в школу. А Филиппу, кажется, собираются премировать по окончании семестра «Критикой чистого разума». Они проверили ее «IQ»[3] и говорят, что она, наверно, станет президентом корпорации, выпускающей ЭВМ.

— Передай, что я привезу ей матросскую тельняшку.

— Прихвати заодно и парня, на которого она могла бы эту тельняшку надеть, — сказала Констанс. Она была убеждена, что ее дети, как и она сама, помешаны на сексе. Филиппе было девять лет. Крейгу казалось, что в этом возрасте его собственные дочери не сильно отличались от нее. Если не считать того, что она продолжает сидеть, когда входят взрослые, и употребляет иногда заимствованные из лексикона матери выражения, которых он предпочел бы не слышать.

— Как дела в Канне?

— Нормально.

Гейл Маккиннон предупредительно встала и вышла на балкон, но он был уверен, что она слышит все и оттуда.

— Да, вот что, — сказала Констанс. — Вчера вечером я замолвила за тебя словечко одному твоему старому знакомому.

— Спасибо. Это кому же?

— Я ужинала с Давидом Тейчменом. Он мне звонит всякий раз, когда заезжает в Париж.

— Как и тысячи других людей, которые звонят тебе всякий раз, когда заезжают в Париж.

— Не хочешь же ты, чтобы женщина ужинала одна, правда?

— Ни в коем случае.

— К тому же ему, наверно, лет сто уже. Едет в Канн. Говорит, что собирается основать новую компанию. Я сказала ему, что у тебя, возможно, что-нибудь для него найдется. Он будет тебе звонить. Не возражаешь? В худшем случае он безвреден.

— Если бы ты сказала это при нем, он умер бы от оскорбления.

Дэвид Тейчмен более двадцати лет терроризировал Голливуд.

— Да я и при нем не молчала. — Она вздохнула в трубку. — Скверное утро было у меня сегодня. Проснулась, протянула руку и сказала: «Черт бы его побрал».

— Почему?

— Потому что тебя не было рядом. Скучаешь по мне?

— Да.

— Ты говоришь таким тоном, словно сидишь в полицейском участке.

— Что-то в этом роде.

— Не клади трубку. Мне скучно. Вчера ты ел на ужин рыбу в белом вине?

— Нет.

— Ты по мне скучаешь?

— На это я уже ответил.

— Любая женщина скажет, что это очень сухой ответ.

— Я не хотел, чтобы это было воспринято именно так.

— Ты жалеешь, что я не с тобой?

— Да.

— Назови меня по имени.

— Сейчас я предпочел бы этого не делать.

— Как только положу трубку, меня начнут мучить подозрения.

— Пусть они тебя не мучают.

— Напрасно я трачу деньги на этот разговор. Со страхом жду следующего утра.

— Почему?

— Потому что, когда я проснусь и протяну руку, тебя опять не будет рядом.

— Не будь такой жадной.

— Да, я жадная женщина. Ну, ладно. Не знаю, кто там с тобой сейчас в номере, но ты мне позвони, когда освободишься.

— Идет.

— Назови меня по имени.

— Несносная.

В трубке раздался смех, потом щелчок. Телефон умолк, Крейг положил трубку. Девушка вернулась с балкона.

— Надеюсь, мое присутствие не скомкало ваш разговор?

— Нисколько.

— Вы заметно повеселели после этого звонка, — сказала девушка.

— Да? Я этого не чувствую.

— Вы всегда так отвечаете по телефону?

— То есть?

— «Крейг слушает».

Он задумался.

— Кажется, да. А что?

— Это звучит так… казенно. Вашим друзьям это нравится?

— Возможно, и нет, — сказал он, — только они ничего мне не говорили.

— Терпеть не могу официального тона, — сказала она. — Если бы мне пришлось работать в какой-нибудь конторе, я бы… — Она передернула плечами и села в кресло у столика. — Как вам понравилось то, что вы успели прочесть?

— С самого начала своей работы в кино я взял за правило не делать выводов о работе, которая еще не закончена, — сказал он.

— Вы хотите читать дальше?

— Да.

— Я буду тиха, как звездная ночь. — Она села, откинулась на спинку стула и положила ногу на ногу. Ступни у нее оказались чистыми. Он вспомнил, сколько раз ему приходилось говорить своим дочерям, чтобы они сидели прямо, но они все равно не сидели прямо. Такое поколение. Он взял желтые листки, которые отложил, перед тем как подойти к телефону, и возобновил чтение: «Это интервью Крейг дал Г. М. в своем „люксе“ (сто долларов в сутки) в отеле „Карлтон“ — розоватом, помпезном здании, где разместились знаменитости, приехавшие на Каннский кинофестиваль. Крейг — высокий, стройный, сухопарый, медлительный в движениях. Густые седеющие волосы небрежно зачесаны назад, на лбу — глубокие морщины. Глаза светло-серые, холодные, глубоко посаженные. Ему сорок восемь лет, и выглядит он не моложе. Бесстрастный взгляд, обычно полуопущенные веки. Похож на часового, смотрящего вниз на поле битвы сквозь отверстие в крепостной стене. Голос хрипловатый, речь замедленная, следы его родного нью-йоркского выговора еще не окончательно стерлись. В обращении старомоден, сдержан, вежлив. Манера одеваться в сравнении с крикливо разодетой публикой этого городка — сдержанная. Его можно принять за гарвардского профессора литературы, проводящего летний отпуск в штате Мэн. Красивым его не назовешь — для этого у него слишком плоское и жесткое лицо, слишком тонкие и строгие губы. Среди знаменитостей, собравшихся в Канне, есть люди, которые когда-то работали либо у него, либо с ним; его тепло встречают всюду, где он появляется, и у него, по-видимому, много знакомых, но не друзей. В первые два вечера из трех, проведенных на фестивале, он ужинал в одиночестве. В каждом случае он выпивал три „мартини“ до еды и целую бутылку вина во время еды без каких-либо видимых признаков опьянения».

Крейг покачал головой и положил желтые листки на полку у окна. Три-четыре страницы текста остались непрочитанными.

— В чем дело? — спросила девушка. Она внимательно за ним наблюдала. Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд сквозь темные очки и, читая, старался сохранить равнодушный вид. — Нашли какой-нибудь ляп?

— Нет, — ответил он. — Нашел, что очень не симпатичный портрет вы нарисовали.

— Прочтите до конца. Дальше будет лучше. — Она встала и ссутулилась. — Я оставляю вам текст. Знаю, как трудно читать в присутствии автора.

— Лучше возьмите это с собой. — Крейг показал рукой на листки. — Я славлюсь тем, что теряю рукописи.

— Это не страшно, — сказала девушка. — У меня есть копия.

Снова зазвонил телефон. Он взял трубку.

— Крейг слушает. — Он взглянул на девушку и пожалел, что опять произнес эту фразу.

— Дружище, — сказал голос в трубке.

— Привет, Мэрф. Откуда звонишь?

— Из Лондона.

— Ну, как там?

— Выдыхаются, — сказал Мэрфи. — Не пройдет и полгода, как они начнут превращать местные студии в откормочные пункты для черных ангусских быков. А у вас там как?

— Холодно и ветрено.

— Но все же лучше, наверно, чем здесь. — Мэрфи по обыкновению громко кричал, его было слышно во всех концах комнаты. — Мы передумали и летим завтра, а не на следующей неделе. Остановимся в отеле «На мысу». Приходи завтра к нам на ленч, ладно?

— С удовольствием.

— Прекрасно, — сказал Мэрфи. — Соня тебе кланяется.

— А я ей, — сказал Крейг.

— О моем приезде никому не говори, — сказал Мэрфи. — Хочу несколько дней отдохнуть. Не для того я тороплюсь в Канн, чтобы с утра до вечера болтать с этими слюнявыми итальяшками.

— На меня ты можешь положиться, — сказал Крейг.

— Я позвоню в гостиницу, — сказал Мэрфи, — и велю поставить вино на лед.

— А я сегодня дал зарок не пить, — сказал Крейг.

— Ну, это ты зря, старик. Значит, до завтра.

— До завтра, — сказал Крейг, кладя трубку.

— Я невольно подслушала, — сказала девушка. — Это был ваш агент? Брайан Мэрфи?

— Откуда вы все знаете? — спросил Крейг. Голос его прозвучал резче, чем ему хотелось.

— Да все знают, кто такой Брайан Мэрфи, — сказала девушка. — Как вы думаете, он согласится поговорить со мной?

— Об этом вы его сами спросите, мисс, — сказал Крейг. — Не я его агент, а он — мой.

— Я думаю, согласится, — сказала она. — Разговаривал же он со всеми другими. Впрочем, не будем забегать вперед. Посмотрим, как все сложится. Хорошо бы мне часок-другой послушать ваш разговор с ним. В сущности, лучший способ сделать это интервью, — продолжала она, — это дать мне возможность потереться возле вас несколько дней. Побыть в роли молчаливой поклонницы. Вы можете представить меня как племянницу, секретаршу или как свою любовницу. Я надену платье. У меня прекрасная память, и, чтобы не смущать вас, я ничего не буду записывать. Буду только наблюдать и слушать.

— Прошу вас, мисс Маккиннон, не будьте так настойчивы, — сказал Крейг. — Я плохо спал ночью.

— Хорошо, — сказала она. — Больше я не буду вас сегодня беспокоить. Ухожу. Прочтите все, что я о вас написала и подумайте. — Она повесила сумку на плечо. Движения ее были резкими, не девическими. Она уже не горбилась. — Я буду рядом. Везде. Куда бы вы ни пришли, вы увидите Гейл Маккиннон. Благодарю за кофе. Можете меня не провожать.

Прежде чем он успел воспротивиться, она уже ушла.

2

Он медленно прошелся по комнате. Нет, это не для него. Такие номера предназначены для людей праздных, у которых по утрам только и забот что решать, пойти выкупаться или нет и в каком ресторане сегодня пообедать. Он закупорил бутылку и поставил в шкафчик. Собрал в охапку свои вещи, прихватил недопитый запотевший стакан с виски, пошел в спальню и бросил одежду на кровать. Простыни и одеяла сбились — он беспокойно спит ночью. Вторая постель осталась нетронутой. Кто бы ни была та дама, для которой готовила ее горничная, дама эта провела ночь в другом месте. От этого в спальне было тоскливо и не уютно. Он прошел в ванную, вылил виски в раковину и смыл водой. Имитация порядка, Потом он возвратился в гостиную, вынес столик с остатками завтрака в коридор и, войдя обратно в номер, запер за собой дверь.

На письменном столе лежала в беспорядке груда буклетов и кинореклам. Он сгреб их и отправил в корзину для бумаг. Чьи-то надежды, ложь, таланты, алчность.

Письма, брошенные на столе, лежали рядом с рукописью мисс Маккиннон. Он решил заняться сначала письмами. Что поделаешь, прочесть-то их все равно надо и ответить — тоже. Он вскрыл конверт с письмом от бухгалтера. Начнем с самого неотложного. Главное — подоходный налог.

«Дорогой Джесс, — писал бухгалтер, — боюсь, что ревизия за этот год не пройдет гладко. Ваш налоговый инспектор, сволочь, пять раз заходил в контору. Это письмо пишу дома и печатаю на собственной машинке, дабы никто не снял с него копии, а Вам советую по прочтении сжечь.

Как Вы знаете, нам пришлось уклониться от проверки Ваших доходов за этот год в установленный срок; в этом году Вы в последний раз заработали крупную сумму, и Брайан Мэрфи провел ее по книгам европейской компании, поскольку большая часть картины снималась во Франции. Все считали такую операцию правомерной, потому что деньги, которые Ваша компания занимала под будущие прибыли, я провел как основной капитал. Так вот, Управление налогов и сборов оспаривает законность этой операции, а инспектор — настоящая ищейка.

Но дело в том (только пусть это останется между нами), что этот человек, по-моему, взяточник. Он дал мне понять, что если Вы свяжетесь с ним, то он оформит декларацию в лучшем виде. За вознаграждение. Намекнул, что восемь тысяч его бы устроили.

Вы знаете, что подобные сделки вообще не по мне.

Да и Вы, как мне известно, никогда такими фокусами не занимались. Но я все же решил сообщить Вам, как складывается обстановка. Если хотите предпринять что-либо, то скорее приезжайте сюда и переговорите с этим прохвостом сами. И не посвящайте меня в этот разговор.

Мы могли бы обратиться в судебные инстанции и наверняка бы выиграли дело, ибо все тут честно и открыто, никакой суд не придерется. Но должен предупредить, что Ваши судебные издержки составили бы около 100.000 долларов. Кроме того, газеты, учитывая Вашу известность и Вашу репутацию, подняли бы шум и представили дело так, будто Вас судят за уклонение от уплаты налогов.

Мне кажется, мы сможем договориться с этим ублюдком и тогда отделаемся налогом в 60–75 тысяч. Так что мой Вам совет — пойти на переговоры и быстро все уладить. А убытки можно будет годика за два возместить.

Когда будете отвечать, пишите по моему домашнему адресу. Людей у меня в конторе много, и неизвестно, кому можно доверять. Не говоря уже о том, что и правительство не гнушается теперь вскрывать почту.

С наилучшими пожеланиями — Лестер».

«Годика за два возместить, — подумал Крейг. — Видно, над Калифорнией сейчас сияет солнце».

Он разорвал письмо на мелкие клочки и бросил в корзину. Жечь его, как советовал бухгалтер, он не стал — слишком мелодраматично. Вряд ли Управление налогов и сборов пойдет на подкуп горничных Лазурного берега, чтобы они склеивали найденные в мусорных корзинах обрывки писем.

Патриот, участник войны, законопослушный налогоплательщик, он не желал думать, на что мистер Никсон, Пентагон, ФБР, конгресс употребят его шестьдесят-семьдесят тысяч долларов. Есть же какой-то предел нравственным мукам, которым может подвергать себя человек, находящийся, хотя бы теоретически, в отпуске. «Не отдать ли эту почту Гейл Маккиннон, — подумал он. — Пусть ознакомится. А читатели „Плейбоя“ будут в восторге. Дягилев во власти почтовой марки».

Он потянулся было за письмом адвоката, но передумал. Взял со стола стопку листов, взвесил на руке, нерешительно подержал над корзиной, потом стал наугад перевертывать страницы. «Ему сорок восемь лет, и выглядит он не моложе», — прочитал он. Сорокавосьмилетний мужчина в глазах двадцатидвухлетней девушки. Наверное, для нее он развалина. Стены Помпеи. Окопы Вердена. Хиросима.

Он сел за стол и стал читать с того места, на котором остановился, когда девушка вышла из номера. Посмотрим, каким тебя видят люди.

«Известно, что он не привык щадить ни себя, ни других, — читал он. — Поэтому в некоторых кругах за ним укрепилась репутация жестокого человека. У него много врагов, среди его бывших сотрудников есть люди, обвиняющие его в неверности. В подтверждение этого они указывают, что он никогда, за единственным исключением, не ставил более одной пьесы одного автора и, в отличие от других продюсеров, не имеет списка любимых актеров. Примечательно, что, когда два его последних фильма провалились (общий убыток оценивается в восемь с лишним миллионов долларов), его коллеги по кинематографу, можно сказать, не выразили ему никакого сочувствия».

«Вот бестия, — подумал он. — Откуда она все это узнала?» В отличие от большинства журналистов, которые приходили к нему брать интервью, не прочитав предварительно ничего, кроме рекламных материалов, распространяемых студией, эта особа оказалась хорошо осведомленной. И недоброжелательной. Он пропустил две страницы, бросил их на пол и стал читать дальше: «Однажды ему предложили высший пост в одной из известнейших киностудий. Говорят, что он ответил отказом, послав лаконичную телеграмму:

„С тонущего корабля уже сбежал. Крейг“.

Такое поведение объясняется, очевидно, тем, что он богат, — во всяком случае, он должен быть богат, если разумно распорядился заработанными деньгами. Один режиссер, с которым Крейг сотрудничал, объяснял это по-своему: „Просто он упрямый сукин сын, вот и все“. А актриса Моника Браунинг в интервью заявила: „Ничего тут странного нет. Просто Джесс Крейг — этакий милый, обаятельный, доморощенный мегаломаньяк“».

«Неплохо бы все же выпить», — подумал Крейг. Он взглянул на часы: двадцать пять минут одиннадцатого. «Всего-то двадцать пять минут одиннадцатого», — подумал он. Он достал бутылку, сходил в ванную, налил в стакан виски, добавил из крана воды и, сделав глоток, вернулся в гостиную.

Держа стакан в руке, он стал читать дальше: «Крейга дважды приглашали в Канн членом жюри. Оба раза он отклонял приглашение. Когда стало известно, что в этом году он заказал себе абонемент на весь период фестиваля, то многих это удивило. В течение пяти лет, с тех пор как провалился его последний фильм, он держался в стороне от Голливуда и лишь изредка появлялся в Нью-Йорке. Контору свою он не закрыл, однако о своих планах ничего не сообщает. В последние годы значительную часть времени проводит в поездках по Европе. Причины его самоустранения неясны. Недоволен собой? Разочарован? Устал? Решил, что поработал достаточно и пришло время насладиться плодами трудов своих в спокойной обстановке, там, где нет ни друзей, ни врагов? Или просто сдали нервы? А может быть, этот человек приехал в Канн морально опустошенным, может быть, его привела сюда ностальгия и ему захотелось погрузиться в атмосферу, где все напоминало бы ему о прошлом, когда и он был полон энергии? Или, собравшись с силами, решил предпринять еще одну попытку добиться успеха? Но может ли и сам Крейг, поселившийся в дорогом „люксе“ с видом на Средиземное море, ответить на эти вопросы?» Текст оборвался на середине страницы. Крейг положил листки на полку и снова отпил из стакана.

«Черт побери, — подумал он, — ей всего двадцать два года».

Он вышел на балкон. Выглянуло солнце, но ветер дул по-прежнему сильный. Никто уже не купался. Толстая дама исчезла. Или в море унесло, или отправилась в парикмахерскую делать себе прическу. Внизу, на террасе, за столиками уже сидели посетители. Крейг заметил спутанную шевелюру Гейл Маккиннон, ее свободно болтающуюся рубашку и джинсы. Она читала газету, перед ней стояла бутылочка кока-колы. Он видел, как к столику подошел мужчина и сел напротив нее. Она отложила газету. Крейг стоял слишком высоко над ними и не слышал, что она сказала.

— Я была у него, — сказала она мужчине. — Он клюнет. Попался, старый прохвост.

3

Он сел. Зрительный зал быстро заполнялся. Публика была молодая: длинноволосые бородатые парни с индейской повязкой на голове и сопровождающие их босоногие девицы в кожаных куртках с бахромой и длинных пестрых юбках. Вот такие же толкутся у Констанс в конторе. В то утро в программе был «Вудсток» — американский документальный фильм о фестивале рок-музыки, поэтому город был наводнен поклонниками рока, одетыми соответственно случаю. Крейг спросил себя: как бы они оделись, будь они в его возрасте? Сам он в их возрасте радовался тому, что мог сменить военную форму на серый костюм.

Он надел очки и развернул «Нис-матэн». Фильм шел три с половиной часа, поэтому сеанс начинался в девять утра, и Крейг не успел ни позавтракать, ни просмотреть газету.

В неярком розоватом свете ламп он взглянул на первую страницу газеты. В Кенте, штат Огайо, солдаты национальной гвардии застрелили четырех студентов. В зоне Суэцкого канала все еще продолжают убивать. Положение в Камбодже неясно. Ракета, запущенная с французского корабля, вышла из-под контроля, повернула в сторону суши и взорвалась в районе Лаванду, на побережье, разрушив несколько вилл. Мэры близлежащих городов протестуют, указывая с достаточным основанием, что подобные просчеты военных наносят ущерб le tourisme.[4] Французский кинорежиссер объяснял в интервью, почему он не желает представлять свои фильмы на фестиваль.

Кто-то сказал «pardon», и Крейг встал, не отрывая глаз от газеты. Мимо него проскользнула, шурша длинной юбкой, какая-то фигура и опустилась в свободное кресло. На него повеяло легким запахом мыла, в котором было что-то детское.

— Доброе утро, — сказала девушка.

Он узнал темные очки, закрывавшие большую часть ее лица. Голова девушки была повязана узорчатым шелковым платком. Он пожалел, что не успел побриться.

— Все время мы оказываемся вместе, — засмеялась девушка. — Удивительно, правда?

— Удивительно, — согласился он. Сегодня у нее не только наряд, но и голос другой — мягче, без нажима.

— Я и вчера была там же, где вы.

— Я вас не заметил.

— Обычная отговорка. — Девушка посмотрела на программу. — Хотелось ли вам когда-нибудь снять документальный фильм?

— Может быть.

— Говорят, сегодня будет чудовищный фильм.

— Кто говорит?

— Вообще говорят. — Она разжала пальцы, и программа упала на пол. — Вы видели материал, который я вам послала?

— Я даже завтрак не успел себе заказать.

— Люблю ходить в кино в девять часов утра, — сказала она. — В этом есть что-то извращенное. В большом манильском конверте — дальнейшие размышления о Джессе Крейге. Взгляните, когда будет время. — Она захлопала в ладоши. В проходе, перед сценой, стоял рослый бородатый молодой человек. Он поднял руку, требуя тишины. — Это режиссер, — сообщила она.

— Вы видели его другие фильмы?

— Нет. — Она энергично аплодировала. — Я всегда болею за режиссеров.

У режиссера на руке была черная повязка. Он начал свою речь с того, что призвал присутствующих надеть траур по четверым студентам, убитым в Кенте, а в конце объявил, что посвящает свой фильм памяти погибших.

Крейг не сомневался в искренности молодого человека, но речь его, как и эта траурная повязка, вызвала у него смутное чувство неловкости. Возможно, где-нибудь в другом месте он и был бы растроган. Конечно, гибель четверых юношей опечалила его не меньше, чем всех остальных. В конце концов, он сам отец двоих детей, которые могли бы стать жертвами такого же побоища. Но здесь, в роскошном позолоченном зале, где праздная публика собралась посмотреть развлекательный фильм… Крейг не мог избавиться от ощущения, что жест этот продиктован не скорбью, а желанием продать товар подороже.

— Вы наденете траур? — прошептала девушка.

— Вряд ли.

— Я тоже. Не воздаю почестей смерти. — Она выпрямилась в кресле и сидела в настороженной позе, довольная собой. Он сделал вид, что не замечает ее близкого соседства.

Когда в зале погасли огни и начался фильм, Крейг постарался подавить в себе предубеждение. Он понимал, что его неприязнь к бородам и длинным волосам смешна, она вызвана лишь тем, что он рос и воспитывался в иное время и привык к другому стилю. В худшем случае эта манера отращивать волосы негигиенична, мода же приходит и уходит. Достаточно полистать какой-нибудь старый семейный альбом, чтобы убедиться, сколь нелепыми представляются взору современного человека наряды, некогда считавшиеся самыми что ни на есть скромными. Отец Крейга — он хорошо помнит это — в выходные дни появлялся на пляже в гольфах.

Ему сказали, что в картине «Вудсток» слово принадлежит молодежи. Что же, если так, то он готов слушать.

Он смотрел с интересом. Ему сразу стало ясно, что человек, сделавший фильм, обладает незаурядным талантом. Будучи сам профессионалом, Крейг ценил профессионализм в других. Фильм был снят и смонтирован без тени дилетантства или пустой развлекательности. Во всем чувствовалась серьезная работа мысли, на всем — следы кропотливого труда. И в то же время зрелище четырехсот тысяч людей, собравшихся в одном месте, кто бы они ни были, где и для какой бы цели ни собрались, вызывало в нем неприятное чувство. Чем дальше, тем больше его удручало упорное и бесконечное повторение кадров, изображавших дикие оргии. И музыка, и исполнение, не считая двух песен, спетых Джоан Баэз, показались ему грубыми, монотонными и невыносимо громкими, как будто шепот или даже нормальная человеческая речь выпали из голосового диапазона молодых американцев. Он воспринимал этот фильм как непрекращающуюся вакханалию звуков без кульминации. Когда в кадре появились парень и девушка, которые занимались любовью, не обращая внимания на объектив кинокамеры, он отвел глаза в сторону.

Не веря своим ушам, он слушал, как один из исполнителей, подобно заводиле в группе болельщиков на футбольном матче, выкрикивал: «Скажите: „f“!» Четыреста тысяч глоток отвечали: «F!» «Скажите: „u“!» Четыреста тысяч глоток отвечали: «U!» «Скажите: „k“!» Четыреста тысяч глоток отвечали: «K!» «Скажите… Что получилось?» — спросил человек голосом, многократно усиленным микрофоном.

В ответ прозвучало похабное слово — хрипло и раскатисто, как на каком-нибудь нюрнбергском сборище. И дикие одобрительные возгласы. Зрители, сидевшие в зале, зааплодировали. Крейг покосился на соседку — та спокойно сидела, руки ее неподвижно лежали на коленях. Она оказалась лучше, чем он думал.

Он смирно сидел в кресле, но на экран уже почти не смотрел. Что призвано означать это гомерически произнесенное ругательство? Слово как слово, он, случается, тоже употребляет его, правда, не часто. Само по себе оно не безобразно и не красиво и от столь частого употребления почти утратило первоначальный смысл. Теперь оно обрело так много новых значений, что уже не вызывает прежних ассоциаций. Выкрикнутое этим гигантским хором молодых, оно прозвучало как простое хулиганство, как лозунг, оно было оружием, знаменем, под которым пойдут полчища разрушителей. «Надеюсь, — подумал Крейг, — что отцы четверых убитых кентских студентов никогда не увидят „Вудсток“ и никогда не узнают, что в произведении искусства, посвященном их покойным детям, есть эпизод, в котором около полумиллиона юношей и девушек почтили память своих сверстников похабным словом».

До конца фильма оставалось около часа, но Крейг уже покинул зал. Девушка, казалось, не заметила его ухода.

Над синим морем светило солнце, перед фасадом кинотеатра плескались на мачтах яркие флаги стран — участниц фестиваля. Даже поток машин на шоссе вдоль набережной и толпы людей на тротуарах и на бульваре Круазетт не нарушали благословенной тишины. Пусть хоть сегодня Канн помнит, что он должен быть похожим на одно из полотен Дюфи.

Крейг спустился вниз, к пляжу, и зашагал у самой кромки воды — одинокий человек, сам по себе.

Он вернулся в номер побриться. В почтовом ящике лежал большой манильский конверт, на котором косым четким женским почерком было начертано его имя, и письмо от дочери Энн, проштемпелеванное в Сан-Франциско.

Он бросил конверты на стол, прошел в ванную и тщательно побрился. Чувствуя приятное пощипывание после лосьона, он вернулся в гостиную и вскрыл конверт Гейл Маккиннон.

Поверх желтых листков с машинописным текстом лежала записка.

«Уважаемый мистер Крейг, — прочитал он, — пишу Вам поздно ночью в своем номере и все думаю: за что вы меня так невзлюбили? В моей жизни еще не было случая, чтобы кто-то не хотел встретиться со мной, но весь сегодняшний день, стоило мне взглянуть в Вашу сторону — на пляже или на ленче, в фойе фестивального зала, в баре или на приеме, — я готова была взорваться и разнести этот город. Циклон „Гейл“. За свою жизнь Вы, конечно, дали сотни интервью, причем людям, которые, я уверена, гораздо глупее меня, к тому же среди них было немало Ваших врагов. Почему же мне Вы отказываете? Ну что ж. Если Вы не желаете рассказать мне о себе, расскажут другие, только слушай, и времени даром я не теряла. Если я не смогу нарисовать портрет человека с натуры, я нарисую его таким, каким его видят десятки других людей. И если этот портрет не доставит ему большого удовольствия, то пусть он пеняет на себя, а не на меня».

«Обычный репортерский прием, — подумал Крейг. — Если ты не скажешь мне правды, то пусть твой враг скажет мне ложь. Вероятно, этому учат уже на первых курсах всех школ журналистики».

«Очень может быть, — читал он дальше, — что я напишу статью по-другому. Я уподоблюсь ученому, который наблюдает за диким животным в естественных условиях. Издали, незаметно, с помощью оптических приборов. У этого животного хорошо развито чувство дистанции, оно остерегается людей, употребляет крепкие напитки, инстинкт самосохранения незначителен, спаривается часто, причем с самыми привлекательными самками стада».

Он засмеялся. С такой женщиной бороться трудно.

«Я выжидаю, — заканчивалась записка. — И не отчаиваюсь. Прилагаю еще кое-какие бредни на ту же тему. Старалась печатать аккуратно. Уже четыре часа утра, я понесу эти листки по опасным темным улицам приморской Гоморры в Ваш отель, посеребрю ручку портье, так что первое, что Вы увидите, проснувшись утром, будет имя Гейл Маккинкон».

Он отложил записку и, не взглянув на желтые листки, взял письмо дочери. Всякий раз, беря в руки письмо одной из своих дочерей, он вспоминал ужасное признание дочери Скотта Фицджеральда: где-то она написала, что в бытность свою студенткой, получив от отца письмо, вскрывала конверт и трясла его в надежде, что на стол выпадет чек; само же письмо совала непрочитанным в ящик стола.

Он распечатал письмо. Уж это-то отец может осилить.

«Дорогой папа! — прочел он. Энн писала неразборчивым ученическим почерком. — Сан-Франциско — Город Уныния. Наш колледж почти закрылся, можно подумать, что война началась. Везде одни гунны. По обе стороны. Здесь весна — идут прения в дискуссионных клубах. Каждый назойливо твердит, что прав только он. Насколько я понимаю, наши чернокожие друзья хотят, чтобы я изучала не поэтов-романтиков, а танцы африканских племен и обряд обрезания молодых леди. Потому что, видишь ли, поэты-романтики не созвучны эпохе. И профессора ничуть не отличаются от всех тут, чью бы сторону они не принимали. В общем, образование — первый класс! Я уже не разгуливаю по кампусу. Придешь, а тебя там обступят двадцать человек, и у каждого своя причина требовать, чтобы ты возложила свое невинное белое тело на алтарь Джагернатха.[5] Что бы ты ни делала, ты предаешь свое поколение. Если ты не считаешь Джерри Рубина лучшим представителем мужской половины американской молодежи, значит, твой отец — либо президент банка, либо тайный агент ЦРУ, либо, упаси Бог, Ричард Никсон. А я вот возьму да запишусь сразу и в „Черные пантеры“, и в общество Джона Берча. Пусть тогда знают. Перефразируя известного писателя: ни студент, ни полицейский.

Знаю, я сама хотела ехать учиться в Сан-Франциско, потому что после того, как я столько лет училась в швейцарской школе, один ненормальный сверхпатриот убедил меня в том, что я теряю свой „американизм“, — хоть я и не поняла: как это? — а вот в Сан-Франциско, мол, занимаются настоящим делом. Этим летом я собиралась работать официанткой на озере Тахо — посмотреть, как живут другие. Но теперь мне уже наплевать, как они там живут, хотя понимаю, что это ненадолго. Стыдно признаться, сколь недолговечны почти все мои идеи — не дотягивают и до ленча. А американкой я с божьей помощью останусь, проживи я хоть до ста лет. Чего бы я хотела (если это не слишком тебя обременит), так это — сесть в самолет и махнуть на лето в Европу: пусть они без меня наводят порядок в колледже к началу осеннего семестра.

Если я действительно приеду в Европу, то мне хотелось бы по возможности избежать встречи с матерью. Полагаю, ты знаешь, что она сейчас в Женеве. Она пишет мне ужасные письма. Говорит, что ты невозможный человек, что хочешь погубить ее, что ведешь распутную жизнь, что у тебя климакс, и уж не помню, что еще. С тех пор как она узнала, что я употребляю пилюли, она относится ко мне так, словно я — Фэнни Хилл или одна из героинь маркиза де Сада, и если я поеду к ней, то вечера на берегах Женевского озера будут для меня очень тягостными.

Твоя любимая дочь Марша изредка пишет мне из Аризоны. Говорит, что ей там очень хорошо, только похудеть никак не может. Никакие веяния до Аризонского университета явно не доходят, жизнь там до сих пор похожа на те старые мюзиклы про студентов с их детскими забавами и драками подушками, что показывают по телевизору в „Программах для полуночников“. А полнеет она будто бы оттого, что вынуждена много есть, поскольку разбит наш счастливый семейный очаг. И здесь Фрейд — он проник даже в кафе-мороженое.

Вижу, что письмо получилось очень веселое, но мне, папа, совсем не смешно. Целую. Энн».

Крейг вздохнул и положил письмо на стол.

«Уеду куда-нибудь, где нет ни адреса, ни почты, ни телефона», — подумал он. Интересно, какими показались бы ему сейчас письма, которые он посылал во время войны своим родителям. Но он их все сжег после смерти матери, когда обнаружил аккуратно связанными в ее шкатулке.

Он взял желтые листки Гейл Маккиннон. Уж читать, так читать все сразу, пока не начался день.

Он вышел на балкон, на солнце, и уселся в кресло. Даже если его каннская вылазка окажется бесполезной, загар-то все равно останется. Он начал читать: «Далее: держится официально, не терпит фамильярности. Несколько старомодный смокинг, в котором он появился после вечернего просмотра в бальном зале возле Зимнего казино, придавал ему чопорный, отчужденный вид. В размягченной атмосфере зала, где преувеличенное выражение дружеских чувств является правилом игры, где мужчины обнимают, а женщины целуют людей, с которыми едва знакомы, его корректность может произвести неприятное впечатление. Он ни с кем не разговаривал больше пяти минут и непрерывно ходил по залу, но не суетливо, а с холодным достоинством. На приеме было много красивых женщин и среди них — по крайней мере две, с которыми когда-то было связано его имя. Обе эти дамы, великолепно одетые и дивно причесанные, очень хотели (так по крайней мере покачалось автору этих строк) удержать его при себе, но он и им уделил только по пять минут и отошел».

«Связано, — сердито подумал он. — С которыми когда-то было связано его имя. Кто-то снабжает ее сведениями. Из тех, кто хорошо меня знает и не относится к числу моих друзей». Крейг видел Гейл Маккиннон на приеме в другом конце зала и кивнул ей. Но он не заметил, что она ходила за ним по пятам.

«То, что он не поступил в колледж, объяснялось не материальным положением семьи Крейгов, ибо обеспечена она была сравнительно неплохо. Отец Крейга, Филип, до самой смерти, то есть до 1946 года, был казначеем в бродвейских театрах, и, хотя кризис 1929–1930 годов, несомненно, неблагоприятно сказался на его финансовом положении, он тем не менее имел возможность послать своего единственного сына в колледж. Но Крейг вскоре после Пирл-Харбора предпочел пойти на военную службу. В армии он прослужил почти пять лет, дойдя до чина техника-сержанта, однако никаких наград, кроме нашивок участника войны, не удостоился*».

В этом месте стояла звездочка, обозначавшая сноску. Внизу, подле другой звездочки, он прочитал: «Уважаемый мистер Крейг, все это ужасно скучно, но, поскольку Вы еще не раскрылись, мне остается только одно — накапливать факты. Когда придет время свести их воедино, я подвергну материал беспощадной обработке, чтобы читатель не заснул».

Крейг снова обратился к основному тексту: «Ему повезло: с войны он вернулся невредимый; более того, у него в вещевом мешке лежала рукопись пьесы молодого солдата Эдварда Бреннера, которую он через год после демобилизации представил на суд зрителей, дав спектаклю название „Пехотинец“. Театральные связи Крейга-старшего, разумеется, немало помогли этому очень молодому и совершенно никому не известному тогда новичку успешно справиться с такой трудной задачей.

В последующие годы на Бродвее были поставлены еще две пьесы Бреннера, и обе они с треском провалились. Продюсером одной из них был Крейг. С тех пор Бреннер совершенно исчез из поля зрения».

«Из твоего, барышня, поля зрения, возможно, — подумал Крейг. — Но не из его собственного и не из моего. Если бывший молодой солдат прочтет все это, то напомнит мне о себе».

«По поводу того, что он редко сотрудничает с писателями больше одного раза, говорят, что как-то он в доверительной беседе сказал: „В литературных кругах распространено мнение, что любой человек несет в себе по крайней мере один роман. Сомневаюсь. Я знаю несколько мужчин и женщин, которые действительно несут в себе роман, но громадное большинство людей, которых я встречал, носят в себе, может быть, только одну фразу или, в лучшем случае, рассказ“».

«Где это она слыхала, черт побери?» — подумал он с раздражением. Кажется, что-то в этом роде он действительно сказал (это была язвительная шутка, рассчитанная на то, чтобы отбрить надоевшего собеседника), хотя и не мог вспомнить, где и когда. Но, пусть даже сам он только наполовину верил тому, что сказал, слова эти, будь они опубликованы, отнюдь не укрепили бы за ним репутацию благожелательного человека.

«Она меня подстрекает, — подумал он, — эта сучка хочет вынудить меня на разговор, на сделку, хочет получить взятку за то, чтобы не взорвалась противопехотная мина».

«Интересно было бы, — говорилось далее в тексте, — попросить Джесса Крейга составить список людей, с которыми он работал, и разбить их сообразно указанным выше категориям. Вот эти стоят романа. Эти — рассказа. Эти — абзаца. Эти — фразы. Эти — запятой. Если мне доведется побеседовав с ним еще раз, я попробую уговорить его дать мне такой список».

«Она жаждет крови, — подумал он. — Моей крови».

Нижняя половина страницы была написана от руки.

«Уважаемый м-р К.,

время позднее, я падаю от усталости. Материала на несколько томов, но на сегодня хватит. Если пожелаете прокомментировать то, что уже прочли, я в Вашем полном распоряжении. Ждите очередного выпуска.

Ваша Г. М.»

Первым его побуждением было скомкать листки и бросить их с балкона на улицу. Но он благоразумно сдержался. Она же сказала, что оставила себе копию. Следующий выпуск тоже будет с копией. И так далее.

В заливе снимался с якоря пассажирский пароход. Крейгу вдруг захотелось собрать вещи и уплыть на нем все равно куда. Нет, и это не поможет. В ближайшем порту она наверняка снова появится — с пишущей машинкой в руке.

Он вошел в гостиную и бросил желтые листки на стол. Посмотрел на часы. На ленч к Мэрфи еще рано. Вспомнил, что вчера обещал позвонить Констанс. Та говорила, что хочет знать о каждом его шаге. Он и в Канн-то приехал отчасти благодаря ей. «Съезди туда, — сказала она. — Попробуй, может, что и выгорит. Лучше узнать сейчас, чем откладывать». Она не из тех женщин, что любят откладывать дела в долгий ящик.

Он прошел в спальню и заказал разговор с Парижем. Прилег на незастеленную кровать и, пока не зазвонил телефон, попробовал задремать. Он много выпил вчера и ночью плохо спал.

Он закрыл глаза, но сон не шел к нему. Тысячекратно усиленные звуки электрогитар, которые он только что слышал в кино, отдавались эхом в ушах, перед глазами в экстазе извивались тела. «Если она у себя, — подумал он, — то я скажу ей, что сегодня же, к концу дня, прилечу к ней в Париж».

Они познакомились на приеме, устроенном для сбора средств в фонд Бобби Кеннеди, когда тот приезжал в 1968 году в Париж. Джесс числился в списках избирателей в Нью-Йорке, но его прихватил с собой один парижский знакомый. На приеме собралась солидная публика, задавали умные вопросы двум красноречивым высокопоставленным джентльменам, прилетевшим из Соединенных Штатов просить американцев, живущих за границей и поэтому лишенных возможности голосовать, оказать кандидату финансовую и моральную поддержку. Крейг не разделял восторженных чувств присутствующих в зале, но все же выписал чек на пятьсот долларов. Его немного забавляло то, что он помогает деньгами одному из членов семейства Кеннеди. Пока в просторном красивом салоне, увешанном темными абстрактными полотнами, которые — скорее всего — будут потом распроданы со значительным убытком для хозяев дома, шла оживленная дискуссия, он отправился в пустую столовую, где были выставлены напитки.

Он наливал себе виски, когда к бару следом за ним подошла Констанс. Он почувствовал на себе ее пристальные взгляды еще в зале, когда там произносили речи. Это была женщина поразительной внешности — с очень бледным лицом, широко поставленными зеленоватыми глазами и блестящими черными волосами, не по моде коротко остриженными. Впрочем, слова «не по моде» можно было отнести к кому угодно, только не к ней. Она была в коротком желтовато-зеленом платье, и ноги у нее были потрясающие.

— Вы не дадите мне выпить? — попросила она. — Меня зовут Констанс Добсон. Я вас знаю. Джина с тоником. И льда побольше.

Она говорила быстро, отрывисто, сипловатым голосом. Он приготовил то, что она просила.

— А что вы тут делаете? — спросила она, отпивая из стакана. — Вы больше похожи на республиканца, чем на демократа.

— Я всегда за границей стараюсь быть похожим на республиканца. На местных жителей это действует успокаивающе.

Она засмеялась. Смех у нее был громкий и до вульгарности грубый, так не шедший к ее изящной, стройной фигуре. Разговаривая с ним, она играла длинной золотой цепочкой, свисавшей до самого пояса. Грудь у нее была крепкая, высокая, это он заметил. Трудно было сказать, сколько ей лет.

— Вы, по-моему, не так восторгаетесь этим кандидатом, как все остальные, — сказала она.

— Я заметил в нем черты жестокости, — ответил Крейг. — Не могу относиться с симпатией к жестоким лидерам.

— Но я видела, как вы подписывали чек.

— Говорят, что политика — это умение использовать ситуацию. Вы тоже, я заметил, подписывали чек.

— Бравада, — сказала она. — Вообще-то я едва свожу концы с концами. Дело в том, что он популярен среди молодежи. Может, им виднее?

— Возможно, так оно и есть, — согласился он.

— Вы живете не в Париже?

— В Нью-Йорке, — сказал он, — если вообще где-то живу. Я здесь проездом.

— Надолго? — Она пристально смотрела на него из-за стакана.

Он пожал плечами.

— Еще не знаю.

— А я ведь пошла сюда за вами.

— Да?

— Вы же знаете, что за вами.

— Да. — Он с удивлением почувствовал, что слегка краснеет.

— У вас задумчивое лицо. Скрытый огонь. — Она засмеялась, в ее удивительно низком голосе звучали призывные нотки. — И красивые широкие худые плечи. Кроме вас, я знаю тут всех. Случалось ли вам, войдя в какой-нибудь зал и осмотревшись вокруг, подумать: «Господи, да я же всех тут знаю!» Понимаете?

— Кажется, да.

Она стояла совсем близко. От нее сильно пахло духами, но запах был свежий, терпкий.

— Хотите поцеловать меня сейчас или будете ждать другого случая? — спросила она.

Он поцеловал ее. Уже более двух лет он не целовал женщин. Ощущение было приятное.

— Мой телефон узнаешь у Сэма, — сказала она. Сэм был приятелем Крейга, который привел его на прием. — Позвони, когда снова будешь в Париже. Если будет охота. Сейчас я занята. Но скоро я с этим типом развяжусь. Ну, мне пора. У меня ребенок болен.

Зеленое платье исчезло в комнате, где лежали сваленные в кучу пальто.

Оставшись один у бара, он налил себе еще виски. На губах оставалось ощущение ее поцелуя, в воздухе витал терпкий запах духов.

Возвращаясь со своим приятелем Сэмом домой, Крейг взял у него телефон Констанс и осторожно поинтересовался, что она за женщина. Об эпизоде в столовой он не стал рассказывать в подробностях.

«Смерть мужчинам, — сказал Сэм. — Но не лишена великодушия. Самая роскошная американка в Париже. Работа у нее непонятная, возится с какими-то юнцами. Видел ли ты у кого-нибудь еще такие ноги?» Сэм — адвокат, человек основательный — не был склонен к преувеличениям.

В следующий свой приезд в Париж — это было после убийства Бобби Кеннеди и окончания выборов — он позвонил по телефону, который дал ему Сэм.

«Помню, помню, — сказала она. — С тем типом я уже развязалась».

Вечером он пригласил ее ужинать и с тех пор ужинал с ней каждый вечер, когда бывал в Париже.

Эта красавица была родом из Техаса. Высокая, стройная, своенравная, с темными волосами и гордо вскинутой маленькой головкой, она покорила сначала Нью-Йорк, потом Париж. Ну что вы тут поделываете, милые мужчины? — казалось, самим своим присутствием спрашивала она, появляясь в комнате. — Стоит ли на вас тратить время? Она помогла ему увидеть Париж во всем его блеске. Это был ее город, она ходила по нему радостная, гордая, озорная, ее прелестные ноги придавали парижским мостовым еще более праздничный вид. Вспыльчивая, несдержанная, она умела показать и коготки. От нее нельзя было так просто отмахнуться. В том, что касалось работы — своей и чужой, — она была пуританкой. Яростно отстаивая собственную независимость, она ненавидела бездеятельность и паразитизм других. В Париж она приехала манекенщицей; это произошло, как она пояснила, «во второй половине царствования Карла Великого». Хоть она и не имела образования, но была удивительно начитанна. Никто не знал, сколько ей лет. Она была замужем дважды. «Приблизительно дважды», — шутила она. Как мужья, так и сожители уходили, оставляя ее без гроша. Но она не помнила зла. Устав работать манекенщицей, она учредила вместе с бывшим профессором Мэнского университета бюро обмена студентами. «Ребята должны лучше знать друг друга, — говорила она. — Может, тогда их уже нельзя будет заставить убивать друг друга». Ее любимый брат, гораздо старше ее, погиб в Аахене, и она была страстной противницей войны. Читая сообщения из Вьетнама — а они были хуже некуда, — она разражалась солдатской бранью и грозила уехать с сыном куда-нибудь на край земли. В первый же вечер знакомства с Крейгом она сказала, что едва сводит концы с концами, и это была правда; тем не менее одевалась она шикарно. Парижские портные давали ей напрокат платья, зная, что там, куда ее приглашают, ни она, ни ее наряды не останутся незамеченными. Где бы она ни провела ночь, ровно в семь утра она вставала, ехала домой, кормила детей завтраком и отправляла их в школу. А ровно в девять сидела за рабочим столом. Хотя Крейг и снимал «люкс» в отеле, его настоящим парижским адресом была широкая кровать в ее комнате с видом на сад на Левом берегу. Ее дети полюбили его. «Они привыкли к мужчинам», — объясняла она. Какие бы нравственные нормы ни прививали ей в Техасе, она их переросла и пренебрегала условностями парижского общества или обществ, которые украшала своим присутствием.

Прямая, смешливая, требовательная, непоследовательная, восхитительно чувственная, ласковая, нетерпеливая и предприимчивая, она становилась серьезной лишь тогда, когда этого требовала обстановка. До встречи с ней он пребывал словно в забытьи. Теперь это сонное состояние прошло.

Если раньше он имел дурную привычку не замечать или не ценить в женщинах женственность, то теперь моментально реагировал и на их красоту, и на чувственную улыбку, и на походку; его глаза будто помолодели, они вновь научились с юношеским вожделением следить за мельканием юбки, изгибом шеи, женской грацией. Увлекшись всерьез одной из представительниц прекрасного пола, он снова обрел вкус к обществу женщин вообще. И это было едва ли не главное, хотя далеко не единственное, чем одарила его Констанс.

Она откровенно рассказывала ему о мужчинах, которых знала до него. Не сомневаясь в том, что такие же встречи у нее будут и после него, он подавил в себе ревность. Лишь сойдясь с нею, он понял, что страдал от глубоких душевных ран. Теперь эти раны начали заживать.

В тиши комнаты, нарушаемой только слабым шумом моря за окном, он с нетерпением ждал телефонного звонка и ее отрывистого хрипловатого голоса. Он приготовился сказать: «Первым же самолетом вылетаю в Париж», будучи уверен, что если даже она кому-то назначила на этот вечер свидание, то отменит его. Наконец раздался звонок.

— А, это ты, — сказала она. Тон у нее был неприветливый.

— Дорогая… — начал он.

— Я тебе не дорогая, продюсер. Не какая-нибудь актрисенка, которая две недели елозит своим тощим задом по дивану… — Он слышал приглушенный гул голосов: по-видимому, в конторе, как обычно, полно народа, но Констанс не привыкла сдерживать свой гнев.

— Послушай, Конни…

— А, иди ты к черту… Ты же вчера обещал позвонить. И не ври, что пытался дозвониться. Я это уже слышала.

— Да я и не пытался.

— Ну, вот. Даже соврать и то не хочешь. Сукин ты сын.

— Конни… — Крейг перешел на умоляющий тон.

— Единственный честный человек в Канне. И везет же мне, черт побери. Отчего же не пытался?

— Я был…

— Оставь эти объяснения при себе. И не трать время на звонки. Незачем мне сидеть и ждать, когда зазвонит этот чертов телефон. Надеюсь, ты в Канне найдешь себе кого-нибудь, чтобы водили тебя за ручку. В Париже твое время истекло.

— Конни, будь же благоразумна, черт побери!

— Вот я и буду благоразумна. С этой самой минуты я просто само благоразумие. Считай, что этого телефона для тебя, мой мальчик, не существует. И не пробуй дозвониться. Никогда.

Сердитый щелчок, донесшийся с другого конца шестисотмильного провода, подтвердил, что она бросила трубку. Крейг удрученно покачал головой, потом с улыбкой представил себе лица притихших молодых людей, находящихся, должно быть, сейчас в конторе Констанс, и гомерический хохот сидящего в соседней комнате партнера-профессора, выведенного этой тирадой из своего обычного дремотного состояния. Она уже не первый раз на него так кричала. И не последний. Отныне он будет звонить ей тогда, когда обещал, даже если для этого придется провисеть на телефоне весь день.

Он сходил на террасу, сфотографировался там вместе со львенком, написал на карточке: «Нашел тебе дружка под стать» — и, вложив снимок в конверт, отправил Констанс. Срочным авиа.

Пора было ехать на ленч к Мэрфи. Он вышел к подъезду и спросил швейцара, где его автомобиль. Швейцар был занят с сидевшим в «бентли» облезлым, лысым стариком и не обращал на Крейга внимания. На стоянке перед гостиницей было полно машин, лучшие места занимали «феррари», «мазерати» и «роллс-ройсы». «Симку», взятую Крейгом напрокат, швейцар отгонял подальше, чтобы она не торчала на виду. Случалось (когда наплыв дорогих лимузинов бывал особенно велик), Крейг находил свой автомобиль где-нибудь в переулке, на расстоянии целого квартала от гостиницы. Когда-то он увлекался «альфами» и «ланчиями», но те времена давно прошли. Теперь ему все равно, какая у него машина, лишь бы были колеса, но сегодня, когда швейцар наконец сказал ему, что его автомобиль стоит где-то позади гостиницы, и когда он пошел вдоль теннисных кортов по направлению к перекрестку, где вечером околачивались проститутки, он почувствовал себя оскорбленным. Как будто служащие гостиницы что-то такое о нем прознали и, загоняя его скромную прокатную машину бог знает куда, дают ему понять, что не считают его достойным жить во дворце, стены которого они охраняют.

«Ну ладно, дождетесь вы от меня чаевых», — со злостью подумал Крейг. Он включил зажигание и поехал на Антибский мыс, где ему предстоял ленч с Брайаном Мэрфи.

4

Портье сказал Крейгу, что мистер и миссис Мэрфи ждут его в пляжном домике.

Он прошел по парку, напоенному запахом сосны, к морю. Слышны были только его собственные шаги по тенистой дорожке да стрекот прятавшихся в зелени цикад.

Не дойдя до домика, он остановился. Мэрфи был не один. В маленьком патио сидела молодая женщина. Она была в розовом купальном костюме, едва прикрывавшем наготу, по спине ее струились, блестя на солнце, длинные волосы. Она чуть повернула голову, и он увидел знакомые темные очки. Мэрфи в цветастых плавках что-то ей говорил. Соня Мэрфи лежала в шезлонге.

Крейг решил вернуться в гостиницу, вызвать оттуда Мэрфи по телефону и объяснить, что ему не нравится эта компания, но в этот миг Мэрфи увидел его.

— Эй, Джесс! — крикнул Мэрфи, вставая. — Мы здесь!

Гейл Маккиннон не обернулась. Впрочем, она встала, когда он подошел.

— Привет, Мэрфи, — сказал Джесс и пожал Мэрфи руку.

— Здравствуй, дружище.

Крейг наклонился и поцеловал Соню Мэрфи в щеку. Ей было пятьдесят, но выглядела она не старше тридцати пяти — ее молодили подтянутая фигура и не испорченное частым употреблением грима нежное, без морщин, лицо. Предохраняясь от солнца, она накинула на плечи купальное полотенце и надела широкополую соломенную шляпу.

— Давно мы не виделись, Джесс, — сказала она.

— Очень давно, — согласился Крейг.

— А эта девушка, — Мэрфи указал на Гейл Маккиннон, — говорит, что знает тебя.

— Да, мы знакомы, — подтвердил Крейг. — Здравствуйте, мисс Маккиннон.

— Здравствуйте. — Девушка сняла очки нарочитым движением, точно опускала карнавальную маску. Ее большие голубые, как алмазы, глаза были широко раскрыты, но взгляд их показался Крейгу каким-то ускользающим, неопределенным, настороженным. На вид ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать: серьезное, открытое лицо, не совсем еще развитые формы, шелковистая кожа. У него было странное ощущение, будто лучи солнца сосредоточились только на ней, заливая ее потоками света, он же стоял где-то поодаль, затененный темной дождевой тучей. В эту минуту она была великолепна, она стояла на фоне моря, и оно блестело и искрилось; радуясь ее молодости, свежести ее кожи, ее чуть угловатой стройности. В нем шевельнулась нежная тревога, где-то он уже это видел — само совершенство, озаренное солнцем на фоне моря. Огорчило его это умозаключение или обрадовало, он не понял.

Она нагнулась к стоявшему у ее ног магнитофону — не столь уж грациозно, длинные волосы заслонили лицо, и он невольно обратил внимание на мягкую округлость ее живота над розовой полоской бикини и на широкие чуть костлявые, как у подростков, бедра. «Непонятно, — подумал он, — зачем ей вчера утром понадобилось уродовать себя дурацкой, широченной рубашкой и этими огромными, со все лицо, темными очками».

— Она меня интервьюировала, — сообщил Мэрфи. — Против моей воли.

— Ну, разумеется, — усмехнулся Крейг. Мэрфи славился как раз тем, что давал интервью кому угодно и отвечал на любые вопросы. Это был рослый, грузный, крепкого сложения шестидесятилетний человек с копной черных крашеных волос, одутловатым от виски лицом и живыми, хитрыми глазами. В общении он по-ирландски прост и грубовато-добродушен. Среди кинодельцов Мэрфи имел репутацию одного из самых неуступчивых посредников, и, обогащая своих клиентов, он преуспевал и сам. Контракта с Крейгом он не подписывал — их соглашение было скреплено только рукопожатием, — но представлял его интересы на протяжении двадцати с лишним лет. С тех пор как Крейг перестал выпускать фильмы, они встречались очень редко. Они были друзья. «Но уже не такие близкие, как когда-то, — с горечью подумал Крейг, — как в те времена, когда дела у меня шли хорошо».

— Как твои дочки, Джесс? — спросила Соня.

— По последним сведениям, вроде бы в порядке. Насколько могут быть в порядке девушки в их возрасте. Марша, говорят, пополнела.

— Если они не попали под суд за распространение или хранение наркотиков, считай, что тебе как отцу повезло, — пошутил Мэрфи.

— Я и считаю, что мне повезло, — сказал Крейг.

— Ты что-то бледноват, — сказал Мэрфи. — Надевай плавки и побудь немного на солнце.

Крейг покосился на стройное загорелое тело Гейл Маккиннон.

— Нет, благодарю. Мой купальный сезон еще не начался. Соня, пойдем прогуляемся, пусть они спокойно заканчивают свое интервью.

— Уже все, — сказала Гейл Маккиннон. — Он говорил полчаса.

— Сообщил что-нибудь интересное? — спросил Крейг.

— Ты имеешь в виду, говорил ли я какие-нибудь сальности? Нет, не говорил.

— Мистер Мэрфи дал мне очень содержательное интервью, — сказала Гейл Маккиннон. — Он сказал, что киноиндустрия обанкротилась. Нет ни денег, ни талантов, ни дерзания.

— Такое заявление здорово поможет тебе при заключении очередного контракта, — сказал Крейг.

— А мне наплевать, — махнул рукой Мэрфи. — Свое я уже заработал. Чего мне бояться? Могу, когда есть настроение, позволить себе удовольствие говорить правду. Вот, например, собираются снимать фильм, который финансируют индейцы племени апачей. Разве это дело — чтобы какие-то индейцы диктовали нам, что писать. На ленч мы заказали омаров. Ты не против?

— Нет.

— А вы? — обратился он к девушке.

— Я люблю омаров, — ответила она.

«Стало быть, она остается на ленч». Крейг сел на складной брезентовый стул лицом к ней.

— Она, — Мэрфи ткнул пальцем в сторону девушки, — все про тебя расспрашивала. И знаешь, что я ей сказал? Я сказал ей, что одним из пороков киноиндустрии сегодня является то, что она выбивает из колеи таких людей, как ты.

— Впервые слышу, что я выбит из колеи.

— Ты же понимаешь, Джесс, что я хотел этим скачать. Кино перестало привлекать тебя. А как сказал какая разница?

— Он очень хвалил вас, — сказала Гейл Маккиннон. — Я бы от таких похвал смутилась.

— Он же мой агент, — сказал Крейг. — Разве вы ждали от него чего-нибудь другого? Если бы вы послушали, что моя мать обо мне говорила, когда была жива, вам бы тоже понравилось.

— Я в этом уверена. — Девушка нагнулась к магнитофону. — Включать?

— Не сейчас. — Он заметил на ее губах легкую усмешку. Она опять надела темные очки. И тут же снова показалась ему враждебной.

— Гейл говорит, что у тебя каменное сердце, — сказал Мэрфи. У него была привычка называть девушек по имени, даже если он только что с ними познакомился. — Почему ты не хочешь дать ей шанс?

— Когда у меня будет что сказать, она услышит это первой.

— Будем считать это обещанием, мистер Крейг, — сказала девушка.

— Ты правильно делаешь, Джесс, оставляя свои мысли при себе, — сказала Соня. — Я целых полчаса слушала здесь разглагольствования мужа и, если бы могла, заставила бы его замолчать.

— Уж эти мне жены, — проворчал Мэрфи. Но в тоне его звучала нежность. Они были женаты двенадцать лет и если ссорились когда-нибудь, то не на людях.

«Вот в чем преимущество поздних браков», — подумал Крейг.

— Слишком уж много задают люди вопросов, — сказала Соня. Она говорила спокойным, материнским тоном. — И слишком часто им отвечают. Что до меня, то если бы эта милая девушка спросила меня сейчас, где я покупаю губную помаду, я ей и этого бы не сказала.

— Миссис Мэрфи, где вы покупаете губную помаду? — спросила Гейл Маккиннон. Все засмеялись.

— Слушай, Джесс, — сказал Мэрфи. — Может, нам пойти с тобой в бар, а женщин оставить одних? Пусть позлословят немного на досуге перед ленчем. — Он встал, Крейг тоже.

— И мне хочется выпить чего-нибудь, — сказала Соня.

— Скажу официанту, чтобы принес. А вы, Гейл? Что вы хотите?

— Я днем не пью, — ответила девушка.

— В мое время журналисты были не такие, — сказал Мэрфи. — И в купальных костюмах они выглядели иначе.

— Перестань флиртовать, Мэрфи, — сказала Соня.

— Чудище с зелеными глазами. — Мэрфи поцеловал жену в лоб. — Пошли, Джесс. Время аперитива.

— Не больше двух, — напомнила Соня. — Не забудь, что ты в тропиках.

— Как только я собираюсь выпить, моей жене кажется, что тропики начинаются от самого Лабрадора, — сказал Мэрфи. Он взял Крейга под руку и повел его по дорожке между флагштоками к бару.

Перед одним из пляжных домиков на матрасе ничком лежала полная женщина. Она бесстыдно раскинула ноги, подставляя их солнцу.

— Ну и ну, — пробормотал Мэрфи, уставившись на женщину. — Опасный берег, дружище.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Крейг.

— Эта девица нацелилась на тебя. Эх, мне бы твои сорок восемь!

— Она не за тем на меня нацелилась.

— А ты выяснил зачем?

— Нет.

— Послушайся совета старика. Выясни. Каким образом она у тебя оказалась? — спросил Крейг, которого всегда коробили откровенные разговоры Мэрфи о женщинах.

— Очень просто. Позвонила мне сегодня утром по телефону, и я сказал: приходите. Я ведь не то что некоторые мои приятели. Ложной скромностью не страдаю. А когда увидел, какая она из себя, то спросил, не прихватила ли она с собой купального костюма.

— А она как раз прихватила.

— Совершенно случайно. — Мэрфи засмеялся. — Я не юбочник — Соня это знает, — но мне нравится бывать в обществе смазливых девчонок. Невинная стариковская слабость.

Они подошли к маленькому павильону. Официант при их приближении встал.

— Bonjour, messieurs.[6]

— Une gin fizz per la donna cabana numero quarantedue, per fevore,[7] — сказал Мэрфи. В годы войны он был в Италии и научился немного говорить по-итальянски.

Это был единственный иностранный язык, который он знал, и, покидая пределы Америки, он в любой стране обрушивал на местных жителей свой итальянский. Крейг восхищался спокойной самонадеянностью, с какой Мэрфи навязывал чужим людям свои привычки.

— Si, si, signore,[8] — проговорил официант с улыбкой, вызванной то ли произношением Мэрфи, то ли предвкушением щедрых чаевых, которые оставит ему этот клиент.

По дороге в бар они проходили мимо плавательного бассейна в скале над морем. На краю бассейна стояла молодая светловолосая женщина и наблюдала за маленькой девочкой, учившейся плавать. Волосы у ребенка были того же цвета, что у женщины, не ошибешься, что это мать и дочка. Мать давала девочке советы на каком-то незнакомом Крейгу языке: ласково, ободряюще, со смешинкой в голосе. Кожа у нее только-только начинала розоветь от солнца.

— Датчанки, — сказал Мэрфи. — Слышал за завтраком. Надо как-нибудь съездить в Данию.

В стороне от лестницы, ведущей к морю, растянувшись на надувных матрасах, нежились на солнце две девушки. Они сбросили с себя бюстгальтеры, чтобы на их красивых загорелых юных спинах не остались белые полосы. Смуглые спины, длинные, стройные ноги, аппетитный загар. Бикини — не более чем символическая уступка общественной благопристойности. Будто две свежеиспеченные булочки — теплые, вкусные, сытные. Между ними сидел молодой человек — Крейг узнал в нем актера, которого видел в двух-трех итальянских фильмах. Актер, такой же загорелый, в узеньких плавках, был худощав, но мускулист, на его безволосой груди висела ладанка на золотой цепочке. Черноволосый красавец, великолепное животное с белоснежными зубами, которые он обнажил в хищной, как у леопарда, улыбке.

Крейг заметил, что Мэрфи не сводит с этого трио глаз.

— С такой внешностью, как у него, я бы тоже улыбался, — сказал Крейг.

Мэрфи громко вздохнул.

В баре Мэрфи заказал себе «мартини», что бы там жена ни говорила о тропиках. Крейг попросил пива.

— Ну… — Мэрфи поднял стакан. — За тебя, дружище. — Он отпил треть своего коктейля. — Как замечательно, что мы встретились наконец. В письмах-то ты не очень щедр на информацию, а?

— Да не о чем, собственно, было и писать. Не стану же я докучать тебе рассказами о своих бракоразводных делах.

— После стольких лет. — Мэрфи грустно покачал головой. — Кто бы мог подумать? Ну, что ж, если не было другого выхода… Говорят, в Париже у тебя новая женщина?

— Не такая уж она новая.

— Счастлив?

— Не настолько ты молод, Мэрфи, чтобы задавать такие вопросы.

— Удивительно, я чувствую себя не старше, чем после демобилизации. Глупее, но не старше. Ну ладно, не будем касаться этой темы. Грустно становится. Ну, как ты? Что тут поделываешь?

— Да так. Бью баклуши.

— Эта девчонка, Гейл Маккиннон, все добивалась у меня, зачем ты приехал в Канн. Хочешь снова работать? — Мэрфи смотрел на него испытующе.

— Не исключено, — сказал Крейг. — Если подвернется что-нибудь подходящее. И если найдется дурак, который даст мне денег.

— Не ты один этого хочешь. Но сейчас, чтобы всаживать деньги в фильм, почти в любой, надо и впрямь быть дураком.

— Иными словами, никто в твою дверь не ломится и не просит уговорить меня идти к нему работать.

— Видишь ли, — уклончиво ответил Мэрфи, — согласись, что ты давно уже не у дел. Если ты серьезно думаешь работать, то я хочу пробить один фильм… Может, что и выйдет. Я думал о тебе, только не хотел зря беспокоить письмами, пока не выясню более конкретно. К тому же и денег это больших не сулит. И сценарий дрянной. И снимать надо в Греции, а ведь я знаю тебя и твои политические взгляды…

Крейг засмеялся, слушая эти бесконечные оговорки.

— Одним словом, во всех отношениях — блестящие перспективы.

— Ну, сказал Мэрфи, — я же помню, как ты в свой первый приезд в Европу не захотел ехать в Испанию из-за того, что тебя не устраивала тамошняя политическая обстановка, так что…

— Тогда я был моложе, — прервал его Крейг, подливая себе пива. — Теперь стало модно снимать фильмы в странах, политика которых тебя не устраивает, иначе мало шансов попасть на экран. Ведь не станешь же ты снимать картину в Америке, правда?

— Не знаю, — ответил Мэрфи. — Моя политика — схватил деньги и давай бог ноги. — Он жестом показал официанту, что хочет еще «мартини». — Ну, так как же? Звонить тебе, если эта греческая штука сдвинется с места?

— Нет, — ответил Крейг, взбалтывая в стакане пиво.

— Не то сейчас время, чтобы зазнаваться, Джесс. — Мэрфи нахмурился. — Ты давно уже в этом соку не варился, так что тебе, наверно, не понять. Кинематограф — зона бедствия. Те, кто раньше огребал по семьсот пятьдесят тысяч за одну картину, теперь готовы работать за пятьдесят. И получают отказ.

— Почему же не понять.

— Если тебе за тридцать, то тебе не говорят: «Позвоните нам», а говорят: «Мы вам позвоним». — Мэрфи отпил из стакана. — Все ищут какого-нибудь никому не известного патлатого мальчишку, который сделал бы для них еще одного «Беспечного ездока» меньше чем за сто тысяч. Прямо напасть какая-то.

— Это всего лишь кино, Мэрф, — сказал Крейг. — Твое любимое развлечение. Не принимай так близко к сердцу.

— Ничего себе развлечение, — мрачно сказал Мэрфи. — Но я за тебя тревожусь. Не люблю говорить на неприятные темы, особенно во время отдыха, но ведь денежный вопрос именно сейчас тебя и беспокоит…

— Именно сейчас, — сказал Крейг.

— Адвокаты твоей жены рыщут по всей стране, двое из них были у меня с судебным распоряжением, просматривали бухгалтерские документы. Хотели проверить, не передаю ли я тебе тайком какие-нибудь суммы, на которые она еще не наложила лапу. Я знаю, что она претендует на половину твоего капитала плюс дом. А твои ценные бумаги… — Мэрфи пожал плечами. — Ты же знаешь положение дел на бирже. Уже пять лет, как ты не получаешь никаких доходов. Черт побери, Джесс, если мне удастся пробить этот греческий фильм, я хочу, чтобы его делал ты. Заработал бы пока на текущие расходы, а там, может, что и подвернется. Ты меня слушаешь?

— Конечно.

— Но тебе это как об стенку горох, — мрачно сказал Мэрфи. — Слишком тяжело ты все воспринял, Джесс. Ну, были у тебя неудачи. Что из того? У кого их не было? Когда я узнал, что ты едешь в Канн, то обрадовался. «Наконец-то, — думаю, — он перестанет хандрить». Спроси Соню, она подтвердит. А ты вот стоишь здесь и смотришь на меня тусклыми глазами, хотя я стараюсь говорить дело. — Он допил «мартини» и заказал еще. — В прежние времена, потерпев неудачу, ты на другое же утро приходил с кучей новых идей.

— Так то — в прежние времена, — сказал Крейг.

— А по нынешним временам знаешь, что надо делать? — спросил Мэрфи. — Пусть ты талантлив, и опытен, и благовоспитан, но не можешь же ты сидеть сложа руки и ждать, когда к тебе придут люди и станут умолять взять у них десять миллионов долларов, лишь бы ты сделал им картину. Нет, у тебя должна быть своя идея. Умей отстоять ее и разработать. Найди сценарий. Чтоб это был чертовски хороший сценарий. И режиссера. И актера. Такого, которого кто-то еще хочет видеть на экране. Таких актеров осталось раз-два и обчелся. И не меньше миллиона долларов. Вот тогда я смогу начать с тобой деловой разговор. Не раньше. Таковы факты, Джесс. Они неприятны, но что делать. И лучше тебе посмотреть им в лицо.

— Ладно, Мэрф, — сказал Крейг. — Я, пожалуй, готов посмотреть им в лицо.

— Так-то лучше. Эта девчонка говорит, что видела у тебя на столе рукопись.

— Надо полагать, в отеле «Карлтон» на сотне столов лежат сейчас рукописи, — сказал Крейг.

— Давай поговорим о той, что на твоем столе, — настаивал Мэрфи. — Что это — сценарий?

— Ага. Сценарий.

— Она спрашивала, знаю ли я что-нибудь про эту рукопись.

— Что ты ей ответил?

— Какого дьявола мог я ей ответить? — с досадой пробурчал Мэрфи. — Ничего я не знаю. Ты заинтересовался каким-то сценарием?

— Можно сказать и так. Да.

— Чей он? — недоверчиво спросил Мэрфи. — Если какая-то студия уже отклонила его, то не связывайся. Пустая трата времени. Информацию нынче на лазерных лучах передают.

— Этот сценарий никем еще не отклонялся. И никто его, кроме меня, не читал.

— Автор кто?

— Один парень. Ты его не знаешь. И никто не знает.

— Как его зовут?

— Пока не скажу.

— Даже мне?

— Тебе в особенности. Ты тут же растрезвонишь. Сам это знаешь. Я не хочу никого к нему подпускать.

— Ну, что ж, — с сожалением согласился Мэрфи. — В этом есть резон. Он тебе принадлежит? Я имею в виду сценарий.

— Я приобрел на него права. На шесть месяцев.

— Сколько ты за него заплатил?

— Пустяки.

— Его герои — моложе тридцати и много откровенных сцен?

— Нет.

Мэрфи тяжело вздохнул.

— О господи. Уже два очка не в твою пользу. Ну ладно, дай мне почитать, потом подумаем, что можно сделать.

— Подожди несколько дней, — сказал Крейг. — Хочу еще раз пройтись по тексту, чтобы уж подготовить его как следует.

Мэрфи долго смотрел на него, не говоря ни слова, и Крейг был убежден, что он ему не верит.

— Хорошо, — сказал наконец Мэрфи. — Когда я тебе понадоблюсь, я тут. А пока, если у тебя есть на плечах голова, поговори с этой девчонкой. Подробнее. И вообще — не упускай ни одного газетчика. Пусть люди знают, что ты жив еще, черт побери. — Он прикончил свой «мартини». — А теперь пошли обедать.

Ленч им привезли к пляжному домику. Холодные омары оказались весьма удачными. Мэрфи заказал две бутылки белого вина, большую часть которого сам же и выпил. Говорил он тоже больше всех. Грубовато, но добродушно — по крайней мере вначале — подшучивал над Гейл Маккиннон: «Я хочу выяснить, чего добивается это чертово молодое поколение, пока оно еще не перерезало мне горло».

Гейл Маккиннон отвечала на его вопросы прямо, без обиняков. Уж в чем, в чем, а в застенчивости упрекнуть ее было нельзя. Выросла она в Филадельфии. Ее отец живет по-прежнему там. Она — единственный ребенок в семье. Родители в разводе. Отец женат вторично. Он адвокат. Она училась в Брин-Море, но ушла со второго курса. Пошла работать на филадельфийское радио и вот уже полтора года в Европе. Их корреспондентский пункт — в Лондоне, но условия работы позволяют ей много путешествовать. В Европе ей нравится, но она все равно будет жить в Штатах. Предпочтительно в Нью-Йорке.

Такая же, как сотни других американских девушек, встречавшихся Крейгу в Европе, — полных надежд, энтузиазма и обреченных на неудачу.

— А мальчик у вас есть? — спросил Мэрфи.

— Настоящего — нет, — ответила она.

— Любовники?

Девушка засмеялась.

— Мэрф, — укоризненно сказала Соня.

— Не я же изобрел общество вседозволенности, а они, — сказал Мэрфи. — Молоды, черт их дери. — Он снова повернулся к девушке: — А мужики все к вам пристают, когда вы их интервьюируете?

— Не все, — с улыбкой ответила она. — Забавнее всех был старый раввин из Кливленда, он летел через Лондон в Иерусалим. Я едва от него отбилась в отеле «Беркли». К счастью, через час у него улетал самолет. Борода у него была шелковистая.

Слушая этот разговор, Крейг испытывал неловкость. Слишком напоминала эта девушка его дочь Энн. Ему претила мысль, что и Энн может вот так разговаривать со взрослыми мужчинами, когда его нет рядом.

Мэрфи заговорил об упадке кинопромышленности.

— Возьмите, к примеру, фирму «Уорнер». Знаете, кто ее купил? Похоронная компания. Как вам нравится черный креп на эмблеме? А уж эта возрастная проблема! Болтают о революциях, которые пожирают молодых. А у нас там — тоже революция, только она пожирает старых. Вы-то, конечно, считаете это правильным, — мисс Умница. — От вина он делался агрессивным.

— Отчасти, — спокойно сказала Гейл Маккиннон.

— Едите моего омара и говорите «отчасти».

— Смотрите, до чего довели нас старшие, — сказала она. — Хуже того, что они сделали, молодым не сделать.

— Знаю я эту песню, — сказал Мэрфи. — У меня-то, слава Богу, нет детей, а вот у моих друзей есть, и я послушал, что они говорят. Молодым нас не переплюнуть? Если хотите знать, умница Гейл, переплюнут. Да еще как. Включайте магнитофон, я хочу сказать про это.

— Да ешь ты, Мэрф, — вмешалась Соня. — Бедная девочка и так уже наслушалась твоей болтовни.

— Я замолкаю, — проворчал Мэрфи. — Присутствую, но молчу. Таков мой девиз. Теперь они все решают. Рушатся основы.

Когда ленч закончился, Крейг облегченно вздохнул.

— Ну, что ж, — сказал он вставая. — Спасибо за угощение. Мне надо ехать.

— Джесс, ты не можешь подвезти мисс Маккиннон в Канн? — спросила Соня. — Если она у нас побудет еще немного, то Мэрф договорится до того, что иммиграционные власти не пустят его, когда он надумает вернуться в Соединенные Штаты.

Гейл Маккиннон смотрела на Крейга угрюмо, и ему вспомнились собственные дочери. Они вот так же ждали, когда он повезет их после детского утренника домой.

— А как вы сюда добирались? — невежливо спросил он.

— Один знакомый подбросил. Если вы против, я такси возьму.

— Такси ужасно дорого. Грешно тратить такие деньги, когда можно доехать с Джессом. Пойдите оденьтесь, дитя мое, — решительно сказала Соня. — Джесс подождет.

Гейл Маккиннон вопросительно взглянула на Крейга.

— Разумеется, подожду, — сказал он. Она встала.

— Я быстро, — сказала она и пошла в домик переодеваться.

— Умная девочка, — сказал Мэрфи, выливая остатки вина в стакан. — Нравится она мне. Я ей не доверяю, но она мне нравится.

— Говори тише, Мэрф, — прошептала Соня.

— Пусть знают, что я чувствую, — сказал Мэрфи. — Пусть все знают, на чем стою. — Он допил вино. — Дай мне почитать этот сценарий, Джесс. Чем скорее, тем лучше. Если он годится, я тебе все устрою. Один-другой телефонный звонок — и дело в шляпе.

«Один-другой телефонный звонок», — подумал Крейг. Несмотря на все его рассуждения, после ленча и двух бутылок вина Мэрф забыл, что сейчас уже не 1960 год и что Брайан Мэрфи не тот Брайан Мэрфи, а Джесс Крейг не тот Джесс Крейг. Он с опаской посмотрел на тонкую деревянную дверь домика, за которой одевалась девушка.

— Возможно, дня через два, Мэрф, — сказал он. — До этого никому ничего не говори, прошу тебя.

— Могила, дружок. Фирма «Уорнер». — Мэрфи засмеялся, шутка показалась ему удачной. — Сегодня я хорошо провел время. Старые друзья, новые девушки, омар на ленч и голубое Средиземное море. Неужели богатые живут лучше нас, Джесс?

— Да, лучше, — ответил Крейг.

Гейл Маккиннон вышла, на плече у нее висела сумка. На ней были белые, сидящие низко на бедрах джинсы и синяя спортивная рубашка. Бюстгальтера она не носила, и Крейг отметил ее небольшие круглые груди, упруго выпиравшие под синей бумажной тканью. Очки она сняла; свежая, чистая и неопасная — будто вышла из пены морской. Она скромно и вежливо поблагодарила хозяев и хотела было поднять с земли магнитофон, но Крейг опередил.

— Это понесу я, — сказал он.

Они пошли вверх по дорожке к бассейну и стоянке автомобилей, а Мэрфи растянулся в шезлонге — время сиесты. Толстуха, мимо которой Крейг и Мэрфи проходили по дороге в бар, все еще лежала на животе под палящим солнцем, широко и зазывно раскинув ноги. Но вот она тяжело, страдальчески вздохнула, перевернулась на спину и уставилась с кислым видом на Крейга и девушку, нарушивших ее уединение. Лицо у нее было толстое, грубое, по нему стекала синяя тушь, смешиваясь с потом. Женщина была уже немолода, черты ее лица были отмечены эгоизмом, похотью, алчностью, развращенной суетностью и разительно контрастировали со здоровой крестьянской полнотой ее тела. Крейгу стало противно, и он отвел от нее глаза. Заговори она сейчас, он бы не выдержал.

Он пропустил Гейл Маккиннон вперед и пошел сзади, как бы охраняя ее. Она бесшумно ступала по гладким камням. Ее длинные чистые волосы развевались на морском ветру. Теперь он понял, что встревожило его в патио у Мэрфи, когда он увидел ее на берегу в лучах солнца. Она напомнила ему его жену Пенелопу — такой же юной и розовой он увидел ее однажды июньским днем на Лонг-Айленде во время прилива, когда она стояла на дюне, вырисовываясь четким силуэтом на фоне набегающих волн.

Мать-датчанка читала у бассейна, привалившись спиной к скале, девочка сидела рядом, прислонив к ее плечу белокурую головку.

Опасный континент.

Послушайся совета старика. Выясни.

Подходя к машине, Гейл Маккиннон опять надела свои нелепые темные очки.

5

Выехав за ворота отеля, он повернул не в сторону Жюан-ле-Пена и Канна, а по старой памяти в сторону Антиба. На следующий год после женитьбы он снимал летом виллу на берегу моря между мысом и городом, и привычка поворачивать в ту сторону, с грустью отметил он про себя, сохранилась до сих пор.

— Надеюсь, вы никуда не торопитесь, — сказал он. — Я хочу поехать длинным путем.

— Сегодня у меня нет лучшего занятия, чем ехать длинным путем с Джессом Крейгом, — сказала Гейл Маккиннон.

— В этих местах я жил когда-то. Тогда здесь было лучше.

— Здесь и сейчас хорошо.

— Да, пожалуй. Только домов прибавилось.

Он ехал медленно. Дорога вилась по самому берегу моря. Вдали, на голубой воде, поблескивали паруса регаты. У берега среди камней стоял старик в полосатой рубашке и удил рыбу. Над головой пролетела, снижаясь для посадки в Ницце, «каравелла».

— В каком году вы здесь были? — спросила Гейл Маккиннон.

— Я был здесь не один раз. Впервые — еще в сорок четвертом году, во время войны…

— Что вы тогда здесь делали? — с удивлением спросила она.

— Вы же сказали, что хорошо подготовились, — поддразнил он. — Я думал, что мое прошлое для вас — открытая книга.

— Ну, не совсем.

— Я ездил тогда на джипе в группе военных кинооператоров. Седьмая армия высадилась на юге Франции, и нас послали сюда из Парижа снять небольшой документальный фильм. Линия фронта проходила близ Ментоны, всего в нескольких милях отсюда. С той стороны Ниццы была слышна орудийная пальба…

«Разболтался, старый солдат», — подумал он и замолчал. Древняя история. Цезарь приказал разбить лагерь на холмах, возвышающихся над рекой. Боевые порядки гельветов расположились на другом берегу. Для девушки, сидевшей рядом с ним, линия фронта молодых американцев под Ментоной так же терялась во мгле веков, как и линия фронта Цезаря. Да и обучают ли их теперь латыни? Он искоса посмотрел на нее. Его раздражали ее очки — сквозь них она могла разглядывать его, а он ее нет. Раздражала ее молодость. Раздражало ее простодушное невежество, причиной которого была все та же молодость. Слишком уже много на ее стороне преимуществ.

— Зачем вы носите эту дурацкую штуку? — спросил он.

— Вы имеете в виду защитные стекла?

— Да. Очки.

— Они вам не нравятся?

— Нет.

Она сорвала очки, выбросила их в окно и улыбнулась.

— Так лучше?

— Намного.

Они засмеялись. Он уже не жалел, что Соня Мэрфи заставила его взять эту девушку с собой в Канн.

— А зачем вам понадобилась вчера эта ужасная рубашка? — спросил он.

— Для эксперимента. Я нарочно меняю обличья.

— Какое же обличье вам хотелось принять сегодня? — Разговор этот начал его забавлять.

— Я хотела казаться привлекательной, умытой, невинно-кокетливой в духе современной эмансипированности, — ответила она. — Все это предназначалось для мистера Мэрфи и его жены. — Она раскинула руки, точно хотела обнять и море, и скалы, и сосны, затеняющие дорогу, и весь чудесный средиземноморский простор. — Я никогда в этих местах не была, но мне кажется, что я знаю их с детства. — Она взобралась на сиденье с ногами и повернулась к нему лицом. — Я буду приезжать сюда много-много раз, пока не стану старухой в большой широкополой шляпе и с тростью в руке. Думали вы во время войны, что когда-нибудь вернетесь сюда?

— Когда я был здесь во время войны, то думал лишь о том, как бы живым вернуться домой.

— Вы знали тогда, что будете работать в театре и в кино?

— По правде говоря, не помню. — Он попробовал восстановить в памяти тот давний сентябрьский день, когда четыре солдата в касках, гремя кинокамерами и карабинами, мчались в джипе на звуки орудийных выстрелов по живописному безлюдному берегу, которого ни один из них прежде не видел, мимо взорванных досов[9] и замаскированных вилл. Как звали трех солдат, что ехали с ним в джипе? Фамилия водителя была Харт. Это он помнил. Малколм Харт. Его убили два месяца спустя в Люксембурге. Имена двух других он не мог вспомнить. Их не убили.

— Кажется, — сказал он, — у меня действительно была мысль после войны пойти работать в кино. Тем более что у меня в руках уже была кинокамера. В армии меня научили снимать. В войсках связи было полно людей, которые до этого работали в Голливуде. Но оператор я был не бог весть какой. Просто меня им сделали на время войны. Я знал, что после войны уже не смогу этим заниматься. — С чувством сладкой грусти ворошил он в памяти далекое прошлое, когда он был молодым человеком в американской военной форме, которому не угрожала пуля — по крайней мере не угрожала в тот день. — В сущности, — продолжал он, — в театр я попал случайно. Возвращаясь на военком транспорте из Газра в Штаты, я познакомился с Эдвардом Бреннером — играли в покер. Мы подружились, и он сказал мне, что, пока их часть готовили в Реймсе к отправке на родину, сочинил пьесу. Благодаря отцу, который водил меня на спектакли с девятилетнего возраста, я смыслил кое-что в театре и попросил Бреннера дать мне почитать ее.

— Та партия в покер оказалась счастливой, — сказала девушка.

— Пожалуй, да, — ответил Крейг.

Но по-настоящему они подружились не во время покера, а потом, когда встретились в один из солнечных дней на палубе. Крейг нашел местечко, защищенное от ветра, и сел читать сборник «Лучшие американские пьесы 1944 года», который прислал ему отец. (Какой был у него номер полевой почты? Когда-то Крейг думал, что этот номер останется у него в голове на всю жизнь.) Бреннер дважды прошел мимо Крейга, косясь на книгу в его руках, наконец остановился, присел перед ним по-крестьянски на корточки и спросил:

— Нравятся? Пьесы, я имею в виду.

— Так себе, — ответил Крейг.

Они разговорились. Выяснилось, что Бреннер родом из Питтсбурга, где до призыва в армию — он был старше, чем выглядел, — учился в Технологическом институте Карнеги и, прослушав курс истории драмы, заинтересовался театром. На следующий день он показал Крейгу свою пьесу.

Бреннер был неказист — худой, болезненный с виду парень с печальными темными глазами. Говорил он сдержанно, слегка заикаясь. В толпе ликующих горластых людей, возвращавшихся на родину, ему было не по себе, плохо пригнанная форма придавала ему вид невоенный и какой-то неуверенный, словно он удивлялся, как это ему посчастливилось уцелеть после трех кампаний, и, уж конечно, твердо знал, что он уцелел бы после четвертой. Крейг брался за чтение пьесы не без опаски, он наперед придумывал смягчающие слова, которые не задели бы самолюбие Бреннера. Он никак не думал, что в первом драматическом произведении рядового пехотинца обнаружит столько эмоциональной силы при полном отсутствии всякой сентиментальности такую композиционную строгость. Хотя сам он не бы причастен к театральному искусству, не посмотрел своей жизни достаточно спектаклей, чтобы возомнить себя, как это свойственно молодым людям, обладателе тонкого художественного вкуса. Делясь с Бреннером своими впечатлениями, он не скупился на похвалы; к тому времени, как их транспорт миновал статую Свобод они сделались близкими друзьями, и Крейг обещал Бреннеру через отца познакомить с пьесой нью-йоркских продюсеров. Бреннер должен был ехать в Пенсильванию, что демобилизоваться и возобновить занятия в Технологическом институте Карнеги, Крейг же остался в Нью Йорке и делал вид, что ищет работу. Связь с Бреннером он поддерживал только по почте. Сообщать особенно было нечего. Отец Крейга добросовестно обошел в знакомых продюсеров, но ни один из них пьесу не верил: «Никто, говорят они, и слышать не хочет о войне писал Крейг в Питтсбург. — Все они идиоты. Не отчаивайся. Так или иначе пьеса пойдет».

В конце концов Крейг оказался прав. Когда умер отец, оставив ему в наследство двадцать пять долларов, он написал Бреннеру: «Я знаю, что это безнадежная затея. Я ничего не смыслю в театральном деле думаю, что в пьесах разбираюсь лучше, чем те болваны которые отклонили „Пехотинца“. А его-то я изучил теперь досконально. Если ты готов поставить на кон свой талант, то я готов поставить свои деньги».

Через два дня Бреннер приехал в Нью-Йорк — и остался. Не имея ни гроша, он поселился у Kрейга в номере гостиницы «Линкольн», так что в течение месяцев, пока ставилась пьеса, они были неразлучны. После года переписки, в процессе которой Крейг и Бреннер постоянно возвращались к рукописи, выверяли и взвешивали каждую строчку, пьеса стала их общим достоянием, поэтому оба удивлялись, когда в ходе работы над спектаклем их мнения изредка в чем-то совпадали.

Режиссер, молодой человек по фамилии Баранис, имевший некоторый опыт работы в театре и рассчитывавший на уважительное отношение со стороны этих новичков, как-то воскликнул: «Господи, да вы, наверно, и сны одни и те же видите!» Они в тот день без предварительного обсуждения спокойно отвергли какое-то его мелкое замечание.

Но однажды они все же поспорили серьезно, причем любопытно отметить, что предметом их спора явилась Пенелопа Грегори, впоследствии ставшая Пенелопой Крейг. Один агент-посредник рекомендовал ее для исполнения маленькой роли, и она произвела на Бараниса и Крейга хорошее впечатление: красивая, мягкий грудной голос. Но Бреннер был непреклонен. «Верно, она красива, — соглашался он. — Верно, у нее сильный голос. Но есть в ней что-то не внушающее доверия. А что — я не знаю».

Они попросили Пенелопу снова прочесть текст, но Бреннер стоял на своем, и в конце концов им пришлось взять девушку попроще.

На репетициях Бреннер так волновался, что терял аппетит, поэтому Крейгу приходилось не только пререкаться с художником, вести переговоры с профсоюзом рабочих сцены и следить, чтобы исполнитель главной роли не запил, но еще заманивать Бреннера в рестораны и запихивать в него какую-то еду, иначе он не дотянул бы до премьеры.

В день, когда у входа в театр расклеили афиши, Крейг увидел Бреннера на тротуаре. В грязном плаще — пальто у него не было — он стоял и с удивлением смотрел на надпись: Эдвард Бреннер «Пехотинец», и дрожал, как в приступе малярии. Увидев Крейга, он дико захохотал. «Слушай, это невероятно! Просто невероятно! Мне кажется, что кто-то вот-вот тронет меня за плечо и я проснусь и опять окажусь в Питтсбурге».

Не переставая дрожать, он позволил Крейгу увести себя в ближайшую закусочную и заказать молочный коктейль. «У меня раздвоение личности, — признался он, стоя со стаканом в руке. — Жду не дождусь премьеры и в то же время не хочу ее. И не только потому, что боюсь провала. Мне просто жаль, что ничего этого уже не будет. — Он сделал неопределенный жест в сторону автомата с газированной водой. — Ни репетиций. Ни номера в гостинице „Линкольн“. Ни Бараниса. Не услышу я больше твоего храпа в четыре часа утра. Все это никогда уже не вернется. Ты меня понимаешь?» — «Вроде бы, — ответил Крейг. — Допивай свой коктейль».

Когда вечером после премьеры по телефону стали сообщать первые отклики прессы, Бреннера начало рвать. Он испачкал в номере весь пол, потом извинился и сказал: «Я буду любить тебя до самой смерти». Он выпил восемь порций виски и погрузился в небытие. Крейг разбудил его, только когда принесли вечерние газеты.

— Какой он был тогда? — спросила Гейл Маккиннон. — Когда вы впервые встретились с ним.

— Обыкновенный солдат, переживший тяжелую войну, — ответил Крейг. Он сбавил газ и показал налево, на стоявшую среди сосен белую виллу. — Вот где я жил. Летом сорок девятого года.

Девушка внимательно посмотрела на широкое низкое здание с террасой под оранжевым навесом, защищавшим садовую мебель от яркого солнца.

— Сколько лет вам тогда было?

— Двадцать семь.

— Неплохо пожить в таком доме в двадцать семь лет, — сказала она.

— Да, — сказал Крейг. — Неплохо.

Что осталось у него в памяти от того лета? Только отдельные эпизоды.

…Пенелопа на водных лыжах в заливе Ла-Гаруп — тонкая, загорелая, с развевающимися волосами, подчеркнуто грациозная в своем черном купальном костюме — мчится в кильватере быстроходного катера. В катере рядом с ним — Бреннер, он снимает Пенелопу любительской камерой, а та отважно дурачится, выделывая антраша, и машет рукой кинокамере.

…Бреннер пытается научиться воднолыжному спорту, упрямо снова и снова встает на лыжи, но все падает, видны лишь его худой, некрасивый, из одних костей и сухожилий торс, длинный унылый нос и исхудалые, чуть не до мяса опаленные солнцем плечи; в конце концов его, порядком нахлебавшегося воды, втаскивают на борт, и он говорит: «Ни на что я, проклятый интеллигент, не годен». Пенелопа смеется, покачиваясь вместе с катером, и наводит на него кинокамеру, будто огнестрельное оружие.

…Бархатный вечер на открытой площадке города О-де-Кань, обнесенного крепостной стеной, под дребезжащую французскую музыку танцуют пары, двигаясь то в полумраке, то при свете фонарей, висящих вдоль старых каменных стен; Пенелопа, маленькая, стройная, невесомая в его руках, целует его ниже уха — от нее пахнет морем и жасмином — и шепчет: «Давай останемся здесь навсегда» А Бреннер сидит за столиком, он стесняется танцевать, наливает в бокал вино и пытается объясниться с некрасивой француженкой, которую подцепил накануне вечером в казино Жюан-ле-Пена, с трудом выговаривая одну из десяти заученных после приезда фраз. «Je suis un fameux écrivain a New York».[10]

…Предрассветная зеленая мгла, они едут в маленькой машине с открытым верхом домой из Монте-Карло, где вместе выиграли в рулетку сто тысяч франков (доллар стоил 650 франков). Крейг за рулем, с ним рядом Пенелопа, она между двумя мужчинами, ее голова на плече Крейга. Бреннер выкрикивает своим каркающим голосом навстречу ветру: «Вот и мы, Скотт!»[11] Потом они вместе пробуют спеть песню «Опавшие листья», впервые услышанную накануне вечером.

…Ленч на террасе белой виллы под огромным оранжевым навесом, все трое только что освежились утренним купанием, нарядная Пенелопа в белых бумажных брюках и ярко-синей трикотажной блузке с мокрыми, зачесанными кверху волосами, нежная и неотразимо чувственная, перебирает цветы в вазе на столе, накрытом для ленча, ее мягкие загорелые руки прикасаются к бутылке в ведерке со льдом, проверяя, охладилось ли вино, а в это время старуха, постоянно работающая при доме кухаркой, входит, шаркая ногами, с холодной рыбой и салатом на большом глиняном блюде, купленном по соседству в Валлорисе. Как звали эту старуху? Элен? Всегда в черном в знак траура по десяти поколениям родных, умерших в стенах Антиба, она любовно о них заботилась и называла «Mes trois beaux jeunes Américains»,[12] а из них никто никогда прежде не имел прислуги, и Четвертого июля и в день взятия Бастилии украсила их стол красными, белыми и синими цветами.

…Острый, крепкий запах разморенного солнцем соснового бора.

…Послеполуденные сиесты, Пенелопа в его объятиях на огромной кровати в полутемной спальне с высоким потолком, исчерченной там и сям узкими полосками от жалюзи, опущенных, чтобы не проникал зной. Ежедневные любовные утехи; неудержимые, страстные, нежные, — два сплетенных благодарных молодых тела, чистых и просоленных, радость взаимного обладания, фруктовый аромат вина на губах в поцелуе, тихие смешки и перешептывание в благоуханном сумраке спальни, коварное, возбуждающее прикосновение длинных ногтей Пенелопы, когда она поглаживает рукой по его упругому животу.

…Августовским вечером после ужина они сидели с Пенелопой на террасе, внизу — спокойное, освещенное луной море, сзади — притихший сосновый бор, Бреннера не было, он ушел куда-то с одной из своих девушек, и Пенелопа сказала ему, Крейгу, что она беременна.

— Рад или огорчен? — спросила она низким встревоженным голосом. Он нагнулся, поцеловал ее. — Я принимаю это как ответ, — сказала она.

Он пошел на кухню, взял со льда бутылку шампанского, они выпили в лунном свете и решили, вернувшись в Нью-Йорк, купить дом: после прибавления семейства им уже будет тесно в их теперешней квартире в Гринич-Вилледже.[13]

— Только ты Эду не говори, — попросила она.

— Почему?

— Он завидовать будет. Никому не говори. Все будут завидовать.

…Обычный распорядок дня: после завтрака они с Бреннером усаживаются в плавках на солнце, раскладывают на столе рукопись новой пьесы Бреннера, и тот говорит: — А что, если так: в начале второго акта, когда поднимается занавес, на сцене темно. Она входит, направляется к бару — мы видим только ее силуэт, — наливает себе виски, всхлипывает, потом залпом выпивает…

Они щурятся на яркое море, представляя себе актрису на темной сцене перед притихшим полным залом в холодный зимний вечер в приветливом городе за океаном… Они перерабатывали тогда вторую пьесу Бреннера, премьеру которой Крейг уже объявил на ноябрь.

После «Пехотинца» Крейг поставил еще два спектакля, и оба имели успех. Один из них все еще не сходил со сцены, так что он решил наградить себя курортным сезоном во Франции — пусть это будет для него и Пенелопы запоздалым медовым месяцем. Бреннер уже истратил большую часть своего гонорара за «Пехотинца» — гонорар оказался скромнее, чем ожидалось, — и опять сидел без гроша, но они возлагали много надежд на новую пьесу. Впрочем, в тот год у Крейга было достаточно денег на всех троих, и он понемногу начинал привыкать к роскоши.

Из дома доносится приглушенный голос Пенелопы, которая для практики говорит по-французски с кухаркой, и время от времени — телефонные звонки друзей или очередной подружки Бреннера; Пенелопа неизменно отвечает: мужчины работают, им нельзя мешать. Удивительно, как много друзей узнало, где они проводят лето, и скольким девицам известен телефон Бреннера.

В полдень выходит в купальном костюме Пенелопа и объявляет:

— Пора купаться.

Они купаются, ныряя со скал перед домом, в глубокой прохладной прозрачной воде, обдают друг друга брызгами; Пенелопа и Крейг, отличные пловцы, держатся ближе к Бреннеру, который однажды совсем было начал тонуть: он вскидывал руки и отчаянно отфыркивался, делая вид, что дурачится, хотя, в сущности, его надо было спасать. Когда они вытащили его, розового и скользкого, на берег, он полежал немного на камнях, потом сказал:

— Это вы, аристократы, все умеете и никогда не утонете.

Приятные картины.

Разумеется, память, если дать ей волю, обманчива. Никакой отрезок времени — даже месяц или неделя, о которой вспоминаешь потом как о самом счастливом периоде своей жизни, — не может состоять из одних лишь удовольствий.

Была, например, ссора с Пенелопой поздним вечером недели через две-три после того, как они поселились в вилле. Из-за Бреннера. Они сидели в своей спальне с опущенными жалюзи и говорили шепотом, боясь, как бы Бреннер их не услышал, хотя комната его находилась по другую сторону холла, и стены были толстые.

— Он когда-нибудь от нас уедет? — спросила Пенелопа. — Надоело мне это длинное унылое лицо. Все время он торчит рядом с тобой.

— Тише, прошу тебя.

— Все тише да тише. Почему мы должны шептаться? — Она сидела нагая на краю кровати и расчесывала свои белокурые волосы. — Словно я не у себя дома.

— А я думал, он тебе нравится, — удивленно сказал Крейг. Он почти спал уже и только ждал, когда она кончит возиться с волосами и, погасив свет, ляжет рядом. — Думал, вы с ним друзья.

— Он мне нравится. — Пенелопа яростно расчесывала щеткой волосы. — И я его друг. Но не круглые сутки. Я замужняя женщина, и никто не предупреждал меня, что я выхожу за целую команду.

— Ну, какие там круглые сутки, — возразил Крейг, но тут же понял, что сказал глупость. — Во всяком случае, он, вероятно, уедет, как только будет готова пьеса.

— Эта пьеса не будет готова до истечения срока аренды, — в сердцах сказала она. — Я все вижу.

— Не очень-то дружески ты к нему относишься, Пенни.

— Да и не такой уж он мне друг. Думаешь, я не знаю, по чьей вине мне не дали тогда роль в его пьесе?

— Тогда он даже не был с тобой знаком.

— Ну так теперь знаком. — Пенелопа продолжала энергично работать щеткой. — Но не станешь же ты утверждать, что теперь он считает меня величайшей актрисой в Нью-Йорке после Этель Бэрримор.

— На эту тему мы с ним не говорили, — смущенно сказал он. — Только не надо так кричать.

— Разумеется, не говорили. Вы много о чем не говорили. И вообще вы игнорируете меня, когда разговариваете о чем-нибудь серьезном. Будто меня тут и нет.

— Неправда, Пенни.

— Нет, правда, и ты это знаешь. Два великих ума сливаются воедино и решают судьбы мира, и что будет с планом Маршалла, с очередными выборами, с атомной бомбой и с системой Станиславского… — Щетка замелькала в руке Пенелопы, как поршень в цилиндре. — А когда я заговариваю, то слушают меня снисходительно, точно слабоумного ребенка…

— Ты совершенно иррациональна, Пенни.

— Я иррационально рациональна, Джесс Крейг, и ты это знаешь.

Он невольно рассмеялся, она — тоже. Он сказал:

— Да брось ты эту чертову щетку и ложись наконец.

Она моментально подчинилась, выключила свет и легла.

— Не заставляй меня ревновать, Джесс, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Не отстраняй от своих дел. Ни от каких.

Дни, как и прежде, шли своей чередой, словно и не было того ночного разговора в спальне. Пенелопа по-прежнему относилась к Бреннеру нежно, как сестра, заставляла его есть, «чтобы кости обросли мясом», вела себя тихо и скромно, не вмешиваясь в разговоры мужчин, незаметно вытряхивала пепельницы, подливала в стаканы, осторожно подшучивала над Бреннером и его девицами, которые навещали его и иногда оставались ночевать, а наутро выходили к завтраку и просили одолжить им купальный костюм, чтобы выкупаться перед отъездом в город.

— Что поделать, любят меня женщины Лазурного берега, — смущенно говорил Бреннер, польщенный подшучиванием. — Не то что в Пенсильвании или в форте Брэгг — там они на меня и не смотрели.

Потом — неприятный вечер в конце августа, когда Крейг складывал вещи и собирался отправиться ночным поездом в Париж, где ему предстояло встретиться с руководителем киностудии и договориться об условиях продажи прав на пьесу, которая все еще шла в нью-йоркском театре. Пенелопа, только что из ванной, куталась в халат, ее карие глаза, обычно добрые, сделались вдруг жесткими и угрожающими. Она смотрела, как он бросает в чемодан рубашки.

— Надолго уезжаешь?

— Дня на три, не больше.

— Возьми этого сукина сына с собой.

— О чем ты говоришь?

— Знаешь, о чем. О ком.

— Ш-ш-ш.

— Нечего на меня шипеть — я у себя дома. Не хочу три дня нянчить этого гениального автора единственной стоящей пьесы, этого… донжуана из города металлургов, пока ты развлекаешься в ночных барах Парижа…

— Я не собираюсь нигде развлекаться, — возразил Крейг, стараясь говорить спокойно. — Ты прекрасно это знаешь. А он занят третьим актом, и я не хочу отрывать его…

— Хорошо бы ты к жене своей относился так же внимательно, как к этому святому другу-приживальщику. За все время, что он здесь живет, пригласил он нас куда-нибудь поужинать? Хотя бы один раз?

— Что толку, если бы и пригласил. Ты же знаешь, что он без денег.

— Разумеется, знаю. Он только и делает, что старается нас в этом убедить. А где он берет деньги на гулянки с девками по пять раз в неделю? Или ты оплачиваешь и эти его расходы? Тебе что доставляют удовольствие его жалкие победы?

— У меня грандиозная идея, — невозмутимо сказал Крейг. — Почему бы тебе не поехать со мной в Париж?

— Бежать из собственного дома из-за какой-то наглой похотливой твари вроде Эдварда Бреннера? — Пенелопа говорила громко, не обращая внимания на предостерегающие жесты мужа. — Нет уж. Я не позволю ему устроить тут дом терпимости с его дешевыми шлюхами. Они совсем стыд потеряли, ходят чуть не голые. Ты должен предупредить его: пусть он ведет себя как полагается. Хватит с меня разыгрывать роль хозяйки его персонального борделя, записывать номера телефонов и говорить: «Мистер Бреннер сейчас занят, Иветта-Одилия мисс Большое Вымя. Может ли он вам позвонить?»

«А ведь она ревнует, — с удивлением подумал Крейг. — Вот и пойми этих женщин». Но он сказал только:

— Это же буржуазные взгляды, Пенни. Они канули в прошлое вместе с первой мировой войной.

— Пусть буржуазные. Пусть. — Она заплакала. — Теперь ты в этом убедился. Иди жалуйся своему благородному другу. Он посочувствует. Великий богемный художник, который никогда ни за что не платит, выразит свои соболезнования.

Она бросилась в ванную, заперла за собой дверь и не выходила так долго, что Крейг уже начал опасаться, как бы не опоздать на поезд. Но как только он услышал автомобильный гудок, поданный Бреннером от подъезда, дверь ванной открылась и появилась Пенелопа — веселая, улыбающаяся и уже одетая. Она сжала Крейгу руку выше локтя и сказала: — Прости мне эту вспышку. Что-то я нервная стала в последние дни.

Поезд тронулся со станции в Антибе, и Крейг, высунувшись из окна спального вагона, видел, как Пенелопа и Бреннер стояли бок о бок на платформе и в сумраке махали ему рукой.

Когда Крейг вернулся из Парижа, Бреннер отдал ему законченную рукопись пьесы и заявил, что должен уехать в Нью-Йорк. Они договорились встретиться в Нью-Йорке в конце сентября и устроили прощальный ужин. Крейг и Пенелопа посадили его в поезд, он сказал, что провел время прекрасно, как никогда в жизни.

После отъезда Бреннера Крейг сел читать окончательный вариант пьесы. Перелистывая знакомые страницы, он испытывал растущее беспокойство, перешедшее в конце концов в ощущение какой-то безбрежной гулкой пустоты. То, что в процессе работы казалось смешным, живым, волнующим, теперь выглядело на бумаге мертвым и безнадежно плохим. Он понял, что заблуждался, что его обмануло чудесное лето, восхищение другом — ведь он был одарен талантом, радостная увлеченность работой. И вот сейчас, трезво оценив пьесу, он увидел, что она мертва и спасти ее невозможно. Дело не только в том, что пьесу не ждал коммерческий успех. В конце концов, если бы она нашла пусть немногочисленный круг истинных ценителей, то и это принесло бы автору какое-то удовлетворение. Беда заключалась в том, что пьесу — он был в этим уверен — ждал полный провал. Напиши ее кто-то другой, Крейг отказался бы от нее не раздумывая. Бреннер… Дружба дружбой, однако, если пьеса пойдет, Бреннеру придется худо.

Очень худо.

Ничего не говоря, он дал рукопись Пенелопе. Та, разумеется, слышала их бесконечные разговоры, имела представление о содержании пьесы, но читать не читала. Посредственная актриса, Пенелопа тем не менее, когда речь заходила о театре, могла быть проницательным, зорким и беспощадным судьей. Кончив читать, она сказала:

— Не пойдет. Верно?

— Да.

— Его уничтожат. И тебя тоже.

— Я-то выживу.

— Что будешь делать?

Он тяжело вздохнул.

— Буду ставить.

Больше на эту тему она с ним не заговаривала, и он ценил ее такт. Но он не сказал ей, что не собирается рисковать чужими деньгами и все расходы берет на себя.

Репетиции были для него сплошным кошмаром. Он не сумел привлечь ни актеров, которых хотел, ни режиссера, ни даже художника, потому что пьеса никому не понравилась. В результате пришлось брать либо мало уже на что годных стариков, либо неопытных новичков, а по ночам в муках придумывать для Бреннера, во спасение его самолюбия, одну ложь за другой, чтобы как-то объяснить эти бесчисленные отказы: такому-то пьеса понравилась, но он уже подписал контракт с Голливудом, такой-то связал себя обещанием дожидаться новой пьесы Уильямса, такой-то занят на телевидении. Бреннер же был спокоен: он не сомневался в успехе. После удачного дебюта он считал себя застрахованным от провала. Он даже вздумал жениться в самый разгар репетиций. На тихой, простой женщине по имени Сьюзен Локридж, с прямыми черными волосами, собранными в тугой пучок, что придавало ей сходство с учительницей. В театре она ничего не смыслила, на репетициях сидела как зачарованная, полагая, что так же репетируют и все другие спектакли. На свадьбе Крейг был шафером, он устроил банкет и в поте лица старался, изображая веселого, уверенного в себе хозяина, снова и снова поднимая бокал за здоровье новобрачных и за успех спектакля. Пенелопа на свадьбу не пришла. Она была на четвертом месяце, ее часто тошнило, так что причина у нее была вполне уважительная.

За неделю до премьеры Крейг отвел Сьюзен Бреннер в сторону и сказал ей, что провал неминуем и что единственно разумный выход — отменить спектакль.

— Если я все скажу Эдди, как он это воспримет? — спросил Крейг.

— Он умрет, — ответила она не раздумывая.

— Не может быть!

— Я вам ответила.

— Ладно, — вяло сказал Крейг. — Будь что будет. Остается надеяться на чудо.

Но чуда не произошло. Когда занавес после первого спектакля опустился, зал был полупустым. В ресторане «У Сарди», где они решили подождать первых откликов прессы, Бреннер сказал Крейгу:

— Сволочь ты. Нарочно вредил. Сьюзен ведь передала мне, что ты ей говорил. Ты с самого начала не верил в успех и все делал кое-как. И вот результат…

— Зачем же мне было вредить? — спросил Крейг.

— Сам знаешь зачем, дружок. — Бреннер встал. — Пошли отсюда, Сьюзен.

Лишь много лет спустя, когда у них росли уже и Энн и Марша, Крейг догадался, на что намекал в тот вечер Бреннер. Во время одной из ссор с Пенелопой — у них уже больше года были плохие отношения — после вечеринки, когда она обвиняла его в том, что он обхаживал смазливую молодую актрису, пользующуюся дурной славой, она «проговорилась». Тем летом, когда они жили на Антибе, она воспользовалась его трехдневной поездкой в Париж и переспала с Эдвардом Бреннером. Она хотела причинить ему боль и добилась этого.

Он вел машину. Ярко светило послеполуденное солнце, внизу, справа от него, синело море, белая вилла осталась позади. Он оглянулся, чтобы посмотреть на нее в последний раз.

Неплохо пожить в таком доме в двадцать семь лет. В нем они зачали Энн. На большой кровати в прохладной спальне с высоким потолком и видом на море — той самой спальне, в которой они блаженствовали три чудесных, как сон, месяца. Он не рассказал Гейл Маккиннон ни об Энн, ни о Бреннере, ни об этих трех месяцах, ни о том, как кончилась дружба и погибла любовь. Что случилось с любительскими фильмами, которые они снимали в то лето? Он понятия не имел, куда девались катушки старой хрупкой пленки. Валяются где-нибудь в груде старых театральных программ, журналов, сломанных теннисных ракеток в подвале дома на Семьдесят восьмой улице, который он купил в связи с предстоящим рождением Энн, дома, где он ни разу не был с тех пор, как объявил Пенелопе о решении развестись с ней; дома, по которому он, наверно, до конца дней своих мог бы пройти с закрытыми глазами.

Он прибавил газ, и вилла исчезла за поворотом шоссе. Вот тебе урок: держись подальше от мест, где ты был счастлив.

Девушка, помолчав немного, сказала:

— Мэрфи говорит, что жена у вас очень красивая.

Можно было подумать, что она прочла мысли Крейга.

— Была, — ответил Крейг. — Наверно, и сейчас еще. Да, и сейчас.

— Вы расстаетесь мирно?

— Развод есть развод.

— Мои родители расстались тихо и вежливо, — сказала Гейл Маккиннон. — Мерзость какая-то. Мать взяла и ушла. Мне тогда было шестнадцать. Она и до этого уходила. Только на этот раз уже не вернулась. Когда мне исполнилось восемнадцать, я спросила отца, в чем дело. Он сказал: «Она что-то ищет. Не меня». — Девушка вздохнула. — Раз в год, на Рождество, она присылает мне открытки. Из разных частей света. Когда-нибудь попробую разыскать ее. — Она вдруг умолкла и откинулась на спинку сиденья. Потом спросила:

— Мэрфи не похож на голливудского посредника, какими их обычно представляешь, правда?

— Вы имеете в виду, что он не низкого роста, не толстый, не еврей и не картавит?

Девушка засмеялась.

— Я рада, что вы так внимательно прочли меня. А то, что я оставила вам сегодня утром, видели?

— Да.

— Есть замечания?

— Нет.

Она снова немного помолчала.

— Он очень неглуп, этот мистер Мэрфи, — сказала она. — Перед вашим приходом он сказал мне, что, если бы вы выпустили вашу последнюю картину сегодня, она имела бы большой успех. Она опередила время, так он считает.

Крейг внимательно следил за дорогой и притормозил, давая перейти через шоссе целому семейству в купальных костюмах.

— Я согласилась с ним, — продолжала девушка. — Боевиком она, возможно, и не стала бы, по крайней мере в том смысле, какой придает этому слову мистер Мэрфи, но зрители, во всяком случае, оценили бы ее оригинальность.

— Вы ее видели? — Крейг не мог скрыть удивления.

— Да. Мистер Мэрфи говорит, что вы допустили большую ошибку, не став режиссером. Говорит, что режиссер сегодня — главная фигура в кино.

— Возможно, он прав.

— Мистер Мэрфи сказал, что до шестьдесят пятого года вам как режиссеру было бы очень легко найти работу.

— Может быть.

— Было у вас такое желание?

— Нет.

— Почему?

— Вероятно, потому, что ленился.

— Вы же знаете, что это неправда. — Девушка была явно раздосадована его нежеланием говорить откровенно.

— Ну, если вам это так уж интересно, — сказал Крейг, — я думал, что мне не хватит таланта. Самое большее из меня получился бы сносный режиссер. Нашлось бы с полсотни режиссеров лучше меня.

— А среди продюсеров не найдется полсотни лучше вас? — В голосе девушки послышался вызов.

— Может, найдется пятеро. Но и эти, если повезет, перемрут, или сопьются, или в струю не попадут.

— Если бы вам пришлось начинать все сначала, выбрали бы вы себе другое занятие?

— Никому не приходится начинать все сначала, — сказал Крейг. — А теперь любуйтесь, пожалуйста, пейзажами.

— Ну, что ж, — спокойно сказала девушка. — Ленч, во всяком случае, был приятный.

После этого она уже не задавала вопросов и молчала всю дорогу, пока они ехали по берегу моря, через сонный, залитый солнцем Антиб и возвращались в Канн по оживленному шоссе.

Он предложил довезти ее до гостиницы, но она сказала, что в этом нет надобности, потому что от «Карлтона» всего две минуты ходьбы, к тому же она любит ходить пешком.

Перед «Карлтоном», между «ягуаром» и «альфой», было свободное место. Он поставил свою «симку» и выключил мотор. Когда ему снова понадобится машина, на этом месте он ее, конечно, уже не найдет.

— Благодарю вас за прогулку, — сказала девушка, вылезая из машины. — Ваши друзья Мэрфи мне нравятся. Уверена, что и вы понравитесь, если у меня будет возможность узнать вас поближе.

В ответ на любезность он улыбнулся.

— Мы же соседи, — уклончиво ответил он.

Он смотрел, как она идет по набережной, неся в руке магнитофон с записью Мэрфи. Ее длинные каштановые волосы блестели на фоне синей спортивной блузы. Он стоял под ярким солнцем, чувствуя себя покинутым. Сегодня ему не хотелось оставаться одному и вспоминать о тех днях, когда ему было двадцать семь. Догнать бы ее сейчас, тронуть за руку, пойти рядом. Но он подавил в себе этот порыв. Он зашел в бар, выпил анисовой водки, потом нехотя поплелся на Антибскую улицу и посмотрел половину порнографического фильма. Фильм был снят в Германии, действующие лица — грудастые лесбиянки в высоких кожаных сапогах. Снимали их за городом, среди солнечных полян и водопадов. В зале было полно народа. Он вышел и отправился к себе в отель.

Две проститутки с грубыми лицами, стоявшие на углу близ теннисных кортов, вызывающе уставились на него. «Подойти?» — подумал он. Может, это как раз ему и нужно? Но он лишь вежливо им улыбнулся и прошел мимо. С теннисных кортов донеслись аплодисменты, и он заглянул туда. Шли соревнования среди юношей. Ребята играли бестолково, но бегали с фантастической быстротой. Он наблюдал за ними несколько минут, пытаясь вспомнить время, когда бегал так же.

Выйдя с кортов, он повернул за угол и вошел прямо в гостиницу, минуя террасу, где уже начали собираться любители выпить.

Когда он брал ключ от номера, портье передал ему несколько оставленных для него записок. Было также заказное письмо от жены, пересланное администрацией его парижского отеля. Он расписался в получении и, не читая, сунул записки и письмо в карман.

В лифте какой-то пузан в оранжевой рубашке сказал хорошенькой молоденькой девчонке:

— Худший фестиваль за все годы.

Девчонка эта могла быть и секретаршей, и киноактрисой, и шлюхой, и дочерью этого мужчины.

Поднявшись к себе в номер, Крейг вышел на балкон, сел и немного полюбовался морем. Затем достал из кармана записки и стал читать. Письмо жены он оставил напоследок. На десерт.

Мистер Б. Томас с супругой приглашают мистера Крейга сегодня поужинать. Не будет ли мистер Крейг любезен позвонить? Они остановились в отеле «Мартинес» и будут ждать до семи.

Брюса Томаса он знал не очень хорошо, но относился к нему с симпатией. Томас — режиссер, у него вышло подряд три боевика. Ему около сорока лет. Это его, в частности, имел в виду Крейг, когда объяснял Гейл Маккиннон, почему не соблазнился карьерой режиссера. Завтра он скажет Томасу, что не смог ему позвонить, так как слишком поздно вернулся в гостиницу. Сегодня у него нет настроения ужинать с человеком, у которого вышло подряд три боевика.

Звонил Сидней Грин и приглашал мистера Крейга выпить сегодня вечером перед ужином. В восемь часов он будет в баре. Сидней Грин — тоже режиссер, он снял три или четыре фильма и имел контракт с одной независимой компанией еще на несколько картин. Месяц назад эта независимая компания прекратила все съемки, и Грин поехал в Канн искать работу, умоляя каждого встречного замолвить за него словечко. Сегодня ему придется пить одному.

Звонила мисс Натали Сорель и просила мистера Крейга позвонить ей. Натали Сорель — одна из тех двух великолепно одетых дам, что привлекли внимание Гейл Маккиннон накануне вечером на приеме. Довольно известная актриса родом из Венгрии, она исполняет роли на трех-четырех языках. Лет пять-шесть назад в течение нескольких месяцев она была его любовницей — он тогда снимал в Париже фильм, — потом он потерял ее из виду. Хотя теперь ей уже под сорок, она по-прежнему выглядит роскошной красавицей; когда Крейг увидел ее на приеме, он удивился, что порвал с ней. Однажды — это было уже после курортного сезона — он провел с ней субботу и воскресенье в Болье, и воспоминание об этих днях было одним из самых приятных в его жизни. На приеме она объявила ему, что собирается замуж. «Значит, — решил он, — с именем мисс Натали Сорель связано сейчас слишком много сложностей». Звонить он ей не будет.

Была еще записка от Йена Уодли. Когда-то они провели вместе несколько пьяных вечеров в Нью-Йорке и Голливуде. Уодли написал роман, получивший в начале пятидесятых годов широкое признание. Он был шумлив, остроумен и любил спорить с незнакомыми людьми в баре. С тех пор он написал несколько неудачных романов и участвовал в работе над множеством киносценариев, трижды женился и разводился и стал пьяницей. Крейг уже много лет не встречал имени Уодли ни в газетах, ни на экране и удивился, увидев на записке его подпись.

«Дорогой Джесс, — гласили каракули, — я узнал, что ты здесь, и подумал, что неплохо бы в память старой дружбы тяпнуть нам с тобой по стаканчику. Я снимаю берлогу недалеко от старого порта, где влачат свою недолгую, мерзкую, скотскую жизнь бедняки, но они неплохо справляются с поручениями. Звони, когда будет время.

Йен».

«Зачем Уодли приехал в Канн? Впрочем, не так уж это интересно», — подумал Крейг и не стал звонить по телефону, указанному в записке.

Он вскрыл заказное письмо жены, напечатанное на машинке — как видно, отпечатала сама. Она сообщала, что срок получения от него ежемесячного чека истек два дня назад, о чем она собирается известить своего и его адвокатов. Если через день она не получит чека, то даст указание адвокату принять соответствующие меры.

Он скомкал все записки, сунул их в карман и откинулся на спинку кресла.

Небо заволокло тучами, море посерело, заморосил дождь. Поднялся ветер, листья пальм на берегу зашевелились, дробно, металлически зазвенели. Белая яхта с зажженными ходовыми огнями, качаясь на волнах, спешила в старую гавань.

Он ушел с балкона в гостиную и повернул выключатель. Лампы загорелись бледным, водянистым светом. При желтоватом освещении комната казалась убогой и неуютной. Он достал чековую книжку и выписал чек на имя жены. Он уже много недель не подсчитывал остатка, не стал этого делать и сейчас. Вложил чек в конверт и надписал адрес. Адрес чужого дома, хотя в нем полно его книг, бумаг и мебели, накопившихся за многие годы жизни.

Он выдвинул ящик стола и достал рукопись — один из шести лежавших там экземпляров. Рукопись была без обложки, на первой странице стояло название: «Три горизонта». Имени автора не было. Крейг взял авторучку и склонился над столом. Подумав немного, написал: «Малкольм Харт». Имя как имя, не хуже любого другого. Пусть оценивают произведение неизвестного автора по его достоинству. Лучше, когда судят о вещи в чистом виде. Друзьям не придется тогда придумывать снисходительные отзывы, у врагов же не будет лишнего повода позлословить. В этом есть, конечно, элемент малодушия, но есть и здравый смысл, расчет на точность суждений.

Он достал остальные пять экземпляров и на каждом сделал такую же надпись. Затем вложил один из них в манильский конверт и написал на нем имя Брайана Мэрфи.

Он подумал, не позвонить ли Констанс. Сейчас она должна быть дома. И после утренней вспышки, наверно, успокоилась. Но если окажется, что ее нет дома, то это огорчит его, и он решил не звонить.

Он спустился в переполненный холл, рассеянно улыбнулся двоим знакомым и прошел мимо — ему не хотелось ни с кем разговаривать. Подойдя к стойке портье, он велел отправить конверт с чеком для жены почтой, а рукопись немедленно доставить с курьером Брайану Мэрфи в отель «На мысу». Затем послал Энн телеграмму, в которой предлагал вылететь первым же самолетом в Ниццу. Уж если и жертвовать ради кого-то своими удобствами, пусть это будет его собственная плоть и кровь.

6

Ужинал он в небольшом ресторане в старом порту. Один. За день он и так уж достаточно наговорился с людьми. Ресторан — один из лучших в городе, дорогой и обычно многолюдный. Но в этот вечер в зале были только он да две шумные компании англичан — розовощекие мужчины с модными стрижками и безвкусно одетые, увешанные драгоценностями женщины. Они не имели отношения к фестивалю и в Канн приехали только развлекаться. Крейг видел их всех накануне вечером в казино: женщины, как и мужчины, играли по крупной. Женщины рассказывали звонкими, визгливыми голосами о других курортах — Сардинии, Монте (как они сокращенно называли Монте-Карло), Капри, Сен-Морисе — непременных обиталищах богачей. Мужчины жаловались на лейбористское правительство, валютные ограничения, курс фунта, девальвацию — их голоса гудели, покрывая трели жен.

«Англия всегда будет Англией», — подумал Крейг, принимаясь за салат по-ниццки.

Вошел Пабло Пикассо с компанией из пяти человек, и хозяйка ресторана, красивая женщина, засуетилась, усаживая их за столик у противоположной стены. Крейг посмотрел на него, с восхищением подумал о том, какую бычью энергию излучает его невысокая плотная фигура, большая лысая голова, темные глаза, мягкие и жесткие одновременно, и тут же отвел взгляд. Пикассо, конечно, наслаждается своей славой, но имеет же он право съесть суп без того, чтобы за каждым его движением следил какой-то немолодой американец, чья претензия на внимание художника обусловлена только тем, что у него в доме, который, в сущности, уже и не его дом, висит литография с изображением голубя.

Англичане лишь мельком, без любопытства взглянули на Пикассо и его компанию, когда те входили в ресторан, и опять занялись своими бифштексами и шампанским.

Позже хозяйка подошла к столику Крейга и тихо спросила:

— Вы ведь знаете, кто это, да?

— Конечно.

— А вот они… — Она язвительно улыбнулась, слегка кивнув головой на своих английских клиентов. — Они не знают.

— Искусство вечно, признание — быстротечно.

— Comment?[14] — озадаченно посмотрела на него хозяйка.

— Американская шутка, — пояснил Крейг. Когда он закончил ужин, хозяйка подала ему к кофе коньяку. За счет ресторана. Если бы англичане узнали Пикассо, то ему пришлось бы платить за этот коньяк самому.

Выходя из ресторана, Крейг посмотрел на Пикассо, их глаза встретились. Он подумал: «Каким увидел меня этот старик? Как абстракцию, угловатый, безобразный продукт американской системы? Убийцу, склонившегося над умерщвленным азиатским крестьянином и подсчитывающего трупы? Скорбного, бесприютного клоуна на печальном чужом карнавале? Одинокое человеческое существо, с трудом передвигающееся по пустому холсту?» Он с грустью подумал об условностях, которым подчинено его поведение. Как хорошо было бы сейчас подойти к этому старику и сказать: «Вы сделали мою жизнь богаче».

Выйдя из ресторана, он пересек улицу и пошел по набережной, где у причалов стояли яхты, покачиваясь на тихой черной воде. «Почему вы не в море?» — мысленно спросил он.

Уже почти дойдя до поворота гавани, он увидел при свете фонарей двигавшуюся ему навстречу знакомую фигуру. Это был Йен Уодли, он шел, опустив голову, развинченной, усталой походкой. В последнюю секунду Уодли заметил его, встрепенулся, и на лице его появилась улыбка. Он располнел и, как видно, с трудом втискивался в свой давно не глаженный костюм. Ворот рубашки он расстегнул, чтобы не сдавливать толстую дряблую шею; наполовину развязанный галстук сбился набок и свисал на измятую рубашку. И постричься ему тоже не мешало бы — густые нечесаные волосы торчали в разные стороны, открывая высокий выпуклый лоб. Он был похож на пророка-отшельника.

— Вот с кем я хотел повидаться, — громко сказал Уодли. — Мой друг — вундеркинд. — Уодли познакомился с Крейгом, когда тому только что исполнилось тридцать лет. В эту фразу он вкладывал обидный смысл, и Крейг так именно ее и воспринял.

— Привет, Йен. — Крейг пожал потную ладонь Уодли.

— Я же записку тебе оставил, — сказал Уодли тоном упрека.

— Я собирался звонить тебе завтра.

— Кто знает, где я буду завтра. — Голос у Уодли немного сел. Он был под хмельком. Как обычно. Пить он стал с тех пор, как начались неудачи с его книгами. Или, наоборот, неудачи начались с тех пор, как он стал пить. Причина или следствие — все переплелось.

— Разве ты здесь не на весь период фестиваля? — спросил Крейг.

— Я нигде ни на какой период. — Уодли был пьянее, чем Крейгу вначале показалось. — Что ты делаешь?

— Когда?

— Сейчас.

— Гуляю.

— Один? — Уодли недоверчиво осмотрелся вокруг, словно подозревая, что на темной набережной среди перевернутых плоскодонок и рыбачьих снастей Крейг прячет какую-нибудь сомнительную личность.

— Один, — подтвердил Крейг.

— Одинокий продюсер. Ну так я погуляю с тобой. Пойдем, как два ветерана, товарища по отступлению с бульвара Заходящего Солнца.

— Ты всегда изъясняешься титрами, Йен? — спросил Крейг, раздраженный тем, что этот писатель считает его товарищем по несчастью.

— Что делать, кино — искусство сегодняшнего дня, — сказал Уодли. — Печатное слово мертво. Почитай любого канадского философа. Отведи меня в ближайший бар, вундеркинд.

— Я уже достаточно выпил сегодня.

— Счастливчик. Что ж, пройдусь с тобой и так. Твоя-то дорога вернее моей.

Они пошли рядом. Уодли держался подчеркнуто прямо, шагал пружинящей походкой. Его некогда красивое, открытое, худое лицо теперь заплыло жиром. Это было лицо алкоголика, сокрушающегося от жалости к самому себе.

— Расскажи мне, вундеркинд, что ты делаешь в этом нужнике, — сказал он.

— Да вот, решил посмотреть несколько фильмов, — ответил Крейг.

— А я в Лондоне живу. Ты это знал? — Он спросил резким тоном, явно намекая, что Крейг потерял всякий интерес к судьбе своего бывшего приятеля.

— Да, — сказал Крейг. — Ну, что Лондон?

— Город Шекспира и Марло, королевы Елизаветы и Диккенса, Твигги и Йена Уодли. Еще один нужник. Вообще-то я приехал написать статью о фестивале для журнала английских гомиков. Никакой гарантии, они оплачивают мне только гостиницу. Если возьмут что-нибудь — подкинут пару фунтов. Хотят украсить свою обложку волшебным именем Йена Уодли. Когда увидят статью, то их, наверно, стошнит. Все, что я здесь видел, — дерьмо. Так и напишу. Вот уж начнут возмущаться! Редактор отдела кино и театра у них вообще полуграмотный, поэтому он убежден, что кино — это божественное творение наших дней. Думает, что Годар ежегодно накручивает по четыре новых Сикстинских капеллы. Господи, да он и антониониевский «Крупным планом» считает шедевром! Ты сам-то что думаешь обо всей этой ерунде, что здесь показывают?

— Есть фильмы хорошие, есть и плохие, — ответил Крейг. — Думаю, что до конца фестиваля штук шесть хороших наберется.

— Шесть! — фыркнул Уодли. — Когда составишь список, пришли мне. Я упомяну их в своей статье. Что хочу, то и пишу. «Великий в прошлом деятель кино назвал шесть лучших фильмов».

— Шел бы лучше домой, Йен. Ты меня раздражаешь.

— Извини. — В голосе Уодли прозвучало искреннее раскаяние. — Разучился я вести себя, как люди. Да и все у меня скверно. А в гостиницу я не хочу. Ничто там меня не ждет, кроме сборища блох и недописанной рукописи книги, которую я, наверно, так и не кончу. Я зол, я это знаю, но зачем изливать свою желчь на старых друзей? Прости меня. Простишь, а? — В голосе Уодли слышалась мольба.

— Конечно.

— Мы ведь были друзьями, правда? Были у нас с тобой веселые денечки. Немало мы с тобой покутили. Что-нибудь да осталось у нас с тобой от той дружбы, а, Джесс?

— Конечно, осталось, Йен, — сказал Крейг, хотя это была неправда.

— Меня что убивает? — сказал Уодли. — Меня убивает теперешняя манера писать. Особенно для кино. Все ноют, брюзжат и говорят: «Ага», «Похоже, что так», «Ты мне годишься, малышка» и «Давай переспим». И это называется диалог, так, мол, и должно благородное животное, именуемое человеком, обращаться к себе подобным перед оком господним. Люди, которые так пишут, зарабатывают по сто тысяч за картину, получают Оскаров и имеют столько девочек, сколько душе угодно. Мне же вот приходится писать грошовую статейку для журнала английских гомиков, да и неизвестно еще, напечатают ли ее.

— Брось хандрить, Йен. У всякого художника бывают свои взлеты и падения. Почти у каждого писателя так: то он в моде, то нет И так всю жизнь. Если, конечно, он достаточно долго протянет.

— Я буду снова в моде через пятьдесят лет после своей смерти, — сказал Уодли. — Любимец потомков Йен Уодли. Ну, а ты как? Давненько я не видел в воскресных газетах статей о твоих замечательных успехах.

— Я в академическом отпуске, — пошутил Крейг. — Отдыхаю от славы.

— Что-то затянулся твой академический отпуск, черт побери.

— Верно.

— Кстати, вспомнил. Есть тут одна девица, Гейл Маккиннон, она вроде корреспондентки. Все о тебе допытывается. Задает мне разные вопросы. О женщинах. О девушках. О твоих друзьях. О твоих врагах. Кажется, она знает о тебе больше, чем я. Ты с ней говорил?

— Немного.

— Поостерегись ее. Больно у нее глаза горят.

— Хорошо, поостерегусь.

У поворота их догнал «фиат», в котором сидели две девицы. Машина замедлила ход, девица, сидевшая ближе, высунулась из окна и сказала:

— Bonsoir.[15]

— Катись ко всем чертям, — буркнул Уодли.

— Sal juif, — сказала женщина. Машина рванулась с места и ушла.

— «Грязный еврей», — повторил Уодли. — Неужели я выгляжу грязным?

Крейг засмеялся.

— С французскими дамами повежливей надо обращаться. Они все в монастырях воспитываются.

— Шлюхи, — сказал Уодли. — Всюду шлюхи. В зрительном зале, на экране, на улице, в зале заседаний жюри. Правда, Джесс, это же — всемирная столица проституции! Каждый год на две недели. Раздвинь ноги и получай деньги. Эти слова, как девиз, надо напечатать на каждом бланке под гербом города Канна. Или вот, взгляни. Вон туда. — Он показал рукой через бульвар: четыре молодых парня красноречиво улыбались прохожим. Мужчинам.

— Как тебе это нравится?

— Не очень, — ответил Крейг.

— Теперь без программы не скажешь, что за актеры играют в картине. Вот погоди, увидишь мою статью.

— Я не могу ждать, — сказал Крейг.

— Да, лучше я пришлю тебе рукопись. Не напечатают ее мои гомики. Или и мне стать проституткой и написать то, что редактору понравится? Если я ничего не заработаю, то не знаю, на что буду жить.

— Может, то же самое говорят себе и эти девицы в автомобиле, и эти парни на углу: «Если я ничего не заработаю, то не знаю, на что буду жить».

Уодли выругался.

— Слишком уж много в тебе христианского смирения, Джесс. Не думай, что это добродетель. Из-за этого смирения мир и так летит к чертям собачьим. Грязные фильмы, грязный бизнес, грязная политика. Все допустимо. Все прощается. Всему найдется десяток оправданий.

— Что тебе надо, Йен, так это хорошо выспаться, — сказал Крейг.

Уодли остановился на тротуаре.

— Что мне надо, так это пять тысяч долларов. Можешь ты мне дать пять тысяч долларов?

— Нет, — сказал Крейг. — Зачем тебе пять тысяч долларов?

— В Мадриде снимают фильм. Сценарий, разумеется, скверный, и им нужно, чтобы его кто-то срочно переделал. Если бы я мог сейчас туда поехать, эта работа почти наверняка досталась бы мне.

— Билет до Мадрида стоит долларов сто, не больше, Йен.

— А за гостиницу чем платить? А есть мне надо? Не сразу же они подпишут со мной контракт и выплатят аванс. А что послать моей сволочной третьей жене? За неуплату алиментов она собирается наложить арест на книги и пишущую машинку, которые я сдал на хранение в Нью-Йорке.

— Вот здесь ты нащупал мою слабую струнку, дружище, — сказал Крейг.

— Если ты хочешь заключить сделку, а эти мерзавцы знают, что у тебя нет ни гроша, так они в порошок тебя сотрут. Имея же деньги, ты можешь встать и сказать: дело ваше, друзья. И уйти. Ты сам знаешь, как это бывает. Нет, пять тысяч — это, я считаю, минимум.

— Увы, Йен, извини.

— Ну, ладно, триста долларов ты можешь мне дать? За триста я могу доехать до Мадрида и прожить там дня два. — Его жирный подбородок задрожал.

Крейг стоял в нерешительности, машинально ощупывая боковой карман пиджака, где у него лежал бумажник. Там было пятьсот долларов в американской валюте и около двух тысяч франков. Память о временах бедности сделала его суеверным, поэтому он постоянно носил с собой крупные суммы денег. Ему всегда бывало мучительно трудно, почти невозможно отказывать в деньгах даже незнакомым людям, и это свойство своего характера он справедливо считал проявлением слабости. Он часто вспоминал «Войну и мир»: обретенную Пьером Безуховым способность отказывать таким просителям Толстой изображал как признак зрелости и умудренности.

— Хорошо, Йен, я дам тебе триста.

— Пять тысяч было бы лучше.

— Я сказал: триста. — Крейг достал бумажник, вынул три сотенные бумажки и протянул Уодли. Уодли небрежно сунул деньги в карман.

— Ты ведь знаешь, что я никогда их тебе не верну?

— Знаю.

— И не извинюсь, — со злостью сказал Уодли.

— Я и не требую от тебя извинений.

— Знаешь, почему я не извинюсь? Потому что ты должен мне эти деньги. Знаешь, почему должен? Потому что когда-то мы были на равных, А сейчас ты что-то значишь, я же — ничего.

— Желаю тебе приятно провести время в Мадриде, — устало сказал Крейг. — Ну, я иду спать. Спокойной ночи.

Уодли продолжал стоять у фонарного столба, около него крутились проститутки. Он долго смотрел вслед удалявшемуся Крейгу.

Подходя к отелю, Крейг почувствовал, что озяб. Его слегка знобило. Он зашел в бар. Там, как всегда между ужином и окончанием вечернего сеанса, было почти безлюдно. Он сел у стойки и заказал себе горячий грог — с лечебной целью. Пока он пил, бармен показал ему фотографию своего сына. Сын был в старинной форме французской кавалерийской школы в Сомюре — Escadre noir.[16] Молодой человек на снимке сидел верхом на красивом вороном коне и готовился к прыжку через препятствие. Великолепная посадка, уверенная рука. Крейг, чтобы доставить удовольствие отцу, полюбовался фотографией, размышляя о том, как хорошо было бы посвятить свою жизнь чему-нибудь такому же приятному и бесполезному, как служба во французском кавалерийском эскадроне в 1970 году.

Его все еще знобило. Чувствуя, что заболевает, он расплатился за грог, попрощался с отцом кавалериста и пошел в холл за ключом от номера. В его ящике лежал конверт. Почерк Гейл Маккиннон. Теперь он пожалел, что не пригласил ее ужинать. Если бы она была рядом, то Уодли не разговаривал бы с ним таким тоном. Уодли вывел-таки его из равновесия, хотя он в этом себе не признавался. Да и богаче он был бы на триста долларов: при свидетеле Уодли не решился бы просить денег. Рассудку вопреки он и озноб и простуду склонен был приписать этой встрече. Холодному дыханию каннской бездны.

Поднявшись в номер, он надел свитер и налил себе виски — опять-таки с лечебной целью. Ложиться спать было еще рано, несмотря на простуду. Он вскрыл конверт Гейл Маккиннон и при желтоватом свете люстры стал читать ее письмо:

«Уважаемый мистер Крейг! Я все о том же. Не теряю надежды. Сегодня днем, на ленче и в машине, я почувствовала, что Вы становитесь дружелюбней. В сущности, Вы не такой неприступный, каким хотите казаться. Когда мы проезжали мимо дома на Антибском мысе, где, по Вашим словам, Вы провели одно лето, мне показалось, что Вы хотели сказать больше того, что позволили себе сказать. Вероятно, из осторожности, из боязни сказать под влиянием момента что-нибудь лишнее, о чем потом, когда это появится в печати, Вы будете сожалеть. Так вот: я составила вопросник. Прочтите его на досуге и напишите ответы на вопросы по Вашему выбору и в такой форме, какая Вам угодна. Можете потом отредактировать их так, как Вам хочется, чтобы полностью гарантировать себя от использования каким-нибудь бессовестным газетчиком или газетчицей случайно оброненной фразы. Вот эти вопросы…»

Крейг прочел первый вопрос и задумался. Вопрос простой: «Почему вы в Канне?» «Что ж, — подумал он, — хорошее начало. И хороший конец. Неглупая девочка». Вполне законный вопрос. Почему вы вообще где-нибудь? Ответить на этот вопрос — значит изложить самую суть, сказать фактически все. На обдумывание ответа — тридцать минут, двадцать четыре часа или сорок восемь лет.

Почему ты в этом городе, а не в другом? Почему спишь в этой постели, с этой женщиной, а не с какой-нибудь другой? Почему здесь ты один, а там — в толпе людей? Как получилось, что ты стоишь на коленях перед этим алтарем в этот час? Что побудило тебя отказаться поехать в один город и ехать в другой, туда, где ты находишься сейчас? Какие обстоятельства заставили тебя пересечь вчера ту реку, утром сесть на этот самолет, вечером поцеловать этого ребенка? Что привело тебя в эти широты? Какие друзья, враги, успехи, неудачи, ложь, правда, расчеты времени, географические карты, маршруты и шоссе послужили причиной того, что ты оказался в этой вот комнате в этот вечерний час?

Прямой вопрос требует прямого ответа.

Он сел за стол, взял лист бумаги и ручку. «Почему я в Канне?» — медленно вывел он и задумался. Затем, не отдавая себе, в сущности, отчета в том, что он делает, написал почти автоматически: «Я в Канне, чтобы спасти свою жизнь».

7

Он долго смотрел на то, что написал. «Это же не мой почерк», — подумал он. Он положил руку на стол. Он знал, что ничего больше сегодня уже не напишет. Все, что ты ни скажешь, может быть использовано против тебя. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

В лицо больно ударил яркий свет, где-то раздался пронзительный вой. Он открыл глаза. Прямо на него сквозь влажные полукружья в ветровом стекле неслись две расплывчатые луны. Руки его бессильно лежали на рулевом колесе. Он резко свернул в сторону — совсем близко от него, всего в нескольких дюймах, промчалась по черной сверкающей дороге встречная машина. Вой ее гудка замер за спиной, как погребальный плач. Он был спокоен, вел машину осторожно, не останавливаясь, зорко всматриваясь сквозь разрисованное прожилками дождя стекло в извилистую ленту шоссе.

Когда он проехал несколько миль, у него затряслись руки, тело забила мелкая неудержимая дрожь. Он свернул на обочину шоссе, остановил машину и стал ждать, когда отпустит спазм. Он не мог сказать, как долго еще тряслись у него руки, чувствовал только холодный пот на лбу и ледяные ручейки, стекавшие под мышками. Он вынул платок, вытер лоб, сделал четыре глубоких вдоха. В машине пахло болотной сыростью. Куда он попал? Ряды черных деревьев вдоль шоссе ничего ему не говорили. Он вспомнил, что не так давно пересек границу Франции. Значит, он где-нибудь между рекой Бидасоса и Сан-Себастьяном. Из Парижа он выехал утром и ехал весь день, останавливаясь только для того, чтобы заправиться бензином и выпить чашку кофе. Я едва не погиб в солнечной Испании. Он намеревался ехать так до самого Мадрида, переночевать там и на следующий день двинуться дальше на юг, в Малагу. На следующий день в Малаге должен был выступать один матадор, его знакомый, пожалуй, даже приятель, а точнее — приятель его приятеля. Они познакомились год назад в Аликанте во время трехдневной feria.[17] Яркое средиземноморское солнце, марширующие оркестры, фейерверки, южно-испанские наряды, попойки, длительное, тяжелое похмелье, бесшабашная веселость чужого праздника, мужчины и женщины, с которыми приятно было провести праздничные дни — он знал их достаточно близко, — но которые, в общем, ничего для него не значили, ибо встречался он с ними всего по четыре-пять раз в году, когда ездил на корриду.

Матадор этот был слишком стар для быков. Он и сам это знал. Он был богат. Какой ему смысл выходить на арену к животным, назначение которых — убить его? «А что мне еще делать? — спрашивал матадор. — Только это развлечение у меня и осталось. Моя единственная площадка для игры. Я счастливчик, у меня есть своя площадка для игры. У большинства людей ее нет. Поэтому я не могу допустить, чтоб меня лишили ее».

В Испании можно погибнуть от разных причин. От бычьих рогов, от того, что заснешь за рулем.

В тот год Крейг уже третий раз засыпал ночью в машине. Первый раз это было под Зальцбургом. Второй — на автостраде недалеко от Флоренции. Третий — сегодня. Ему везет. Или наоборот? Во всяком случае, он вовремя проснулся и открыл глаза. В последние годы он проезжал без остановки по девятьсот-тысяче миль. Что ему надо было в Зальцбурге, что он собирался смотреть во Флоренции? В течение года его приятель матадор выступает в тридцати разных местах. Какой необходимостью вызывалась поездка в Малагу? Он уже забыл. Ему нравилось ездить ночью; одиночество, цепенящий гипноз мчащихся навстречу огней, чувство удовлетворения от того, что покидаешь город, где пробыл, кажется, уже слишком долго, радость, когда въезжаешь в новый город, едешь по его пустынным темным улицам, ощущение проделанного пути.

Самоубийством чреват каждый гараж. Крейг достаточно ясно отдавал себе в этом отчет.

Он тронул машину, медленно въехал в Сан-Себастьян, нашел гостиницу. До Мадрида он этой ночью не доедет.

Рядом с гостиницей работал бар. Он заказал коньяку, потом еще. Есть не хотелось. За столиком сидели какие-то люди. Они оживленно разговаривали по-испански. Он прислушался. Их головы склонились над столом, голоса заговорщицки приглушены. Замышляют убить Франко, освободить какого-нибудь священника, бросить бомбу в полицейский участок или попытать счастья в лотерее? Он не понимал испанского, и это действовало на него успокаивающе.

В гостинице он заказал разговор с Парижем. Пока его соединяли, прошло много времени, он разделся, лег в постель и стал ждать звонка. У телефона была Констанс. Он уехал от нее рано утром. На рассвете они предавались любви. Она была сонная и теплая. Страсть ее, как обычно, была пылкой и щедрой. Она отдавалась самозабвенно и сама брала все, так что не требовалось никаких милостей ни с той, ни с другой стороны, никто не сводил счетов в постели. Она никогда не спрашивала, зачем он уезжает, когда он вдруг заявлял, что отправляется в Цюрих, на баскское побережье или в Нью-Йорк. Если бы она спросила, он не смог бы ей точно ответить, куда и зачем он едет.

Иногда они ездили вместе, но то было совсем другое дело. Когда она брала отпуск, это был праздник. С ней он вел машину медленно, они все время болтали, шутили, любовались видами, часто останавливались у баров. Она любила сидеть за рулем. Водила она рассеянно, но ей везло. Хвасталась, что обошлось без единой аварии, хотя их могло быть десятки. Однажды она на крутом повороте выехала на встречную полосу движения, и он засмеялся. Она не терпела, когда над ней смеялись. Остановила машину, вышла и, заявив, что больше никогда с ним не поедет, пошла пешком обратно в Париж. Он решил подождать. Через полчаса она вернулась, безуспешно пытаясь придать своему лицу надменное выражение, и он разрешил ей снова сесть за руль. Она остановила машину у первого же кафе, и они пошли выпить по рюмке коньяку.

В то утро, выйдя из ее дома, он поехал к себе в гостиницу, уложил вещи и отправился по не загруженной еще трассе на юг. Как-то она спросила его, зачем он оставляет за собой номер в гостинице, если почти каждую ночь, пока живет в Париже, проводит у нее. Он ответил: «Я привык к гостиницам». Больше она его уже не спрашивала.

На столике рядом с постелью зазвонил телефон. Комната у него была огромная, обставленная темной высокой мебелью. Он всегда останавливался в лучших гостиницах города, избегая общения с другими постояльцами. Не любил обычного для дорогих гостиниц парада-алле, в каком бы городе это ни было.

— Ты уже в Мадриде? — спросила она. Наверно, он разбудил ее, хотя по голосу никогда не скажешь — это же Констанс. Едва проснувшись, она говорила уже так, словно только что вышла из-под прохладного душа — освежившаяся, полная жизни.

— Нет, — ответил он. — Заночевал в Сан-Себастьяне.

— Как там в Сан-Себастьяне?

— Говорят по-испански.

— Удивительно. — Она засмеялась. — Чего это тебе вздумалось там останавливаться?

Если бы он был честен, он бы сказал: «Умирать не хотелось». Вместо этого он ответил:

— Дождь пошел.

Вот еще год. Пять лет назад. Он стоял в фойе кинотеатра в Пасадене. Закончился предварительный просмотр последней выпущенной им картины. Фильм снимался во Франции, его герой — молодой лейтенант американской армии, находившийся со своей частью в Германии, — дезертировал и перед тем, как сдаться властям, завел на свою погибель роман с француженкой. Вместе с Крейгом в фойе стоял, утонув в просторном пальто, режиссер Фрэнк Баранис; он был расстроен: публика без конца кашляла, фильм смотрела невнимательно. Они дружили уже почти двадцать лет, с тех пор, как Баранис поставил пьесу Эдварда Бреннера. На свадьбе Крейга Баранис был шафером. Во время съемок этого фильма Крейг получил анонимное письмо, написанное женской рукой, в котором сообщалось, что Баранис спал с Пенелопой до свадьбы, в самый канун свадьбы и, вероятно, после свадьбы тоже. Крейг не придал этому письму значения и не сказал о нем ни Пенелопе, ни Баранису. Нельзя же на основании анонимного письма, написанного, очевидно, какой-нибудь обманутой и мстительной женщиной, спрашивать у человека, твоего друга, почти круглые сутки занятого вместе с тобой сложным и ответственным делом, переспал ли он с твоей женой в канун вашей свадьбы семнадцать лет назад. Крейг вдруг обратил внимание, какой Баранис старый, как он похож на испуганную высохшую обезьяну. Лицо рябоватое, но зато — большие влажные глаза и та пренебрежительная бесцеремонность в обращении с женщинами, которая, как слышал Крейг, очень их привлекает.

— Ну вот мы и отбомбились, — сказал Баранис. — Что теперь?

— Ничего, — ответил Крейг. — Мы хотели сделать эту картину, и мы сделали ее.

Мимо них проходил какой-то мужчина с женой — вместе с толпой из зрительного зала. Женщина была низкого роста, в крикливом наряде. Если бы она пошла, как вещь, в продажу, то валялась бы где-нибудь на прилавке универмага в куче уцененных товаров. Мужчина был толстый, в тесном костюме. У него был вид футбольного тренера, команда которого только что проиграла матч: его красное лицо пылало гневом, глаза за неоправленными стеклами очков сверкали.

— Ну и фильм! Дерьмо дерьмом, — сказал он. — Они думают, что нынче все можно сбыть с рук.

— Гарри, — с укоризной сказала женщина. Голос у нее был такой же крикливый, как и наряд. — Как ты выражаешься!

— Повторяю: дерьмо дерьмом.

Крейг и Баранис молча переглянулись. Они работали над фильмом два года. Баранис сказал:

— Видимо, эта картина не для Пасадены. В Нью-Йорке, я думаю, к ней отнесутся иначе.

— Возможно, — согласился Крейг. Затем, раз уж такой выдался вечер, сказал: — Фрэнк. Месяца два назад я получил анонимку. В ней сообщалось, что у тебя была связь с Пенелопой до того, как мы поженились. Что ты спал с ней даже в канун нашей свадьбы. Правда?

— Да, — ответил Баранис. — Такой уж выдался вечер.

— Почему ты мне не сказал тогда?

— Ты же не спрашивал. Когда у нас это началось, я не знал, что ты хочешь на ней жениться. — Баранис обмотал шею шарфом и спрятал в нем половину лица. Это придавало ему сходство с маленьким зверьком, погибающим в ловушке. — Но даже если бы я и сказал тебе, ты бы все равно на ней женился. Ее бы простил, а меня возненавидел. И разговаривать перестал бы со мной на всю жизнь.

— Пожалуй, да, — сказал Крейг.

— Возьми, к примеру, свои отношения с Эдом Бреннером, — сердито сказал Баранис. — С ним-то ты уж больше не общаешься?

— Нет.

— Вот видишь.

— Ты знал о Бреннере и Пенни? — вяло спросил Крейг.

— Все знали. — Баранис нетерпеливо передернул плечами. — Какая польза была бы, если бы я стал хвастать перед тобой? — Баранис еще глубже вобрал голову в плечи.

— Никакой, — благоразумно согласился Крейг. — Ладно, пошли отсюда. Я подвезу тебя домой.

В Нью-Йорке картина была встречена ненамного лучше. В то время фильмы о солдатах, разочаровавшихся в американской армии, еще не отвечали вкусам публики.

Он сидел у себя в конторе за исцарапанным столом из поддельного красного дерева и подписывал чеки. Контора маленькая, обшарпанная, из двух комнат: одна для него, другая для секретарши. Белинда Коэн работала у него со дня первой постановки. Мебель в конторе тоже не менялась с 1946 года. От времени ни Белинда, ни мебель не стали лучше. Белинда, когда он брал ее на работу, была маленькой, темноволосой, очень живой, почти хорошенькой молодой женщиной. С годами она так и осталась маленькой, темноволосой и живой, но миловидность ее исчезла. Годы избороздили ее лицо резкими линиями, очертания губ стали неровными, словно их вырезали тупым ножом. Письменный стол, как и в 1946 году, был из того же поддельного красного дерева, только теперь это стало еще более заметно.

Пенелопа уговаривала его подыскать для конторы более просторное помещение и сама бралась выбрать мебель. Он отказался. Он не любил, когда в конторе мужчины хозяйничает жена: покупает мебель, толстые ковры, вешает на стены хорошие картины. За годы супружеской жизни Пенелопа неоднократно, по крайней мере раз в год, пыталась заставить его уволить Белинду. «Она ведет себя так, будто в конторе она хозяйка, а не ты, — твердила Пенелопа. — И меня ни во что не ставит». Не нравилась ей и манера Белинды одеваться. «И наряды нелепые. Такой вид, словно на Кони-Айленд собралась с каким-нибудь матросом. Представляешь, что о тебе думают люди, когда впервые приходят в контору и видят женщину в платье всех цветов радуги?» Он мог бы ответить ей, что люди приходят в контору работать с ним, Джессом Крейгом, а не обсуждать туалеты его секретарши, но вместо этого он сказал:

— Когда она выйдет замуж, я возьму другую секретаршу, и та будет ходить только в черном.

— Замуж! — фыркнула Пенелопа. — Пока ты жив, она не выйдет замуж.

— Надеюсь, это так и будет, — сказал он. Разговор этот происходил дома в один из наименее приятных вечеров. И все же несовместимость зеленых и багровых тонов в новых нарядах Белинды так резко бросалась в глаза, что он иногда от удивления только качал головой. Разумеется, закрыв за собой дверь кабинета.

Иногда Пенелопа в припадке гнева обвиняла мужа в любовной связи с секретаршей. Но он никогда к Белинде не притрагивался. Ему казалось, что стоит погладить ее по щеке, как она с криком бросится вон. Он не понимал также, почему женщина, превосходно справляющаяся с возложенными на нее обязанностями, должна еще уважать жену своего хозяина.

В довершение всего он был суеверен. В этом крохотном, обшарпанном помещении и с этой непривлекательной, нелепо одевавшейся секретаршей он преуспевал; с тех пор, как он арендовал это помещение за восемьдесят долларов в месяц, дела у него пошли хорошо — лучше, чем он когда-либо рассчитывал и мечтал. Какой же смысл искушать судьбу ненужным стремлением к роскоши? Впрочем, сейчас, в предвечерние часы осеннего нью-йоркского дня, после неудачного предварительного просмотра его картины в Пасадене и столь же неудачной премьеры в Нью-Йорке, когда он сидит за этим вот старым письменным столом и подписывает бесчисленные чеки, вряд ли можно утверждать, что счастье окончательно поселилось в этой комнате с голыми стенами, где он столько лет трудился.

Большинство лежавших перед ним счетов относились к его личным расходам, не деловым: содержание дома, продукты, напитки, отопление, телефон, жалованье двум горничным, цветы; счет на две тысячи долларов за диван, который Пенелопа отыскала в антикварном магазине на Мэдисон-авеню; счета от «Сакса» с Пятой авеню и «Бергдорфа Гудмена» за платья, купленные Пенелопой; очередной ежемесячный счет на двести долларов от «Чарльза из Рица», где Пенелопа причесывается. Другие счета: за обучение Энн в школе в Лозанне, за обучение Марши в школе в Мериленде; страховка и аренда гаража для машины Пенелопы; счет на сто восемьдесят долларов от массажистки, посещающей Пенелопу три раза в неделю; дикий счет от голливудского доктора за лечение матери Пенелопы, приехавшей навестить дочь вскоре после их свадьбы, когда Крейг работал в Голливуде над своим первым фильмом, и сразу же заболевшей какой-то таинственной болезнью, от которой все никак не умрет (и придумала же где умирать — в самом дорогом месте в мире).

Крейг попробовал было поручить оплату домашних счетов Пенелопе, но та постоянно опаздывала, а то и вовсе не платила за телефон, так что его вдруг отключали: или платила два раза по одному счету, а потом в течение нескольких месяцев не находила времени для хозяйственных дел вообще. В результате на столе у него появлялись письма, назойливо напоминающие о долгах. Тогда он поручил заниматься счетами Белинде и раз в месяц, кипя бессильным бешенством, подписывал чеки сам. Ему было интересно, о чем думает Белинда, заполняя чеки в уплату за одежду на суммы, превышающие ее годовое жалованье. Должно быть, задумывалась она и над тем, что же это такое проделывается с женскими волосами за двести долларов в месяц.

Подписав последний чек, он бросил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел в грязное, давно не мытое окно. На противоположной стороне улицы светились окна, там при свете неоновых ламп работали клерки и секретарши. Он подумал, если бы они знали, чем он только что занимался битый час, то имели бы полное право примчаться к нему в контору и разорвать его чековую книжку в клочья. Как минимум чековую книжку.

Время от времени он заводил с Пенелопой разговор по поводу растущих счетов, пытался увещевать ее, но она при каждом упоминании о деньгах разражалась слезами. Ссоры из-за денег были унизительны. Выходя за него замуж, она не предполагала, что связывает себя на всю жизнь с человеком, который только и думает что о долларах и центах. В ее отчем доме в Чикаго, где она провела детство и юность, о деньгах вообще никогда не говорили. Послушать ее, так можно подумать, что она из семьи потомственных аристократов-землевладельцев, разбогатевших еще в те достославные времена, когда такими плебейскими делами, как долги и векселя, занимались в тесных комнатушках скромные служащие. На самом же деле отец ее был коммивояжером галантерейной фирмы и умер в нужде. Его даже хоронили за счет Крейга.

С каждым разом споры становились все возбужденнее, и Пенелопа клялась, что она бережет каждый цент, перечисляла имена других жен, которые за один месяц тратят на наряды больше, чем она за целый год (что было правдой), и призывала бога в свидетели, что все ее старания и затраты преследуют одну лишь цель — создать для него приличный дом, следить за собой, чтобы ему не стыдно было появляться с женой на людях, и дать хорошее воспитание детям. Крейг не выносил семейных сцен, особенно из-за денег В глубине души он понимал, что большие суммы, которые он зарабатывал, были, в сущности, не его, они доставались ему по воле случая, удачи, ибо он делал лишь то, что с удовольствием делал бы и за мизерное вознаграждение. Он не мог спорить о деньгах. Даже в таких делах, как заключение контрактов, он всегда действовал не впрямую, а либо через Брайана Мэрфи в Голливуде, либо через своего бродвейского агента. Не умея торговаться с норовистыми актерами о проценте с прибыли от спектакля или фильма, он тем более не выносил слез жены, когда речь заходила о счете за телефон на шестьсот долларов или о стоимости нового пальто. И все же, вспоминая первые годы, когда он снимал номера в дешевых гостиницах, Крейг спрашивал себя: каким это чудом он выдает теперь жалованье двум горничным, работающим в доме, где он и обедает-то не более двух раз в неделю и где не бывает по пять-шесть месяцев в году? Крейг уже привык к тому, что всякий раз, когда Белинда приносит ему на подпись чеки, лицо ее принимает непроницаемое выражение; и тем не менее ему было трудно встречаться с ней взглядом. Он делал вид, что занят, и, не поднимая головы, грубовато ронял: «Спасибо, Белинда. Положите на стол. Я подпишу, когда будет время».

Когда они познакомились, Пенелопа была миленькой молодой актрисой средних способностей, умевшей красиво одеваться. Она снимала уютную квартирку в Гринич-Вилледже и жила на девяносто долларов в неделю. Что же с ней случилось? Из бережливой молодой женщины, которая сама стирала себе каждый вечер чулки и белье, она вдруг превратилась в мотовку, стала совершать набеги на галереи и антикварные магазины и рыскать, как мародер, по Пятой авеню; наняла для своих детей двух нянек и заявляет, что жить можно только между 60-й и 81-й улицами в восточной части Нью-Йорка. «Американки с такой же легкостью транжирят деньги, — думал он, — как дельфины прыгают на волнах».

Впрочем, и сам он во всем этом повинен не меньше жены, он это понимал, но от понимания не становилось легче, когда он подписывал чеки.

Он подытожил расходы, аккуратно записал сумму в чековую книжку. Девять тысяч триста двадцать шесть долларов сорок семь центов. Ничего себе! Подходящие расходы для человека, потерпевшего две неудачи.

Когда он работал с Бреннером над его первой пьесой, тот как-то сказал: «Не понимаю, какие серьезные заботы могут быть у человека, зарабатывающего больше пятидесяти долларов в неделю». Тогда Бреннер был молод и впадал в крайности, но все же интересно, что подумал бы он сейчас, если бы забрел в контору своего старого товарища и увидел на захламленном столе все эти подписанные чеки.

Поддавшись внезапному порыву, он заполнил — собственной рукой — еще один чек на девять тысяч триста двадцать шесть долларов сорок семь центов. Имя получателя пока не значилось. Затем Крейг вписал название родильного дома. Это был родильный дом, где появились на свет его дочери.

Он написал записку комитету родильного дома по сбору средств, вложил ее вместе с чеком в конверт, надписал адрес и заклеил конверт.

Он еще раз подвел итог. Позвал Белинду. Звонка в конторе не было: когда-то он собирался провести его, но решил, что это глупо. Он вручил Белинде чеки и запечатанный конверт и сказал:

— На сегодня все. Благодарю вас.

Затем он спустился вниз, зашел в соседний бар и выпил столько, сколько требовалось, чтобы скрасить предстоящий вечер.

Когда он пришел домой, Пенелопа спросила:

— Как ты думаешь, доживу я когда-нибудь до того дня, когда ты явишься к ужину трезвым?

Только что ушли последние гости. В гостиной повсюду стояли пустые стаканы. Пенелопа на кухне вытряхивала пепельницы. Он посмотрел на часы. Половина второго ночи. Засиделись гости. Он опустился в кресло и скинул ботинки. Ужинало четырнадцать человек. Стол был отличный. Компания скучная. Он выпил слишком много вина.

Теоретически все двенадцать гостей — его друзья.

Но настоящими он считал только Роберта и Элис Пейн. Роберт Пейн — вице-президент издательства по коммерческой части, представительный, солидный, высокообразованный человек, неторопливый, вдумчивый собеседник, не любитель праздной болтовни. Крейг познакомился с ним в издательстве, где его просили составить сборник пьес, и сразу же проникся к нему симпатией. Его жена Элис — детский психиатр, крупная симпатичная женщина с седеющей, по-мужски остриженной шевелюрой, обрамлявшей спокойное овальное лицо. Пенелопа считала их нудными, и Крейг знал, что пригласила она их ради него, чтобы он не слишком жаловался на плохую компанию.

Никто из сидевших за столом не работал в театре или кино, но были двое, иногда вкладывавшие деньги в его спектакли. Как обычно, был Берти Фолсом. С тех пор как у него умерла жена, он не пропускал ни одного званого ужина. По обыкновению, он рассказывал о биржевых делах. Подробно. Фолсом на несколько лет старше Крейга. Маленького роста, остролицый, лысеющий, заурядной наружности, безукоризненно одетый, с круглым аккуратным брюшком, он возглавлял крупную маклерскую фирму на Уолл-Стрите. «Чем ниже спускается Берти Фолсом в деловую часть города, — размышлял Крейг, — тем больше растет его влияние». Время от времени он давал Крейгу советы насчет акций, и тот время от времени ими пользовался. Иногда советы оказывались полезными. С тех пор как он овдовел, его приглашали в дом Крейга постоянно. Часто он сам звонил в шесть часов и спрашивал, что они сегодня делают. Если ничего особенного у них не намечалось, они приглашали его поужинать вместе с ними в узком семейном кругу. Фолсом всегда помнил, у кого когда день рождения, и приносил подарки для Энн и Марши. Пенелопа говорила, что жалеет его. Капитал Фолсома составляет, по подсчетам Крейга, не меньше двух миллионов долларов. Видимо, надо отдать должное душевной доброте Пенелопы, если она находит время жалеть человека с капиталом в два миллиона. Когда у них званые вечера вроде сегодняшнего, Пенелопа приглашает разных дам — для Фолсома. Дамы эти — обычно разведенные — относятся к тому сорту женщин, что всегда свободны и могут прийти ужинать в любой дом. Когда Крейг занят на работе или выезжает из города, Фолсом сопровождает Пенелопу в театр и в гости. Кто-то однажды сказал, что Фолсом — полезный человек. Вдовец в кругу друзей никогда не помешает.

Берти Фолсом рассказал о биржевых делах. Помимо этого, говорили о прислуге, о том, какие скверные в этом году спектакли на Бродвее, о спортивных автомобилях — «феррари», «порше» и «мазерати», о бедах нынешней молодежи, о любовных похождениях — открытых и тайных — отсутствующих друзей, о том, как невозможно стало найти приличное место для отдыха на Карибском море, и о сравнительных достоинствах различных курортов с точки зрения условий для катания на лыжах. Оказалось, что все присутствующие каждый год катаются на лыжах. Все, кроме Крейга. Пенелопа ежегодно проводила месяц в Солнечной Долине и Аспена. Одна. Крейг, сидя за столом в своем нью-йоркском доме, почувствовал, что становится специалистом по лыжному спорту. В сущности, он ничего не имеет против лыж и жалеет, что в молодости у него не было для них времени, но спортом надо заниматься, а не болтать о нем. Никто не упомянул о его последнем фильме и вообще ни об одном из его фильмов. Никто, кроме Пейнов, которые приехали немного раньше, чтобы поговорить с ним за бокалом вина, пока не явились остальные гости. Им понравилась его последняя картина, хотя буйная сцена в парижском ночном ресторане, где герой ввязался в драку, показалась Элис слишком уж дикой. На это Роберт Пейн дружелюбно заметил: «Элис еще не научилась забывать о том, что она психиатр, когда идет в кино».

Впрочем, была одна интерлюдия, вызвавшая у Крейга некоторый интерес. Заговорили о женском освободительном движении, и Пенелопа, обычно неразговорчивая в компании, активно включилась в беседу. Она была за движение, Крейг поддержал ее. Все женщины, сидевшие за столом, — тоже. Не будь они так заняты примерками, устройством званых ужинов, регулярным посещением парикмахерских и поездками на Карибское побережье и в Солнечную Долину, они, несомненно, оказали бы на движение большое влияние.

Крейг не утруждал себя подбором гостей. Хотя бы потому, что слишком был занят другими делами. Иногда он знакомился с людьми, которые казались ему интересными, и советовал Пенелопе пригласить их, но она почти всегда отвечала ему, что этот мужчина, эта женщина или супружеская пара по той или иной причине, обычно веской, не подходит для компании, которую она в этот день собирает.

Он вздохнул, сам не зная почему, поднялся с кресла и, пройдя в одних носках по толстому светлому ковру к серванту, где стояли бутылки, налил себе виски. Пенелопа вернулась из кухни, взглянула на стакан в его руке. Когда она бросала такие взгляды, он чувствовал себя виноватым. Он опять взял бутылку, добавил виски, плеснул в стакан немного содовой и вернулся к своему креслу. Он наблюдал, как движется Пенелопа по просторной уютной комнате при мягком свете ламп, бросавших неяркие кремовые круги на полированное дерево приставных столиков, на парчовую обивку кресел, на медные вазы, полные цветов. Пенелопа не выносит яркого света. В любом их жилище, даже если это снятый на лето домик, трудно найти место, где можно почитать.

На ней длинное платье из красного бархата, оно соблазнительно облегает ее стройную, все еще молодую фигуру, когда Пенелопа склоняется, чтобы поправить цветы, положить на место журнал, закрыть крышку серебряной сигаретницы. У нее хороший вкус. От ее прикосновений вещи становятся красивей. Правда, в ее доме нет ничего особенно изысканного и эффектного, зато жить в нем хорошо, думал Крейг; он любил этот дом. Он сидел со стаканом виски в руке и, наблюдая, как его жена движется по теплой, уютной комнате, забыл о только что разъехавшихся скучных гостях. В эту минуту, восхищенно глядя на нее в ночной тиши, он чувствовал, что любит ее и нисколько не жалеет, что женат. Он знает ее недостатки. Она лжива, расточительна, коварна, часто претенциозна; ее дом заполняют люди второго сорта, потому что она боится соперничества блестящих, красивых, умных людей; она изменяла ему и в то же время мучила его своею ревностью; когда случаются неприятности, она неизменно перекладывает ответственность на других, обычно на него; нередко она надоедает ему. И все-таки он любит ее. В конце концов, нет браков без изъяна. Каждый из партнеров должен чем-то поступаться. Он и сам небезупречен. Он был уверен, что в глубине души у Пенелопы к нему гораздо больше претензий, чем может предъявить ей он.

Он поставил стакан, встал, подошел к ней сзади и поцеловал в шею. Она напряглась, точно он испугал ее.

— Пошли спать, — сказал он. Она отстранилась от него.

— Иди спи. Я еще не все кончила.

— Я с тобой хочу.

Она быстро прошла в другой конец комнаты и, как бы защищаясь, поставила перед собой стул.

— Я полагала, что с этим кончено.

— Как видишь, нет.

— Для меня — да.

— Так ты сказала?

— Я сказала, что для меня кончено. Навсегда. Я не хочу спать ни с тобой, ни с кем другим. — Она говорила тихим, ровным, спокойным голосом.

— На что ты теперь злишься? — Он старался не показать раздражения.

— На тебя. На все. Оставь меня в покое.

Он вернулся к своему креслу, взял стакан и отпил большой глоток виски.

— Утром, когда протрезвишься, — сказала она, — обнаружишь, что твоя страсть находится в самой глубине сейфа. Вместе со многими прочими вещами.

— Я не пьян.

— Пьян каждый вечер.

— Ты серьезно?

— Да, серьезно.

— Что это вдруг?

— Не так уж и вдруг. — Пенелопа все еще отгораживалась от него стулом. — Я давно тебе надоела. И ты этого не скрываешь. Сегодня, например, ты только что не зевал в присутствии моих друзей.

— Но согласись, Пенни, что сегодняшняя компания была скучная.

— И не подумаю соглашаться.

— Этот чертов Берти Фолсом, например…

— Многие считают его очень умным, интересным человеком.

— Многие и Гитлера считали умным и интересным человеком.

Он шагнул в ее сторону, но тут заметил, как побелели суставы ее пальцев, сжимавших спинку стула, и остановился.

— Ну, будет, Пенни, — ласково проговорил он. — Не поддавайся мимолетному настроению и не говори того, о чем потом сама будешь жалеть.

— Это не мимолетное настроение. — Она сурово сжала губы. Даже слабое освещение не скрывало теперь ее лет. — Я уже давно об этом думаю.

Он допил виски, сел, посмотрел на нее испытующе. Она выдержала его взгляд, в глазах ее была только неприязнь.

— Ну что ж, — сказал он. — Значит, развод. Выпьем по этому поводу. — Он встал со стаканом в руке и пошел к серванту.

— Можно и не разводиться, — сказала она. — Ты ведь не собираешься опять жениться?

Он усмехнулся и налил себе виски.

— И я тоже не собираюсь замуж.

— Значит, что же: жить вместе, будто ничего не произошло? — спросил он.

— Да. Хотя бы ради Марши и Энн. Не так уж это трудно. Ничего между нами нет, уже давно. Лишь изредка, когда ты не доводишь себя до полного изнеможения, или страдаешь бессонницей, или когда нет под рукой никого из твоих девочек, ты вспоминаешь, что у тебя есть жена, и тогда начинаешь пресмыкаться.

— Это слово я запомню, Пенни. «Пресмыкаться».

Она не обратила на его угрозу внимания.

— Четыре-пять ночей в году — вот и все твои супружеские утехи. Не так уж много. Оба как-нибудь обойдемся и без них.

— Мне сорок четыре года, Пенни. Не могу же я всю жизнь оставаться холостяком.

— Холостяком! — Она хрипло засмеялась. — Самое подходящее для тебя слово! Можешь поступать как тебе вздумается. Тебе не привыкать.

— Вот и хорошо, — спокойно проговорил он. — Завтра я отправлюсь в долгое и приятное путешествие. Европа — вот что мне сейчас нужно.

— На Рождество приезжают девочки, — сказала она. — Дождись хотя бы их приезда. Не вымещай на них свою злость.

— Ладно, — согласился он. — До Рождества Европа подождет.

Он услышал, как зазвонил телефон. Еще не окончательно очнувшись, он чуть было не сказал: «Пенни, возьми, пожалуйста, трубку». Потом встряхнулся, осмотрелся вокруг и увидел, что сидит за столом, затейливо отделанным под старину, в номере гостиницы с окнами на море. Он протянул руку к телефону.

— Крейг слушает.

В трубке отдаленно гудели провода и слышался американский говор — голоса такие невнятные, что нельзя было разобрать ни одного слова, — неведомо откуда прорвался фортепьянный аккорд, потом щелчок и — тишина. Он нахмурился, положил трубку, посмотрел на часы. Начало первого ночи, на Американском континенте — от трех до шести вечера. Он ждал еще звонка, но его не было.

Он встал и налил себе виски. Ему показалось, что у него мокрые щеки. Он в недоумении посмотрел на себя в зеркало. На щеках были слезы. Он стер их тыльной стороной ладони, отпил половину виски, бросил злой взгляд на телефон. Кто пытался дозвониться до него, чей голос затерялся в океане? Может быть, этот голос мог все прояснить — на чем он стоит, какой у него актив и пассив, сколько он должен, сколько ему должны, как отнестись с точки зрения религиозной морали к его браку, его дочерям, его карьере. Сказать ему раз и навсегда, кто он: моральный банкрот или этически состоятельный человек, не растратил ли он свою любовь впустую, и ответить, не обесчестил ли себя тем, что в век войн и неисчислимых бедствий погрузился в мир вымыслов и теней.

Но телефон молчал. Голос из Америки не пробился.

Крейг допил виски.

Прежде, когда он бывал в отъезде, Пенелопа имела привычку звонить ему почти каждый вечер перед тем, как лечь спать. «Я плохо сплю, — объясняла она, — если не услышу твоего голоса и не узнаю, что ты здоров».

Счета за телефон были огромные.

Порой ее звонки раздражали его, иногда же, наоборот, он проникался супружеской нежностью от ее такого знакомого низкого, музыкального голоса, доносившегося из далекого города, с другого континента. Его раздражало, что жена следит за ним, проверяет его верность, хотя после того, что произошло между ними, он считал, что в определенном смысле вовсе не обязан блюсти верность. Время от времени он изменял ей. Изменял, не чувствуя за собой вины, внушал он себе. И нельзя сказать, чтобы он не испытывал удовольствия, потакая своим слабостям. Но он никогда не позволял себе увлечься серьезно другой женщиной. В этом, как ему казалось, проявлялось его желание сохранить брак. По той же причине он не считал нужным интересоваться отношениями жены с другими мужчинами. Он никогда за ней не следил. Жена — это он знал — тайно рылась в его бумагах, выискивая имена женщин, а он никогда не перехватывал адресованных ей писем и не расспрашивал, с кем она встречается и куда ходит. Не слишком вдумываясь в мотивы своего поведения, он тем не менее считал, что любопытство такого рода унизительно для него, самолюбие не позволяло ему проверять ее. В ночных телефонных звонках Пенелопы он видел проявление женской хитрости, но относился к ним в большинстве случаев терпимо, они даже забавляли его и льстили ему. Теперь он понял, что заблуждался. И он и жена избегали смотреть в глаза правде: у обоих не осталось никакого супружеского чувства.

В то утро он рассердился, получив от нее письмо с требованием денег. Выписывая очередной чек, он осуждал ее за жадность и отсутствие благородства. Но сейчас, в одинокие ночные часы, когда душа его была охвачена воспоминаниями, пробужденными дневной поездкой по Антибскому мысу мимо их прежнего дома, а в ушах еще отзывались эхом невнятные голоса, услышанные им в телефонной трубке, он невольно унесся мыслью к лучшим временам, к былым нежным встречам.

Больше всего Крейг ценил свой дом, семью в минуты крайней усталости, когда возвращался поздно вечером из театра после бестолковой многочасовой суеты на репетициях и яростных столкновений характеров и темпераментов, которые ему, как продюсеру, приходилось смягчать и улаживать. Дома в красиво обставленной гостиной его всегда ждала Пенелопа, она охотно готовила ему выпить и выслушивала его рассказ о делах, о трудностях, о маленьких трагедиях и нелепых комических происшествиях дня, об опасениях за завтрашний день, о не решенных еще спорах. Слушала она заинтересованно, спокойно и с пониманием. Он мог положиться на ее интуицию и на ее ум. Она была ему неизменной помощницей, самым надежным товарищем, самым полезным советчиком, всегда принимавшим его сторону. Из всех счастливых воспоминаний их супружеской жизни — лето в Антибе, минуты, проведенные с дочерьми, даже радости долго не увядавшей взаимной страсти — самыми дорогими были воспоминания именно об этих бесчисленных тихих ночных беседах, во время которых они делились друг с другом лучшим, что в них было, и которые составляли в конечном счете истинную основу их брака.

Вот и сегодня проблем накопилось столько, что ему нужен советчик. Да, он, несмотря ни на что, скучал по ее голосу. Когда он написал ей, что подает на развод, она ответила ему длинным письмом, умоляя не расторгать брака во имя сохранения семьи, взывая к его чувству и разуму. Он лишь мельком пробежал письмо, боясь, очевидно, как бы оно не поколебало его решимости, и холодно написал ей, чтобы она искала себе адвоката.

И вот — это было почти неизбежно — она в руках адвоката и жаждет денег, выгод, сведения счетов. Он пожалел, что не прочел тогда ее письмо более внимательно.

Поддавшись внезапному порыву, он снял трубку, назвал номер телефона в Нью-Йорке и вдруг вспомнил, что Пенелопа сейчас в Женеве — об этом сообщала в письме дочь.

«Глупая женщина, — подумал он. — Как раз сегодня ей следовало быть дома». Он опять снял трубку и отменил заказ.

8

Он снова налил себе виски и зашагал со стаканом в руке по комнате, сердясь на себя за то, что предался воспоминаниям о прошлом, разбередил старые раны. Не для того он приехал в Канн. Это Гейл Маккиннон виновата. «Ну что ж, — подумал он, — раз уж начал вспоминать, то надо вспоминать до конца. Вспомнить все ошибки, все просчеты, все измены. Если уж предался мазохизму — наслаждайся им сполна. Слушай, что говорят призраки, вспоминай, какая была погода в другие времена…»

Он отхлебнул виски, сел за стол и вновь погрузился в прошлое.

Он у себя в конторе после трехмесячного пребывания в Европе. Поездка была ни удачной, ни неудачной. Он жил — не без удовольствия — как бы вне времени и откладывал все решения.

На столе — куча рукописей. Он перелистал их без всякого интереса. До разрыва или полуразрыва с Пенелопой он завел обычай читать в небольшом кабинете, который устроил себе наверху, под самой крышей; там не было телефона и никто ему не мешал. Но по возвращении из Европы он снял неподалеку от конторы номер в гостинице и домой заходил нечасто. Он не вывез ни своей одежды, ни книг, поэтому, когда приезжали дочери, что случалось редко, он оставался с ними. Он не знал, насколько они осведомлены о размолвке родителей; во всяком случае, не было никаких признаков того, что они заметили перемену. Они так были заняты собственными заботами — свидания, занятия, диета, — что, казалось Крейгу, едва ли обратили бы внимание на своих родителей, даже если бы те разыграли у них на глазах, прямо в гостиной, сцену из «Макбета», употребив настоящий кинжал и пролив настоящую кровь. Ему казалось, что внешне они с Пенелопой ведут себя почти так же как всегда, только относятся друг к другу чуточку вежливей прежнего. Ни скандалов, ни пререканий в доме больше не было. Они не спрашивали друг друга, куда кто уходит. Это был период, когда он чувствовал себя странно умиротворенным, как это бывает с больным, который медленно поправляется после длительной болезни и понимает, что его не заставят выполнять тяжелую работу.

Время от времени они выезжали вместе. В день его сорокачетырехлетия Пенелопа сделала ему подарок. Они ездили в Мериленд посмотреть школьный спектакль, в котором Марша исполняла небольшую роль. Ночевали они в одном номере городской гостиницы.

Ни одна из предложенных ему пьес, по его мнению, не заслуживала внимания, хотя он был уверен, что некоторые из них пользовались бы успехом у публики. Но когда за такие пьесы брались другие и спектакли шли с аншлагами, он не испытывал огорчения и не сожалел об упущенной возможности.

Он уже не читал больше театральную хронику и не подписывался на специальную периодику. Избегал ресторанов типа «У Сарди» и «Дауни», которые когда-то любил посещать и в которых всегда полно людей из мира кино и театра — большинство их он знал в лицо.

После просмотра в Пасадене он ни разу не был в Голливуде. Время от времени звонил Брайан Мэрфи и сообщал, что посылает ему рукопись или книгу, которая, возможно, заинтересует его. Крейг добросовестно прочитывал то, что ему присылали, и по телефону отвечал Мэрфи, что его это не интересует. В последний год Мэрфи стал звонить лишь для того, чтобы справиться о его здоровье. Крейг всегда отвечал, что чувствует себя хорошо.

В дверь постучали, и вошла Белинда с рукописью пьесы и подколотым к ней запечатанным конвертом. У нее было какое-то странное, настороженное выражение лица.

— Только что принесли, — сказала она. — Лично вам. — Она положила рукопись на стол. — Новая пьеса Эдди Бреннера.

— Кто принес? — Крейг старался говорить спокойно.

— Миссис Бреннер.

— Что же она не зашла поздороваться?

— Я приглашала. Но она не захотела.

— Благодарю, — сказал он и вскрыл конверт. Белинда вышла, тихо закрыв за собой дверь. Письмо было от Сьюзен Бреннер. Она ему нравилась, и он жалел, что обстоятельства не позволяли ему больше встречаться с ней. Он прочел письмо.

«Дорогой Джесс! — писала Сьюзен Бреннер. — Эд не знает, что я повезла его пьесу к Вам, и, если узнает, целых полчаса будет меня упрекать. Ну и пусть. Что бы там у Вас с ним ни произошло, это кануло в прошлое, я же хочу только одного: чтобы его пьеса попала в надежные руки. В последние годы он связывал себя с людьми заурядными, оказавшими на его работу дурное влияние, так что приходится что-то предпринимать, чтобы вырвать его наконец из этого окружения.

Мне кажется, эта вещь — лучшее из всего, что он написал после „Пехотинца“. В какой-то степени они сходны по настроению. Прочтете — увидите сами. Единственно, когда пьесы Эда находили достойное сценическое воплощение, — это в период его сотрудничества с Вами и Фрэнком Баранисом, и я надеюсь, что вы трое сойдетесь опять. Возможно, настало именно то время, когда вы снова окажетесь нужны друг другу.

Я верю в Ваш талант, в Вашу честность и в Ваше стремление показать в театре лишь то, что достойно внимания. Убеждена, что Вы — слишком благоразумный и благородный человек, чтобы позволить горькому воспоминанию встать на пути Вашей любви к настоящему искусству. Когда прочтете пьесу, пожалуйста, позвоните мне.

Звоните утром, часов в десять. Эд снимает неподалеку кабинетик и к этому времени уже уходит. Как всегда, Ваша Сью».

«Преданная, наивная, полная оптимизма жена, — подумал Крейг. — Как всегда». Жаль, что в то лето ее не было с ними в Антибе. Он долго смотрел на рукопись. Текст напечатан непрофессиональной рукой. И переплет неумелый. Наверно, печатала самоотверженная жена — Сьюзен Бреннер. Вряд ли Бреннер в состоянии оплатить машинистку. «Горькое воспоминание», — пишет Сьюзен Бреннер. Какое там воспоминание. Оно погребено под таким множеством других — горьких и сладких — воспоминаний, что теперь это всего лишь анекдот о ком-то, до кого ему, Крейгу, и дела нет.

Он встал и открыл дверь. Белинда сидела за столом и читала роман.

— Белинда, ни с кем меня не соединяйте, пока я сам не попрошу.

Она кивнула. В действительности в последнее время в контору звонили редко. Эти слова вырвались у него по старой привычке.

Он сел за стол и прочел неумело отпечатанный текст. Это заняло у него меньше часа. Он хотел, чтобы пьеса ему понравилась, однако, кончив чтение, понял, что браться за нее не станет. Как и первая пьеса Бреннера, она была о войне. Но не о боевых действиях, а о войсковом подразделении, которое, отвоевавшись в Африке, было переброшено в Англию и готовилось к высадке в Европе. Замысел был серьезный, но получилось жидковато. Действующие лица — с одной стороны, ожесточенные или надломленные войной ветераны, а с другой — свежее пополнение из новичков, которых муштровали и держали в страхе перед старшими и которые не знали, хватит ли им мужества и как они поведут себя, когда настанет время идти в огонь. Конфликты, возникавшие между ветеранами и новичками, дополнялись эпизодами с участием англичан — девушек, английских солдат, их родственников. На основе этого Бреннер попытался проанализировать различия между двумя обществами, представителей которых война свела на несколько месяцев в одном лагере. Стилистически Бреннер переходил от трагедии к мелодраме, а то и к грубому фарсу. Первая пьеса Бреннера была простая и цельная, беспощадно реалистичная, она прямо подводила героев к неизбежному кровавому концу. Новая пьеса блуждала, морализировала, настроения и место действия в ней менялись почти случайно. «Если нынешний период в жизни Бреннера называется зрелостью, то эта зрелость не пошла ему на пользу, — думал Крейг. — Она лишила его неповторимой юношеской непосредственности. Да, разговор со Сьюзен Бреннер по телефону будет не из приятных». Он снял было трубку, но раздумал. Нет, лучше перечитать пьесу и сообщить свое мнение завтра. Надо еще подумать.

Но, прочитав пьесу на следующий день еще раз, он не стал о ней лучшего мнения. Откладывать разговор уже не было смысла.

— Сьюзен, — сказал он, услышав в трубке ее голос, — боюсь, что не смогу за нее взяться. Хотите знать почему?

— Нет, — ответила она. — Оставьте рукопись у своей секретарши. Я возьму ее по дороге.

— Я очень сожалею, Сью.

— Я тоже. Я думала, вы и вправду хороший человек.

Он медленно положил трубку. Начал было читать другую пьесу, но в голову ничего не лезло. Поддавшись внезапному порыву, он снял опять трубку и попросил Белинду соединить его с Брайаном Мэрфи, который находился в это время на Западном побережье.

После того как они обменялись приветствиями и Крейг узнал, что Мэрфи чувствует себя превосходно и уезжает на субботу и воскресенье в Палм-Спринг, Мэрфи спросил:

— Чему обязан?

— Я насчет Эда Бреннера, Мэрф. Не можешь ли ты подыскать ему работу? Дела у него неважно складываются.

— С каких это пор ты стал добрым приятелем Эда Бреннера?

— Не в том дело. Я даже не хочу, чтобы он знал, что я тебе звонил. Устрой ему работу.

— Я слышал, он пьесу заканчивает, — сказал Мэрфи.

— Все равно дела у него неважные.

— Ты читал ее?

Крейг замялся.

— Нет, — сказал он наконец.

— Значит, читал. И она тебе не понравилась.

— Говори тише, Мэрф. И пожалуйста, никому ничего не рассказывай. Ну, так сделаешь что-нибудь?

— Попытаюсь, — сказал Мэрфи. — Но ничего не обещаю. И так дел полным-полно. Может, тебе самому что нужно?

— Нет.

— Чудесно. Считай, что вопрос мой — риторический. Передай привет Пенни.

— Хорошо, передам.

— Знаешь что, Джесс?

— Что?

— Люблю, когда ты мне звонишь. Единственный клиент, который не относит телефонные звонки на мой счет.

— Значит, я расточительный человек, — сказал Крейг и положил трубку. Он был уверен: сто против одного шанса, что никакой работы для Эда Бреннера на Западном побережье Мэрфи не подыщет.

Он не пошел на премьеру пьесы Бреннера, хотя и купил билет, потому что утром того дня ему позвонили из Бостона. Его приятель, режиссер Джек Лотон, поставивший там музыкальную комедию, сообщил по телефону, что спектакль не получился, и просил приехать и посоветовать, что делать.

Крейг отдал билет на премьеру Белинде, а сам вылетел в тот же день в Бостон. До начала спектакля ни с Лотоном, ни с другими людьми, причастными к постановке, он не стал встречаться — лучше посмотреть сперва самому, свежим глазом. Да и не хотелось погружаться в обычную жестокую грызню из-за того, что не получается спектакль: продюсеры жалуются на режиссера, режиссер — на продюсеров и ведущих актеров, а актеры — на тех и других.

То, что он увидел на сцене, вызвало в нем чувство жалости. Жаль было авторов, композитора, певцов и танцоров, актеров, музыкантов, зрителей и тех, кто вложил свои деньги в это зрелище, стоившее триста пятьдесят тысяч долларов. Несколько лет трудились талантливые люди, и вот спектакль увидел свет. Танцоры показывали чудеса виртуозности, певцы, которые и в других спектаклях пользовались неизменным успехом, превзошли самих себя. И никакого эффекта. На сцене появлялись и исчезали оригинальные декорации, оркестр извергал вакханалии звуков, актеры отважно и безнадежно улыбались, произнося остроты, над которыми никто не смеялся, в глубине зала с потерянным видом метались продюсеры. Лотон, сидя в последнем ряду, диктовал что-то измученным, охрипшим голосом секретарше, а та записывала в отрывной блокнот карандашом, в который был вделан электрический фонарик. И все-таки ничего не получалось.

Крейг ерзал на стуле, предчувствуя неизбежный провал. Ему хотелось встать и уйти, он со страхом думал о той минуте, когда все соберутся в номере гостиницы и обратятся к нему с вопросом: «Ну, что вы скажете?»

Занавес опустился. Жиденькие аплодисменты прозвучали как пощечина всем, кто причастен к его профессии, а застывшие улыбки кланяющихся исполнителей были похожи на гримасы измученных пытками людей.

Крейг не пошел за кулисы, а отправился прямо в гостиницу и, подкрепившись у себя в номере двумя стаканами виски, поднялся наверх, где его ждали тонкие, как листки бумаги, сандвичи с курицей, стол, уставленный бутылками, и злые, одутловатые физиономии мужчин, уже три месяца не выходивших на свежий воздух.

Крейг не стал откровенничать в присутствии продюсеров, автора, композитора и художника. Он не питал к ним симпатии и не был связан с ними никакими обязательствами. Не они, а Лотон просил его сюда приехать, так что пусть эти люди сначала уйдут, а потом уж он честно выскажет свое мнение. А пока он ограничился несколькими успокоительными пожеланиями: сократить танец, слегка изменить песенный номер, иначе осветить любовную сцену. Все поняли, что ничего существенного он им не скажет, и разошлись по домам.

Последними ушли продюсеры. Оба небольшого роста, злые, вспыльчивые, наигранно энергичные, они грубили Лотону и почти не скрывали неприязни к Крейгу, который также не оправдал их надежд.

Когда дверь за продюсерами, приехавшими в Бостон с расчетом на блестящий успех, закрылась, Лотон сказал:

— Наверно, сейчас начнут названивать сразу десятерым режиссерам, чтобы ехали сюда на мое место. — Лотон был высокий, болезненного вида, в очках с толстыми стеклами. Всякий раз, когда он ставил пьесу, у него начиналось обострение язвы желудка независимо от того, хорошо или плохо шло дело. Он беспрестанно потягивал из стакана молоко и то и дело принимал микстуру «Маалокс». — Ну, что скажешь, Джесс?

— Думаю, надо свертывать дело.

— Так плохо?

— Так плохо.

— Но ведь есть еще время доработать, — возразил Лотон, словно оправдываясь.

— Не поможет, Джек. Не пытайся оживить дохлую лошадь.

— Боже ты мой, — пробормотал Лотон. — Удивительно, сколько неприятностей может сразу обрушиться на голову. — Он был уже немолод, поставил более тридцати спектаклей, получивших весьма лестные отзывы. У него сказочно богатая жена, а он сидит здесь, скорчившись от боли, и трясет головой, точно генерал, бросивший в бой последние резервы и потерявший их за один вечер. — Господи, хоть бы в животе отпустило.

— Брось ты это дело, Джек.

— Ты имеешь в виду спектакль?

— Нет, вообще. Так ты и в больницу угодишь. Ничто же тебя не вынуждает проходить через все это.

— Верно, — сказал Лотон. — Пожалуй, так. — Казалось, он удивился своему открытию.

— Ну?

— Чем же мне тогда заниматься? Сидеть со стариками в Аризоне и греться на солнышке? — Лицо его искривилось от нового приступа боли, и он прижал руку к животу. — Это единственное, что я умею. Единственное, чем я хочу заниматься. Пусть вот хоть этим дурацким, пустым спектаклем.

— Ты спрашивал мое мнение, — сказал Крейг.

— И ты его высказал. Спасибо.

Крейг встал.

— Иду спать. И тебе советую.

— Да, да, конечно, — почти с нетерпением сказал Лотон. — Вот только запишу кое-какие соображения, пока из головы не вылетело. На одиннадцать я назначил репетицию.

Не успел Крейг выйти, как тот склонился над текстом пьесы и лихорадочно застрочил ручкой, как будто от этого все вдруг переменится и к началу утренней репетиции остроты станут смешными, музыка — живой, танцы — зажигательными, аплодисменты — оглушительными, и даже Бостон его стараниями и муками к вечеру следующего дня станет другим городом.

Наутро, когда Крейг пришел к себе в контору, Белинда положила ему на стол рецензии на пьесу Бреннера. Он мог и не читать их. По выражению ее лица было видно, что дела плохи. Прочитав же рецензии, он понял, что спектакль безнадежно провалился и в субботу его, наверно, снимут. Даже в Бостоне было лучше.

В субботу он пошел на последнее представление. Зал был заполнен только наполовину, да и то, как Крейг догадался, в основном контрамарочниками. Бреннера, к счастью, в зале не было.

Когда занавес поднялся и прозвучали первые слова диалога, он испытал странное чувство, что находится в преддверии чего-то прекрасного. Актеры играли сосредоточенно, с увлечением, заражая верой в ценность и важность слов, которые Бреннер заставлял их говорить. Казалось, никого из них не удручало, что всего лишь три дня назад критики разругали пьесу, назвав ее скучной и путаной, и что, как только опустится занавес, все будет кончено: декорации разберут, театр погрузится во мрак, а сами они окажутся на улице, без работы. В их верности своей профессии было внутреннее благородство, и это заставило Крейга прослезиться, хотя он видел ошибки и в подборе исполнителей, и в режиссуре, и в трактовке, скрывшей от зрителя тонкий, сложный замысел пьесы, — ошибки, которые и навлекли на голову Бреннера гнев критиков.

Сидя в темном зале с зияющими пустотой рядами кресел и смотря этот бесспорно слабый, несостоявшийся спектакль, Крейг понял, что его первая оценка пьесы Бреннера была, видимо, ошибочной. И тут вдруг в нем снова пробудился интерес к театру. В голове у него сам собой начал складываться план, как улучшить пьесу, выявить ее достоинства и устранить недостатки.

Когда спектакль кончился, в зале раздались редкие аплодисменты, но Крейг, тронутый и взволнованный, поспешил за кулисы, чтобы найти Бреннера и сказать ему хвалебные, ободряющие слова.

Старик, дежуривший в служебном подъезде, узнал Крейга и мрачно сказал:

— Какой позор, мистер Крейг.

Они обменялись рукопожатием. Старик сказал, что Бреннер на сцене, прощается с актерами и благодарит их, и Крейг подождал в кулисе, пока тот не закончил свою короткую речь и актеры не начали, громко переговариваясь, расходиться по своим уборным в тусклом полусвете кулис.

С минуту Крейг не шевелился, наблюдая за Бреннером, одиноко стоявшим среди декораций, которые изображали угол временной обшарпанной казармы в Англии военных лет. Лицо у него было в густой тени, и Крейг не мог его разглядеть. Бреннер сильно похудел с тех пор, как они виделись в последний раз. На нем был мешковатый твидовый пиджак, шея обмотана длинным шерстяным шарфом. Он походил на немощного старика, который, боясь упасть, вынужден следить за каждым своим шагом. Волосы у него поредели, на темени блестела плешина.

Медленно поднялся занавес. Бреннер выпрямился и посмотрел в пустой темный зал. Рядом с Крейгом послышался шорох — мимо прошла Сьюзен Бреннер, Она подошла к мужу, взяла его руку в свою и поцеловала. Он обнял ее за плечи, и так они стояли, не произнося ни слова. Крейг вышел из кулисы.

— Привет, — сказал он.

Те взглянули на него, но не ответили.

— Я смотрел сегодня спектакль, — продолжал Крейг. — Сознаюсь, я ошибся, когда читал пьесу.

Бреннеры по-прежнему молчали.

— Прекрасная пьеса. Лучшая из всего, что ты написал.

Бреннер засмеялся каким-то странным, сдавленным смехом.

— Вы были правы, Сьюзен. За эту пьесу надо было браться мне и Баранису.

— Спасибо, что хоть вспомнили, — сказала Сьюзен. В скудном свете ламп она выглядела худой и изможденной, ненакрашенное лицо было бледно.

— Выслушай меня, пожалуйста, — горячо заговорил Крейг. — Твою пьесу неправильно поставили. В таком виде она не дошла до зрителя. Но это вовсе не конец. Отложи ее на год, поработай еще, подбери подходящих исполнителей. Нечего было и надеяться на успех с такими затейливыми, пышными декорациями и с таким актером, который слишком стар для героя и слишком многозначителен. Через год мы сможем поставить ее где-нибудь в центре, не на Бродвее — для Бродвея она все равно не подходит, — заменим актеров, дадим больше света, упростим декорации, добавим музыку — пьеса требует музыки, — достанем записи речей политических деятелей, генералов, радиодикторов и будем крутить их между сценами, рассчитав по времени… — Он замолчал, чувствуя, что говорит слишком быстро, что Бреннер в его теперешнем состоянии вряд ли уследит за ходом его мыслей. — Ты понял меня? — спросил он, запнувшись.

Бреннеры тупо уставились на него. Потом Бреннер издал тот же сдавленный смешок.

— Через год, — проговорил он наконец. — В голосе его звучала ирония.

Крейг понял, о чем думал Бреннер.

— Я выдам тебе аванс. Достаточно, чтобы прожить. Я…

— Значит, Эд получит еще одну возможность переспать с вашей женой, мистер Крейг? — сказала Сьюзен. — Это входит в аванс?

— Подожди, Сью, — устало сказал Бреннер. — Наверно, ты прав, Джесс. Наверно, мы наделали кучу ошибок, готовя эту постановку, и многие — по моей вине. Согласен — пьесу надо было ставить не в бродвейском театре. Наверно, Баранис лучше понял бы мой замысел. Думаю, у нас получилось бы… — Он глубоко вздохнул. — И я думаю также, что лучше тебе уйти отсюда, Джесс. Не лезь ты больше в мою жизнь. Пошли, Сью. — Он взял жену за руку. — Я оставил в уборной портфель. Сюда мы уже не вернемся, так что давай захватим его с собой.

Взявшись за руки, Бреннеры сошли со сцены. Крейг только сейчас заметил, что на чулке Сьюзен низко спустилась петля.

Элис Пейн ждала его в полупустом баре. Он удивился, когда она позвонила ему и, сказав, что находится поблизости от его конторы, спросила, есть ли у него время выпить с ней. Прежде они никогда не встречались в отсутствие ее мужа, разве только случайно. Кроме того, он ни разу не видел, чтоб она выпивала больше рюмки спиртного за вечер. Она была не из тех женщин, которых можно встретить в баре в три часа дня.

Когда он подходил к ее столику, она допивала «мартини». Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Элис подняла на него глаза и улыбнулась. Крейгу показалось, что она немного волнуется. Он сел рядом с ней на диванчик и подозвал официанта.

— Виски с содовой, пожалуйста. А вам, Элис?

— Пожалуйста, еще «мартини».

Крейгу вдруг пришла мысль, что Элис что-то скрывала все эти годы от него и от остальных своих друзей. В руках у нее были перчатки, ее сильные, без маникюра пальцы беспокойно теребили их.

— Надеюсь, я не отвлекла вас от какого-нибудь важного дела, — сказала она.

— Нет. Ничего важного в конторе сейчас не происходит.

Она положила руки на колени.

— Со дня моей свадьбы не было случая, чтоб я пила в дневное время.

— Жаль, что я не могу сказать этого же о себе.

Она быстро взглянула на него и спросила:

— Не слишком ли вы много пьете в последнее время, Джесс?

— Не больше обычного. А вообще — много.

— Смотрите, как бы вас кто не назвал алкоголиком. — В ее речи появилась какая-то торопливость, голос чуть задрожал.

— Почему? Вам кто-нибудь говорил, что я алкоголик?

— В сущности, нет, — ответила она. — Только вот Пенелопа… Она иногда говорит таким тоном, что…

— Жены есть жены.

Официант принес виски и «мартини». Они подняли стаканы.

— Ваше здоровье, — сказал Крейг.

Элис отпила немного и поморщилась.

— Я, наверно, никогда не пойму, что люди в этом находят.

— Мужество. Успокоение, — сказал Крейг. Теперь уж он окончательно понял, что Элис вызвала его сюда неспроста. — Что случилось, Элис?

— Уф! — вздохнула она, вертя в руках стакан. — Не знаю даже, с чего начать.

Он был уверен, что и этот вздох — первый со дня ее свадьбы. Не такая она женщина. И не из тех, кто не знает, с чего начать.

— А вы начните с середины, — посоветовал он. — Потом разберемся. — Ее волнение передалось и ему.

— Вы верите, что мы ваши друзья? Мы с Робертом?

— Конечно.

— Это важно, — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы считали меня навязчивой или злой женщиной.

— Вы даже и при желании не могли бы быть навязчивой или злой. — Он уже жалел, что ее звонок застал его в конторе.

— Вчера мы ужинали в вашем доме, — резко сказала она. — Роберт и я.

— Надеюсь, вас хорошо покормили.

— Превосходно. Как обычно. Только вот вас там не было.

— В последнее время я нечасто бываю дома.

— Я так и поняла.

— Что за компания собралась?

— Не самая лучшая.

— Как обычно, — сказал Крейг.

— Был Берти Фолсом.

— Тоже как обычно.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Люди разное начинают болтать, Джесс.

— Люди всегда болтают разное, — сказал он.

— Не знаю характера ваших отношений с Пенелопой, — сказала Элис, — но их всегда видят вместе.

— Я и сам не знаю характера наших отношений. Я думаю, вы можете считать, что у нас вообще нет никаких отношений. Вы это пришли мне сказать? Что видели Пенелопу и Берти вместе?

— Нет, — ответила она, — не только. Прежде всего я хочу сказать вам, что мы с Робертом больше в ваш дом не пойдем.

— Жаль. Почему?

— Это старая история. Точнее, ей уже четыре года.

— Четыре года? — Он нахмурился. — А что было четыре года назад?

— Можно мне еще «мартини»? — спросила она тоном девочки, которой захотелось еще порцию мороженого.

— Конечно. — Он помахал рукой официанту и заказал еще виски и «мартини».

— Вы были тогда в отъезде, — сказала Элис. — А мы с Робертом устраивали небольшой ужин. Ну и пригласили Пенелопу. Для стола не хватало одного мужчины, и этим мужчиной почему-то оказался Берти Фолсом. Как всегда.

— Что еще? — равнодушно спросил Крейг.

— Беда таких рослых людей, как вы, — сурово заметила Элис, — что они никогда не принимают маленьких людей всерьез.

— Это верно, — согласился Крейг. — Он действительно человек очень маленький. Итак, он сидел за столом рядом с Пенелопой.

— Потом проводил ее домой.

— Черт возьми! Он проводил ее домой.

— Вы считаете меня глупой сплетницей…

— Нет, Элис, — ласково возразил он. — Просто я…

— Тише, — прервала она его и кивнула на официанта, подходившего к ним с подносом в руках.

Они молчали до тех пор, пока тот не вернулся к себе за стойку.

— Ну хорошо, — сказала Элис. — Вот что произошло потом. На следующее утро я получила дюжину красных роз. Анонимно. Без визитной карточки.

— Это могло означать что угодно, — сказал Крейг, хотя теперь он был убежден, что это не могло означать что угодно.

— И с тех пор каждый год пятого октября я получаю дюжину красных роз. Анонимно. Разумеется, он знает, что я знаю, кто их шлет. Он хочет, чтобы я знала. Это так противно. Всякий раз, когда я прихожу в ваш дом и вижу, как он ест ваши закуски и пьет ваши вина, я чувствую себя запачканной, точно я его сообщница. Мне было стыдно своего малодушия: почему я ничего не сказала ему и не сказала вам? И вчера вечером, увидев, как он сидит во главе стола, наливает вино и вообще ведет себя по-хозяйски, как он проводил всех гостей, а сам остался, я поговорила с Робертом. И он со мной согласился: я не могу больше молчать.

— Приятно было увидеться с вами. — Он поцеловал ее в щеку и встал.

— Я не знаю, каким моральным кодексом мы сейчас руководствуемся, — сказала Элис. — Может, нам и не надо так уж серьезно относиться к адюльтеру — мы смеемся, когда узнаем, что кто-то из наших друзей завел любовную интрижку. Я и про вас кое-что слышала.

— Ну конечно, слышали, — согласился Крейг. — И разумеется, в этом много правды. Мой брак — давно уже не образец супружеского счастья.

— Но то, что делает она, ни с чем не сравнимо, — сказала она прерывающимся голосом. — Вы замечательный человек. Настоящий друг. А этого ужасного коротышку я терпеть не могу. Сказать по правде, мне и Пенелопа перестала нравиться. При всем ее очаровательном гостеприимстве есть в ней что-то фальшивое и грубое. Уж если говорить о каком-то моральном кодексе, то для меня, например, он состоит в том, чтобы прийти на помощь другу, если он незаслуженно страдает. Вы недовольны, Джесс, что я все это вам рассказала?

— Еще не знаю, — в раздумье сказал он. — Во всяком случае, теперь я позабочусь о том, чтобы розами вам больше не докучали.

На следующий день он известил жену письмом, что возбуждает дело о разводе.

Другой бар. На этот раз — в Париже. В отеле «Крийон», совсем рядом с посольством. Он усвоил привычку встречаться с Констанс в этом баре — после окончания ее рабочего дня. Здесь было его постоянное пристанище. Все остальное время от бродил по городу, осматривал картинные галереи, толкался на рынках и среди молодежи Латинского квартала, заходил в магазины попрактиковаться в языке, сидел в кафе, читая газеты, иногда обедал с кем-нибудь из тех, кто работал с ним над фильмом, снимавшимся во Франции, и проявлял достаточно такта, чтобы не спрашивать, чем он занимается теперь.

Он любил этот бар, где собирались у стойки оживленные, шумные группы английских и американских журналистов, любил наблюдать непрерывный поток сменяющих друг друга вежливых, элегантно одетых пожилых американцев, которые еще до войны останавливались в этом отеле. Нравились ему и восхищенные взгляды, которые бросали на Констанс другие посетители, когда она, войдя в бар, шла к нему торопливым шагом.

Он встал ей навстречу и поцеловал в щеку. Несмотря на то что она просиживала целые дни в прокуренной конторе, от нее всегда веяло свежестью, словно она только что гуляла в лесу.

Она заказала себе шампанского, «чтобы удалить изо рта привкус молодости», как она поясняла.

— Всегда удивляюсь, — заметила она, потягивая шампанское, — когда вхожу и вижу, что ты здесь.

— Я же сказал, что приду.

— Да. И все равно удивляюсь. Каждое утро, расставаясь с тобой, я думаю: ну вот, уж сегодня-то он наверняка встретит какую-нибудь неотразимую красавицу или вдруг вспомнит, что вечером ему непременно надо быть в Лондоне, Загребе или Афинах, где выступает знаменитый актер или актриса.

— Ни в Лондоне, ни в Загребе, ни в Афинах нет никого, с кем я хотел бы встретиться, и единственная неотразимая красавица — это ты. Других я нынче не встречал.

— Какой ты милый. — Констанс сияла. Она по-детски любила комплименты. — Ну, рассказывай, чем ты сегодня занимался.

— Три раза я занимался любовью с женой перуанского оловянного магната…

— Вот как. — Она засмеялась. Ей нравилось, когда ее дразнили. Но не слишком.

— Постригся. Обедал в итальянском ресторанчике на улице Гренель, читал «Монд», зашел в три галереи и чуть было не купил три картины, выпил стакан пива в кафе «Флора», потом вернулся в гостиницу и… — Он замолчал, видя, что она не слушает. Констанс не сводила глаз с молодой американской четы, проходившей в глубь зала мимо их столика. Мужчина был высок ростом и с таким приятным и открытым лицом, что казалось, будто он никогда ни в чем не сомневался, не знал никаких огорчений и не представлял себе, что могут существовать люди, которые желали бы ему зла. Девушка, бледная высокая красавица с черными как смоль волосами, с темными, широко поставленными глазами, выдававшими ирландское или испанское происхождение, передвигалась с неторопливой грациозностью, ее темная соболья шуба ниспадала мягкими складками. Она улыбнулась каким-то словам мужа, взяла его под руку, и они пошли между стойкой и столиками, расположенными вдоль окон. Казалось, они никого в зале не замечали. Но не из-за неумения вести себя. Они просто были так заняты собой, что даже небрежный, мимолетный взгляд, когда можешь увидеть, а может быть, и узнать чье-то лицо, был бы для них расточительством, потерей драгоценного мига общения друг с другом.

Констанс смотрела им вслед до тех пор, пока они не скрылись в ресторане.

— Прости меня, — сказала она, повернувшись к Крейгу. — Кажется, я тебя не слушала. С этими людьми я была когда-то знакома.

— Прекрасная пара.

— О да.

— Сколько лет этой девушке?

— Двадцать четыре. По ее вине умер один мой знакомый.

— Что, что? — удивился Крейг. В баре отеля «Крийон» ее реплика прозвучала довольно неожиданно.

— Не пугайся, — сказала Констанс. — Люди все время оказываются виновниками смерти других людей.

— Но эта-то мало похожа на рядового убийцу.

Констанс засмеялась.

— Да никакая она не убийца. Тот мой знакомый был влюблен в нее. Однажды он прочитал в газете, что она вышла замуж, и через три дня скончался.

— Что за старомодная история, — сказал Крейг.

— Он и сам был старомоден. Восемьдесят два года.

— Как оказался восьмидесятидвухлетний старик твоим знакомым? — спросил Крейг. — Я, конечно, знаю, что тебе нравятся мужчины в возрасте, но не в таком же все-таки.

— Этого старика звали Кеннет Джарвис.

— Железные дороги.

— Железные дороги, — кивнула она. — В том числе. Среди многого другого. У меня был поклонник, работавший с внуком Джарвиса. Не смотри так сердито, милый. Это было до того, как мы с тобой встретились, задолго до того. Старик любил окружать себя молодежью. У него в Нормандии был огромный дом. Одно время он владел конюшнями скаковых лошадей. На субботу и воскресенье к нему съезжались гости, по двадцать-тридцать человек. Обычные развлечения: теннис, плавание, парусные лодки, выпивка, флирт и тому подобное. Всегда было весело. Только не со стариком. Когда я познакомилась с ним, он был уже дряхлый. Ел неряшливо, забывал застегнуть брюки, за столом дремал и даже храпел, по нескольку раз рассказывал одну и ту же историю.

— Это была плата за развлечения, — сказал Крейг.

— Те, кто знал его раньше, казалось, не обращали внимания на его немощь. Когда-то он был обаятельным, щедрым, воспитанным человеком. Большой любитель книг, картин, хорошеньких женщин. Его жена умерла, когда они оба были еще молоды, и с тех пор он уже не женился. Человек, с которым я туда ездила, говорил, что надо же чем-то платить за удовольствия, которыми этот человек всю жизнь одаривал людей. В конце концов, не такая уж это дорогая цена — смотреть, как у него течет слюна на галстук, или слушать по нескольку раз одну и ту же историю. Особенно если учесть, что в этом доме тебя, как всегда, и накормят, и напоят, и предоставят всевозможные удовольствия. А посмеивались над ним втихомолку только дураки.

— Избави меня боже дожить до восьмидесятилетия, — сказал Крейг.

— А ты дослушай до конца. Однажды к нему приехала бывшая любовница. И с ней дочь. Вот эта самая девушка, которую ты только что видел с мужем.

— Избави меня боже дожить до семидесятилетия.

— И он в нее влюбился, — сказала Констанс. — Это была настоящая, старомодная любовь. Каждый день письма, цветы, приглашения матери и дочери на яхту и прочее.

— Зачем это нужно было матери? И дочери? Из-за денег?

— Нет. Они были достаточно хорошо обеспечены. По-моему, их интересовало общение с людьми, которых в другом кругу не встретишь. Мать никаких вольностей девушке не позволяла. Ее единственный козырь. Когда я с ней познакомилась, ей было девятнадцать лет, а держалась она как пятнадцатилетняя. Когда ей кого-нибудь представляли, то казалось, что она вот-вот сделает книксен. Джарвис помог ей повзрослеть. Да и лестно к тому же выступать хозяйкой на больших званых ужинах, быть в центре внимания, уйти из-под власти матери. Быть предметом обожания человека, который в свое время всех знал, обо всех рассказывал анекдоты, распоряжался жизнями тысяч людей и крутил романы со всеми знаменитыми красавицами. Ей нравился этот старик — возможно, она по-своему его даже любила, власть над ним доставляла ей удовольствие. И вот он как-то вдруг переменился, помолодел, ожил. Ничего не забывал, при ходьбе держался прямо, не шаркал ногами, голос его окреп и перестал хрипеть, он стал безупречно одеваться, мог всю ночь напролет бодрствовать, а утром был подтянут и полон энергии.

Ну разумеется, кое-кто посмеивался. Восьмидесятидвухлетний старик, ослепленный любовью к девятнадцатилетней девушке, словно это его первая любовь и он пригласил ее на первый в ее жизни бал… Но я не так часто видела его, и меня это тронуло. Казалось, произошло чудо и время для него пошло вспять. Он снова стал молодым. Не совсем, конечно, не двадцати- или тридцатилетним, но лет пятьдесят-шестьдесят ему можно было дать.

— Ты же сказала, что он умер, — сказал Крейг.

— Да. Она познакомилась с молодым человеком, которого ты только что видел, и перестала встречаться с Джарвисом. Об их свадьбе он узнал из газеты. Прочтя эту новость, он уронил газету на пол, лег на кровать лицом к стене и через три дня скончался.

— Красивая, трогательная история, — сказал Крейг.

— По-моему, да. На похоронах один его друг сказал: «Но ведь это прекрасно — в наш век, в наше время быть способным в восемьдесят два года умереть от любви».

— В наш век, в наше время…

— Мог ли этот старик желать чего-нибудь лучшего? — спросила Констанс. — Месяцев восемь восхитительной, легкомысленной, веселой жизни — и такой благородный уход. Ни кислородной палатки, ни возни врачей, ни трубок и искусственных почек, ни переливания крови. Только любовь. Никто, конечно, девушку не обвинял. Только мужу ее завидовали. И старику. Обоим. У тебя как-то странно засветились глаза.

— Я думаю.

— О чем?

— Если бы кто-нибудь принес мне пьесу или киносценарий, основанный на истории этого старика, я бы, наверно, взялся за него. Только никто не несет.

Констанс допила свое шампанское.

— А почему бы тебе самому не написать? — спросила она.

Это был первый случай, когда она попыталась подсказать ему, что делать, и первый случай, когда он понял: она знает, что ему уже нельзя дальше жить так, как он жил.

— Надо подумать, — ответил он и заказал еще шампанского.

Утром он прошелся по набережной Сан-Себастьяна. Дождь перестал. Дул сильный ветер, воздух был чист, вдали, в заливе, маячила высокая скала, об нее бились волны, она была похожа на осажденную крепость. Здесь, у ворот земли, океан сталкивался с сушей.

Вспоминая места, знакомые ему по предыдущим поездкам, Крейг побрел в сторону большой арены для боя быков. Огромная, пустая — сезон еще не начался, — она походила на заброшенный храм какого-то забытого кровожадного божества. Ворота были отперты. Где-то стучали молотки, их удары гулко отдавались в темных углах под трибунами.

Он поднялся по проходу, облокотился на barrera. Песок на арене был не золотистого, как в других местах, а пепельного цвета. Цвета смерти. Он вспомнил слова матадора: «Только это развлечение у меня и осталось. Моя единственная площадка для игры». Сегодня вечером на несколько сот миль южнее этот человек, приятель Крейга, слишком старый для быков, со шпагой в руке, со следами крови на ярком костюме, с застывшей восторженной улыбкой на красивом молодом — и старом — изрубцованном лице, выйдет навстречу рогам. Придется послать ему телеграмму: «Желаю много ушей. Abrazo».[18] Телеграммы по случаю премьеры. У каждой культуры свои клише.

Послать бы еще телеграммы Джеку Лотону, страдающему в Бостоне от язвы желудка, Эдварду Бреннеру, стоящему в обнимку с женой на темной сцене в Нью-Йорке, Кеннету Джарвису, покупающему девятнадцатилетней девушке цветы, — каждый на своей арене, у каждого свои быки, свое единственное поле для игры.

На противоположной стороне арены появился сторож, одетый в какое-то подобие формы. Он угрожающе замахал руками, поднял над головой кулак и стал кричать что-то тоном приказания, словно боялся, как бы Крейг, этот полоумный пожилой espontaneo,[19] не перепрыгнул через загородку, не нарушил призрачного порядка и не вздумал вызывать на арену быка, которого здесь нет и не будет еще два месяца.

Крейг приветливо помахал ему рукой — перед тобой, мол, любитель fiesta brava,[20] который уважает правила игры и совершает паломничество по святым местам, — повернулся и вышел из-под трибун на солнце.

Пока он шел в гостиницу, в голове у него созрело решение.

Возвращаясь во Францию, он вел машину медленно, осторожно и не стал останавливаться на том месте, где накануне вечером едва не разбился. Прибыв в Сен-Жан-де-Люз, тихий в этот межсезонный период, он снял номер в небольшой гостинице, вышел на улицу и купил пачку бумаги. «Теперь я вооружен, — подумал он, неся бумагу в гостиницу. — Возвращаюсь на свое поле для игры. Через другие ворота».

Он прожил в Сен-Жан-де-Люзе два месяца, работая медленно и трудно, пытаясь воссоздать историю Кеннета Джарвиса, который умер в восемьдесят два года через три дня после того, как прочитал в газете, что девятнадцатилетняя девушка, которую он любил, вышла замуж за другого. Сначала он хотел сочинить пьесу, но постепенно эта история обрела иную форму, так что ему пришлось начать все заново. Он решил написать киносценарий. В театре ему с самых первых дней пришлось работать с писателями, предлагать изменения, перерабатывать целые сцены, добавлять новые сюжетные линии, но одно дело — работать над чужим сочинением и совсем другое — сидеть над листом чистой бумаги, в который только ты способен вдохнуть жизнь.

Два раза приезжала к нему на субботу и воскресенье Констанс, все же остальное время он провел один, просиживая долгие часы в гостинице за письменным столом, гуляя по пляжу и по набережной, обедая в ресторане, где он никогда не искал компании.

Он рассказал Констанс о своей работе. Та не высказала ни одобрения, ни неодобрения. Он не показывал ей написанного. Даже после двух месяцев труда показать было, в сущности, еще нечего — разрозненные сцены, голые мысли, наброски последовательного ряда кадров, заметки по отдельным ролям.

К концу второго месяца он понял, что рассказать историю о старике и молоденькой девушке — это еще не все. Не все, потому что в этой истории не остается места для него, Джесса Крейга. Не Джесса Крейга во плоти, не обстоятельств, которые заставили его сидеть изо дня в день за столом в тихом гостиничном номере, а его убеждений, его характера, его надежд, его суждений о времени, в которое он жил. Без этого все, что бы он в конце концов ни создал, окажется незавершенным, бесполезным.

Тогда он придумал несколько новых действующих лиц, новых любовных пар, которых поселил на лето в большом доме на северном побережье Лонг-Айленда, где и должно было развернуться действие фильма. Он не хотел, чтобы местом действия была Нормандия, потому что плохо знал ее. А Лонг-Айленд знал хорошо. В число персонажей он включил также девятнадцатилетнего внука, одержимого первой любовью к неразборчивой девице на три-четыре года старше его. Обогащенный опытом более поздних лет, он добавил в сценарий сорокалетних мужа и жену, для которых супружеская верность — устаревшее понятие.

Опираясь на знания, накопленные в процессе чтения и обработки чужих пьес и сценариев, используя собственные наблюдения над друзьями, врагами, знакомыми, он старался показать своих героев в естественной драматической взаимосвязи так, чтобы к концу фильма они, без видимого авторского участия, своими словами и поступками раскрыли перед зрителем его, Джесса Крейга, представление о том, что значит для американцев второй половины двадцатого века — молодого мужчины и молодой женщины, мужчины и женщины средних лет и старика, стоящего на пороге смерти, — что значит для них любовь со всеми интригами, компромиссами и унижениями, на которые человека толкают деньги, моральные принципы, власть, положение, принадлежность к определенному классу, красота и отсутствие красоты, честь и бесчестие, иллюзии и разочарования.

Два месяца спустя в городке стало многолюднее, и он решил, что пора уезжать. Дорога на север, в Париж, была дальняя. Сидя за рулем, он раздумывал о работе, проделанной за эти два месяца, и пришел к выводу: счастье, если он закончит сценарий хотя бы через год. Если вообще когда-нибудь закончит.

Сценарий отнял у него полных двенадцать месяцев. Крейг писал его по частям то в Париже, то в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде. Всякий раз, когда он достигал точки, с которой никак не мог сдвинуться, он складывал вещи и, словно его преследовали, мчался куда глаза глядят. Но за все это время он ни разу не заснул за рулем.

Даже закончив рукопись, он никому ее не показывал.

Ему, решавшему судьбу произведений сотен других авторов, невыносимо было даже думать о том, что кто-то посторонний прочтет его писания. А посторонним он считал любого читателя. Посылая рукопись машинистке, он не поставил на титульном листе имени автора. Только надпись: «Собственность Джесса Крейга». Джесса Крейга, когда-то считавшегося вундеркиндом Бродвея и Голливуда и тонким ценителем театра и кино. Джесса Крейга, который не знает, достойны ли плоды его годичного труда чьего-нибудь двухчасового внимания; и который боится услышать «да» или «нет».

Когда он, собираясь лететь в Канн, укладывал в чемодан шесть экземпляров сценария под названием «Три горизонта», имя автора на титульном листе все еще не значилось.

Зазвонил телефон. Он ошалело тряхнул головой, точно его вдруг пробудили от тяжелого сна. Опять ему пришлось вспоминать, где он находится и где стоит телефон. «Я в своем номере в отеле „Карлтон“, а телефон на столике, по ту сторону кресла». Телефон опять зазвонил. Он взглянул на часы: тридцать пять минут второго. Он помедлил, думая, надо ли брать трубку. Ему не хотелось больше слушать бессвязное бормотание из Америки. Но он все же решил взять.

— Крейг слушает.

— Привет, Джесс. — Это был Мэрфи. — Надеюсь, я не разбудил тебя.

— Нет, не разбудил.

— Только что прочел твой сценарий.

— Ну как?

— Этот парень Харт умеет писать. Только слишком уж он насмотрелся старых французских фильмов. Кому, черт возьми, нужен восьмидесятидвухлетний старик? Ничего из этого не получится, Джесс. Брось. Не советую никому и показывать. Поверь, что это тебе только повредит. Откажись от прав на рукопись и забудь про нее. Лучше я устрою тебе тот греческий фильм. А там, глядишь, подвернется что-нибудь и получше.

— Спасибо, что прочел, Мэрф, — сказал Крейг. — Завтра я тебе позвоню.

Он положил трубку и долго смотрел на телефон, потом вернулся к письменному столу, за которым только что сидел. Посмотрел на вопросник, присланный Гейл Маккиннон, и еще раз прочел первый вопрос: «Почему вы в Канне?» Он усмехнулся, взял со стола листки и, разорвав их на мелкие кусочки, бросил в корзину. Снял с себя свитер, надел пиджак и вышел. Взял такси и поехал в казино, где бар не закрывался всю ночь. Купил себе фишек, подсел к столу, за которым играли в chemin de fer[21] и заказал двойную порцию виски. Он пил и играл до шести утра и выиграл тридцать тысяч франков, то есть почти шесть тысяч долларов. Большая часть денег перешла к нему от тех двух англичан, которых он видел вечером в ресторане, где был Пикассо. Йену Уодли не повезло — он не прогуливался по бульвару Круазетт, когда Крейг, окутанный предрассветной мглой, возвращался, почти не шатаясь, в свой отель. В тот час Уодли получил бы пять тысяч долларов, нужные ему для поездки в Мадрид.

9

Полицейские с электрическими фонариками в руках указывали автомобилям дорогу к открытой площадке, где уже стояло много машин. Было сыро и холодно. Крейг выключил зажигание, открыл дверцу и ступил на траву. Под ногами хлюпала вода. Выбравшись на дорожку, он зашагал к большому, похожему на замок дому, откуда доносились звуки оркестра. Дом стоял на холме за Мужэном и возвышался, точно маленькая крепость, над окружающей местностью.

Он пожалел, что Энн еще не приехала. Ей было бы приятно пройтись вот так вместе с отцом под звуки французской песенки, в сопровождении полицейских, которые охотно освещают вам дорогу под старыми темными деревьями, радуясь, что им не надо швырять бомбы со слезоточивым газом перед зданием правительства. Телеграмма Энн лежала у него в кармане. Он был несколько удивлен — она все же решила сначала навестить в Женеве мать и только на следующий день приехать в Канн.

Уолтер Клейн, хозяин, встречал гостей. Он арендовал этот дом на один месяц, выбрав его потому, что он достаточно велик для балов. Клейн был крепкий, коренастый человек с моложавым и обманчиво беспечным лицом. В последние годы многие посреднические фирмы прекращали существование и сливались с другими фирмами; одну из таких распадающихся организаций Клейн своевременно оставил, уведя за собой ряд известных актеров и режиссеров, так что, пока другие посреднические фирмы и компании горели, он ловко приспосабливался к новым условиям. Это позволило ему сохранить за собой значительную долю участия в фильмах, готовившихся или снятых в Америке и Англии; во всех ключевых точках у него были клиенты или должники, чьи картины он либо финансировал, либо распространял. В то время как другие впадали в панику, он говорил: «Ребята, дела у нас идут лучше, чем когда-либо». В отличие от Мэрфи, разбогатевшего в менее трудные времена и высокомерно державшегося в течение этих двух недель в стороне от фестивальной нервозности, Клейн не чурался людей. Его всегда можно было увидеть сосредоточенно беседующим где-нибудь в уголке с продюсерами, режиссерами, актерами и обсуждающим всевозможные финансовые сделки, что-то обещающим, что-то подписывающим. Себе в помощники он выбрал спокойных, представительных молодых людей, не избалованных легкой жизнью в старые времена, алчных и честолюбивых, как их хозяин, и умевших, подобно хозяину, под внешним обаянием скрывать свои хищные повадки.

Некоторое время назад Клейн встретил Крейга в Нью-Йорке и полушутя спросил: «Джесс, когда же вы оставите этого старого динозавра Мэрфи и заглянете ко мне в контору?» — «Наверно, никогда, Уолт, — ответил Крейг. — Наша дружба скреплена кровью». Клейн засмеялся. «Ваша верность делает вам честь, Джесс. Только жаль, что давно я уже не встречаю вашего имени на серебристом экране. Если все же решите заняться настоящим делом, заходите».

Клейн стоял в мраморном холле и разговаривал с кем-то из только что прибывших гостей. На нем был черный бархатный пиджак, рубашка в оборочках и ярко-красный галстук-бабочка. Рядом с ним стояла, заметно волнуясь, женщина, ведавшая в его фирме отделом рекламы и информации. Это она рассылала приглашения на прием. Вид Крейга, одетого в синий фланелевый спортивный костюм, ей явно не понравился. Многие гости, хотя и не все, пришли в вечерних костюмах, и по лицу этой женщины Крейг понял, что в его небрежении к одежде она усматривает некоторую нарочитость.

Клейн крепко пожал ему руку и улыбнулся.

— А вот и наша знаменитость. Я боялся, что вы не придете. — Он не объяснил, почему боялся, что Крейг не придет, и представил его гостям, с которыми только что разговаривал. — Тонио Корелли. Вы его, конечно, знаете, Джесс? — Только визуально. — Корелли был тот самый молодой красавец — итальянский актер, которого Крейг видел у плавательного бассейна отеля «На мысу». На нем был великолепный черный смокинг от дорогого портного. Они обменялись рукопожатием.

— Может, вы познакомите его со своими дамами, carino?[22] — предложил Клейн. — Я не разобрал ваших имен, душеньки, — добавил он извиняющимся тоном.

— Это Николь, — сказал Корелли, — а это Айрин.

Николь и Айрин покорно улыбнулись. Такие же хорошенькие, загорелые и стройные, каких Крейг видел с Корелли у бассейна, только это были уже не те девушки, а другие. «У него каждая пара подобрана под стать, — подумал Крейг, — и каждой — свое время». Он чувствовал, что завидует. Да и кто не позавидует?

— Дорогая, — сказал Клейн, обращаясь к своей помощнице, — проводите их в дом и дайте чего-нибудь выпить. Захочется танцевать, — обратился он к девушкам, — смотрите не простудитесь. Оркестр играет на открытом воздухе. Погода мне не подвластна, и вот — зима к нам вернулась. Веселый месяц май.

Трио, сопровождаемое помощницей Клейна, грациозно удалилось.

— Все, что требуется, — это родиться итальянцем, — с улыбкой сказал Клейн.

— Пожалуй, — сказал Крейг. — Только вы и так неплохо живете. — Он показал на роскошное убранство дома, за аренду которого на один месяц, как он слышал, с Клейна взяли пять тысяч долларов.

— Да я не жалуюсь. Плыву себе по течению, — сказал, ухмыляясь, Клейн. Он не скрывал, что гордится своим богатством. — Берлога довольно уютная. Ну вот, Джесс, мы и снова встретились. Я очень рад. Как дела?

— Прекрасно, — ответил Крейг. — Просто прекрасно.

— Я пригласил Мэрфи и его фрау, — сказал Клейн, — но они, поблагодарив, отказались. С мелкой сошкой не знаются.

— Они отдыхать сюда приехали, — солгал за своего друга Крейг. — Предупреждали меня, что всю эту неделю будут рано ложиться спать.

— Великий был человек этот Мэрфи. В свое время. Вы, конечно, с ним еще не порвали?

— Конечно.

— Я уже как-то говорил, что ваша верность делает вам честь. Вы с ним сейчас чем-нибудь связаны? — Клейн задал этот вопрос как бы невзначай, глядя в сторону, на гостей, проходивших под аркой в большую гостиную.

— Насколько я знаю, нет, — ответил Крейг.

— А у вас у самого есть какие-нибудь планы? — Клейн повернулся к Крейгу.

Крейг помолчал.

— Возможно. — Он никому еще, кроме Констанс и Мэрфи, не говорил, что у него зародилась мысль о новой картине. Но Мэрфи ясно — более чем ясно — определил свою позицию. Так что слово «возможно» Крейг обронил не случайно. Из тех, кто приехал на фестиваль, самым полезным мог быть Клейн с его энергией и обширными связями. — Есть у меня одна идейка.

— Вот это новость! — Восторг, прозвучавший в голосе Клейна, казался почти естественным. — Слишком уж надолго вы оторвались от дел, Джесс. Если вам нужна будет помощь, вы ведь знаете, к кому за ней обратиться? — Клейн ласково коснулся его плеча. — Для друга ничего не жалко. Мы сейчас такие дела делаем, что даже у меня голова кружится.

— Слыхал. Может быть, я позвоню вам на этих днях, тогда поговорим.

Вот уж обиделся бы Мэрфи, услышав это обещание. Он гордился своей проницательностью и сердился, если его клиенты или друзья не слушались его совета. К Клейну он относился с презрением: «Этот несчастный маленький пройдоха, — говорил он о нем, — через три года от него и следа не останется». Но Мэрфи теперь не делает ничего такого, от чего кружилась бы голова.

— Здесь в саду есть плавательный бассейн, — сказал Клейн. — Приходите в любое время. Даже без предварительного звонка. В этом доме вам всегда будут рады. — Клейн снова ласково потрепал Крейга по плечу и повернулся к вновь прибывшим гостям. А Крейг отправился в гостиную.

Там было полно народу: в сад, где играл оркестр, из-за холода никто не хотел идти. Крейгу пришлось несколько раз извиниться, прежде чем он протиснулся к бару между креслами и диванами, вокруг которых теснились гости. Он попросил шампанского. Возвращаться в Канн надо было в машине, и если весь вечер пить виски, то ехать потом по темным извилистым дорогам между холмами рискованно.

Корелли и две его девицы стояли у бара.

— Лучше бы нам сегодня пойти к французам, — сказала одна из них, судя по выговору — англичанка. — Здесь одни старики. Средний возраст — сорок пять.

Корелли улыбнулся, осветив зал блеском своих зубов. Крейг отвернулся от бара и стал смотреть на публику. Вот Натали Сорель сидит в дальнем углу и увлеченно беседует о чем-то с мужчиной, присевшим на подлокотник ее кресла. Крейг знал, что она близорука, поэтому на расстоянии не увидит его. Но сам-то он видит достаточно хорошо, и, что бы там ни говорила английская девушка, никак не назовешь Натали Сорель старухой.

— Мне рассказывали, что каннские балы не такие, — продолжала англичанка. — Буйные. Бьют посуду, пляшут голышом на столах и устраивают оргии в плавательных бассейнах. Римская империя периода упадка.

— Так было в прежние времена, cara,[23] — сказал Корелли. Он говорил с сильным акцентом. Крейг видел его в нескольких английских фильмах и теперь понял, что Корелли озвучивают другие актеры. Не исключено, что у него и зубы не свои. От этой мысли ему стало легче.

— Да уж буйство — дальше некуда! Как на чаепитии у священника, — сказала девушка. — Может быть, сделаем реверанс и исчезнем?

— Это невежливо, carissima, — возразил Корелли. — Кроме того, здесь полно влиятельных людей, которых молодые актеры не должны обижать.

— Как это скучно, милый.

Крейг окинул гостиную взглядом, высматривая друзей, врагов, нейтралов. Кроме Натали, здесь была французская актриса Люсьен Дюллен; она расположилась в самом центре зала — словно безошибочный инстинкт довел ее именно до этого места, — в кругу постоянно сменявшегося почетного караула молодых людей. Красивейшая из женщин, каких Крейг когда-либо встречал. На ней простое открытое белое платье, волосы, стянутые на затылке тугим узлом, выгодно подчеркивали тонкие черты лица и изящные длинные линии шеи, нисходящие к прелестным плечам. Неплохая актриса, но для женщины с ее внешностью этого мало. Она должна быть второй Гарбо. Крейг не был с ней знаком и не хотел знакомиться, но ему доставляло огромное удовольствие смотреть на нее.

Вон огромный толстый англичанин. Молодой еще, ему чуть больше тридцати. Его, как и Корелли, сопровождают две молодые женщины. Истерически смеются какой-то его шутке. Крейгу показывали этого англичанина на пляже. Он банкир. Рассказывали, будто всего месяц назад в своем собственном банке в Лондоне он лично вручил Уолту Клейну чек на три с половиной миллиона долларов. Теперь понятно, почему эти две дамочки вьются около него и почему так смеются его остротам.

Возле камина Брюс Томас разговаривает с тучным лысым мужчиной. В нем Крейг узнал Хеннесси, режиссера фильма, намеченного к показу на фестивале в конце недели. Томас снял картину, которая уже полгода идет на экранах Нью-Йорка, а фильм Хеннесси, его первый боевик, пользуется небывалым успехом в кинотеатре на Третьей авеню. На фестивале ему уже сейчас прочат премию.

Йен Уодли — он так и не уехал в Мадрид — стоит и беседует с Элиотом Стейнхардтом и каким-то еще человеком — статным мужчиной в темном костюме, с бронзовым от загара лицом и копной черных с проседью волос. Человек этот показался Крейгу знакомым, но он никак не мог вспомнить его имени. Уодли выпирает из своего смокинга — сразу видно, что он покупал его в лучшие, и более молодые годы. Он еще не пьян, но раскраснелся и говорит быстро. Элиот Стейнхардт благосклонно слушает, губы его изогнулись в легкой усмешке. Ему около шестидесяти пяти лет, он небольшого роста, насмешливый, с резкими, лисьими чертами лица и ехидными глазами. У него на счету десятка два фильмов, имевших огромный успех еще в середине тридцатых годов, и, хотя нынешние критики высокомерно называют его старомодным, он спокойно продолжает выпускать один боевик за другим, как будто успех сделал его неуязвимым для поношений и смерти. Крейг относился к нему с симпатией и уважением. Если бы не присутствие Уодли, он подошел бы к нему и поздоровался. «Подойду после, когда он будет один».

На большом диване сидит Мэррей Слоун, критик, пишущий для рекламной киногазеты. Как ни странно, придерживается авангардистских взглядов. Волнуется, только когда сидит в темном просмотровом зале. Сейчас он беседует с каким-то незнакомцем. Круглолицый, коричневый от загара, улыбчивый, Слоун так влюблен в свою профессию, что порвал (он сам признался в этом Крейгу) с женщиной, с которой сошелся на Венецианском фестивале, из-за того, что она не слишком ценила талант Бунюэля.

«Что ж, — подумал Крейг, оглядывая зал. — Не знаю, умна или не умна эта английская красотка, но она права в том отношении, что ничто на этом балу не говорит об упадке. Богатая, пристойная, приятная публика. Какие бы встречные течения ни сталкивались в этом зале, какие бы пороки ни скрывались под элегантными нарядами, все тщательно прикрыто. Любимые и нелюбимые, состоятельные и несостоятельные — все соблюдают вечернее перемирие. Честолюбие вежливо соседствует с безысходностью.

В старое время в Голливуде званые вечера были не такие. Те, кто зарабатывал по пять тысяч долларов в неделю, не приглашали к себе тех, кто зарабатывал меньше. Нувориши, поднявшиеся из пепла старого общества. Движение пролетариата к „Моэту“, „Шандону“ и к блюду с икрой».

Он заметил, что статный мужчина, разговаривавший с Уодли и Элиотом Стейнхардтом, посмотрел в его сторону, улыбнулся, помахал рукой и пошел к нему. Крейг на всякий случай улыбнулся в ответ, стараясь вспомнить, где же он встречал этого человека и как его зовут.

— Здравствуй, Джесс, — сказал тот, протягивая руку.

— Привет, Дэвид, — ответил Крейг. Они обменялись рукопожатием. — Хочешь верь, хочешь нет, а я тебя не сразу узнал.

Мужчина засмеялся.

— Это из-за шевелюры. Меня никто не узнает.

— Да и неудивительно, — сказал Крейг.

Дэвид Тейчмен, один из первых знакомых Крейга по Голливуду, в те годы был лыс.

— Это парик, — объяснил Тейчмен, самодовольно поглаживая себя по волосам. — В нем я выгляжу лет на двадцать моложе. Чтоб женщины любили. По второму кругу. Кстати, о женщинах: в Париже я ужинал с твоей приятельницей. Это она сказала мне, что ты здесь, и я решил разыскать тебя. Я приехал только сегодня утром и весь день играл в карты. Подружка у тебя — ого! Поздравляю.

— Спасибо, — сказал Крейг. — Ты не сердишься, когда люди спрашивают, зачем тебе понадобилась эта грива?

— Нисколько. Мне сделали на кумполе маленькую операцию, и док на память о себе оставил в нем две дырки. Так что пришлось их прикрыть. Что и говорить, хорошего в этой косметике мало, однако не пугать же мне, старику, малых детей и юных девиц. Наш парикмахерский цех расстарался как мог, выдали мне лучшую шевелюру. Единственное, что эта чертова студия создала стоящего за последние пять лет.

При упоминании студии Тейчмен крепко стиснул свои вставные зубы. Его уже более года тому назад отстранили от руководства ею, но он все еще говорил о студии как о своей вотчине. Двадцать пять лет он безнаказанно тиранствовал там, и примириться с мыслью, что это уже не его вотчина, было нелегко. Лысая голова придавала ему весьма внушительный вид, она чем-то напоминала пушечное ядро. Лицо мясистое, грубое — то ли римский император, то ли шкипер торговой шхуны, — с глубокими морщинами на дубленой коже, как у человека, который круглый год проводит с солдатами в походах или с матросами на палубе судна. Голос у него был под стать внешности — грубый и властный. В счастливую пору расцвета его студия выпускала фильмы изящные, грустно-комические — еще одна неожиданность в этом удивительном городе. В парике же он выглядел совсем иначе — ласковым, беззлобным, и голос его, как бы приспособившись к его новому облику, стал тихим и грустным.

Тейчмен огляделся вокруг и, тронув Крейга за рукав, сказал:

— Ой, Джесс, не нравится мне здесь. Будто стая стервятников на скелетах гигантов. Во что превратился нынче кинематограф, Джесс! Громадные старые скелеты с уцелевшими кусочками мяса и эти хищники, рвущие остатки. Что они снимают в погоне за Всемогущим Долларом? Варьете с голыми девками. Порнографию и кровопролитие. Ехали бы в Данию и смотрели бы все это там. И театр не лучше. Мерзость. Что такое сегодня Бродвей? Сводники, проститутки, торговцы наркотиками, фигляры. Я понимаю, почему ты от всего этого сбежал.

— Ты, как обычно, преувеличиваешь, Дэвид, — сказал Крейг. Он работал на студии Тейчмена в пятидесятые годы и еще тогда заметил в нем склонность к риторике, проявлявшуюся обычно, когда он хотел переспорить какого-нибудь умного оппонента. — И теперь делают неплохие картины, а на Бродвее и вне Бродвея есть немало способных молодых драматургов.

— Назови хотя бы одну. Одну хорошую картину.

— Почему одну, я две назову. И даже три, — весело сказал Крейг. — Причем их авторы здесь, в этом зале. Возьмем Стейнхардта, Томаса и вон того новенького, который разговаривает сейчас с Томасом, — Хеннесси.

— Стейнхардт не в счет, — возразил Тейчмен. — Он из старой гвардии. Скала, оставшаяся стоять после ухода ледника. Что касается этих двоих… — Тейчмен презрительно фыркнул. — Пустоцветы. Гении на час. Да, конечно, время от времени кто-то добивается успеха. Бывает. Они и сами не всегда могут понять, как это выходит: просыпаются и видят, что им счастье привалило. Я не об этом говорю, дружище, а о настоящем профессионализме. Чаплин, Форд, Стивенс, Уайлер, Капра, Хоукс, Уайлдер, ты, если угодно. Хотя ты, пожалуй, стоишь особняком, выпадаешь из ряда. Надеюсь, ты не в претензии.

— Не в претензии, — сказал Крейг. — Обо мне говорят кое-что и похуже.

— О нас о всех говорят. Живые мишени. Ну ладно, я наснимал много дряни. Готов это признать. Четыреста-пятьсот фильмов в год. Шедевры пачками не родятся, спору нет. Но пусть дрянь, пусть массовое производство — свою службу это все равно сослужило. Теперь к услугам крупных воротил — налаженный механизм; актеры, рабочие ателье. Декораторы, публика. Сыграло наше кино свою роль и в другим отношении: оно завоевало для Америки мир. Ты смотришь на меня как на помешанного, но это не так. Что бы ни говорили о нас разные модные критики-интеллектуалы, но и им было приятно сознавать, что нас любит все человечество, что мы его возлюбленные, его герои. Ты думаешь, мне из-за того стыдно, что я был причастен к этому делу? Ничего подобного. Я скажу тебе, из-за чего мне стыдно. Мне стыдно, что мы все это потеряли. И, если хочешь, я скажу тебе, когда именно это случилось. Даже если не хочешь — скажу. — Он ткнул Крейга пальцем в плечо. — В тот самый день, когда мы подчинились этим тупицам в Конгрессе, когда сказали: «Слушаюсь, сэр, мистер Конгрессмен, мистер ФБР-мен, я сделаю все, что угодно; вам не нравятся политические взгляды этого писателя, или поведение этой актрисы, или темы десятка моих будущих фильмов? Слушаюсь, сэр, ну разумеется, сэр, мы всех уволим, все отменим. Вы только мизинцем пошевелите, и я перережу горло своему собственному другу». До этого мы были счастливы, красавцы двадцатого века, мы острили, и весь мир смеялся нашим остротам, мы любили так, что весь мир завидовал нашему умению любить, мы закатывали пиры, на которых все хотели присутствовать. А после этого превратились в жалкую кучку хныкающих евреев и мечтали лишь о том, чтобы во время очередного погрома убили не нас, а соседа. Публика увлеклась телевидением — и правильно сделала. Телевизионщики по крайней мере не скрывают, что хотят продать тебе какой-нибудь товар.

— Дэвид, — сказал Крейг, — у тебя покраснело лицо.

— Еще бы. Успокой меня, Джесс, успокой. Мой доктор тебе спасибо скажет. Я жалею, что пришел сюда. Впрочем, нет. Я рад случаю поговорить с тобой. Я еще не конченый человек, каким бы конченым ни казался. У меня план один созревает — большое дело, — Тейчмен заговорщицки подмигнул. — Мне нужны талантливые люди. Старой формации. И дисциплины. Капитаны, а не капралы. Такие, как ты, например. Конни сказала, что у тебя есть какая-то идейка. Советовала поговорить с тобой. Или это болтовня?

— Не совсем, — ответил Крейг. — Есть кое-что.

— Да уж пора бы. Позвони мне утром. Потолкуем. Тут не в деньгах дело. Дэвид Тейчмен не из тех, кто делает второсортные фильмы. А теперь извини, Джесс, мне надо уходить. Трудно стало дышать, когда волнуюсь. Меня и доктор постоянно просит не волноваться. Не забудь, что я сказал. Утром. Я остановился в «Карлтоне». — Он пригладил свою роскошную седеющую шевелюру и зашагал прочь подчеркнуто твердой походкой.

Крейг посмотрел вслед одеревенелой, негнущейся фигуре, проталкивавшейся к выходу, и покачал головой. Приверженец дела, которое проиграно, историк эпохи распада. И все же он решил утром позвонить ему.

Крейг заметил, что мужчина, разговаривавший с Натали Сорель, встал и, взяв ее бокал, начал пробираться сквозь толпу к бару. Крейг решил воспользоваться этим и шагнул было в сторону Натали, но как раз в это время дверь из патио открылась и вошла Гейл Маккиннон вместе с каким-то низеньким, болезненного вида мужчиной, лицо которого показалось Крейгу знакомым. Лет за тридцать, редеющие спутанные волосы, под глазами нездоровые желтоватые мешки. Он был в смокинге, Гейл Маккиннон — в дешевом коротком, выше колен, ситцевом платье. Но на ней оно не выглядело дешевым. Она улыбнулась Крейгу, и уклониться от встречи с ней было уже нельзя. По необъяснимой причине ему не хотелось, чтобы она видела его беседующим с Натали Сорель. Они не виделись с тех пор, как расстались после ленча у Мэрфи, но это и не удивительно, поскольку он не вылезал из своего номера — лечился от простуды.

— Добрый вечер, мистер Крейг, — сказала Гейл Маккиннон. — Опять мы встретились!

— Да.

— Позвольте вам представить… — начала было она, повернувшись к своему спутнику.

— Мы уже знакомы, — объявил мужчина неприязненным тоном. — Давно. По Голливуду.

— Боюсь, что память изменяет мне, — сказал Крейг.

— Моя фамилия Рейнолдс.

— Ах да. — Крейг вспомнил фамилию, но не мог сказать, действительно ли он когда-нибудь встречался с этим человеком. Рейнолдс писал рецензии на кинофильмы для одной лос-анджелесской газеты. — Ну конечно. — Он протянул руку. Рейнолдс с видимой неохотой протянул ему свою.

— Пошли, Гейл, — сказал Рейнолдс. — Мне выпить хочется.

— Иди выпей, Джо, — сказала Гейл Маккиннон. — А я пока поговорю с мистером Крейгом.

Рейнолдс проворчал что-то и стал пробираться к бару.

— Что с ним? — спросил Крейг, озадаченный неприкрытой враждебностью Рейнолдса.

— Так, выпил лишнего.

— Эпитафия всем нам, — сказал Крейг и сделал глоток шампанского. — Чем он занимается так далеко от Лос-Анджелеса?

— Он уже два года представляет в Европе одно телеграфное агентство, — сказала девушка. — И очень мне помогает. — Крейгу показалось, что она как бы защищает Рейнолдса. Неужели у них роман? Он такой невзрачный, угрюмый. Но кто знает, в Канне от девушки всего можно ожидать. Теперь Крейг вспомнил, почему лицо этого человека показалось ему знакомым: это он подсел тогда на террасе отеля «Карлтон» к столику Гейл Маккиннон.

— Он помешан на кино, — продолжала девушка. — Помнит все картины, даже старые. Он для меня — кладезь информации. Видел все ваши фильмы…

— Возможно, поэтому он такой грубый, — сказал Крейг.

— Нет, что вы! Они ему нравятся. Некоторые из них.

Крейг засмеялся.

— Временами ваша молодость проявляется не только во внешности.

— Вон та дама машет вам рукой, — сказала девушка.

Крейг перевел взгляд туда, где сидела Натали Сорель. Та жестами подзывала его к себе. Все-таки разглядела его, несмотря на близорукость. Он поднял руку в знак приветствия.

— Это старая приятельница, — сказал он. — Прошу прошения…

— Вы получили вопросы, которые я оставила вам в отеле?

— Да.

— И что?

— Я порвал их.

— О, какой вы злой, — сказала девушка. — Таких злых людей я еще не встречала. Много слышала о вас плохого, но никто еще не говорил, что вы злой.

— Меняюсь с каждым днем, — ответил он. — Иногда даже быстрее.

— Джо Рейнолдс предупреждал меня насчет вас. Я не хотела вам этого говорить, но теперь уж все равно. У вас есть враги, мистер Крейг, и пусть это будет вам известно. Знаете, почему Рейнолдс так груб с вами?

— Не имею понятия. Я и видел-то этого человека всего один раз — в то утро, когда вы приходили ко мне.

— Возможно. Хотя он говорит, что вы встречались. И однажды вы кое-что про него сказали.

— Что именно?

— Он написал очень хвалебную рецензию на одну из ваших картин, а вы сказали: «Этот человек так плохо пишет. Я злюсь на него, даже когда он меня хвалит».

— Когда я это сказал?

— Восемь лет назад.

Крейг засмеялся.

— Ни одно живое существо так не обидчиво, как критик.

— Нельзя сказать, чтоб вы очень уж старались показать себя с приятной стороны, — сказала она. — Вам, пожалуй, надо идти. Как бы эта хорошенькая дамочка не вывихнула себе руку — так сильно она вам машет. — Гейл Маккиннон повернулась и начала бесцеремонна проталкиваться сквозь толпу к бару. Крейг заметил, что Рейнолдс наблюдает оттуда за ними.

«Вот как легко может человек возненавидеть тебя на всю жизнь. Из-за какой-то одной твоей фразы».

Он выбросил Рейнолдса из головы и подошел к Натали. Та встала ему навстречу. Светловолосая, голубоглазая, с роскошной фигурой и удивительно красивыми ногами, она была похожа на любовно сделанную куклу — такая розовая, изящная, не поверишь, что живая. Однако, несмотря на ее внешность и мягкий звонкий голосок, она была женщиной смелой, решительной и страстной.

— Уведи меня в другую комнату, Джесс, — сказала она, протягивая ему руку. — Этот ужасно скучный человек сейчас вернется. — Она говорила по-английски хорошо, с едва уловимым акцентом, и люди, не знавшие, что она родом из Венгрии, не могли определить, кто она по национальности. Так же свободно она владела немецким, французским и итальянским. Со дня их последней встречи она совсем не постарела. Расстались они, может быть, просто из-за случайного стечения обстоятельств, без взаимных обид. Ей надо было сниматься в двух фильмах в Англии. Ему — возвращаться в Америку. Этих картин, снятых в Англии, он не видел. Он слышал, что она сошлась с каким-то испанским графом. Ни Крейг, ни Натали не ждали друг от друга ничего, кроме ласк, — так по крайней мере казалось ему. Потому, наверно, они легко и расстались. Она ни разу не сказала, что любит его, — еще одна черта ее характера, которой он восхищался.

Она взяла его за руку, и они начали пробираться в библиотеку. На пальце у нее был большой бриллиантовый перстень. Крейг вспомнил, что прежде, когда они встречались, она закладывала свои драгоценности, да и он ссужал ее деньгами.

— А ты, как обычно, блистаешь, — сказал он.

— Если бы я знала, что здесь Люсьен Дюллен, то ни за что бы не пришла. Когда такие красавицы появляются среди более зрелых женщин, им надо мешки на голову надевать.

— Тебе-то нечего бояться. Ты еще постоишь за себя.

Они сели рядом на кожаный диван. Никого, кроме них, в комнате не было, шум званого вечера — музыка и голоса гостей сюда почти не проникали.

— Дай мне глоток твоего шампанского, — попросила она.

Он протянул ей свой бокал, и она сразу его осушила. Он вспомнил, что она всегда алчно пила и ела.

Она поставила бокал на столик и с укором посмотрела на него.

— Ты не позвонил мне, как я просила.

— Я поздно вернулся домой.

— Мне надо было поговорить с тобой, — сказала она. — А в тот вечер на коктейле было слишком много народу. Как ты живешь?

— Живу пока.

— Ничего о тебе не слышно. Я спрашивала.

— Прозябаю.

— Что-то непохоже на Джесса Крейга, каким я его знала.

— Слишком уж все деятельны. Если бы мы давали себе передышку каждый год месяцев на шесть, то всем было бы гораздо лучше. Вот я и слез пока с карусели.

— Мне тревожно, когда я о тебе думаю.

— И часто ты обо мне думаешь?

— Нет. — Она засмеялась. У нее были маленькие белые зубы и маленький розовый язычок. — Только когда дурь лезет в голову. — Она сильно сжала его руку. — Сколько времени прошло с тех пор — пять лет?

— Больше. Лет шесть или семь.

— Ой, как летит время. А ты неисправим.

— Как это понимать?

— Я видела, как ты разговаривал с юной красоткой. Что-то она все возле тебя околачивается.

— Она журналистка.

— Нынче все женщины опасны, — вздохнула Натали. — Даже журналистки.

— Это было бы неприлично, — возразил он. Поддразнивание Натали вызывало у него чувство неловкости. — Она же мне в дочери годится. Ну, а ты как? Где твой муж?

— Пока что он не муж. Все пытаюсь его оседлать.

— Ты же сказала в тот вечер, что выходишь замуж.

— Пока он не наденет мне обручальное кольцо, до тех пор не поверю. И тогда уж мне не надо будет вставать в пять утра, чтобы сделать прическу и привести в порядок лицо. Не надо будет выслушивать брань чересчур горячих режиссеров. Не надо любезничать с продюсерами.

— Я ведь тоже был продюсером, и ты любезничала со мной.

— Не потому, что ты был продюсером, милый. — Она снова сжала ему руку.

— Ну, ладно. Где же все-таки твой нареченный? Если бы я собирался на тебе жениться, то не пустил бы тебя одну в такое место в самый канун свадьбы.

— Но ведь ты и не собираешься на мне жениться, правда? — впервые за этот вечер она заговорила серьезно.

— Кажется, нет, — ответил он.

— Вот так же и другие. — Она вздохнула. — Ну что ж, повеселилась Натали. Пришло время стать паинькой. А может, согрешить напоследок, махнуть куда-нибудь, а? Может, та комната в Болье, с видом на море, сейчас не занята?

— Никогда еще не был в Болье, — сказал Крейг. Лицо его было бесстрастно.

— Какое совпадение. И я не была. Да и стоит ли туда ехать. Завтра он приезжает.

— Кто приезжает?

— Мой нареченный. Филип. Он хотел ехать вместе со мной, но в последнюю минуту пришлось задержаться в Нью-Йорке.

— Так он американец?

— Говорят, что из американцев получаются хорошие мужья.

— Вот уж не знаю, — сказал Крейг. — А чем он занимается?

— Зарабатывает деньги. Разве это не очаровательно?

— Очаровательно. Каким способом он зарабатывает деньги?

— Производит товары.

— Сколько ему лет?

Натали задумалась и высунула кончик языка. Он вспомнил эту ужимку.

— Только не ври, — предупредил он.

Она засмеялась.

— Ты проницательный. Как всегда. Скажем так: он старше тебя.

— На сколько?

— Значительно старше. — Она говорила тихо. — О тебе он ничего не знает.

— Надеюсь, что не знает. Объявлений в газетах мы, кажется, не давали. — Они действительно держали свою связь в тайне. В то время у нее был официальный любовник, который частично содержал ее, а Крейг старался избегать сцен ревности со стороны своей жены. — А что, если он про меня узнает? Или он думает, что женится на девственнице?

— Ну, это вряд ли. — На лице ее появилась грустная улыбка. — Но он не знает всего. — Она надула губы, как капризная девочка. — Даже половины не знает. Даже четверти.

— А кто знает все?

— Надеюсь никто, — ответила она.

— Скажи мне ради статистики: сколько их в соседней комнате?

Натали поморщилась.

— Пятеро. Устроит? — Он улыбнулся и покачал головой.

— Ну, тогда шестеро, — сказала она. — А что ты хочешь? Твоя маленькая Натали достаточно пожила в этом мире. Работать в кино — это все равно что годами торчать на каком-нибудь острове в компании все тех же отверженных. Женщине приходится приспосабливаться. Да и мужчинам тоже, мой друг. — Она прикоснулась кончиками пальцев к его губам.

— Nolo contendere,[24] — сказал Крейг.

Натали засмеялась, сверкнув маленькими белыми зубами.

— Удивительно, правда? Я никогда не врала тебе.

— А своему нареченному — будешь?

Она опять засмеялась.

— Ему-то я вряд ли буду говорить правду. — И серьезно добавила: — Он солидный гражданин. Очень консервативный. Баптист из Техаса. Такой пуританин, что даже ни разу еще не переспал со мной.

— О господи, — сказал Крейг.

— Именно: о господи. Когда он приедет сюда, мне придется делать вид, что мы с тобой почти не знакомы. Не удивляйся, если я при встрече буду называть тебя мистер Крейг. Если он узнает, что я из тех женщин, что проводят время с женатыми мужчинами, то не представляю, что он сделает.

— А что он может сделать в худшем случае?

— Может не жениться на мне. Будь осторожен, ладно, Джесс? — В голосе ее прозвучали умоляющие нотки — раньше он их никогда не слышал. Он вдруг подумал, что ей, наверное, уже за сорок.

— Если он что-нибудь и узнает, то, во всяком случае, не от меня, — сказал Крейг. — Но советую тебе поскорее увезти его из Канна.

— Он пробудет здесь всего несколько дней. Потом мы полетим в Венецию.

— Мы с тобой вдвоем были когда-нибудь в Венеции?

— А ты не помнишь?

— Нет.

— Значит, мы не были в Венеции. — Она подняла голову и улыбнулась. Мужчина, с которым она разговаривала в гостиной, стоял с двумя бокалами в руках в дверях библиотеки.

— Ах, вот вы где, — сказал он. — А я-то вас искал, искал.

Крейг встал, Натали нехотя представила их друг другу. Имя мужчины не было знакомо Крейгу. Маленькое, озабоченное, не застревающее в памяти лицо. «Наверно, из отдела проката какой-нибудь крупной кинокомпании», — решил про себя Крейг. Мужчина отдал Натали бокал и с важностью пожал Крейгу руку.

— Ну что ж, друзья, — сказал Крейг, — я вас, пожалуй, оставлю. Глядя на вас, я вспомнил, что тоже хочу выпить. — Он дружески коснулся плеча Натали, вышел из библиотеки и направился к бару, стараясь не попасться на глаза Йену Уодли.

В столовой, где была приготовлена выпивка, Крейг мельком увидел Гейл Маккиннон и Рейнолдса, дожидавшихся, когда их обслужат.

Мэррей Слоун — круглолицый, энергичный — стоял у стола и наблюдал за гостями. Он добродушно улыбался, но глаза его походили на маленькие темные компьютеры.

— Привет, Джесс, — сказал он. — Присоединяйтесь к прессе, пейте на дармовщинку.

— Здравствуйте, Мэррей. — Крейг попросил шампанского.

— Не по вас публика-то, Джесс? — Слоун неторопливо жевал взятый с подноса сандвич с огурцом.

— Трудно даже сказать, что это такое. То ли вавилонское столпотворение, то ли Ноев ковчег, а может, сборище мафии или бал в женской гимназии.

— Я скажу вам, что это такое, — сказал Слоун. — Это бал в Версале при дворе Людовика Шестнадцатого тринадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года, в ночь перед штурмом Бастилии.

Крейг засмеялся.

— Смейтесь, смейтесь. Но попомните мои слова. Вы видели фильм «Лед», что показывали в режиссерском зале?

— Да, — ответил Крейг. Эту картину снимала группа молодых революционеров, снимала всерьез, а речь там шла о вооруженном восстании, которое должно произойти в ближайшем будущем в Нью-Йорке. Ужасающие сцены кастрации, убийства представителей власти, уличные драки, бомбежки. Все эпизоды сняты в стиле cinéma vérité,[25] что всегда производит сильное впечатление.

— И что вы о нем думаете? — с вызовом спросил Слоун.

— Самому-то мне трудно судить. Не знаю, несколько это соответствует истине. Ребята такого сорта мне незнакомы. Допускаю, что это — всего лишь плод их фантазии.

— Нет, это не пустая фантазия. Именно так и случится в Америке. Скоро. — Слоун показал рукой на толпу гостей. — А все эти жирные коты окажутся в повозках для осужденных на казнь.

— А где вы окажетесь, Мэррей?

— Тоже на свалке, — угрюмо сказал Слоун. — Для этих ребят мы все на одно лицо.

К бару подошел Уолтер Клейн.

— Привет, друзья. Ну как, довольны вечером?

Крейг промолчал, предоставив Слоуну ответить на этот вопрос.

— Очень приятный вечер, — вежливо, как подобает гостю, сказал Слоун.

— А вы, Джесс?

— Огромное получаю удовольствие.

— Да, вечерок неплохой, — самодовольно сказал Клейн. — Удачное сочетание красоты, таланта и шулерства. — Он засмеялся. — Взгляните вон на тех двоих. — Он показал на Хеннесси и Томаса, оживленно разговаривавших у камина. — Видите, как увлеклись, никого не замечают вокруг. Оба — мои клиенты.

— Ну разумеется, — кивнул Крейг и взял у официанта бокал с шампанским.

— Пойдите поболтайте с этими гениями, — предложил Клейн. Его неизменным правилом было знакомить друг с другом всех и каждого. Он и своих помощников учил не пренебрегать никакими знакомствами. — И вы, Мэррей.

— Нет, я останусь на своем посту, — сказал Слоун. — У бара.

— Вы не хотите познакомиться с ними? — удивился Клейн.

— Нет. Я собираюсь критиковать их фильмы и не хочу подпадать под влияние ложного чувства дружбы.

— Разве вы уже видели их фильмы?

— Нет, — ответил Слоун, — но я знаю их манеру.

— Подумать только, какой честный человек! — насмешливо воскликнул Клейн. — Пошли, Джесс. — Он взял Крейга под руку и повел к камину.

Крейг пожал руку Хеннесси и извинился перед Томасом за то, что не позвонил ему. Томас был худой, кроткий на вид человек, известный своей требовательностью и упорством на съемочной площадке.

— Что вы тут обсуждаете? — спросил Клейн. — Сравниваете свои доходы?

— Льем слезы друг другу в пиво, — сказал Хеннесси.

— По какому поводу?

— По поводу коррупции в низших слоях общества, — сказал Хеннесси. — И по поводу того, как трудно оставаться честным в нечестном мире.

— Хеннесси еще новичок в этом деле, — сказал Томас. — Никак не может смириться с тем, что ему пришлось давать взятки шерифу и его помощнику, когда он вел съемки в каком-то техасском городишке.

— Я не против того, чтобы отблагодарить человека, — возразил Хеннесси. — Я только хочу, чтобы соблюдались хоть какие-то приличия. Хотя бы для порядка признали, что нехорошо подкупать представителей власти. А ведь они что: расселись у меня в номере, пьют мое виски и заявляют: «Каждому по три тысячи, иначе не трудись и камеру открывать». — Он печально покачал головой. — И никаких там подходов, что, мол, такая большая и богатая компания, как твоя, могла бы сделать небольшое пожертвование в Фонд помощи полицейским и т. д. Куда там. Выкладывай, мистер, денежки, и все тут. Легко ли парню, бывшему когда-то первым учеником в воскресной школе, отдавать шесть тысяч долларов наличными двум полицейским, которые пришли к нему в номер мотеля, а потом проводить эту сумму по статье побочных расходов?

— Вы еще дешево отделались, — сказал Клейн. Он был практичный человек. — Так что не жалуйтесь.

— А потом, — продолжал Хеннесси, — у них еще хватило нахальства арестовать главного героя за курение марихуаны. Ушло еще две тысячи долларов на то, чтобы освободить его. Верно сказал вице-президент, что нашей стране нужны закон и порядок.

— Не забывайте, что сейчас вы во Франции, — сказал Клейн.

— Что ж, что во Франции. Я работаю в кино, а это главное. Меня бесит, когда я подумаю, какую уйму денег надо потратить, прежде чем увидишь на экране свой фильм.

— Как нажито, так и прожито, — сказал Клейн. Легко говорить так человеку, который только что получил чек на три с половиной миллиона долларов.

— С осени я буду руководить семинаром по искусству кино в Калифорнийском университете, — сказал Хеннесси. Слово «кино» он произнес насмешливым тоном. — Все, что я здесь сказал, войдет в мою первую лекцию. Слушайте, Крейг, не хотите ли выступить в качестве моего гостя на семинаре и рассказать ребятам о том, что происходит в восхитительном мире целлулоида?

— Я могу отпугнуть их от кино на всю жизнь, — сказал Крейг.

— Вот и отлично, — улыбнулся Хеннесси. — По крайней мере поменьше будет конкурентов. Но я серьезно говорю. Вам действительно есть о чем рассказать.

— Если будет время и если я буду в Штатах…

— Где я вас найду?

— Через меня, — быстро вмешался Клейн. — Мы уже разговаривали с Джессом о том, что он, возможно, скоро вернется в кинематограф, и тогда я буду знать, где найти его.

«А Клейн, пожалуй, не очень-то врет, — подумал Крейг. — Он просто ускоряет события для своей и, может быть, моей выгоды».

Оба режиссера бросили на Крейга пытливый взгляд. Томас спросил:

— Что-нибудь конкретное, Джесс? Или вы не хотите сказать?

— Предпочел бы пока не говорить. Да и реального ничего еще нет. — «Только мечта, как у Мэрфи», — подумал он.

В дверях произошло небольшое замешательство, и в гостиную вошли Фрэнк Гарленд с женой и еще какая-то супружеская пара. Гарленд снимался в главной роли в одном из первых фильмов Крейга. Несколькими годами старше Крейга, но выглядит молодо — лет на тридцать пять, не больше. Темные волосы, высокий рост, атлетическое сложение, красивое волевое лицо. Отличный актер и предприимчивый деловой человек, он основал собственную компанию, которая выпускает не только его фильмы, но и чужие. Пышущий здоровьем, веселый, открытый человек и муж хорошенькой жены, с которой живет уже больше двадцати лет. В фильме Крейга он был великолепен. Когда-то они дружили, но сегодня Крейгу не хотелось с ним встречаться — неприятны ему были и это удивительное здоровье, и это здравомыслие, и постоянное везение, и неподдельная, щедрая доброта.

— Я вас покидаю, друзья, — сказал он Клейну и режиссерам. — Пойду подышу свежим воздухом. — Он вышел в патио и направился по мокрой лужайке к освещенному плавательному бассейну. Оркестр играл «В ясный день».

Крейг посмотрел на прозрачную воду. Бассейн подогревали, и над водой стлался легкий туман. Оргии в плавательном бассейне, вспомнил он слова англичанки. Не сегодня, Николь.

— Привет, Джесс, — услышал он чей-то голос. Крейг обернулся. Из тени кустов, с другого конца бассейна, к нему направлялся какой-то человек. Когда человек подошел ближе, Крейг узнал его. Это был Сидней Грин. Крейгу пришло в голову, что Грин ищет уединения в этом холодном мокром саду по той же причине, что и он. Проигравшие, пожалуйте вон. Скоро и Йен Уодли сюда явится.

— Здравствуй, Сид. Что ты тут делаешь?

— Душновато там стало для моих сосудов. — Голос у Грина был печальный, тихий — голос человека, привыкшего к тому, что его постоянно третируют. — Вышел вот и помочился на дорогую зеленую лужайку Уолтера Клейна. Каждый находит удовлетворение в том, что ему доступно. — Он тихо засмеялся и попросил извиняющимся тоном: — Только не говори Уолту, ладно? Пусть не подумает, что я неблагодарный. Он оказал мне честь, пригласив меня. Вместе со всеми этими людьми. Солидная публика, много богачей. — Грин медленно покачал головой, как бы подчеркивая свое уважение к могуществу тех, кто собрался в этот вечер у Уолта Клейна. — Знаешь, Джесс, среди них есть люди, которым достаточно пальцем шевельнуть, и завтра же начнут снимать любой фильм, даже если он обойдется в десять миллионов долларов. Выглядят они так же, как я, может быть, даже хуже, носят такие же смокинги — допускаю, что наши костюмы и шьет-то один и тот же портной, — но, господи, какая между нами разница! Ну, а ты как, Джесс? О тебе тут разговоры ходят, все гадают, зачем ты приехал. Говорят, у тебя сценарий готов и ты приехал сюда заключать контракт.

— Пока еще нет ничего определенного, — сказал Крейг. С точки зрения Мэрфи все уже достаточно определенно, но говорить об этом Грину не было никакого расчета.

— Я видел, ты разговаривал с Дэвидом Тейчменом, — сказал Грин. — В свое время он кое-что значил, верно?

— Безусловно.

— Конченый человек.

Крейг не любил этого выражения.

— А я не очень в этом уверен.

— Он не выпустит больше ни одной картины. — Грин произнес эти слова тоном приговора.

— У него, Сид, могут быть планы, в которые он тебя не посвящал.

— Если думаешь сотрудничать с ним, то напрасно. Он умрет еще до конца этого года.

— Что ты болтаешь? — резко спросил Крейг.

— Я думал, что все знают, — сказал Грин. — У него в мозгу опухоль. Его мой двоюродный брат оперировал. Странно, что он вообще еще ходит.

— Бедный старик, — покачал головой Крейг. — А еще сказал, что парик сделал его на двадцать лет моложе.

— Я не стал бы уж очень его жалеть. Он достаточно пожил, и неплохо. Дай бог мне прожить такую жизнь, пусть даже и с опухолью напоследок. По крайней мере все его хлопоты будут позади. А как ты, Джесс? — С мертвыми и умирающими в арендованном саду Уолтера Клейна было покончено. — Возвращаешься в кино?

— Все может быть.

— Когда окончательно решишь, не забудь про меня. Ладно, Джесс?

— Конечно.

— Меня, как режиссера, недооценивают. Сильно недооценивают, — убежденно заговорил Грин. — И не я один так считаю. Я там встретил одного журналиста из «Кайе дю синема». Он познакомился со мной специально для того, чтобы сказать, что, по его мнению, моя последняя картина, снятая для фирмы «Колумбия», — шедевр. Тебе не довелось ее посмотреть?

— К сожалению, нет, — ответил Крейг. — Редко я стал ходить в кино.

— «Фанфара и барабаны», — сказал Грин. — Так она называлась. Ты уверен, что не видел?

— Абсолютно.

— Если хочешь, я познакомлю тебя с этим парнем. Ну, с тем, из «Кайе дю синема». Он очень неглуп. Большинство тех, кто пришел сюда сегодня, вызывает у него только презрение. Презрение.

— Как-нибудь в другой раз, Сид. Сегодня я хочу пораньше уехать.

— Ну, тогда скажешь. У меня есть его адрес. Вот незадача, — с грустью продолжал он. — А я-то думал, что этот год в Канне будет для меня счастливым. У меня ведь уже было соглашение с «Апекс энд Истерн» на две картины с правом выбора или замены. Это — одно из крупных, известных объединений. Три месяца назад казалось, что фирма процветает. Я думал, что у меня все в порядке. Снял новую квартиру в Шестнадцатом округе, и теперь там делают boiserie.[26] Это обошлось мне в пятнадцать тысяч долларов, которых я еще не заплатил. К тому же мы с женой решили, что можем позволить себе второго ребенка, и в декабре она рожает. И вдруг — все к черту. «Апекс энд Истерн» обанкротилась, и теперь я даже апельсинового сока не могу выпить за завтраком. Если в течение ближайших двух недель я не получу в Канне контракта, то считай, что Сиднею Грину конец.

— Что-нибудь да подвернется, — сказал Крейг.

— Надеюсь. Очень надеюсь.

Когда Крейг уходил, Грин все еще понуро стоял у бассейна и глядел на туман, поднимавшийся от подогретой зеленой воды. Входя в дом, Крейг думал: что по крайней мере не должен пятнадцать тысяч долларов за boiserie, и моя жена не беременна.

Весь остаток вечера он пил. Разговаривал со множеством людей, но к тому времени, когда почувствовал, что пора возвращаться к себе в отель, уже ничего не помнил. Помнил только, что хотел взять с собой Натали Сорель, но не нашел ее и что обещал Уолту Клейну показать свою рукопись, и тот сказал, что утром пришлет за ней в отель одного из своих помощников.

Он стоял у бара и допивал свой последний бокал, когда увидел в дверях гостиной запыхавшуюся Гейл Маккиннон в плаще, накинутом на плечи. Он не заметил, когда она уходила. Она постояла немного, оглядывая комнату, и, увидев Крейга, подошла к нему.

— Я так и думала, что вы еще здесь.

— Выпьем на сон грядущий. — Шампанское размягчило его.

— Мне нужна помощь, — сказала она. — Надо отвезти Джо Рейнолдса домой. Он сильно расшибся. И пьяный, Упал с лестницы.

— С хорошим человеком этого бы не случилось, — весело сказал Крейг. — Выпьем.

— Полицейский не дает ему сесть за руль, — сказала Гейл.

— Коварный. Коварная французская полиция. Ищейки закона. Выпьем за благородную жандармерию Приморских Альп.

— Вы тоже пьяны? — резко спросила она.

— Не особенно. А вы? Почему вы сами не отвезете вашего критика домой?

— У меня нет водительских прав.

— В этом есть что-то антиамериканское. Смотрите не проговоритесь какому-нибудь конгрессмену, если он вас спросит. Выпьем.

— Поехали, Джесс, — взмолилась она. Впервые — он обратил на это внимание — она назвала его по имени. — Поздно уже. Одна я не справлюсь. Он там весь в крови, орет и угрожает полицейскому, и, если мы не увезем его сейчас, его заберут в участок. Я знаю, что надоела вам, но будьте же милосердны. — Она огляделась кругом. Гостиная почти опустела. — И вечер уже кончился. Ну пожалуйста, отвезите нас в Канн.

Крейг осушил бокал и улыбнулся.

— Так и быть, доставлю тело в сохранности. — Он церемонно взял ее под руку и, перед тем как выйти в моросящую тьму, подвел к Уолтеру Клейну — пожелать ему спокойной ночи.

Рейнолдс уже не кричал на полицейского. Он сидел на нижней ступеньке каменной лестницы, с которой свалился, на лбу его зияла рваная рана, и один глаз начал опухать. Он прижимал к носу окровавленный платок. Когда Гейл Маккиннон и Крейг подошли к нему, он бросил на них мутный взгляд и хрипло выругался:

— Чертовы лягушатники! И все Уолтер Клейн с его головорезами.

— Все в порядке, мосье, — сказал Крейг по-французски полицейскому, спокойно стоявшему возле Рейнолдса. — Я его друг. Я отвезу его домой.

— Ему нельзя садиться за руль, — сказал полицейский. — Это же очевидно, что бы этот джентльмен ни говорил.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Крейг, стараясь держаться подальше от полицейского. Он боялся, как бы тот не учуял его собственное дыхание. — Ну, Джо… оп-ля! — Он подхватил Рейнолдса под мышки и поднял на ноги. Рейнолдс отнял от носа платок, и на брюки Крейгу брызнула кровь. От Рейнолдса пахло так, словно его несколько дней одетого вымачивали в виски.

С помощью Гейл он погрузил Рейнолдса за заднее сиденье своей машины, где тот сразу же и уснул. Крейг с преувеличенной осторожностью, чтобы не вызвать подозрений у наблюдавшего за ним полицейского, вывел машину с места стоянки и поехал под мокрыми от дождя деревьями.

Всю дорогу до Канна они молчали, слышен был лишь булькающий храп Рейнолдса. Крейг сосредоточенно смотрел вперед и ехал медленно, стараясь не потерять из виду обочину, — на поворотах дорога блестела в свете фар. Ему было стыдно, что он выпил так много в этот вечер, и он пообещал себе в будущем не пить вовсе, если будет заранее знать, что придется вести машину.

Когда они достигли предместий Канна, Гейл назвала Крейгу гостиницу Рейнолдса — примерно в шести кварталах от «Карлтона», подальше от моря, за железной дорогой. Когда они туда приехали, проснувшийся Рейнолдс хрипло сказал:

— Благодарю вас обоих. Не трудитесь меня провожать. Я в полном порядке. Доброй ночи.

Они смотрели, как он, держась очень прямо, неуклюже идет на негнущихся ногах в темный подъезд гостиницы.

— Он-то сегодня уже набрался, — сказал Крейг, — я же не прочь бы выпить еще.

— Я тоже, — сказала Гейл Маккиннон.

— Разве вы живете не здесь?

— Нет.

Он почувствовал странное облегчение.

Все бары, мимо которых они проезжали, были закрыты. Он и не представлял себе, что уже так поздно. Да и хорошо, что закрыты: что бы подумали ночные посетители бара, увидев их, вымазанных в крови Рейнолдса? Крейг остановил машину перед «Карлтоном». Мотор продолжал работать.

— У меня дома найдется бутылка виски, — сказал он. — Хотите подняться?

— Да, благодарю вас.

Он отвел машину на стоянку, и они вошли в отель. К счастью, в холле никого не было. Портье, у которого Крейг взял ключ от своего номера, был с детства приучен не менять выражения лица, что бы ни происходило в холле.

Поднявшись в номер, Гейл Маккиннон сняла плащ и прошла в ванную, Крейг же стал разливать в стаканы виски и содовую. В ванной уютно, по-домашнему, шумела вода, напоминая о присутствии второго человека, рассеивая чувство одиночества.

В гостиную она вернулась причесанной, лицо ее было свежим и чистым, словно и не случалось в эту ночь никаких происшествий. Они подняли стаканы и выпили. В отеле стояла тишина, город спал. Они сидели друг против друга в больших креслах, обитых парчой.

— Вот вам урок: не ездите с пьяницами, — сказал он. — Если бы его не угораздило свалиться с лестницы, то вы, возможно, висели бы сейчас где-нибудь на дереве.

— Вероятно. — Она поежилась. — Причуды машинного века.

— Вы могли бы попросить меня отвезти вас домой еще до того, как он упал. — Крейг забыл, что и сам был пьян не меньше Рейнолдса.

— Я решила было ни о чем вас больше не просить.

— Ясно.

— Ух, как он вас ругал и вдруг нырнул вниз головой. — Девушка засмеялась.

— И все из-за какой-то ничтожной колкости, брошенной восемь лет назад? — Крейг покачал головой, удивляясь злопамятности людей.

— Из-за нее и многого другого.

— Например?

— Однажды вы отбили у него в Голливуде девушку.

— Я? Ну, если и отбил, то не нарочно.

— Это еще хуже. С точки зрения таких, как Рейнолдс. Он ударил ее, и она назло ему стала рассказывать, какой вы замечательный человек и что говорили ей о вас другие женщины. Какой вы умный, чуткий и как с вами весело. Как же после этого ему к вам относиться? Тем более что вы были знаменитость, а он — прыщавый мальчишка, совсем еще новичок.

— Ну, теперь-то он станет относиться ко мне лучше.

— Может быть, чуть лучше. Но не совсем. Он сообщил мне о вас много сведений, которые я включила в статью. И предложил заглавие.

— Какое? — с любопытством спросил Крейг.

— «Человек с несостоявшимся будущим».

Крейг кивнул.

— Грубо, но броско. Так вы и озаглавите свою статью?

— Еще не знаю.

— От чего это зависит?

— От вас. От того, что я о вас буду думать, когда по-настоящему узнаю. Если вообще узнаю. От того, сколько, на мой взгляд, в вас осталось мужества. Или воли. Или таланта. Моя задача была бы легче, если бы вы дали мне почитать рукопись, которую отправите завтра Уолту Клейну.

— Как вы об этом узнали?

— Сэм Бойд — мой приятель. — Крейг вспомнил, что Сэм Бойд — один из способных молодых людей Клейна. — Он сказал мне, что утром приедет к вам за сценарием. Мы с ним завтракаем вместе.

— Скажите ему, чтобы он зашел за сценарием после завтрака.

— Хорошо. — Она протянула ему стакан. — Пусто.

Он встал, подошел к столу, где стояла бутылка, налил в оба стакана и вернулся назад.

— Спасибо. — Она спокойно посмотрела ему в глаза. Он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы. Губы у нее были мягкие, манящие. Она отвела лицо. Он выпрямился, давая ей возможность встать. — Ну, хватит, — сказала она. — Иду к себе.

Он хотел было коснуться ее руки.

— Оставьте меня! — Она поставила стакан на столик, схватила плащ и метнулась к двери.

— Гейл… — позвал он и шагнул к ней.

— Несчастный старик, — сказала она и, выходя, с силой хлопнула дверью.

Он медленно осушил свой стакан, потушил свет, разделся и лег. Лежа поверх простынь в теплом мраке, он слушал резиновый шорох редких машин, проезжавших по набережной Круазетт, и шум морского прибоя. Спать он не мог — слишком наполненный был вечер. От выпитого стучало в висках. В памяти складывались и распадались, точно калейдоскопические, узоры, отдельные картины: Клейн в бархатном пиджаке, знакомящий друг с другом всех и каждого; Корелли и его девушки; несчастный Грин, поливающий мочой дорогую зеленую лужайку; кровь Рейнолдса…

И среди этой мешанины — игра (игра ли?) — Гейл Маккиннон. Ее то вспыхивающая, то гаснущая, юная — и в то же время зрелая — чувственность. Завлекает и отталкивает. Нет, лучше вспоминать и сожалеть о прелестях Натали Сорель. Забыть Дэвида Тейчмена, забыть о смерти; подстерегающей его под студийным париком.

Крейг беспокойно заворочался в кровати. Похоже на грандиозный рождественский прием для конторских служащих. Только рождественские приемы не устраивают по два раза в неделю.

И тут он услышал, почти не удивившись, тихий стук. Он встал, надел халат и открыл дверь. В полутемном коридоре стояла Гейл Маккиннон.

— Входите, — сказал он.

10

Он понимал, что уже светло, понимал, что еще не проснулся, слышал рядом чье-то дыхание и слышал, как звонит телефон.

Продолжая лежать с закрытыми глазами, чтобы не видеть наступившего дня, он нащупал на ночном столике трубку. Далекий голос, пробившись сквозь жужжащий механический фон, сказал:

— Доброе утро, милый.

— Кто это? — спросил он, все еще не открывая глаз.

— Сколько людей зовут тебя «милый», — слабо отозвался далекий голос.

— Прости, Констанс. Тебя очень плохо слышно, как будто ты говоришь с другого конца света. — Крейг открыл глаза, повернул голову. Рядом на подушке он увидел длинные каштановые волосы. Гейл пристально смотрела на него, ее голубые глаза были серьезны. Простыня, под которой они оба спали, наполовину сползла с него, обнажив голое бедро. Он хотел было ухватиться за край и натянуть на себя простыню, чтобы не было видно, как он возбужден, но, поняв нелепость этого жеста, воздержался.

— Ты все еще в постели? — тем временем произнесла Констанс. Электронный голос, долетавший до него по еще весьма несовершенному шестисотмильному кабелю, звучал укоризненно. — А ведь уже одиннадцатый час.

— Разве? — глупо спросил он, чувствуя на себе взгляд соседки, видя краем глаза очертания ее тела под простыней и аккуратно застеленную и оставшуюся несмятой вторую постель. Он пожалел, что назвал Констанс по имени. — В этом городе поздно ложатся и поздно встают, — сказал он. — Как дела в Париже?

— Все хуже и хуже. Как у тебя?

Он помолчал.

— Ничего нового.

— Прежде всего… — Голос в трубке — механический, колышущийся — был почти неузнаваем. — Я хочу извиниться.

— Я тебя совсем не слышу. — Он сделал над собой отчаянное усилие, чтобы говорить спокойно — Может, мы положим трубки, еще раз попросим телефонистку и…

— Теперь лучше? Теперь ты меня слышишь? — Голос вдруг стал ясным и громким, словно Констанс находилась в соседнем номере.

— Да, — неохотно ответил Крейг. Он пытался придумать какую-нибудь отговорку, чтобы заставить Констанс отложить разговор, дать ему время накинуть на себя халат, перейти в гостиную и там ждать ее повторного звонка. Но, боясь себя выдать, решил пока ограничиться односложными замечаниями.

— Я сказала, что хочу извиниться за то, что набросилась на тебя в тот раз. Ты же меня знаешь.

— Да.

— Поблагодарить за фотографию со львенком. Это ты хорошо придумал.

— Да, — сказал он.

— А у меня новость, — продолжала Констанс. — Хорошая. Надеюсь, во всяком случае, что она тебе покажется хорошей.

— Какая? — Осторожно, незаметно он потянул за край простыни и прикрыл себя ниже пояса.

— Завтра или послезавтра я, возможно, буду в твоих краях, — сообщила она. — В Марселе.

— В Марселе? — Он не сразу вспомнил, где находится Марсель. — Почему в Марселе?

— Это не для телефона. — Французская телефонная сеть по-прежнему не пользовалась у нее доверием. — В общем, если у меня здесь получится, то я буду там.

— Прекрасно, — сказал он, думая совсем о другом.

— Что «прекрасно»? — В голосе Констанс послышалось раздражение.

— Ну, может быть, мы увидимся…

— Что значит «может быть»? — Голос ее звучал уже зловеще.

Он почувствовал рядом с собой движение. Гейл встала и — голая, стройная, с округлыми бедрами, точеными загорелыми икрами — медленно, не оглядываясь, прошла в ванную.

— Есть тут одна загвоздка…

— Что-то, дружок, я опять тебя не пойму.

— Завтра приезжает моя дочь Энн. — Обрадовавшись, что Гейл вышла, он сразу же успокоился. — Я послал ей телеграмму и предложил приехать.

— Все мы во власти этой чертовой молодежи, — с досадой сказала Констанс. — Возьми ее с собой в Марсель. Все девственницы должны побывать в Марселе.

— Надо мне сначала с ней поговорить… — Он решил не реагировать на слово «девственница». — Позвони мне, когда твои планы окончательно выяснятся. Может, ты еще и в Канн завернешь? — неискренне добавил он.

В ванной зашумел душ. «Интересно, — подумал он, — слышит ли шум воды в Париже Констанс».

— Я ненавижу Канн, — сказала Констанс. — Там у меня произошла размолвка с моим первым мужем. Черт возьми, если тебе так уж трудно сесть в машину и потратить два часа на то, чтобы повидаться с женщиной, которую ты вроде бы любишь…

— Ну, опять ты начинаешь злиться, Констанс. Ты ведь даже не уверена, что будешь в Марселе, а уже…

— Я хочу, чтобы ты сгорал от нетерпения, — сказала она. — Ведь уже неделя, как мы не виделись. Неужели у тебя нет желания встретится со мной?

— Есть.

— Докажи.

— Я приеду к тебе, куда ты захочешь и когда захочешь! — прокричал он.

— Вот это другой разговор, дружок. — Она хмыкнула. — Черт возьми, говорить с тобой — все равно что зубы выдергивать. Ты пьян?

— С похмелья.

— Куролесил?

— Можно сказать, что да. — Пусть ему хоть одно слово правды зачтется.

— Никогда не любила трезвенников, — сказала она. — Ну, хорошо, я пришлю тебе телеграмму, как только буду знать окончательно. Сколько лет твоей дочери?

— Двадцать.

— Полагаю, у двадцатилетней девчонки найдутся и более интересные занятия, чем околачиваться возле отца.

— У нас спаянная семья.

— То-то я вижу, какая она спаянная. Ну, развлекайся, дорогой. А я по тебе скучаю. И со львенком — это была чудесная мысль. — Она положила трубку.

«Постыдная ситуация, — с досадой подумал он. — Постыдно-комическая». Он вскочил с постели и стал торопливо одеваться. Он был уже в рубашке и брюках, когда из ванной вышла Гейл — все еще голая, стройная, грациозная; на смуглой коже поблескивали последние капли воды, которые она не позаботилась вытереть.

Она встала перед ним, широко расставив ноги, уперев руки в бедра — совсем как манекенщица, — и улыбнулась.

— Ох, и забот же у нашего милого мальчика, а? — Она подошла к нему, притянула к себе его голову и поцеловала в лоб. Он обнял ее за талию и тоже хотел поцеловать, но она резко отстранилась и сказала:

— Умираю от голода. Какую кнопку тут нажать, чтоб принесли завтрак?

Он приехал в аэропорт Ниццы раньше времени. До прилета самолета из Женевы оставалось еще полчаса. Постоянная боязнь опоздать начала преследовать его еще в годы супружества. Его жена никогда никуда не успевала, и их совместная жизнь осталась у него в памяти как бесконечная цепь безобразных сцен: он кричал, подгоняя ее, а она разражалась слезами и, в отместку за его грубость, нервно хлопала дверьми. Потом приходилось выдерживать унизительные объяснения с друзьями, извиняться за то, что они опоздали к ужину, или на самолет, или на поезд, или в театр, или на свадьбу, или на похороны, или на футбольный матч. И теперь, избавившись от нее, он испытывал удовлетворение, приезжая всюду заблаговременно, чтобы не волноваться. «Расставшись с твоей матерью, — сказал он как-то Энн, которая могла его понять, ибо, не желая следовать дурному примеру матери, развила в себе поразительную пунктуальность, — я сберег себе десять лет жизни».

Он поднялся на террасу аэропорта, откуда видны были взлетная дорожка и море, сел за металлический столик и заказал виски с содовой. Хотя до вечера было еще далеко, в воздухе веяло прохладой, дул свежий ветер, голубая вода белела барашками.

Потягивая виски, он старался собраться с мыслями, подготовить себя к встрече с дочерью. Но рука, в которой он держал стакан, слегка дрожала. Он сидел совсем разбитый, напрягшись из последних сил: когда он попытался сосредоточить взгляд на самолете, шедшем на посадку, но все еще летевшем высоко в небе, примерно в миле от посадочной полосы, глаза его, несмотря на солнечные очки, мгновенно заслезились. Ночью он почти не спал. И отнюдь не по той причине, которая могла бы быть. Гейл Маккиннон пришла к нему в номер и легла с ним в постель, но ничего ему не позволила. И никак это не объяснила. Просто сказала «нет» и заснула в его объятиях — спокойная, шелковистая, благоухающая, порочная и уверенная в себе, неотразимая и дразнящая своей красотой и юностью.

И теперь, дожидаясь, пока дочь спустится с неба на землю; он вспомнил все это, и ему стало стыдно. Нелепая ночь! В его-то возрасте позволить, чтоб тебя втянули в эту глупую детскую игру! И кто? Девчонка, которая в дочери ему годится. Надо было зажечь свет, выставить ее из номера, принять снотворное и заснуть. Или хотя бы надеть пижаму и перебраться на соседнюю кровать, а утром, когда она проснется, сказать, чтоб больше к нему не приходила. А он вместо этого раскис: охваченный грустью и нежностью, он обнимал ее, целовал в затылок, вдыхая аромат ее волос, и, мучимый желанием и бессонницей, прислушиваясь к ее ровному, здоровому дыханию, смотрел, как утренняя заря обводит жалюзи полосками света.

За завтраком, раздраженный плотоядными взглядами официанта — хотя, возможно, взгляды эти ему просто мерещились, — он сказал ей, что будет ждать ее после обеда в баре. Из-за нее он обидел Констанс, лгал ей или почти лгал по телефону, поставил под угрозу то, что до вчерашней ночи считал настоящей любовью к зрелой, опытной женщине, которая не играет с ним в прятки, которая принесла ему радость, — красивой, умной, нужной ему женщине, равноправной партнерше, чья любовь (почему не назвать это чувство его настоящим названием?), чья страсть помогала ему последние два года переживать самые мрачные моменты в жизни. Он всегда гордился умением контролировать свои поступки, быть хозяином своей судьбы как в хорошие, так и в плохие времена. И вдруг, за какие-то несколько часов опьянения, показал, что способен сделать опрометчивый шаг, поддаться губительному увлечению, словно какой-нибудь слюнявый кретин.

Опьянения! Но ведь он же обманывает себя. Да, конечно, он выпил, но не так уж много. Он знал, что, даже если бы не выпил за весь вечер и капли спиртного, все равно вел бы себя именно так.

«Всему виною Канн», — сказал он себе в оправдание. Этот город создан для раскованности чувств — он весь свобода, щедрое солнце, возбуждающая нагота. А в темных зрительных залах на него воздействовала густо насыщенная сексом, будоражащая атмосфера фильмов, полных любовных страстей, восхитительного порока, безрассудства и молодого разгула, слишком буйного для стареющего бесприютного человека, странствующего без компаса по этому бурному городу.

И в довершение всех бед — приезд дочери. Кой черт дернул его послать ей телеграмму? Он застонал и, спохватившись, осмотрелся вокруг — не заметил ли кто-нибудь? На всякий случай он приложил платок ко рту — пусть думают, что это приступ кашля. Потом заказал себе еще виски.

Он приехал в Канн в поисках ответов. Но за эти несколько дней у него возникли лишь новые вопросы. «А не лучше ли сейчас пойти в кассу, — подумал он, — и взять билет до Парижа, Нью-Йорка, Лондона или Вены?» Он же северянин, привык к суровому климату, белые языческие города юга не для него. Будь он благоразумнее, он навсегда бежал бы от этих пагубных соблазнов Средиземноморья, которые лишь осложняют жизнь. Здравая мысль. Но он не сдвинулся с места. Нет, не пойдет он в кассу и не купит никакого билета. Пока не купит.

Во время завтрака из вестибюля позвонил Бойд, помощник Клейна, и Крейг с коридорным отослал ему рукопись «Трех горизонтов». Если Клейну она не понравится, решил Крейг, он уедет из Канна. Это решение успокоило его. Теперь у него есть ориентир, есть чем руководствоваться механически, независимо от собственной воли. Ему стало легче. Поднимая стакан с виски, он заметил, что рука у него уже не дрожит.

Самолет вырулил на площадку и остановился. Из него потекли празднично разодетые пассажиры, платья женщин разлетались на морском ветру. Он отыскал глазами Энн — светлые яркие волосы хлестали ее по лицу. Она шла быстрым, энергичным шагом и поглядывала вверх на террасу, высматривая его. Он помахал ей рукой. Она помахала в ответ и ускорила шаг. Она несла туго набитый брезентовый мешок цвета хаки, похожий на те, что продают в армейских магазинах. Он обратил внимание, что она по-прежнему сутулится, ходит неуклюжей походкой, точно боится показаться женственной и изящной. «Надо бы посоветовать ей заняться пластической гимнастикой», — подумал он. На ней был мятый синий плащ и буро-коричневые штаны. В этой темной одежде вид у нее был невзрачный, хмурый, и только волосы не давали ей потеряться среди ярких летних нарядов, пестрых рубашек и полосатых легких пиджаков остальных пассажиров. Интересно, в кого она играет теперь? Ее одежда невольно вызвала у него чувство досады. В прежние времена, когда Крейг хорошо зарабатывал, он положил в банк на ее имя и на имя ее сестры деньги. Доходы с них не ахти какие, но безусловно достаточные, чтобы прилично одеваться. Он деликатно объяснит ей это и затащит в магазин купить что-нибудь более подходящее. Но хорошо уже, что она не чумазая, не босая и не напоминает одурманенную гашишем индианку из племени команчей. Ну что ж, спасибо и на этом.

Он расплатился с официантом и пошел вниз встречать ее.

Когда она вышла в зал ожидания вслед за носильщиком, который вез два ее чемодана, Крейг придал лицу приличествующее случаю выражение. Она по-детски бросилась к нему, обняла и поцеловала, но не совсем удачно — куда-то в шею.

— О, папа! — воскликнула она, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он погладил плечо измятого синего плаща. И тут же, едва она прижалась к нему, вспомнил другое молодое тело, которое обнимал утром, другой поцелуй.

— Дай-ка взглянуть на тебя, — сказал он.

Она немного отстранилась, чтобы он мог получить о ней полное представление. Она не употребляла косметики да и не нуждалась в ней. Всем своим видом она подтверждала, что приехала из Калифорнии: глаза ясные, лицо загорелое, цветущее, волосы выгорели от солнца, на твердой прямой переносице — мелкая россыпь веснушек. Она хорошо учится, он знал это по оценкам, но, глядя на нее, трудно было поверить, что она хотя бы изредка берет в руки учебник и вообще проводит время не только на пляжах и теннисных кортах. Будь он двадцатилетней девушкой с внешностью Энн, он не стал бы сутулиться.

Они не виделись полгода, и он заметил, что она налилась за это время, груди ее под темно-зеленым свитером, ничем не стесняемые, значительно потяжелели. Лицо похудело и заострилось книзу, стало почти треугольным, с чуть заметными впадинами под выпуклыми скулами. Она всегда была здоровым ребенком и теперь превращалась в здоровую, цветущую женщину.

— Нравится тебе то, что ты видишь? — с улыбкой спросила она. Этот вопрос уже давно вошел у них в обиход — Энн придумала его, еще когда была девочкой.

— Более или менее, — ответил он, поддразнивая ее. Он не смог бы выразить словами переполнявшую его радость и нежность, нелепое и такое приятное чувство самодовольства, которое доставила ему дочь — плоть от плоти его, подтверждение его жизнеспособности и родительской мудрости. Он взял ее руку и сжал, удивляясь, как всего несколько минут назад мог огорчаться из-за того, что она приезжает.

Так рука об руку они и вышли из аэровокзала следом за носильщиком. Он помог погрузить ее вещи в багажник. Брезентовая сумка оказалась очень тяжелой — там были книги. Когда Крейг взял ее, одна из книг выпала. Он ее поднял. «Воспитание чувств» на французском языке. Засовывая книгу в сумку, он невольно улыбнулся. Предусмотрительная путешественница его дочь: готовится увидеть здесь девятнадцатый век.

Они поехали в Канн. Из-за интенсивного движения машина шла медленно. Время от времени Энн наклонялась к нему и гладила по щеке, как бы желая убедиться легким прикосновением пальцев, что она действительно здесь, рядом с отцом.

— Голубое Средиземное море, — сказала она. — Знаешь, по правде, это было самое восхитительное приглашение в моей жизни. — Она засмеялась какой-то своей затаенной мысли. — Твоя жена говорит, что ты стремишься купить мое расположение.

— А ты как считаешь?

— Если это правда, продолжай в том же духе.

— Как съездила в Швейцарию?

— В целом — ужасно.

— Что она делает в Женеве?

— Консультируется с частными банками. С ней — ее дружок, помогает ей консультироваться. — В голосе Энн появилась жесткость. — С тех пор как ты стал давать ей все эти деньги, она просто помешалась на том, куда лучше вложить капитал. Считает, что американская экономика недостаточно устойчива, и собирается скупать акции западногерманских и японских компаний. Сказала, чтоб я посоветовала тебе делать то же самое. Глупо, говорит, получать с капитала всего пять процентов. У тебя, говорит, никогда не было коммерческой жилки, поэтому она и заботится о твоих интересах. — Энн скривила губы в усмешке. — Опять-таки в твоих же интересах, говорит она, порвать с этой твоей парижской знакомой.

— Так она и сказала? — Крейг постарался произнести это спокойно, чтобы Энн не заметила злости в голосе.

— Она много чего наговорила.

— Да что она вообще знает о моей парижской знакомой?

— Я не знаю, что она знает. Знаю лишь то, что она мне сказала. Сказала, что эта женщина слишком молода для тебя, что она похожа на маникюршу и ее интересуют только твои деньги.

Крейг рассмеялся:

— Похожа на маникюршу! Значит, она никогда ее не видела.

— Говорит, что видела. Даже скандал ей устроила.

— Где?

— В Париже.

— Так она и в Париже была? — недоверчиво спросил он.

— А то как же. Исключительно в твоих интересах. Она сказала этой даме, что она думает об авантюристках, которые обольщают старых дураков и разбивают счастливые браки.

Крейг недоуменно покачал головой.

— Констанс ни слова мне об этом не говорила.

— О таких вещах, я думаю, женщины не очень-то любят рассказывать. Ты познакомишь меня с Констанс?

— Конечно, — смущенно ответил Крейг. Когда он обнимал свою дочь при встрече в аэропорту, то никак не предполагал, что их разговор примет такой оборот.

— Ну, а что касается Женевы, то там была одна смехота. Пришлось даже отужинать в «Ричмонде» с мамулей, ее приятелем и прочими ханжами.

Крейг молча вел машину. Он не хотел говорить с дочерью о любовнике своей жены.

— Целое представление, — продолжала Энн. — Тьфу! Расселся, заказывает икру, орет на официанта из-за вина, потом любезничает пять минут с мамулей и пять минут со мной. Я вдруг поняла, почему я с двенадцати лет ненавижу мамулю.

— Это неправда, — мягко возразил Крейг. Он готов был принять на себя вину за многое, но не хотел отторгать дочерей от их матери.

— Нет, правда: ненавижу, — сказала Энн. — Ненавижу, ненавижу. Как ты мог столько лет терпеть у себя в доме этого жалкого, нудного человека, который притворялся твоим другом, почему ты так долго мирился со всем этим?

— Прежде чем винить других, надо посмотреть на себя, — сказал Крейг. — Я ведь тоже был не ангел. Ты уже большая девочка, Энн, и, я полагаю, не сегодня поняла, что мы с твоей матерью давно живем каждый своей жизнью.

— Своей жизнью! — нетерпеливо воскликнула Энн. — Ну, пусть каждый своей. Это мне понятно. Непонятно другое: почему ты женился на этой стерве…

— Энн! — оборвал ее Крейг. — Ты не должна так говорить…

— Но еще непонятней мне, почему ты позволяешь ей угрожать тебе судом за адюльтер и вымогать у тебя деньги. И дом! Почему ты не найдешь сыщика, чтобы он дня два последил за ней и ты б увидел, как она себя ведет?

— Этого я не могу сделать.

— Почему не можешь? Она же наняла сыщика, который следил за тобой.

Крейг пожал плечами.

— Ты рассуждаешь, как юрист, — сказал он. — Просто не могу.

— Слишком ты старомоден. В этом твоя беда.

— Не будем об этом говорить, прошу тебя. Ты помни одно: если бы я не женился на твоей матери, то не было бы сейчас ни тебя, ни твоей сестры, а раз вы у меня есть, все остальное пожалуй, не так уж и важно. И чтобы ваша мать ни делала и ни говорила, я по-прежнему благодарен ей за вас. Будешь это помнить?

— Постараюсь. — Голос у Энн задрожал и Крейг испугался, что она сейчас расплачется, хотя она никогда не была плаксой, даже в детстве. — Скажу только одно, — с горечью добавила она. — Не хочу я больше видеть эту женщину. Ни в Швейцарии, ни в Нью-Йорке, ни в Калифорнии. Нигде. Никогда.

— Еще передумаешь, — мягко сказал он.

— Хочешь на спор?

«Черт бы их побрал, эти семейные дела», — подумал он.

— Я хочу, чтобы и ты и Марша знали совершенно точно: Констанс не имеет к моему разрыву с вашей матерью никакого отношения. А оставил я ее потому, что мне все это надоело и я уже был на грани самоубийства. Потому, что брак наш потерял всякий смысл, а продолжать бессмысленную жизнь я не хотел. Я виню вашу мать не больше, чем самого себя. Но, кто бы ни был тут виноват, продолжать не имело смысла. Констанс же просто случайно оказалась в это время на моем пути.

— Ладно, — сказала Энн. — Верю.

Несколько минут она молчала, и Крейг с благодарностью отметил это про себя, проезжая мимо каннского ипподрома. Скачки на юге… Ничего не значащие победы, незасчитанные поражения. Разбрызгиватели, расставленные на зеленом поле, изливали мириады дугообразных фонтанчиков. Наконец Энн, оживившись, спросила:

— Ну, а ты-то как? Развлекаешься?

— Можно сказать, что да.

— Я тревожилась за тебя.

— Тревожилась за меня? — Он не мог скрыть удивления. — Но, кажется, современная теория утверждает, что в наши дни ни один ребенок не тревожится за своих родителей.

— Я не настолько современна.

— Почему же ты за меня тревожилась?

— Из-за твоих писем.

— Что же ты в них нашла?

— Ничего такого, за что можно зацепиться. Ничего явного. Но между строк… не знаю… мне показалось, что ты недоволен собой, что ты не уверен в себе и в своих делах. Даже твой почерк…

— Почерк?

— Даже он изменился. Какой-то нетвердый стал. Словно ты уже не знаешь, как писать отдельные буквы.

— Придется мне, видно, печатать свои письма на машинке, — попытался отшутиться Крейг.

— Не так все просто, — серьезно сказала она. — У нас на кафедре психологии есть профессор, специалист по почеркам, и я показала ему два твоих письма. Одно я получила от тебя четыре года назад, а другое…

— Ты хранишь мои письма? — Необыкновенный ребенок. Сам он никогда писем от своих родителей не хранил.

— Конечно, храню. Так вот, однажды этот профессор сказал, что задолго до того, как что-нибудь случится, когда нет еще никаких симптомов и вообще ничего и сам человек еще ничего такого не чувствует, почерк его… ну, как бы предсказывает перемены — болезнь, даже смерть.

Он был потрясен тем, что она сказала, но старался не показать этого. Энн с детства отличалась прямотой и откровенностью и выпаливала все, что ей приходило в голову. Он гордился и немного забавлялся ее беспощадной правдивостью, которую считал признаком замечательной силы характера. Но сейчас ему было не так уж забавно, ибо беспощадная правда касалась его самого. Он попытался обратить все в шутку.

— Ну и что сказал сей мудрец о письмах твоего папочки? — насмешливо спросил он.

— Ничего смешного тут нет. Он сказал, что ты переменился. И переменишься еще больше.

— Надеюсь к лучшему?

— Нет, — сказала она. — Не к лучшему.

— О господи, посылаешь детей в солидный модный колледж, чтобы они получили там научное образование, а им забивают голову всякими средневековыми суевериями. А может, твой профессор еще и хиромантией занимается?

— Суеверие это или нет, а я дала себе слово сказать тебе и вот — сказала. Кстати, сегодня, увидев тебя, я была поражена.

— Чем?

— Ты неважно выглядишь. Совсем неважно.

— Не говори глупостей, Энн, — сказал Крейг, хотя был уверен, что она права. — Две-три бурные ночи — только и всего.

— Дело не в этом, — настаивала Энн. — Не в том, что ты провел две-три бурные ночи. Здесь что-то более серьезное. Не знаю, замечал ли ты, но я наблюдаю за тобой с детства. И несмотря на твою скрытность, я всегда знала, когда ты сердишься, когда взволнован, когда болен или чего-то боишься…

— А сейчас?

— Сейчас… — Она нервно провела рукой по волосам. — У тебя странный вид. Какой-то ты… неприкаянный… да, лучше, пожалуй, не скажешь. Ты похож на человека, который всю жизнь скитается по отелям.

— Да, я живу все время в отелях. В лучших отелях мира.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Он понимал, что она имела в виду, но ей в этом не признался. Только себе.

— Когда я получила твою телеграмму, то решила подготовить речь, — сказала Энн. — И вот сейчас я ее произнесу.

— Взгляни лучше, какой отсюда вид, Энн, — сказал он. — Для речей у тебя еще будет время.

Она не обратила на его слова внимания.

— Чего я хочу — это жить с тобой, — сказала она. — Заботиться о тебе. В Париже, если ты хочешь жить там. Или в Нью-Йорке, или в любом другом месте. Я не хочу, чтобы ты жил бирюком и из вечера в вечер ужинал один, как… как старый буйвол, которого изгнали из стада.

Он невольно рассмеялся, услышав такое сравнение.

— Не хочу казаться хвастуном, — сказал он, — но в компании у меня нет недостатка, Энн. К тому же тебе еще год учиться в колледже и…

— С образованием я покончила, — сказала она. — И образование покончило со мной. Такое образование, во всяком случае, мне не нужно. В общем, я туда больше не поеду.

— Это мы еще обсудим, — сказал он. Честно говоря, мысль об упорядоченной жизни с Энн, после стольких лет бродяжничества, неожиданно показалась ему привлекательной. Вдобавок, оказывается, он до сих пор держится того устарелого, недостойного, постыдно несовременного взгляда, что образование не столь уж важно для женщины.

— И еще: тебе надо работать, — сказала Энн. — Это же нелепо, чтобы такой человек, как ты, пять лет ничего не делал.

— Не так все просто, — сказал он. — Не думай, что люди наперебой предлагают мне работу.

— Это тебе-то? — недоверчиво воскликнула она. — Не верю.

— Но это так. Мэрфи тоже здесь. Поговори с ним о положении дел в кино.

— Но другие продолжают делать фильмы.

— То другие. А твой отец — нет.

— Нет, это просто невыносимо. Ты говоришь, как неудачник. Лучше бы решился и попробовал, а не стоял в позе одинокого гордеца. Я говорила недавно с Маршей, и она со мной согласна: это совершенно пустая, бессмысленная, позорная трата сил! — Она была близка к истерике, и Крейг успокаивающе погладил ее по руке.

— Вот об этом же и я думал. Я ведь работал весь последний год.

— Ага! — торжествующе воскликнула она. — Вот видишь. С кем?

— Ни с кем. Сам с собой. Я написал сценарий. Только что закончил. Сейчас его как раз читают.

— Что говорит мистер Мэрфи?

— Плохо, говорит. Мистер Мэрфи советует его выбросить.

— Глупый старик, — сказала Энн. — Я бы и слушать его не стала.

— Он далеко не глуп.

— Но ты все-таки не послушал его, правда?

— Сценарий я пока не выбросил.

— Можно мне почитать?

— Если хочешь.

— Конечно, хочу. Могу я потом откровенно высказать свое мнение?

— Разумеется.

— Даже если мистер Мэрфи прав, — добавила Энн, — и сценарий действительно не получился, или не устраивает его по коммерческим соображениям, или просто не то, что сейчас требуется, ты мог бы заняться чем-нибудь еще. Не сошелся же весь свет клином на кино, верно? Если хочешь знать правду, то, по-моему, ты был бы гораздо счастливее, если бы вообще забыл о кино. Тебе придется иметь дело с ужасными людьми. И все это так жестоко и зыбко — сейчас тебя превозносят как рыцаря искусства, а через минуту ты уже забыт. А публика, которой ты должен угождать, эта Великая Американская Публика? Ты пойди в субботу вечером в кинотеатр, в любой кинотеатр, и посмотри, над чем они смеются; над чем плачут… Я же помню, как ты работал, как изматывал себя до полусмерти к концу картины. А для кого? Для ста миллионов болванов.

В том, что говорила Энн, он узнал отзвук собственных мыслей, но это не доставило ему радости. Особенно его покоробило слово «угождать». Одно дело, когда так говорит человек его возраста, который, работая на трудном поприще, добивается успеха или терпит неудачи и поэтому имеет право в минуты депрессии сомневаться в значении своего труда. Другое дело — выслушивать огульные осуждения из уст неискушенной, избалованной девчонки.

— Энн, — остановил он ее, — не будь так строга к твоим соотечественникам-американцам.

— Охотно уступлю своих соотечественников-американцев любому, кто захочет.

«Еще один вопрос на повестке дня, — подумал он. — Узнать, что случилось с моей дочерью на родине в последние полгода. Но это мы отложим до следующей встречи».

Он вернул разговор в прежнее русло.

— Раз уж ты так много размышляла о моей карьере, — сказал он с легкой иронией, — то, может быть, посоветуешь, чем мне заняться?

— Есть масса разных вещей. Можешь преподавать, можешь пойти редактором в какое-нибудь издательство. В сущности, ты тем и занимался всю жизнь, что редактировал чужие рукописи. Можешь даже сам стать издателем. Или поселиться где-нибудь в тихом городке и открыть маленький театр. Или писать мемуары.

— Энн, — укоризненно сказал он, — я знаю, что я стар, но не настолько же.

— Есть уйма разных занятий, — упрямо повторила она. — Ты самый умный из всех, кого я знаю, и было бы преступлением, если бы ты дал сбросить себя, как битую карту, только потому, что люди, занимающиеся кино или театром, беспросветно глупы. Ты ведь не женат на кино. Христом богом клянусь, что Моисей сошел с Синая не для того, чтобы сказать «развлекай».

Он засмеялся.

— Милая Энн, ты сделала винегрет из двух великих религий.

— Я знаю, что говорю.

— Может, и знаешь, — согласился он. — Может, в твоих словах есть доля правды. А может, ты и ошибаешься. В этом году я отчасти для того и приехал в Канн, чтобы принять какое-то решение, узнать, стоит ли мне оставаться в кино.

— Ну и что? — с вызовом спросила она. — Что же ты увидел, что узнал?

Что он увидел, что узнал? А увидел он много разных фильмов, хороших и плохих, в основном плохих. Его увлек этот карнавал, безумие кино. В залах, на террасах, на пляже, на званых вечерах киноискусство или кинопроизводство — называйте это как угодно — представало перед ним за эти несколько дней в своей наготе. Тут были артисты и псевдоартисты, дельцы, аферисты, покупатели и продавцы, сплетники, проститутки, порнографы, критики, прихлебатели, герои года, неудачники года. И как квинтэссенция всего этого — фильм Бергмана и фильм Бунюэля, чистые и опустошающие.

— Ну, так что же ты узнал? — повторила свой вопрос Энн.

— Боюсь, что я на всю жизнь связан с кино — вот что я узнал. Когда я был маленьким, отец брал меня с собой в театр — бродвейский театр. Я сидел, не шевелясь, в кресле и ждал, когда погрузится во мрак зал и зажгутся огни рампы: я всегда боялся, как бы что-нибудь не случилось и не помешало этому. Но вот раздвигался занавес. В радостном волнении я крепко сжимал кулаки, заранее сострадая тем, кого увижу на сцене. Только однажды нагрубил отцу, и это произошло как раз в такой момент. Отец начал что-то говорить — не знаю что, — заставив меня тем самым выйти из состояния блаженства, и я сказал: «Пожалуйста, помолчи, папа». Кажется, он понял меня, потому что с тех пор больше не заговаривал, когда в зале гасли огни. Так вот теперь, сидя в бродвейском театре, я уже не испытываю такого чувства. Но оно появляется всякий раз, когда я покупаю билет и вхожу в полутемный кинозал. Не так уж плохо, если время от времени что-то заставляет сорокавосьмилетнего человека переживать те же чувства, какие он испытывал мальчишкой. Может, поэтому я и придумываю для кино всяческие оправдания, поэтому и пытаюсь не придавать значения его неприглядным сторонам и низкопробной продукции. Тысячи раз, посмотрев какой-нибудь скверный фильм, я утешал себя мыслью, что за одну хорошую картину можно простить сотню плохих. Что игра стоит свеч.

Он не добавил, хотя теперь это знал — да и всегда, в сущности, знал, — что хорошие фильмы делают не для той публики, которая заполняет кинотеатры в субботу вечером. Их делают, потому что их нельзя не делать, потому что они нужны тем, кто их делает, как и вообще любое произведение искусства. Он знал, что и муки отчаяния, и то, что Энн назвала «жестокостью и непостоянством мира кино», и необходимость лавировать, обхаживать, добывать деньги, и больно ранящая критика, и несправедливость, и нервное истощение — все это неотделимо от безмерной радости, которую приносит процесс творчества. И пусть ты внес лишь скромную лепту, сыграл небольшую, второстепенную роль, все равно ты разделяешь эту радость. Теперь он понял, что сам наказывал себя, лишая в течение пяти лет этой радости.

Не доезжая до Антиба, он свернул на прибрежное шоссе.

— Я на всю жизнь связан с кино, — повторил он. — Таков диагноз. Ну, хватит обо мне. Признаюсь, я рад, что в нашей семье появился еще один взрослый человек. — Он взглянул на дочь и увидел, как она зарделась от этого комплимента. — Что ты о себе скажешь, кроме того, что уже достаточно образованна и хотела бы заботиться обо мне? Какие у тебя планы?

Она пожала плечами.

— Стараюсь понять, как выжить, став взрослой. Это, кстати, твое определение. А в остальном мне ясно одно: замуж я не собираюсь.

— Ну, что ж, — сказал он. — Кажется, начало многообещающее.

— Не смейся надо мной, — резко сказала она. — Ты всегда меня дразнишь.

— Дразнят только тех, кого любят. Но если тебе это неприятно, я не буду.

— Да, неприятно, — сказала она. — Я не настолько защищена, чтобы относиться к шуткам спокойно.

Он понял, что это упрек. Если двадцатилетняя девушка чувствует себя незащищенной, то кого в этом винить; если не отца? Пока они ехали от Ниццы до Антибского мыса; он многое узнал о своей дочери, но все это не слишком обнадеживало.

Они приближались к дому, который он снимал летом 1949 года, — дому, где была зачата Энн. Она никогда тут не бывала. «Интересно, — подумал он, — существуют ли воспоминания об утробной жизни, и если да, то заставят ли они ее оглянуться и обратить внимание на белое здание, стоящее среди зелени на холме?»

Она не оглянулась.

«Надеюсь, — подумал он, проезжая мимо дома, — что хоть один раз в жизни у нее будут три таких месяца, какие были в то лето у меня с ее матерью».

11

Они подъехали к отелю в тот момент, когда Гейл Маккиннон выходила из подъезда, так что Крейгу ничего не оставалось, как познакомить ее с дочерью.

— Добро пожаловать в Канн. — Гейл отступила на шаг и бесцеремонно оглядела Энн. «Нагловато», — подумал Крейг. — А семья-то ваша все хорошеет, — сказала она.

Не желая углубляться в разговор о том, как приближается к совершенству семья Крейгов, он сказал:

— Ну, как там Рейнолдс? Все в порядке?

— Жив, наверно, — небрежно бросила Гейл.

— Разве вы у него не были?

Она пожала плечами.

— Зачем? Если он нуждался в помощи, то нашелся кто-нибудь и без меня. До скорой встречи, — сказала она, обращаясь к Энн. — Вечером одна не ходите. Попробуйте уговорить папу пригласить нас как-нибудь поужинать. — И, едва удостоив Крейга взглядом, она пошла дальше, покачивая висевшей на плече сумкой.

— Какая странная, красивая девушка, — сказала Энн, когда они входили в отель. — Ты с ней хорошо знаком?

— Я встретил ее всего несколько дней назад, — ответил Крейг. Что правда, то правда.

— Она актриса?

— Что-то вроде журналистки. Дай мне твой паспорт. Его надо оставить у клерка.

Он зарегистрировал Энн и подошел к портье за ключом. Там его ждала телеграмма. От Констанс.

«БУДУ МАРСЕЛЕ ЗАВТРА УТРОМ ОСТАНОВЛЮСЬ ОТЕЛЕ „СПЛЕНДИД“. ПРИДУМАЙ ЧТО-НИБУДЬ НЕОБЫКНОВЕННОЕ. ЦЕЛУЮ К.»

— Ничего не случилось? — спросила Энн.

— Нет. — Он сунул телеграмму в карман и пошел следом за служащим, который должен был провести Энн в ее номер. Администратор не сумел освободить комнату, смежную с «люксом» Крейга, поэтому Энн поселили этажом выше. «Ну и хорошо», — подумал он, входя с ней в лифт.

Вместе с ними в кабину вошел толстячок, с которым Крейг уже встречался в лифте, и хорошенькая, совсем молоденькая девушка. Сегодня толстячок был в ярко-зеленой рубашке. Когда лифт тронулся, он сказал, видимо продолжая разговор:

— В Испании это ни за что не пройдет. — Он оценивающе оглядел Энн, потом уголком рта понимающе усмехнулся Крейгу.

Будь это не «Карлтон», а что-нибудь попроще, Крейг дал бы ему по носу. Вместо этого он сказал служащему:

— Я сойду на своем этаже. А вы проводите, пожалуйста, мою дочь в номер. Как устроишься, Энн, спускайся вниз.

Человек в зеленой рубашке опустил глаза и отдернул руку, которой держал хорошенькую девушку за локоть. Крейг злорадно ухмыльнулся и вышел из кабины.

У себя в гостиной он взглянул на программу сегодняшних просмотров. В три часа будет итальянский фильм, который его как раз интересовал. Он снял трубку и попросил соединить его с номером Энн.

— Энн! Сегодня днем любопытный фильм. Хочешь пойти со мной?

— Ой, папа! А я купальный костюм надеваю. Очень уж заманчиво море…

— Ну ладно. Желаю тебе приятного купанья. В начале шестого я вернусь.

Положив трубку, Крейг перечитал телеграмму Констанс и покачал головой. Не поехать в Марсель нельзя.

Взять с собой Энн тоже нельзя. Есть же границы и у общества вседозволенности. Но как оставить дочь в Канне одну, если она только что пролетела пять тысяч миль, чтобы побыть с ним? Вряд ли она почувствует себя после этого более защищенной. Придется изобрести для Констанс какое-то объяснение, чтобы вернуться не позже чем через день или два. «Придумай что-нибудь необыкновенное».

Недовольный собой, он подошел к камину, над которым висело зеркало, и внимательно всмотрелся в свое отражение. Энн сказала, что он плохо выглядит. Верно, под глазами — непривычно глубокие складки, лоб изрезан морщинами. Лицо бледное, даже изжелта-бледное, на верхней губе испарина. «Жаркий день сегодня, — подумал он. — Лето наступает, только и всего».

Психолог в Калифорнии сказал, что по тому, как ты выводишь на бумаге слова, можно предсказать твое будущее. Перемены, болезнь, даже смерть…

Во рту пересохло: он вспомнил, что в последнее время, когда встает со стула, у него иногда кружится голова, что ему не хочется есть…

— К черту, — громко сказал он. Прежде он никогда сам с собой не разговаривал. А это какой знак?

Он отвернулся от зеркала. «В нем есть какая-то суховатая элегантность», — написала про него Гейл. Она не консультировалась с калифорнийским профессором.

Он прошел в спальню и уставился на постель, теперь уже аккуратно застеленную, которую он прошлой ночью делил, если это можно так назвать, с этой девушкой. Придет ли она сегодня опять? Он вспомнил ее шелковистую кожу, благоухание волос, четкую округлость бедра. Если она постучится, он откроет.

— Идиот, — сказал он вслух. Возможно, это — симптом скрытого психического вывиха, признак наступающего одряхления, но звук собственного голоса в пустой комнате принес ему какое-то облегчение. — Просто кретин, — повторил он, глядя на постель.

Он умылся холодной водой, сменил мокрую от пота рубашку и отправился смотреть итальянский фильм.

Фильм — серьезный, растянутый, скучный — разочаровал его. В нем рассказывалось о группе анархистов, приехавших в начале столетия в Лондон во главе с сицилийским революционером. Судя по всему, сценарист и режиссер старались придать картине максимальную достоверность, и было ясно, что люди, делавшие фильм, испытывают похвальную ненависть к нищете и несправедливости, однако сцены насилия, смерти и стрельба — все это показалось Крейгу мелодраматичным и безвкусным. За время своего пребывания в Канне он видел уже немало фильмов, посвященных революции того или иного рода, — фильмов, в которых банкиры из числа наиболее ярых республиканцев тратят миллионы долларов на пропаганду насилия и ниспровержения существующего строя. Что же движет этими подтянутыми, процветающими людьми в белых рубашках и пиджаках в талию, сидящими за большими голыми столами? Неужели, раз есть возможность заработать на мятеже, взрывах бомб в залах суда, поджогах гетто, они, эти благородные накопители, считают, что обязаны ради своих акционеров раскрыть сейфы, не думая о последствиях? А может быть, их цинизм заходит еще дальше, и эти мудрецы, держащие в руках рычаги власти, лучше всех знают, что еще ни один фильм не вызвал общественного переворота, и, что бы ни говорилось в зале, какие бы очереди ни стояли за билетами на самые подстрекательские фильмы, все останется по-прежнему и нигде не раздастся ни единого выстрела? И они смеются в своих клубах над взрослыми детьми, которые играют в «туманные картинки» на целлулоиде и которым они под конец дарят еще одну игрушку — деньги. Лично он, Крейг, ни разу еще не буйствовал, выйдя из кинотеатра на улицу. А разве он не такой, как все?

Является ли приметой старости то, что он, Крейг, остался при своем мнении, по-прежнему считая, что все эти безрассудные призывы к действию могут лишь стать причиной еще худшего зла, чем то, которое пытаются с их помощью искоренить?

Будь он двадцатилетним, как Энн, или двадцатидвухлетним, как Гейл, решился бы он на бунт, торжествовал бы он, замысливая гибель города?

Он вспомнил слова Слоуна о повозках для осужденных на казнь, о Версале в ночь перед взятием Бастилии. На чьей стороне он будет в тот день, когда по его улице загромыхают повозки? И с кем пойдет Энн? А Констанс? А Гейл Маккиннон? А его жена?

Нет, этот итальянский фильм нельзя смотреть человеку, который только что объявил своей дочери, что на всю жизнь связал себя с кино. Мертворожденный, в художественном отношении ничего собой не представляющий, а вернее — просто дрянной и к тому же скучный. В нем нет даже подлинного трагизма, на фоне которого его собственные проблемы приобрели бы соответствующий масштаб, а его мелкие личные дела, запутанные отношения с женщинами, творческие блуждания показались бы ничтожными и успокоительно непоследовательными.

Он не досмотрел до конца, вышел из кинозала и, чтобы восстановить душевное равновесие, попробовал вспомнить кадр за кадром фильмы Бунюэля и Бергмана, которые видел на этой неделе.

Солнце припекало, и Крейг, полагая, что Энн еще купается, спустился в поисках ее на пляж у отеля «Карлтон». Широкоплечая, с прекрасно развитыми формами, в узеньком бикини, она сидела за столиком у бара. Как отец, он предпочел бы видеть ее в менее откровенном костюме. Рядом с ней сидел Йен Уодли в плавках. Напротив расположилась Гейл Маккиннон; на ней было то же розовое бикини, в котором Крейг видел ее у Мэрфи. Крейгу стало стыдно, что он предоставил Энн самой себе, не подыскав ей компании.

Йен Уодли не слишком утомлял себя хождением в кино: кожа у него была такая же загорелая, как и у обеих девушек. В своих узковатых костюмах он выглядел полным, почти обрюзгшим, но сейчас, без одежды, тело его оказалось плотно сбитым, сильным, внушительным. Он чему-то смеялся и размахивал рукой, в которой держал стакан. В первую минуту никто из них Крейга не заметил, и он решил было повернуться и уйти. Слишком уж напоминала ему эта троица вечно улыбающегося итальянского актера и двух его подружек.

Но он пересилил себя: это было бы ребячеством, дурным тоном — и подошел к столику. Гейл возилась со своим магнитофоном, и Крейг с беспокойством подумал, не брала ли она интервью у его дочери. Он забыл сказать Энн, чтобы она никаких интервью не давала. Но тут он услышал:

— Спасибо, Йен. Я уверена, что радиослушателям в Соединенных Штатах это понравится. Только не знаю, пустят ли вас после этого в Канн.

— А зачем лицемерить? — возразил Йен. — К черту politesse.[27] Называть вещи своими именами — таков мой девиз.

«О господи, — подумал Крейг. — Опять он на своем любимом коньке».

— Добрый вечер, друзья.

— Привет, Джесс! — прогудел Йен. Голос у него был такой же могучий, как и его бронзовый торс. В присутствии двух хорошеньких девушек он стал другим человеком. — А я как раз рисовал этим очаровательным юным дамам закулисную сторону кинофестивалей. Кто что продает, кто кого покупает, какими тайными и грязными путями получают «Золотые пальмовые ветви». Садись, отец. Что будешь пить? Официант! Garçon!

— Ничего не надо, спасибо, — ответил Крейг. В слове «отец» таилась ирония. Он сел рядом с Гейл, напротив Энн. — Что ты пьешь? — спросил он дочь.

— Джин с тоником.

Он ни разу не видел, чтобы она пила спиртное. Прежде, когда за обедом он предлагал ей вино, она отказывалась, говоря, что оно невкусное. Видимо; джин больше подходит для молодежи.

— Весьма любезно с твоей стороны, отец, ввозить поклонниц из-за морей и океанов, не жалея затрат, — сказал Йен.

— Ты это о чем? — спросил Крейг.

— Я читала его романы, — сказала Энн. — Они включены в курс современной литературы.

— Видал? — сказал Уодли. — Я в списке обязательной современной литературы. Ученые девы целого континента жгут свечи по ночам, изучая Йена Уодли. Представляешь? На унылой и безотрадной гальке Канна я встретил читательницу.

— Я тоже прочла две ваши книжки, — вставила Гейл.

— Похвалите их, милая, похвалите, — сказал Уодли.

— В общем, ничего.

— Бедная девочка, — весело сказал Уодли. — Наверно, вы завалили этот курс на экзамене.

Уодли был отвратителен, и все же Крейга невольно покоробило такое пренебрежение Гейл к делу жизни этого человека.

— Вам следовало бы, пожалуй, перечитать его книги, Гейл, — сказал он. — Когда повзрослеете. — На этот раз он мог извлечь выгоду из разницы в годах. — Тогда, надо полагать, вы отнесетесь к ним благосклоннее.

— Вот спасибо, — сказал Уодли. — А то уж очень молодежь наседает.

Гейл улыбнулась.

— Я не знала, что вы такие близкие друзья. Извините, Джесс, я только задам маэстро еще два-три вопроса и потом предоставлю его в ваше полное распоряжение…

— Простите, — сказал Крейг, вставая. — Я не хотел вам мешать. Я искал Энн. Тебе пора в отель, Энн. Прохладно становится.

— Мне бы хотелось дослушать до конца, — возразила Энн. — Мне не холодно.

— Оставайся и ты, Джесс, — предложил Уодли. — В присутствии собратьев по искусству я красноречив, как никогда.

Крейгу почему-то не хотелось оставлять Энн с Гейл Маккиннон.

— Благодарю за приглашение, — сказал он, опускаясь снова на стул. — Ну, раз уж я здесь, закажу себе виски.

— Еще два, — сказал Уодли проходившему мимо официанту, подняв пустой стакан. Затем повернулся к Гейл и добавил: — Валяйте.

Гейл включила магнитофон.

— Мистер Уодли, в начале интервью вы сказали, что положение писателя, работающего в кино, становится все хуже и хуже. Не остановитесь ли вы на этом подробнее?

Крейг заметил, с каким вниманием и восхищением следит его дочь за работой Гейл. Он и сам вынужден был признать, что вопросы она задает как профессионал, а голос у нее звучит приятно и естественно.

— Видите ли, — начал Уодли, — сейчас писатель, работающий в кино, могуч, как никогда. Я говорю о сценаристе, который сам же и ставит и, следовательно, контролирует конечный результат. Он пользуется вниманием критики, ему же достается и финансовое вознаграждение. Однако если сценарист остается просто сценаристом, то его уже никто не замечает. — Уодли говорил теперь серьезно, не дурачился и не изображал перед девушками великого человека. — Вот вам пример: на этом фестивале присуждаются премии актерам, режиссерам, композиторам, операторам и так далее, но нет ни одной для сценаристов. Это новая тенденция, возникшая главным образом в результате принятия критиками теории авторского кинематографа.

Крейгу стало ясно, что все это он заранее написал. Видимо, это была статья, которую он безуспешно предлагал десятку журналов.

Гейл выключила магнитофон.

— Не забывайте, Йен, что передача предназначена для американских радиослушателей. Наверно, им надо кое-что объяснить, как вы думаете?

— Да, вы правы, — согласился Уодли и отхлебнул виски.

— Я сейчас задам вам вопрос. — Гейл снова включила магнитофон. — Не объясните ли вы нам, что это за теория, мистер Уодли?

— Теория авторского кинематографа, — сказал Уодли, — очень проста. Она основана на убеждении, что фильм делает один человек — режиссер. Что подлинный автор произведения — это, в конечном счете, человек, стоящий за камерой, что фильм, в сущности, создается при помощи кинокамеры.

— Вы согласны с этой теорией?

«Похоже на игру, — подумал Крейг. — Маленькая девочка в мамином платье или в данном случае — в мамином бикини пришла в папин кабинет, уселась за его стол и говорит в селектор».

— Нет, — ответил Уодли. — Конечно, есть такие режиссеры, которые являются в полном смысле слова авторами своих фильмов, но это значит, что они выступают сразу в двух ролях: и режиссера, и сценариста. Если их работа заслуживает поощрения, то премий должно быть две: одна за сценарий, другая за режиссуру. Но в Америке, по правде говоря, таких наберется человек пять-шесть, не больше. Однако, поскольку режиссер — зверь, склонный к самообману, очень многие из них считают себя писателями и навязывают свою писанину публике.

«Старая песня», — подумал Крейг.

— Нам повезло, — спокойно сказала Гейл в микрофон. — С нами вместе на каннском пляже находится сейчас известный продюсер Джесс Крейг. Разрешите спросить вас, мистер Крейг, вы согласны с мистером Уодли? И если не согласны, то почему?

Рука Крейга судорожно сжала стакан.

— Бросьте ваши шутки, Гейл.

— Ну, папа, — взмолилась Энн. — Скажи что-нибудь. В машине-то ты целых полчаса говорил со мной о кино. Не упрямься.

— Выключите эту чертову машину, Гейл, — потребовал Крейг.

Гейл не шевельнулась.

— Ничего страшного. Потом склею то, что мне нужно, а остальное выброшу. А может быть, — добавила она с милой улыбкой, — я выпущу в эфир Энн, раз уж не могу записать вас. Признания дочери монарха, отрекшегося от престола. Жизнь и любовные приключения того, кто пришел на смену Последнему магнату,[28] увиденные ясными юными глазами самого близкого и дорогого ему существа.

— Хоть сейчас, — сказала Энн.

— Уверен, что ваши слушатели в Пеории, — Крейг старался сдержать раздражение и говорить небрежным тоном, — ждут затаив дыхание именно этой программы. — «Ничего, моя милая, я еще сотру с твоих губ эту улыбочку», — подумал он. Теперь он понял — впервые в жизни — тех писателей, которые рассматривают мужскую силу как орудие возмездия.

— Будем иметь это в виду, Энн, — сказала Гейл. — Хорошо? Так вот, мистер Уодли… — Она снова заговорила профессиональным тоном. — Несколько дней назад мы беседовали на эту же тему с мистером Крейгом, и, когда я спросила его, почему он не поставил ни одного фильма, а был лишь продюсером, он ответил, что не считал себя достаточно хорошим режиссером, что в Голливуде найдется как минимум человек пятьдесят, которые, по его мнению, справятся с этой работой лучше его. Можно ли сказать, — продолжала Гейл, дерзко глядя на Крейга, так что ему, если и не всем остальным, было совершенно ясно, что она над ним издевается и, защищенная присутствием посторонних, рассчитывает на безнаказанность, — можно ли сказать, что та же похвальная скромность мешает и вам стать за камеру?

— Дерьмо это все, — сказал Крейг. — Дерьмо, дерьмо. Так и запишите и отправьте в Америку.

— Папа! — изумленно воскликнула Энн. — Что с тобой?

— Ничего. Просто я не люблю, когда мне ставят ловушки. Я даю интервью, когда мне хочется, а не когда хочется другим. — Он вспомнил, какой заголовок Гейл собиралась дать своей статье: «Человек с несостоявшимся будущим», но сказать об этом Энн не мог. Не мог он сказать ей и того, что спал с этой невозмутимо улыбающейся девушкой в розовом купальном костюме прошлой ночью и будет спать этой ночью, если удастся.

— Надеюсь, вы не забыли моего вопроса, мистер Уодли, — сказала Гейл. — Объясняется ли скромностью — как это было в случае с мистером Крейгом — то, что вы не поставили ни одного фильма по своему сценарию?

— Какая там к черту скромность, — ответил Уодли. — Если бы я не знал, что способен на большее, чем девяносто девять процентов этих тупиц, то застрелился бы. Просто эти мерзавцы в дирекциях киностудий не хотят меня брать.

— На этом мы заканчиваем нашу программу, — сказала Гейл в микрофон. — Благодарю вас, мистер Уодли, за откровенный и весьма содержательный рассказ о проблемах писателя, работающего в кино. Сожалею, что мистера Крейга неожиданно отвлекли, поэтому он не смог поделиться с нами своим богатым опытом в этой области. Надеюсь, в скором будущем нам посчастливится провести с мистером Крейгом — очень занятым человеком — побольше времени. Передачу с Каннского фестиваля вела Гейл Маккиннон. — Она выключила магнитофон и улыбнулась ясной, невинной улыбкой.

— Ну вот, еще немножко заработали. — Она принялась укладывать магнитофон в футляр. — Странный у вас папочка, правда? — сказала она, обращаясь к Энн.

— Я тебя не понимаю, — сказала Энн. — Я думала, вы друзья.

«Друзья бывают разные», — подумал Крейг.

— Ну какой был бы вред, если бы ты что-то сказал? — настаивала Энн.

— А от того, чего не сказал, вреда уж точно не будет, — заметил Крейг. — Когда-нибудь ты это поймешь. Черт возьми, Йен, для чего тебе все это понадобилось? Ты отдаешь себе отчет?

— Конечно, — ответил Йен. — Я тщеславный, а это штука серьезная. Ты, я знаю, выше таких человеческих слабостей.

— Ничего я не выше, — сказал Крейг. Разговор этот он затеял не ради себя, а ради Энн, в воспитательных целях. Он не хотел, чтобы и ее захватила американская страсть к рекламе, самовосхвалению, лести, к бойкой легковесной болтовне по телевидению, истинное назначение которого — рекламировать автомобили, дезодоранты, моющие средства, политических деятелей, пилюли от несварения желудка и от бессонницы. — Знаешь, почему Гейл занимается этой ерундой, Йен?

— Поосторожней, поосторожней, — насмешливо сказала Гейл.

— Потому что она зарабатывает себе этим на жизнь, и, быть может, ее способ зарабатывать не постыдней нашего с тобой…

— Благослови вас бог, папочка, — сказала Гейл.

«Нет, сегодня ночью я запру-таки дверь, — подумал Крейг. — И заткну уши ватой». Он заставил себя отвести взгляд от миловидного дразнящего лица девушки и обратился к Уодли:

— Чего ты рассчитывал добиться своей трепотней? Я серьезно спрашиваю. Мне хочется знать. Может быть, ты меня в чем-то убедишь?

— Ну, что ж, — сказал Йен. — Прежде всего, пока тебя здесь не было, славная Гейл похвалила слушателям мои книги. Эта любезная маленькая обманщица сумела сказать доброе слово о каждой из них. Вдруг кто-нибудь, прослушав передачу, пойдет в книжный магазин, чтобы купить несколько штук, а то и все. А поскольку все книги распроданы, какой-нибудь издатель, глядишь, выпустит собрание моих сочинений в мягкой обложке. Не разыгрывай из себя святого, Джесс. Когда ты выпускаешь фильм, то хочешь, чтобы люди посмотрели его, верно?

— Верно, — согласился Крейг.

— Тогда чем же мы тут друг от друга отличаемся?

— Включить машину, Джесс? — спросила Гейл. — Я мигом. Мы можем начать интервью сию же минуту.

— У меня нет сейчас фильмов, и реклама мне не нужна, — сказал Крейг. — Так что оставьте вашу машину в покое.

— Или вдруг эту передачу услышит какой-нибудь продюсер или режиссер, — продолжал Уодли. — Услышит и скажет: «А я думал, что этот малый уже помер. Но раз он жив, может, он-то и должен писать сценарий для моего следующего фильма» Все мы в руках случая — ты, я, Гейл, даже вот эта прелестная девушка, оказавшаяся твоей дочерью. Одно движение стрелки по шкале радиоприемника может решить судьбу такого человека, как я.

— И ты действительно в это веришь? — спросил Крейг.

— А во что же еще, по-твоему, мне верить? — с горечью отозвался Уодли. — В то, что кто-то оценит меня по достоинству? Не смеши, пожалуйста.

— Я запоминаю все, что вы говорите, — сказала Гейл. — Потом мне это наверняка для чего-нибудь пригодится. Например, для того, что я пишу о вас, Джесс. Общественный деятель, уклоняющийся от общественной деятельности. Всерьез ли это, спрошу я своих читателей, или же тут хитрая игра, желание возбудить к себе интерес, заинтриговать, отталкивая все предложения? Не разоблачает ли этого человека вуаль таинственности больше, чем лицо, которое она прикрывает?

— Мистер Уодли прав, — вмешалась Энн. — Он написал замечательные книги, а им пренебрегают. Сейчас я внимательно слушала его интервью. Он сказал много такого, что людям нужно знать.

— Я говорила Энн, что из вас трудно что-нибудь вытянуть, — заметила Гейл.

— Я вижу, вы, девушки, за эти два часа о многом поговорили, — недовольно пробурчал Крейг.

— Мы сразу нашли общий язык, — сказала Гейл. — Разрыв между поколениями двадцатилетних и двадцатидвухлетних был ликвидирован в одно мгновение.

— Люди твоего возраста, папа, вечно жалуются, что молодежь их не понимает, — вставила Энн. — А когда тебе предоставляют возможность сказать свое слово целым ордам людей всех возрастов, ты отказываешься.

— Для меня средство коммуникации — фильм, — сказал Крейг, — а не публичное самообнажение.

Лицо Гейл стало серьезным.

— Иногда мне кажется, мистер Крейг, что вы нелестно обо мне думаете.

Крейг встал.

— Иду к себе. — Он вынул из кармана бумажник. — Сколько ты выпила, Энн?

— Не беспокойся, — небрежно махнул рукой Уодли. — Я заплачу.

— Благодарю, — сказал Крейг и подумал: «Из тех трехсот долларов, что я дал ему на поездку в Испанию». — Пошли, Энн?

— Искупаюсь еще раз напоследок.

— Я тоже, — сказала Гейл. — У меня сегодня горячий денек.

— И я с вами, девочки, — сказал Уодли. — В случае чего вы меня спасете. Да, вот что, Джесс. — Он допил виски и встал. — Я предложил поужинать сегодня всем вместе. Соберемся часов в восемь в баре?

Крейг взглянул на Энн: она смотрела на него умоляющими глазами. «Все, что угодно, — подумал он, — только не ужинать с папой наедине».

— Ты не собираешься писать о сегодняшнем фильме в своей статье? — спросил он Уодли.

— Я прочел краткое содержание. Что-то там о разведении соколов в Венгрии. Думаю, его можно не смотреть. Моих гомиков в Лондоне венгерские соколы не очень интересуют. Если вдруг окажется, что фильм стоящий, то позаимствую материал из «Монд». Так, значит, в восемь?

— Проверю, нет ли у меня других встреч, — сказал Крейг.

— Мы будем в баре, — сказала Энн. — А сейчас — купаться!

Крейг проводил девушек взглядом: одна высокая, другая маленькая, обе быстрые, юные — два силуэта на фоне вечернего неба, — они пробежали по пляжу и кинулись в море. Уодли последовал за ними — Крейг удивился, что он может так быстро бегать, — и с шумным всплеском погрузился в воду.

Крейг медленно поднялся с пляжа на набережную. Когда он ступил на мостовую, вывернувшаяся из-за поворота машина чуть не сбила его. Завизжали тормоза, закричал полицейский. Крейг вежливо улыбнулся полицейскому, словно извиняясь за то, что его едва не задавили.

В холле он взял ключ и спросил, нет ли ему записки. Ничего не было. И Клейн не звонил. Ну конечно, рано еще. В прежние времена, когда Джесс посылал кому-нибудь сценарий, ему звонили через три часа.

На пути к лифту он встретил Рейнолдса. На голове у Рейнолдса была свежая повязка, над глазом — огромная зеленовато-желтая шишка, щека — со следами запекшейся крови, словно его волокли лицом по битому стеклу.

— Я Гейл ищу, — сказал, не здороваясь, Рейнолдс. — Вы ее не видели?

— Плывет в сторону Туниса, — сказал Крейг. — А как вы себя чувствуете?

— Приблизительно так же, как выгляжу, — ответил Рейнолдс.

— В мире кино осторожность никогда не вредит, — сказал Крейг и вошел в лифт.

12

В любой компании, даже маленькой, всегда находится человек, служащий центром притяжения, основой ее существования как единого целого — без него она была бы просто скоплением не связанных друг с другом людей. Именно таким центром, по мнению Крейга, была в тот вечер Гейл Маккиннон. Энн, явно очарованная Гейл, живо реагировала на каждое ее слово, обращалась к ней чаще, чем к остальным, и, даже говоря что-нибудь Крейгу или Уодли, поглядывала на Гейл, словно искала ее поддержки. Когда они шли из отеля в ресторан, Крейга позабавило и одновременно раздосадовало то, что Энн, сознательно или бессознательно, чуть-чуть подражала смелому, размашистому шагу Гейл. Но это все же лучше, чем ее обычная скованная, по-детски неуклюжая походка.

Для Уодли Гейл была аудиторией. В последние годы люди не часто баловали его вниманием, и теперь он разговорился вовсю.

Что касается Крейга, то он пришел сюда только ради Гейл. Да, именно так. Наблюдая за ней через столик, он чувствовал, что его захватило не только кино. «А здесь я для того, чтоб отделаться от этого „наваждения“», — подумал он.

Большей частью он молчал, слушал. Когда заговаривала Гейл, он искал в ее словах какой-нибудь намек, сигнал, осторожное обещание, решительный отказ. Но ничего не улавливал.

«Завтра я забуду ее в объятиях Констанс», — сказал он себе.

Уодли старательно изображал хозяина стола: заказывал вина и советовал девушкам, какие выбирать блюда. Они ужинали в том самом ресторане старого порта, где Крейг видел Пикассо. «Если Уодли собирается платить из своего кармана, — думал Крейг, — то денег у него останется после этого разве что на поездку в Тулон. О Мадриде нечего и думать».

Уодли пил сверх меры, но пока без видимых последствий. На этот раз на нем был хорошо скроенный серый костюм, темная рубашка и новый полосатый галстук.

Гейл была очаровательна — в розовых облегающих чесучовых брюках и кофточке из тонкого шелка. Волосы она зачесала кверху, что придавало ее лицу взрослый, не соответствующий стройной юной шее вид.

Энн, бедняжка, пришла в ужасном, чересчур коротком платье из желтого органди, которое колом торчало вокруг ее длинных ног, В нем она выглядела неуклюжей школьницей, нарядившейся на свой первый бал.

Крейг осмотрелся вокруг: посетителей в ресторане было еще немного, но, судя по табличкам на столиках, зал будет скоро забит. «Может быть, Энн повезло и один из столиков предназначен для Пикассо», — подумал он.

В зал вошли двое молодых людей: один нес львенка, другой — фотоаппарат «Поляроид»; Крейг уже видел их на набережной Круазетт и в прилегающих кафе. Когда они приблизились к столику, Крейг сделал им знак отойти.

— В ресторане с такими ценами следовало бы избавить нас от львов, — сказал он.

Однако Уодли взял у молодого человека львенка и посадил на стол между Гейл и Энн.

— Снимите их с царем зверей. Я всегда питал слабость к укротительницам львов. Мечтаю предаться любви с женщиной в трико, расшитом блестками, прямо в клетке.

«Уодли непременно должен поставить человека в неловкое положение перед собственной дочерью», — подумал Крейг.

Вспышки блиц-лампы раздражали львенка, и он ворчал, пока фотограф не перестал нащелкивать снимки. Гейл рассмешило это проявление свирепости у детеныша.

— Приходи к нам, когда вырастешь большой, сынок, — сказала она, гладя львенка.

— Где-то я слышал, что многие погибают уже на втором месяце, — сказал Крейг. — Не выносят они такого обращения.

— А кто выносит? — спросил Уодли.

— Ну тебя, папа, — сказала Энн. — Не порти ты нам настроение.

— Я увлекаюсь экологией, — пошутил Крейг. — Хочу, чтобы львы не вымерли во Франции. И чтобы каждый год они съедали некоторое количество французов.

Фотограф достал из аппарата снимки. Они были цветные. Рядом с рыжевато-коричневым львенком, щерившимся среди бокалов, белокурая Энн и темноволосая Гейл выглядели весьма эффектно. Крейг с тревожным чувством заметил, что Энн на глянцевой фотографии похожа на мать, только волосы у нее светлее.

Помощник фотографа взял со стола львенка, и Уодли щедро расплатился. Один снимок он подарил Гейл, другой — Энн.

— Когда я буду стар, сед и слаб и на меня нападет хандра, я позову кого-нибудь из вас к своему креслу-качалке и попрошу показать эту фотографию. Пусть она напомнит мне об одном счастливом вечере, когда я был молод. Отец, ты заказал вина?

Когда Уодли разливал вино, Крейг вдруг увидел Натали Сорель, только что вошедшую в ресторан в сопровождении высокого, изысканно одетого мужчины с серебристой проседью в волосах. «Лет пятьдесят пять-шестьдесят, — прикинул Крейг, — как бы там ни старались парикмахер, массажист и лучшие портные сделать его моложе». Рядом с ним Натали, в платье, выгодно подчеркивавшем ее тонкую талию и изящные бедра, выглядела хрупкой и беззащитной.

Хозяйка ресторана повела их в глубь зала, как раз мимо столика Крейга. Крейг заметил, что Натали быстро взглянула на него, отвела глаза, потом, должно быть, решила не останавливаясь пройти мимо, но в последний момент все же передумала.

— Джесс! — воскликнула она и, взяв своего спутника под руку, задержала его. — Какая приятная встреча! — Крейг встал, Уодли — тоже. — Это мой жених Филип Робинсон. — Крейг надеялся, что в том, как она произнесла слово «жених», только он один уловил предостерегающие нотки. — А это — Джесс Крейг.

Крейг пожал жениху руку и представил ему всех остальных. Энн встала. Гейл осталась сидеть. Крейг пожалел, что его дочь в таком платье. Ладонь у мужчины была сухая и гладкая. Лениво-добродушная техасская улыбка, здоровый цвет лица, как у человека, проводящего много времени на открытом воздухе, Натали говорила, что он фабрикант, но по его виду этого не скажешь.

— Кажется, в этом городе Натали всех знает, — заметил Робинсон, ласково дотрагиваясь до ее руки. — Мне трудно запомнить сразу, как кого зовут. Но ваши фильмы я, по-моему, видел, мистер Крейг?

— Надеюсь, что да, — сказал Крейг.

— «Два шага до дома», — поспешно подсказала Натали. — Это была последняя картина. — Ей хотелось всех оградить от неприятностей.

— О да, конечно, — сказал Робинсон. У него был сочный уверенный голос. — Она мне очень понравилась.

— Благодарю вас, — сказал Крейг.

— Я не ослышался? — обратился Робинсон к Уодли. — Вы писатель?

— Было дело, — ответил Уодли.

— Ваша книга вызвала у меня подлинное восхищение, сэр. Огромное.

— Это которая? — спросил Уодли. Робинсон немного смутился.

— Ну, та, про мальчика, выросшего на Среднем Западе и…

— Это моя первая книга. — Уодли сел. — Я написал ее в пятьдесят третьем году.

— Пожалуйста, садитесь, — поспешно сказала Натали. — Садитесь.

Энн села, но Крейг продолжал стоять.

— Нравится вам в Канне, мистер Робинсон? — спросил он, переводя разговор с опасной литературной темы на более спокойную, банальную тему туризма.

— Я уже бывал здесь, конечно, — сказал тот. — Но впервые, так сказать, заглянул за кулисы. Благодаря Натали. Совсем другое впечатление. — Он отечески похлопал ее по руке.

«Ты и не представляешь себе, братец, как глубоко за кулисы ты забрался», — подумал Крейг, изображая на лице светскую улыбку.

— Надо сесть, милый, — сказала Натали. — А то хозяйка нас ждет.

— Надеюсь скоро снова увидеть всю вашу милую компанию, — сказал Робинсон. — Вас, мистер Крейг, и вашу прелестную дочку, и вас, мистер Уодли, и вашу…

— А я — не дочка, — заметила Гейл, жуя сельдерей.

— Она не поддается определению, — сказал Уодли. Тон у него был враждебный.

Робинсон был явно неглуп: лицо его стало жестким.

— Приятного аппетита, — сказал он и, пропустив Натали вперед, направился к столику, приготовленному для них хозяйкой.

Крейг смотрел, как Натали пробирается между рядами столиков своей легкой, слегка покачивающейся, танцующей походкой, которую он никогда не забудет. Хрупкая, изящная, созданная для того, чтобы радовать глаз мужчины, вызывать желание. Отважная и хитрая.

Когда оказываешься в таком месте, не удивительно, что в твоем сознании возникают обрывки прошлого, вызывая ностальгию, становясь, хотя бы на короткое время, частью настоящего. Глядя на Натали Сорель — прелестную, незабываемую, уходившую от него под руку с другим мужчиной в глубь зала, — он спросил себя: по какому капризу судьбы заявляет на него сегодня свои права та часть его прошлого, что воплощена в образе Йена Уодли, а не та, что воплощена в образе Натали Сорель?

Он сел на место, чувствуя на себе насмешливый, понимающий взгляд Гейл.

— «Я не ослышался? Вы писатель?» — сказал Уодли, подражая техасской манере Робинсона слегка растягивать слова.

— Тише, — сказал Крейг. — Ресторан ведь маленький.

— «Ваша книга вызвала у меня подлинное восхищение, сэр», — не унимался Уодли. И, помолчав, с горечью добавил: — Я пишу уже двадцать лет, у меня восемь книг, а ему, видите ли, понравилась моя книга.

— Успокойся, Йен, — сказал Крейг. Но вино уже начало действовать.

— И всегда люди вспоминают только про мою первую книгу. Ту самую, которую я написал, едва умея водить пером по бумаге. Эта книга мне до того осточертела, что в свой ближайший день рождения я сожгу ее на площади. — Он наполнил до краев бокал и даже пролил часть вина на скатерть.

— Если это поднимет вам настроение, — сказала Энн, — мой профессор английского языка и литературы сказал, что вторая ваша книга — самая лучшая.

— Дерьмо он, ваш профессор. Что он понимает?

— Очень даже понимает, — с вызовом сказала Энн.

Крейга обрадовало, что его дочь обладает этим редким достоинством — умением не пасовать во время застольной беседы.

— А еще он сказал…

— Ну что, что? Я сгораю от любопытства, — сказал Уодли.

— Он сказал, что книги, которые вы написали с тех пор, как перебрались за границу, довольно неудачные. — При этих словах Энн упрямо выпятила подбородок. Крейг вспомнил, что так она делала еще в детстве, когда упорствовала и хотела настоять на своем. — Что вы губите свой талант и вам следовало бы вернуться в Америку…

— Так он и сказал?

— Так и сказал.

— И вы с ним согласны? — спросил Уодли намеренно спокойным, ледяным тоном.

— Да, согласна.

— Оба вы дерьмо.

— Если ты будешь так разговаривать, — сказал Крейг, — то мы с Энн уйдем. — Он понимал, что Уодли, захмелев, потерял управление, что он может пойти на любой скандал, лишь бы помучить себя, ибо ему разбередили самую больную рану; но Крейгу не хотелось делать Энн объектом слепой ярости Уодли.

— Прекратите, Йен, — резко сказала Гейл. — Мы не можем рассчитывать на то, что весь мир будет вечно нас обожать. Будьте же взрослым мужчиной, черт побери. Будьте писателем, профессиональным писателем, или идите зарабатывать себе на жизнь чем-нибудь другим.

Крейг был уверен, что, если бы эти слова сказал он, последовал бы взрыв. Но Уодли только поморгал глазами, потряс головой, точно вынырнул из воды, поглядел на Гейл и ухмыльнулся.

— Устами младенцев… — пробормотал он. — Извините меня, друзья. Надеюсь, вам нравится в Канне. Хочу еще рыбы. Официант… — Он помахал рукой официанту, спешившему мимо с дымящейся супницей на подносе. — Закажем на сладкое суфле? — сказал Уодли тоном гостеприимного хозяина. — Насколько я знаю, здесь отличное суфле. «Гран Марнье» или шоколадное?

Дверь ресторана отворилась, и в зал, как всегда стремительно, влетел Мэрфи, будто вышибала, спешащий разнять дерущихся. Следом за ним вошли Соня Мэрфи, Люсьен Дюллен и Уолтер Клейн. «Ну, сошлись два клана, — подумал Крейг. — Встреча вождей на высшем уровне». Он слишком долго жил в Голливуде, чтобы не удивляться, видя за дружеским обеденным столом людей, которые в другое время поносят друг друга последними словами. В этом тесном мире соперничества каналы связи должны всегда оставаться открытыми. Крейг был уверен, что Мэрфи не скажет Клейну о том, что читал «Три горизонта», а Клейн не скажет Мэрфи, что рукопись у него на столе. Вожди осмотрительны и расставляют свои боевые порядки под покровом тьмы. Тем не менее он облегченно вздохнул, когда хозяйка ресторана посадила их поблизости от входа, на достаточном расстоянии от его столика.

Много лет назад, когда дела у Уодли шли хорошо, Мэрфи был его агентом-посредником. Но потом, с наступлением плохих времен, Мэрфи отказался от своего клиента, и Уодли, как и следовало ожидать, отнюдь не питал к нему теплых чувств. Окажись их столики рядом, атмосфера в ресторане установилась бы далеко не дружественная, особенно если учесть, что Уодли уже изрядно выпил.

Но Мэрфи, привыкший при входе в любое помещение обшаривать его глазами, как корабельными радарами, нащупал Крейга и, пока его компания усаживалась за столик, стремительно двинулся к нему по центральному проходу.

— Добрый вечер всем! — сказал он, улыбаясь девушкам и неуловимо давая понять, что его приветствие не относится к Уодли. — Я пять раз звонил тебе сегодня, Джесс. Хотел пригласить поужинать.

В переводе на обычный язык это означало, что Мэрфи позвонил один раз, услышал в трубке два длинных гудка и тут же положил ее, поскольку ничего важного сообщить не собирался. Он даже поленился еще раз набрать номер телефона и попросить телефонистку передать Крейгу, кто ему звонил. А может, и вообще не звонил.

— Я ездил в Ниццу, — сказал Крейг. — Встречал Энн.

— Господи, неужели это Энн? — воскликнул Мэрфи. — А я все гадаю, где ты отыскал такую красотку. Ведь, кажется, совсем недавно была костлявой веснушчатой девчонкой — и нате вам!

— Здравствуйте, мистер Мэрфи, — без улыбки сказала Энн.

— Соня была бы рада на тебя посмотреть, Энн. Знаешь что? Почему бы тебе вместе с мисс Маккиннон и твоим отцом не приехать к нам завтра в Антиб на ужин?

— Завтра меня в Канне не будет, — объявил Крейг. — Я уезжаю. — И, почувствовав на себе вопросительный взгляд Энн, добавил: — Дня на два, не больше. Встретимся, когда вернусь.

— Зато я никуда не уезжаю, Мэрф, — сказал Уодли. — Так что завтра можешь мной располагать.

— Заманчивая перспектива, — сухо произнес Мэрфи. — Ну пока, Джесс. — Он отвернулся и пошел к своему столику.

— Милостивый благодетель богатых Брайан Мэрфи, ходячий биографический справочник. Отлично, Джесс, я рад, что ты еще в нем числишься, — сказал Уодли деланно простодушным тоном. Он хотел было продолжать, но осекся, увидев, что Мэрфи идет обратно.

— Джесс, — сказал Мэрфи, — забыл тебе сказать. Ты читал сегодняшнюю «Трибюн»?

— Нет, — ответил Крейг. — А что?

— Вчера Эдвард Бреннер умер. Пишут, что от сердечного приступа. Сообщение краткое, но вполне пристойное. Как обычно: «После первого успеха он исчез с театрального горизонта» и так далее. И тебя упомянули.

— А что обо мне сказано?

— Просто, что ты был продюсером его первой пьесы. Купи газету и почитай. У тебя есть его адрес? Хочу послать семье телеграмму.

— Есть старый. Утром дам.

— О'кей, — сказал Мэрфи и ушел.

— Он был твой друг, папа? — спросила Энн.

— Эдвард Бреннер? — В последнее время — нет. — Крейг чувствовал на себе испытующий взгляд Гейл.

— Вытрем наши слезы, — сказал Уодли. — Еще одного писателя не стало. Официант! Encore une bouteille.[29] Выпьем за горемыку.

Старый друг или старый враг — одно лишь имя осталось в отслужившей свое адресной книжке — умер по ту сторону океана, и теперь требовалось соблюсти ритуал, отметить скорбное происшествие. Но Крейг лишь поднес к губам бокал с вином, когда Уодли провозгласил небрежный тост: «За мертвых писателей, где бы их ни настигла смерть».

Наблюдая за собой как бы со стороны, Крейг отметил, что не потерял аппетита и с удовольствием ест суфле, которое им подали. Наверно, если бы в газете появилось сообщение о его, Крейга, смерти, Бреннер реагировал бы острее.

«Интересно, — подумал Крейг, — изменился ли у Эдварда Бреннера почерк за несколько месяцев до смерти?»

К концу ужина Уодли окончательно опьянел. Он расстегнул воротник, жалуясь на жару, и медленно трижды проверил счет; расплачиваясь, долго разглаживал вынутые из кармана мятые стофранковые бумажки. Вставая из-за стола, опрокинул стул.

— Выведите его поскорее на улицу, Гейл, — шепнул Крейг. — А мы с Энн пойдем поздороваемся с Соней Мэрфи.

Но когда они подошли к столику Мэрфи и его компании, Уодли как вкопанный встал за стулом Мэрфи, хотя Гейл настойчиво тянула его за рукав. Соня поздоровалась с Крейгом и Энн, а Клейн представил им мисс Дюллен, которая сказала с мелодичным французским акцентом, что давно хотела познакомиться с мосье Крейгом. Пока Соня Мэрфи уверяла Энн, что просто счастлива снова видеть ее после стольких лет разлуки, и настойчиво предлагала в любое время пользоваться их пляжным домиком при отеле «На мысу», Уодли, плавно покачиваясь на каблуках за стулом Мэрфи, громко пропел:

— Шефу нашему слава!

Клейн дипломатично делал вид, что это его забавляет.

— Не знал я, что вы так музыкальны, Йен.

— Один из многих моих талантов, — сказал Уодли. — Мистер Мэрфи собирается ангажировать меня на следующий сезон в «Ла Скалу», верно, мистер Мэрфи?

Мэрфи оставил его слова без внимания.

— Так позвони мне утром, Джесс, — сказал он и снова принялся за еду.

— Пошли, Йен, — сказал Крейг.

Но Уодли не сдвинулся с места.

— Мистер Мэрфи — великий антрепренер, верно, мистер Мэрфи? Все, что вам требуется, — это лучший бестселлер года и фильм, собравший сорок миллионов долларов, и тогда мистер Мэрфи почти наверняка устроит вам контракт на скабрезный фильм или на рекламу аспирина для телевидения. А вам, мистер Клейн, тоже хотелось бы преуспеть в торговле живым товаром наравне с мистером Мэрфи?

— Конечно, хотелось бы, Йен, — примирительно ответил Клейн. — Зовите меня просто Уолтер.

— Прекрати, Йен, — резко сказал Крейг. Уодли говорил громко, так что люди за соседними столиками перестали есть и смотрели на него.

— Я скажу вам, как это делается, мистер Клейн, — сказал Уодли, продолжая плавно и угрожающе покачиваться за стулом Мэрфи. — Раскрою вам секрет большого успеха мистера Мэрфи. Вы тоже можете разбогатеть и прославиться и приглашать к себе в пляжный домик девушек, когда захотите. Тут дело не в том, кого вы представляете, а кого бросаете. Вы должны уметь вовремя бросить ненужного человека, мистер Клейн; делать это надо быстро, пока никто еще и не подозревает о том, что он вышел в тираж. Появилась плохая рецензия — и бросайте. Только вряд ли, мистер Клейн, вы сможете достичь такого мастерства, какого достиг мистер Мэрфи, ибо это у него в крови. Он просто гений века по части бросания людей, и ничто его не останавливает — ни дружба, ни преданность, ни талант. Он вроде библейского боевого коня, — нюхом угадывает неудачника на расстоянии. Ему звонят по телефону, а его нет дома. В этом весь секрет, понимаете? Когда звонит телефон и вы знаете, что звоню я, то вас нет дома. Не важно, что вы заработали на мне много тысяч долларов. Вас нет дома — и все. Запомните этот нехитрый трюк, мистер Клейн, и вы далеко пойдете, очень далеко. Правда, пойдет, мистер Мэрфи?

— Убери его, Джесс, — потребовал Мэрфи.

— Пошли, Йен. — Крейг попробовал увести его. — Все поняли, что ты хотел сказать.

Уодли сбросил его руку со своего плеча.

— Раз я не могу поговорить с мистером Мэрфи по телефону, то буду говорить в ресторанах. Мне хочется говорить с мистером Мэрфи о его профессии — о том, сколько было работ, для которых он мог бы меня порекомендовать, но не порекомендовал…

Наконец Мэрфи повернулся к нему.

— Не смеши меня, Уодли, — спокойно сказал он. — В последние десять лет ты докатился до того, что я не мог бы тебя даже на мясо для собак продать.

Уодли перестал раскачиваться. Рот его скривился. Весь ресторан замер. Соня Мэрфи сидела, нагнув голову, и смотрела в тарелку, Люсьен Дюллен слегка улыбалась — казалось, эта сцена забавляла ее. Видимо, она не поняла пьяную английскую речь Уодли и решила, что происходит обычный дружеский, хотя и чересчур громкий разговор. Клейн играл бокалом и ни на кого не смотрел. Тронулась с места только Энн. Она охнула и бросилась вон из ресторана. Уодли сделал было шаг, точно хотел догнать ее, но вместо этого вдруг повернулся и ударил Мэрфи. Удар был нацелен в голову, но кулак соскользнул и угодил Мэрфи в плечо. Мэрфи не шевельнулся, а Крейг обхватил Уодли и прижал его руки к бокам.

— Убери отсюда этого болвана, Джесс, — сказал Мэрфи, — пока я не убил его.

— Ладно, сам уйду, — хрипло сказал Уодли. Крейг медленно разнял руки. Уодли пьяной походкой направился к выходу.

— Я найду такси и отвезу его в гостиницу, — сказала Гейл и поспешила следом за Уодли.

— Симпатичные у тебя друзья, — сказал Мэрфи.

— Он же пьяный, — зачем-то объяснил Крейг.

— Я так и понял, — сказал Мэрфи.

— Прошу прощения за случившееся, — обратился Крейг к остальным.

— Ты же не виноват, — возразила Соня. — До чего скверно все вышло. А ведь когда-то он был такой славный.

Выходя на улицу, Крейг слышал, как зал снова загудел: жизнь в ресторане потекла по привычному руслу.

13

Уодли согнулся пополам у причала и блевал в воду. Рядом стояла Гейл, готовая подхватить его, если он начнет падать. Энн держалась немного поодаль, стараясь не смотреть на Уодли. Крейг был уверен, что, как ни пьян Уодли, рвет его не из-за выпитого вина.

Глядя на содрогающиеся в конвульсиях плечи Уодли, Крейг почувствовал, что у него испаряется гнев. Он обнял дрожащую Энн, успокаивая ее.

— Извини, Энн, — сказал он. — Я не должен был брать тебя в такую компанию. Думаю, это был наш последний ужин с мистером Уодли. Во всяком случае, сделаем перерыв.

— Бедный, бедный, отчаявшийся человек, — сказала Энн. — Все так жестоки к нему.

— Он же сам напрашивается.

— Я знаю. И все-таки.

Уодли выпрямился и обернулся, прижимая ко рту носовой платок. Он попробовал улыбнуться.

— Пропал мой стофранковый ужин, — сказал он. — Но все равно приятный вечер. Стоил затраченных денег. А теперь, Джесс, выкладывай, что у тебя на уме.

— Нет у меня ничего на уме, — сказал Крейг.

Гейл окликнула шофера такси, который делал разворот у подъезда ресторана.

— Я отвезу вас в гостиницу, Йен, — ласково сказала она.

Уодли покорно пошел за ней к машине. Дверца за ним захлопнулась, и Гейл и такси умчались прочь. Ни намека, ни тайного знака.

— Ну, вот и все, — сказал Крейг.

Энн вдруг заплакала, тяжело, отчаянно всхлипывая.

— Ну, ну, полно, — беспомощно проговорил он. — Постарайся выбросить это из головы. Да он и сам до утра все забудет.

— Не забудет, — сказала она сквозь рыдания. — Всю жизнь будет помнить. Как могут люди так мерзко относиться друг к другу?

— Могут, — намеренно сухо сказал Крейг, боясь излишней мягкостью вновь вызвать у нее слезы. — Не принимай это так близко к сердцу, дорогая. Бывал Уодли и в худшем положении, чем сегодня.

— Подумать только, как ужасно может вести себя человек, — с удивлением сказала Энн, перестав всхлипывать. — Человек, который так чудесно пишет и, казалось бы, если судить по его книгам, так уверен в себе…

— Книга — это одно, а человек, который ее пишет, — другое. Чаще всего книга — это маска, а не портрет автора.

— «Когда звонит телефон и вы знаете, что звоню я, то вас нет дома», — сказала Энн. Она уже не плакала, а только вытирала слезы тыльной стороной ладони, как потерявшийся ребенок. — Как это ужасно — знать о себе такое. Я ненавижу мир кино, папа, — сказала она с силой. — Да, да, ненавижу!

Крейг снял руку с ее плеча.

— Он ничем не отличается от других видов бизнеса. Разве только в нем потеснее.

— Неужели никто не поможет ему? Мистер Мэрфи? Ты?

Крейг с удивлением посмотрел на нее и засмеялся.

— После сегодняшнего… — начал он.

— Из-за сегодняшнего, — упрямо сказала она. — Сегодня на пляже он рассказывал, как вы дружили, как интересно проводили время, каким замечательным человеком он тебя считает…

— Много воды утекло, — сказал Крейг, — с тех пор, как мы интересно проводили время. Люди отвыкли друг от друга. И если он считает меня замечательным человеком, то это для меня новость. По правде говоря, я боюсь, что это заявление не совсем точно характеризует твоего отца.

— Уж хоть ты-то не занимайся самоуничижением, — сказала Энн. — Почему мистер Мэрфи и ему подобные уверены в себе?

— Ладно. — Он взял ее под локоть, и они медленно зашагали по набережной. — Попробую сделать что-нибудь для него, если смогу.

— А знаешь, ты ведь тоже много пьешь, папа.

— Да, пожалуй.

— Почему люди старше тридцати так старательно губят себя?

— Потому что они старше тридцати.

— Брось ты свои шутки, — резко сказала она.

— Когда не знаешь, что ответить, только и остается, что шутить, Энн.

— Ну, хоть при мне не надо.

Некоторое время они шли молча: сделанный ею выговор не располагал к беседе.

— Господи, — сказала она, — а я-то думала, что чудесно проведу здесь время. Средиземное море, этот замечательный город, все эти знаменитости, таланты… И побуду с тобой. — Она печально покачала головой. — Видно, никогда ничего нельзя загадывать заранее.

— Это же только первый вечер, Энн. Будут и приятные дни.

— Завтра ты уезжаешь, — сказала она. — А меня даже не предупредил.

— Как-то неожиданно вышло.

— Можно мне поехать с тобой?

— Боюсь, что нет.

— Я не спрашиваю почему.

— Да я и уеду-то на день-два, не больше, — смущенно сказал он.

Они опять замолчали, слушая плеск воды у причала, где стояли лодки.

— Хорошо бы сейчас сесть в одну из этих лодок и уплыть куда глаза глядят.

— Тебе-то от чего бежать?

— От многого, — тихо сказала она.

— Не хочешь мне сказать?

— Когда вернешься.

«Все женщины, — подумал он, — независимо от возраста умеют заставить человека почувствовать себя так, словно ты их бросил, даже если ты вышел на десять минут купить сигарет».

— Энн! У меня идея. Пока я буду в отъезде, почему бы тебе не перебраться на Антибский мыс? Там и купаться приятнее. Ты сможешь пользоваться пляжным домиком Мэрфи и…

— Я не нуждаюсь в наставниках, — отрезала Энн.

— Я не думал о наставниках, — возразил он, хотя и понял теперь, что подсознательно имел в виду именно это. — Я просто думал, что там тебе будет приятней, есть с кем поговорить…

— Я и здесь найду, с кем поговорить. Кроме того, я хочу посмотреть побольше фильмов. Странно, но я люблю смотреть кино. А ненавижу я только то, что делает кино с людьми, в нем работающими.

Автомобиль, проезжавший по набережной, замедлил ход. В нем сидели две женщины. Одна из них — та, что была ближе к тротуару, — зазывно улыбнулась. Крейг отвернулся, и машина пошла дальше.

— Это проститутки, да? — спросила Энн.

— Да.

— В храмах древней Греции женщины отдавались незнакомым мужчинам прямо перед алтарем.

— С тех пор алтари стали другие, — сказал Крейг. «Не ходите ночью одна», — сказала Гейл, когда познакомилась с Энн у подъезда отеля. Надо бы ей добавить: не ходите даже с отцом. «Проституткам, — сердито подумал он, — следовало бы придерживаться каких-то правил».

— Ты когда-нибудь бывал с проституткой?

— Нет, — солгал он.

— Будь я мужчиной, мне, наверно, захотелось бы попробовать.

— Зачем?

— Один только раз. Узнать, что это такое.

Крейг вспомнил книгу, которую читал в молодости, — «Юрген» Джеймса Бранча Кебелла. Читал потому, что она считалась непристойной. Ее герой говорил: «Меня зовут Юрген, и я вкушаю каждого вина только раз». Бедный Кебелл, опьяненный славой («Скажите этому сброду, что Кебелл я отроду», — изрек он с высоты своего надменного величия, которое ему казалось непреходящим), бедный Кебелл, мертвый, сброшенный со счетов, забытый еще при жизни, он мог бы сейчас найти утешение в том, что много лет спустя целое поколение людей руководствуется губительным девизом его героя, вкушая каждого вина только раз, каждого наркотика, каждого политического убеждения, каждого мужчины и каждой женщины — только раз.

Энн кивнула на удалявшиеся огоньки машины.

— Может, это помогло бы кое в чем разобраться.

— В чем именно?

— В том, что такое любовь, например.

— Разве любовь нуждается в анализе?

— Конечно. Ты так не считаешь?

— Нет.

— Счастливый ты, если действительно так думаешь. По-твоему, у них роман?

— У кого? — спросил Крейг, хотя и догадывался, кого она имеет в виду.

— У Гейл и Йена Уодли.

— Почему ты спрашиваешь?

— Сама не понимаю. Они так держатся друг с другом… словно между ними что-то есть.

— Нет, — сказал он. — Не думаю.

«Сказать по правде, я просто отказываюсь так думать», — решил он.

— Она холодная, эта Гейл, да? — спросила Энн.

— Я уж теперь не знаю, что люди понимают под холодностью.

— Она очень самостоятельна. Ни от кого не зависит, красивая, но не на это делает ставку. Конечно, я познакомилась с ней только сегодня и могу ошибаться, но мне кажется, она умеет заставить других поступать так, как хочет она.

— По-твоему, она хотела, чтобы Уодли вел себя как дурак и кончил тем, что его вывернуло наизнанку?

— Возможно. Косвенным образом. Она за него беспокоится и потому хотела, чтобы он сам видел, в каком оказался тупике.

— По-моему, ты ее ценишь выше, чем она стоит.

— Возможно, — согласилась Энн. — И все же хотела бы я быть такой, как она, — холодной, гордой, знать, чего я хочу. И добиваться своего. Добиваться, не идя ни на какие сделки. — Энн помолчала немного, потом спросила:

— У тебя с ней роман?

— Нет, — ответил он. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — небрежно бросила она и поежилась. — Холодно стало. Хорошо бы поскорее прийти в отель и лечь спать. День был такой долгий.

Но когда они вернулись в отель, она решила, что спать еще рано, и поднялась к нему в номер выпить немного на сон грядущий. Кроме того, она вспомнила, что должна взять у него рукопись.

«Если Гейл постучится сейчас в дверь при Энн, — с усмешкой подумал Крейг, наливая в стаканы виски с содовой, — получится неплохая семейная вечеринка». Он открыл бы ее такими словами: «Гейл, Энн хочет задать вам несколько интересных вопросов». И Гейл, наверно, ответила бы на них. Со всеми подробностями.

Когда он подал Энн виски, она все еще разглядывала титульный лист рукописи.

— Кто этот Малколм Харт? — спросила она.

— Мой знакомый по армии. Он погиб.

— А мне казалось, ты говорил, что сам написал сценарий.

— Верно. — Он пожалел, что по пути из аэропорта проговорился. Теперь придется объяснить.

— Тогда почему же здесь стоит фамилия другого человека?

— Считай, что это nom de plume.[30]

— Зачем тебе nom de plume?

— Деловые соображения, — сказал он.

Она скорчила гримасу.

— Ты стыдишься своей работы?

— Не знаю. Пока еще не знаю.

— Не нравится мне это. Тут что-то не то.

— По-моему, ты слишком строга. — Ему было неприятно, что разговор принял такой оборот. — Это же давняя, почтенная традиция. Был такой писатель — и довольно хороший — Самюел Клеменс, который подписывал свои книги «Марк Твен». — Крейг видел по лицу Энн, что не убедил ее. — Скажу тебе откровенно: все это — от неуверенности. Или еще проще — от страха. Никогда раньше я не писал и не имею ни малейшего понятия, хорошо или плохо у меня получилось. Пока я не выясню мнение других, я чувствую себя в большей безопасности, скрываясь под чужим именем. Это ты можешь понять?

— Могу. И все же считаю это неправильным.

— Предоставь мне самому судить о том, что правильно, — а что неправильно, Энн, — сказал он нарочито решительным тоном. Не тот у него возраст, чтобы жить по законам незапятнанной совести собственной двадцатилетней дочери.

— Ладно, — с обидой сказала Энн. — Если не хочешь, чтобы я высказывала свое мнение, я буду молчать. — Она положила рукопись на стол.

— Милая Энн, — ласково сказал он. — Ну конечно, я хочу, чтобы ты высказывала свое мнение. Но я хочу высказывать и свое. Справедливо?

Она улыбнулась.

— Ты считаешь меня ребенком, да?

— Иногда.

— Да я, наверно, и есть ребенок. — Она поцеловала его в щеку. — Иногда. — Она подняла стакан. — Будем здоровы.

— Будем здоровы, — сказал и он. Она сделала большой глоток виски.

— Мм! — промычала она от удовольствия. Он вспомнил, как она в детстве пила перед сном молоко. Энн оглядела просторную гостиную. — Должно быть, ужасно дорогой номер, да?

— Ужасно, — согласился он.

— Мамуля говорит, что ты кончишь нищим.

— Думаю, мамуля права.

— Говорит, что ты дико расточителен.

— Кому же знать, как не ей, — сказал он.

— Она все спрашивает, употребляю ли я наркотики. — Энн явно ждала, что он тоже задаст ей этот вопрос.

— После всего, что я видел и слышал, — сказал он, — я считаю само собой разумеющимся, что в Америке нет студента, который не попробовал бы марихуаны. Полагаю, что на тебя это тоже распространяется.

— Да, распространяется, — сказала Энн.

— И еще я полагаю, что ты достаточно умна, чтобы не баловаться чем-нибудь похуже. Вот так-то. А теперь наложим запрет на разговоры о мамуле, хорошо?

— Знаешь, о чем я думала, глядя на тебя во время ужина? — спросила Энн. — Я думала: какой ты интересный мужчина. Эта твоя шевелюра, и ты не толстый; и морщины на усталом лице. Как гладиатор, ставший более осторожным, потому что старые раны дают себя знать.

Он засмеялся.

— Но у тебя благородные морщины, — поспешила добавить она. — Такие бывают, когда человек слишком много познал в жизни. Ты самый привлекательный из всех мужчин, которых я здесь видела…

— Ты еще мало кого видела за эти несколько часов, — сказал Крейг. Но он не мог скрыть удовольствия. «Глупое удовольствие», — сказал он себе. — Подожди дня два.

— Не одна я так думаю, — сказала она. — Все женщины в ресторане очень красноречиво на тебя поглядывали — и эта штучка мисс Сорель, и эта сказочная красавица — французская актриса, и даже Соня Мэрфи, и даже Гейл Маккиннон.

— А я и не заметил, — признался он. Это была правда. И во время ужина, и после он был поглощен своими мыслями.

— Вот в этом-то твоя прелесть, — убежденно сказала Энн. — Ты не замечаешь. Обожаю входить с тобой куда-нибудь — все на тебя вот так смотрят, а ты не замечаешь. Хочу сделать тебе одно признание, — сказала она, с наслаждением погружаясь в мягкое кресло. — Я и не представляла себе, что когда-нибудь стану взрослой и смогу разговаривать с тобой так, как сегодня днем и вечером. Ты рад, что я приехала?

Вместо ответа он подошел к ней и, нагнувшись, поцеловал в макушку.

Она ухмыльнулась и стала вдруг похожа на мальчишку.

— Знаешь, со временем из тебя выйдет неплохой отец — на радость одной девушке.

Зазвонил телефон. Он взглянул на часы. Почти полночь. Он не пошевелился. Телефон зазвонил опять.

— Ты не хочешь отвечать? — спросила Энн.

— Едва ли я стану счастливее, если отвечу. — Тем не менее он встал и взял трубку. У телефона был портье. Он спросил, не у него ли мисс Крейг: ей звонят из Соединенных Штатов.

— Это тебя, Энн. Из Соединенных Штатов. — Крейг заметил, что Энн нахмурилась. — Хочешь говорить отсюда или из спальни?

Она помолчала в нерешительности, потом встала, осторожно поставила стакан на столик рядом с креслом.

— Из спальни, если можно.

— Переключите, пожалуйста, на второй телефон, — попросил Крейг.

Энн ушла в спальню и закрыла за собой дверь. Немного погодя там зазвонил телефон, и Крейг услышал ее приглушенный голос.

Он подошел со стаканом в руке к балконной двери, открыл ее и вышел на балкон, чтобы не слышать, о чем говорит дочь. На Круазетт было еще много людей и машин, но на террасе никто не сидел — слишком было холодно. Море катило длинные валы и с силой обрушивалось на берег, белая пена в отраженных огнях города казалась призрачной. «Давным-давно Софокл слышал про это на Эгейском море, — продекламировал он про себя, — и размышлял о мутных приливах и отливах страданий человеческих». О каких мутных приливах и отливах вспомнил бы Софокл сейчас, слушая море у Канна?.. Софокл — это настоящее его имя? Или и он пользовался nom de plume? «Эдип в Колоне» Малколма Харта, ныне покойного.

Интересно, прочла ли Пенелопа сегодняшнюю «Трибюн» и какое испытала чувство, если вообще что-нибудь испытала, когда наткнулась на имя Эдварда Бреннера — другого мертвого писателя?

Он услышал, как дверь из спальни открылась, и вернулся в гостиную. Энн вошла хмурая. Она молча взяла свой стакан и залпом его осушила. «Видимо, — подумал он, — в нашей семье не один я пью так много».

— Что-нибудь серьезное? — спросил он.

— Да нет, ничего особенного. — Но выражение ее лица не сочеталось с ответом. — Так, один парень из моего университета. — Энн налила себе еще виски. Крейг заметил, что содовой она добавила совсем немного. — О господи, никак от них не избавишься.

— Может, поделишься со мной?

— Он думает, что влюблен в меня. Хочет на мне жениться. — Она с угрюмым видом плюхнулась в кресло и вытянула вперед свои длинные загорелые ноги. — Жди гостей. Сказал, что летит сюда. Авиабилеты стали до абсурда дешевые, вот в чем беда. Кто угодно может гоняться за кем угодно. Это одна из причин, почему я и попросила твоего разрешения приехать сюда: хотела от него удрать. Ты не обиделся?

— Что ж, причина как причина, — уклончиво ответил он.

— Я тоже думала, что люблю его, — сказала она. — В первый месяц мне нравилось с ним спать и, наверно, и сейчас понравилось бы. Но замуж — избави бог!

— Я, конечно, старомоден, — сказал Крейг, — но что страшного в том, что парень хочет жениться на девушке, которую любит?

— Всё. Скажи мне, разве Гейл Маккиннон поторопилась бы выйти замуж за первого встречного трудягу? Ты можешь себе представить, чтоб она сидела дома и подогревала в духовке ужин, дожидаясь, когда милый муженек приедет из конторы пятичасовым пригородным поездом?

— Нет.

— Сперва я хочу стать хозяйкой своей судьбы, — сказала Энн. — Как она. А потом, если захочу, муж должен будет принять мои условия.

— Ты что ж, не сможешь быть хозяйкой своей судьбы, когда выйдешь замуж?

— С этим тупым трудягой — нет. Да он и трудяга-то не настоящий. Ему дали стипендию, чтоб он играл в футбол: в школе он числился то ли в сборной штата, то ли еще в какой-то кретинской сборной. А когда стал играть в студенческой команде, то в первую же неделю во время тренировки разбил себе вдребезги колено и теперь даже в футбол не играет. Вот что он за человек. Может, я и пошла бы за него, будь он умный и честолюбивый: тогда я хоть знала бы, что из него выйдет толк. Его отец в Сан-Бернардино торгует зерном и фуражом, вот он и хочет заниматься тем же. И это все. Не хватало мне еще Сан-Бернардино, черт побери! Нет уж, я не стану закапывать себя где-то в прерии. Он говорит, что не против, если женщина работает. До тех пор, конечно, пока не заведутся дети. Это в наше-то время! Когда в мире происходит бог знает что — войны, революции, какие-то сумасшедшие создают водородные бомбы, расстреливают черных, и женщины наконец решили поднять свой голос и потребовать, чтобы к ним относились как к людям. Я понимаю, что рассуждаю точно наивный подросток, и не знаю, что предпринять, но мне ясно одно: я не хочу ехать в Сан-Бернардино и обучать там детей таблице умножения только потому, что какой-то болван из Калифорнии остановил свой выбор на мне. Папа, секс — это самая коварная из всех ловушек, но я в нее не попадусь. Знаешь, что самое ужасное? Когда я услышала по телефону его слова: «Энн, я этого не вынесу», мне показалось, что все мои внутренности сплавились в большой, вязкий, сладкий комок. Пусть бы он был без гроша и ходил босиком, лишь бы стремился к чему-то — решил бы вступить в коммуну и выпекать там хлеб или выдвинуть свою кандидатуру в конгресс, стать ядерным физиком или каким-нибудь исследователем. Я сама-то не настолько чокнутая, но я не мещанка. — Она замолчала, пристально посмотрела на Крейга. — Или, может, мещанка? Ты не находишь?

— Нет, не нахожу, — сказал он.

— Просто я не хочу жить в девятнадцатом веке. Ну и денек! — с горечью воскликнула она. — И надо же было ему подсесть ко мне тогда в библиотеке? Он прихрамывает из-за этого проклятого колена. Длинные волосы, русая борода. В наше время уже нельзя судить о человеке по внешности. И вот теперь он приедет сюда — будет пялить на меня свои голубые, как у младенца, глазищи, играть своими чертовыми бицепсами и слоняться по пляжу — этакий Аполлон, место которому на мраморном пьедестале где-нибудь во Фракии. — Что, по-твоему, я должна делать? Бежать?

— Это от тебя зависит, — сказал Крейг. Так вот, оказывается, что с ней случилось за эти полгода.

Она резким движением поставила стакан, расплескав виски, и вскочила.

— Не удивляйся, если меня не будет здесь, когда ты вернешься оттуда, куда едешь, — сказала она.

— Только оставь записку, где тебя искать.

— У тебя какие-нибудь таблетки есть? А то я очень взбудоражена. Ни за что не засну сегодня.

Вполне современный отец, весь вечер поивший дочь крепкими напитками, а потом молча и безропотно выслушавший ее рассказ о том, что она живет с молодым человеком, за которого считает унизительным выйти замуж, Крейг сходил в ванную и принес две таблетки секонала, чтобы она могла уснуть. Он вспомнил, что в двадцать лет мог спать и без снотворного — даже во время бомбежки и артиллерийской пальбы. К тому же он был девственник. Бессонница пришла с вольной жизнью.

— Вот, — сказал он, протягивая ей таблетки. — Спи крепко.

— Спасибо, папа. — Энн бросила таблетки в сумочку и взяла рукопись. — Утром перед отъездом разбуди меня. Я спущусь, и мы вместе позавтракаем.

— Это было бы чудесно. — Он не стал говорить, что завтракать с ними, возможно, будет еще кто-то. И не стал предупреждать, что официант может странно взглянуть на нее. Он проводил дочь до двери, поцеловал ее на прощание и смотрел ей вслед, пока она шла по коридору к лифту, унося с собой таблетки и все свои проблемы. Даже сейчас она в походке немного подражала Гейл Маккиннон.

Спать ему не хотелось. Он налил себе еще виски с содовой и, прежде чем отхлебнуть, задумчиво посмотрел на стакан. Энн сказала, что он очень много пьет. Разве? Придирчива стала молодежь.

Он взял со стола «Три горизонта» и стал читать. Прочел тридцать страниц. Что-то ничего не поймешь. «Слишком много раз я перечитывал текст, — подумал Крейг. — Я его уже не воспринимаю». Он не мог сказать, должен ли он стыдиться своего творения или гордиться им. Возможно, в эту самую минуту те же тридцать страниц читает Уолтер Клейн в своем замке и Энн — в своем одноместном номере наверху. Ему готовят приговор. От этой мысли ему стало не по себе. Он заметил, что, читая, прикончил виски. Посмотрел на часы: около часа ночи. Спать все еще не хотелось.

Он вышел на балкон. Море разыгралось еще больше, шум прибоя стал громче. Движение на Круазетт утихло. Снизу донесся американский говор, женский смех. «Надо запретить женщинам смеяться после полуночи у тебя под окном, когда ты один», — подумал он.

И тут он увидел Энн, выходившую из отеля. На ней был плащ поверх желтого платья из органди. Вот она перешла улицу. Двое или трое прохожих взглянули на нее, но прошли мимо. Энн спустилась по лестнице на пляж. Он увидел у самого края воды ее силуэт, смутно выделявшийся на фоне фосфоресцирующих волнорезов. Она медленно удалялась и в конце концов исчезла во тьме.

Он поборол в себе побуждение спуститься и догнать ее. Если бы она хотела быть с ним, то сказала бы. Наступает минута, когда уже бессмысленно пытаться уберечь свое чадо.

Молодые любят изливать душу, они потрясающе откровенны, но в конечном счете узнаешь о них не больше, чем твой отец в свое время знал о тебе самом.

Он вернулся в гостиную, протянул руку к бутылке с виски, и в этот момент раздался стук в дверь.

Утром, когда он проснулся, на измятой постели никого, кроме него, уже не было. В гостиной на столе лежала записка, написанная рукой Гейл: «Ну как, я лучше в постели, чем моя мать?»

Он позвонил в ее гостиницу, но телефонистка сказала, что мисс Маккиннон ушла.

«Нет, — подумал Крейг, — эти великие писатели, прославляющие мужскую силу, все врут: это женщина берет реванш в постели».

Он снова взял трубку, позвонил Энн и позвал ее завтракать. Когда она спустилась к нему в купальном халате, он не стал ей говорить, что видел, как она ночью выходила из отеля.

Когда пришел официант и принес два завтрака, он окинул Энн тем взглядом, какой и ожидал увидеть Крейг. На чай он официанту ничего не дал.

14

На повороте «пежо», набитый детьми и мчавшийся навстречу Крейгу со скоростью девяносто миль в час, чуть не налетел на него лоб в лоб. Он резко свернул в сторону, едва не свалившись в кювет. После этого он поехал медленно и осторожно, остерегаясь водителей-французов, и уже не любовался ни видами виноградников и оливковых рощ, через которые пролегало шоссе, ни даже морем, синевшим слева.

В Марсель он не торопился. Он еще не знал, что он скажет Констанс. Если вообще что-нибудь скажет. Не такой уж он хороший актер, чтобы суметь притвориться, будто ничего не случилось. Да и надо ли притворяться?

Прошлая ночь потрясла его. На этот раз не было ни кокетства, ни отказа. Без единого слова, в ночной тишине, нарушаемой лишь шумом моря за окном, Гейл отдалась ему, нежная и сдержанная. Руки, медленно ласкавшие его, были мягки, губы — сладки как мед. Он уже забыл, какая кожа у молоденьких девушек. Он ожидал, что она жадно набросится на него, или будет груба, или разыграет оскорбленную добродетель. А вместо этого… Нет, лучшего слова не подберешь: она радостно приняла его. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Так хорошо мне еще никогда в жизни не было». Он сразу понял грозящую опасность. И все же среди ночи сказал: «Я люблю тебя». И почувствовал на ее щеке слезы.

А потом вдруг утром — эта грубая шутка, эта записка на столе. При чем тут ее мать? Кто она, черт побери?

Приближаясь к Марселю, он поехал еще медленней.

В отеле его ждала записка от Констанс. Она вернется после пяти вечера, заказала для него номер рядом со своим, целует его. А портье передал ему, что звонил мистер Клейн и ждет его звонка.

Он поднялся за коридорным в свой номер. Дверь, ведущая в номер Констанс, была оставлена открытой. Когда коридорный ушел, а швейцар принес чемодан, он зашел туда. Знакомые ему расческа и щетка для волос лежали на столике, платье из льняного полотна висело на дверце шкафа — так оно скорее разгладится. В комнатах, заставленных мебелью, было темно и душно. Несмотря на закрытые окна, с улицы проникал шум.

Он вернулся к себе и, присев на кровать, взялся за телефон. Снял трубку и дал было номер гостиницы Гейл, но тут же извинился и попросил соединить его с Клейном.

Клейн подошел к телефону сам. Он никогда не отходил от телефона дальше чем на пять шагов.

— Ну, как наш великий человек? — спросил Клейн. — И что он поделывает в Марселе?

— Здесь же всемирный центр героина, — сказал Крейг. — А вы не знали?

— Слушайте, Джесс, подождите минутку. Я перейду к другому аппарату. Тут у меня полно народа и…

— Хорошо, — сказал Крейг. У Клейна всегда полно народа.

Немного погодя он услышал щелчок — Клейн взял другую трубку.

— Вот теперь мы можем разговаривать. Вы ведь вернетесь в Канн?

— Да.

— Когда?

— Дня через два.

— Надеюсь, еще до того, как все снимутся с якоря?

— Если это необходимо, — сказал Крейг.

— Думаю, это будет полезно. Ну, слушайте: я прочел рукопись Харта, которую вы мне прислали. Она мне понравилась. Мне кажется, я смогу что-то предпринять. Здесь же. На этой неделе. Вы в этом заинтересованы?

— Как сказать.

— То есть?

— Я еще не знаю, что вы подразумеваете под словом «предпринять».

— Мне, возможно, удастся заполучить режиссера, — сказал Клейн. — Имени его называть не стану, потому что он еще не дал окончательного ответа… Но сценарий он прочел. О деньгах пока никакого разговора не было. Да и много еще неясностей и тому подобное… Вы понимаете?

— Да, — сказал Крейг. — Понимаю.

— Вот что я хочу сказать… По-моему, вам стоило бы поторопиться с возвращением. Но — никаких обещаний. Это вы тоже понимаете?

— Да.

— И вот еще что, — продолжал Клейн. — По-моему, вещь нуждается в доработке.

— Я еще не встречал рукописи, которая не нуждалась бы в доработке, — сказал Крейг. — Даже если бы Шекспир пришел с рукописью «Гамлета», то первый же человек, которому он дал бы ее прочесть, сказал бы: — «По-моему, это нуждается в доработке».

— Не знаю, кто такой этот Харт, только он не Шекспир, — сказал Клейн. — И мне думается, что он тут весь выложился. Я хочу сказать, что любой режиссер, который возьмется ставить картину, наверняка пожелает привлечь другого сценариста для нового варианта. Перед тем, как говорить об этом с режиссером, я должен знать ваше мнение.

Крейг ответил не сразу. «Возможно, — подумал он, — именно сейчас и следует объявить, что никакого Малколма Харта в природе не существует». Вместо этого он сказал:

— Мне надо самому поговорить с тем человеком, который согласится ставить фильм. Выслушать его соображения.

— Желание законное, — сказал Клейн. — Еще вопрос: хотите вы, чтобы я сказал Мэрфи, что берусь за это дело, или вы скажете сами? Он все равно все узнает. И скоро.

— Я скажу ему сам.

— Хорошо, — сказал Клейн. — Нелегкий будет разговор.

— Это уж моя забота.

— Ладно. Заботьтесь. Смогу я связаться с вами в Марселе по телефону, если будет что-то новое?

— Если я перееду куда-нибудь, то дам вам знать, — сказал Крейг.

— И что вы нашли в этом Марселе, черт побери? У нас тут бал.

— Уж это само собой.

— Ну плюньте, чтоб не сглазить, — сказал Клейн и положил трубку.

Крейг задумчиво смотрел на телефон. «Кто телефоном живет, от телефона и погибнет», — непонятно почему подумал он. Он считал, что должен радоваться отзыву Клейна о рукописи. Но радоваться не буйно, а спокойно, осторожно. Даже если ничего не выйдет, все равно уже доказано, что время он потратил не совсем зря.

Он снова взял трубку и попросил отель «Карлтон». Энн к этому времени, наверно, уже прочла рукопись, так что полезно услышать ее мнение тоже. Кроме того, поскольку он бросил ее там одну, — хорош отец! — надо хотя бы дать ей полезный совет, как быть с молодым человеком, который едет к ней из Калифорнии. Если, конечно, она попросит совета.

Пока телефонистка вызывала «Карлтон», он пошел побриться и принять душ. Он должен предстать перед Констанс в лучшем виде, благоухающим. Хотя бы так.

Когда зазвонил телефон, ему пришлось бежать прямо из-под душа. Дожидаясь, когда телефонистка соединит его с номером Энн, он взглянул на мокрые следы на истертом ковре и подумал: «Хорошо, хоть я не страдаю плоскостопием». Человеку присуще тщеславие. Даже по самому идиотскому поводу.

Телефон в номере Энн не отвечал. Если ей и нужен совет, то она получает его у кого-то другого. Скорее всего, у Гейл. Интересно, что Гейл посоветует его дочери и что расскажет? Вдруг расскажет все? А что — все? Впрочем, пустился в путь — иди до конца.

Он пошел опять в ванную и постоял под холодным душем, чтобы смыть мыло. Потом быстро вытерся и оделся. «Не мешало бы выпить», — подумал он. Бутылки с собой он не привез, так что придется идти в бар. «Это в известной мере и от малодушия», — признался он себе. Ему не хотелось дожидаться Констанс в номере: вдруг она захочет немедленно предаться любви. Он на это сегодня не способен.

Бар был освещен мрачным кроваво-красным светом. Два японца в одинаковых темных костюмах склонились над толстой кипой бумаг с текстом, отпечатанным на мимеографе, и о чем-то оживленно вполголоса разговаривали по-японски. Собираются разбомбить марсельскую гавань? Почему это он в молодости так ненавидел этих маленьких, аккуратных, вежливых людей? Банзай!

Он принялся за вторую порцию виски, когда в бар вошла Констанс. Красный свет был явно ей не к лицу. Он встал и поцеловал ее. От жары волосы у нее были чуточку влажные. Он не должен был этого замечать.

— Ты чудесно выглядишь, — сказал он. Все остальное подождет.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — сказала она. В этих словах звучало эхо, которое Крейг предпочел бы не слышать.

— Хочу «Том Коллинз», — сказала она. — Он умеет его готовить. — Она кивнула на бармена. Значит, она здесь уже бывала. С кем? Ему показалось, что она недавно плакала.

Он заказал ей коктейль и еще виски — себе.

— Который по счету? — с улыбкой спросила она.

— Всего лишь третий. — Не одна Энн озабочена тем, что он слишком много пьет. В следующем месяце крепким напиткам — конец. Будет он пить только вино.

— Я знала, что найду тебя в баре, — сказала она. — Даже портье не стала спрашивать.

— Во мне никаких тайн для тебя больше нет, — заметил он. — Это плохой признак.

— Тайн у тебя еще много, — возразила она. — Так что не бойся.

Обоим было как-то не по себе. Она взяла сумку, поставила на колени, пальцы ее нервно теребили замок.

— Что же ты все-таки делаешь в Марселе? — спросил он. Тот же вопрос задал ему Клейн. В городе миллион жителей. Неужели и они каждое утро спрашивают друг друга, что они делают в Марселе?

— У одного из моих милых Юношей неприятность. — Слово «юноша» она всегда произносила с нажимом. — Его в Старом порту арестовала полиция: нашли в рюкзаке два фунта гашиша. Я пустила в ход кое-какие связи, и в Париже мне сказали, что если я приеду сама и очарую здешние власти, то, возможно, до конца нынешнего века смогу вызволить этого кретина из французской кутузки. Вот я весь день и расточала свои чары. Отец Юноши, кроме того, обещал перевести по телеграфу из Сент-Луиса небезынтересный набор банкнот в пользу французского управления по борьбе с наркотиками. Посмотрим, что из этого выйдет. Два дня еще по крайней мере проболтаюсь здесь. Ужасно хочется выпить. И ужасно рада видеть тебя. — Она протянула руку и крепко сжала его пальцы. Какие у нее сильные руки и гладкие ладони. Такая тоненькая, а сильная, гладкая. Не важно, что волосы взмокли от пота. Открытое умное лицо, пытливый взгляд ясных, смешливых зеленых глаз, кажущихся сейчас темными в красном свете бара. Многие мужчины добиваются ее благосклонности. Так говорили ему друзья. Да и она сама. Большая труженица. Тяжелый характер, солнечная улыбка; обидчивая, но в любую минуту готовая обидеть в ответ. С ней мужчине всегда есть над чем призадуматься. Не позволяет ничего принимать за должное. Скольких мужчин она бросила? Когда-нибудь он ее об этом спросит. Но не в Марселе.

Они чокнулись. Сделав большой глоток, она сказала:

— Вот теперь лучше. Ну, рассказывай все.

— Не могу, — сказал он. — Кругом японские шпионы. — Оттягивай любой ценой, отшучивайся.

Она улыбнулась.

— Доволен, что приехал?

— Всю жизнь мечтал о встрече с любимой в Марселе. И раз уж мечта сбылась, то давай теперь переберемся куда-нибудь в другое место. Один-два дня тебе все равно придется ждать — так какой же смысл сидеть здесь? Если из Сент-Луиса придут деньги, тебя известят.

— Возможно, ты и прав, — неуверенно сказала она.

— В этой гостинице сдохнуть можно. С улицы такой шум, что всю ночь не заснешь.

— Не думала я, что ты спать сюда ехал.

— Ты же знаешь, я не про то говорю, — она снова улыбнулась.

— Куда же мы поедем? Только не в Канн.

— О Канне забудь. Есть одно местечко. В деревне под названием Мейраг. Кто-то рассказывал мне. Бывший замок на холме. Меньше двух часов езды отсюда.

— Ты там бывал уже с кем-нибудь?

— Нет, — честно ответил он.

— Ну, так в Мейраг.

Они поспешно сложили вещи — для любви времени не было. Пока они доберутся до Мейрага, уже стемнеет. Он боялся, что телефон зазвонит до того, как они выйдут из номера. Но телефон не зазвонил. Администратор был недоволен, но роптать не стал. Он привык к неожиданным отъездам постояльцев.

— Учтите, — объяснил он по-французски, — я должен получить с вас за полные сутки.

— Учту, — сказал Крейг и оплатил оба счета. Это самое меньшее, что он мог сделать для американского Юноши, попавшего в руки французской полиции.

На улицах было много транспорта, так что машину приходилось вести с особой осторожностью. Разговаривать не было возможности, пока они не выбрались из пределов города на шоссе, ведущее на север, в сторону Экс-ан-Прованса. По пути Крейг приводил в порядок свои мысли. Верность, отцовские обязанности, карьера, его жена, его дочь, Клейн, Гейл Маккиннон. Мать Гейл Маккиннон. Можно и в другом порядке.

Констанс сидела рядом, ее короткие волосы трепались на ветру, губы были приоткрыты в легкой улыбке, кончики пальцев покоились на его колене.

— Люблю я с тобой путешествовать, — сказала она. Они ездили вместе в долину Луары, в Нормандию, в Лондон. Короткие восхитительные поездки. Но тогда все было проще. Он не мог сказать, доволен ли, что она не захотела ехать с ним в Канн, или недоволен.

— Разговаривал ты с Дэвидом Тейчменом?

— Да.

— Славный человек, правда?

— Очень. — Он решил не говорить ей, что ему сообщили про старика. На марсельском шоссе лучше молчать о смерти. — Я сказал, что мы еще увидимся. Планы у него пока неясные. — Он спешил закончить разговор о Дэвиде Тейчмене. — По правде говоря, есть и другие, кто может заинтересоваться сценарием. Я, видимо, все узнаю, когда вернусь в Канн. — Крейг подготавливал Констанс к мысли о том, что он скоро уедет. Констанс сняла руку с его колена.

— Понятно, — сказала она. — Какие еще новости? Как твоя дочь?

— О ней можно всю ночь рассказывать. Уговаривает меня бросить кино. Совсем. Говорит, что это — жестокий и непостоянный мир и что там ужасные люди.

— Убедила она тебя?

— Не совсем. Хотя в чем-то я с ней согласен. Это действительно жестокий и непостоянный мир, и люди в большинстве своем там действительно ужасные. Но дело в том, что в других сферах жизни — не лучше, а возможно, и хуже. В армии, например, за один день можно увидеть куда больше подхалимства и лицемерия, чем во всех студиях Голливуда за целый год. То же и в политике — грызня, подсиживание, и в торговле мороженым мясом. Киностудиям до них далеко. А что касается конечного продукта, как бы плох он ни был, он приносит не больше вреда, чем генералы, сенаторы и ужины по рецептам телевидения.

— Насколько я тебя поняла, ты сказал ей, что остаешься в кино.

— В общем, да. Если будет такая возможность.

— Рада она такому ответу?

— Люди ее возраста, мне кажется, считают, что радоваться — значит предавать свое поколение.

Констанс невесело рассмеялась.

— Господи, мне с моими ребятишками все это еще предстоит.

— Да, это так. Потом дочь сказала мне, что была у своей матери. — Он заметил, что Констанс слегка напряглась. — И мать сказала ей, что была у тебя.

— О господи, — вздохнула Констанс. — У тебя тут бутылки нигде не припрятано?

— Нет.

— Может, мы остановимся где-нибудь и выпьем?

— Я бы предпочел не выпивать, — сказал он.

Констанс немного отодвинулась от него.

— Я не хотела тебе говорить.

— Почему?

— Боялась, что это расстроит тебя.

— Верно, расстроило.

— Красивая женщина твоя жена.

— Только очень некрасиво поступила.

— Пожалуй, да. Мои Юноши в конторе вдоволь наслушались. — Констанс поежилась. — Не знаю, как я повела бы себя, если бы прожила с мужем более двадцати лет, а он бросил бы меня из-за другой женщины.

— Я бросил ее не из-за другой женщины, — сказал он, — а из-за нее самой.

— Женщине трудно в это поверить, — сказала Констанс. — Когда достигнешь ее возраста и попадешь в аналогичное положение, то вряд ли будешь вести себя вполне разумно. Она хочет, чтобы ты вернулся, и сделает все, чтобы вернуть тебя.

— Она меня не вернет. Она тебя оскорбляла?

— Конечно. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Мы же отдыхаем.

— Мой адвокат говорит, что на бракоразводном процессе она угрожает назвать твое имя, — сказал Крейг. — Думаю, что она этого все-таки не сделает, поскольку я заплачу ей, чтобы она молчала. И все же я решил, что лучше предупредить тебя.

— Из-за меня не траться, — сказала Констанс. — Моя репутация выдержит.

Он усмехнулся.

— Стыдно подумать — бедный французский детектив всю ночь простоял у меня под окном, пока мы с тобой, двое немолодых уже людей, предавались бурной страсти. — В тоне Констанс слышались насмешка и горечь. Крейг понял, что его жена, устроив ей скандал, частично достигла своей цели.

— Ты молодая, — сказал он.

— Да, я чувствую себя молодой. Сегодня. — Они проезжали мимо дорожного указателя. — Экс-ан-Про-ванс. Менестрели поют под звуки лютен. Любовные турниры.

— Если будет что-то новое, я сообщу тебе, — сказал он.

— Да. Держи меня в курсе дела.

«Она напрасно винит во всем меня, — думал он. — Впрочем, нет. Не напрасно. Как-никак Пенелопа — моя жена. За двадцать-то лет я должен был приучить ее к вежливому обращению с моими любовницами!».

С боковой дороги выехала машина, и ему пришлось резко затормозить. Констанс качнулась вперед и уперлась рукой в ящичек для перчаток.

— Хочешь, я поведу? — спросила она. — Ты ведь весь день за рулем — устал, наверно.

— Я не устал, — ответил он коротко и нажал на акселератор, хотя видел, что и без того едет слишком быстро. Когда ведешь машину, не думаешь об отдыхе.

Гостиница помещалась в бывшем замке, стоящем на вершине поросшего лесом холма. Было тепло, и они расположились ужинать под открытым небом, со свечами, на выложенной каменными плитами террасе с видом на долину. Еда была превосходная, они выпили две бутылки вина и завершили ужин шампанским. В таком месте и после такого ужина начинаешь понимать, почему часть жизни надо непременно провести во Франции.

Потом они прошлись леском по испещренной лунными бликами дороге до деревни и посидели за чашкой кофе в маленьком кафе, владелец которого записывал на грифельной доске результаты футбольных матчей за неделю.

— Даже кофе отличный, — сказал Крейг.

— Даже всё, — сказала Констанс. На ней было голубое полотняное платье: она знала, что он любит, когда она в голубом. — Доволен, что приехал сюда?

— Угу.

— Со мной?

— Видишь ли… — Он говорил медленно, будто тщательно обдумывал ее вопрос. — Раз уж решил ехать в такое место с женщиной, то ты ничуть не хуже любой другой.

— Прелестно. Ничего более приятного я не слышала за весь день.

Оба рассмеялись.

— Скажи «Мейраг» по буквам, — попросил он.

— Д-ж-е-сс К-р-ей-г.

Они опять рассмеялись. Она взглянула на грифельную доску.

— Команда Монако выиграла. Замечательно, правда?

— Главное событие в моей жизни за неделю, — сказал он.

— Мы слишком много выпили. Ты не находишь?

— Нахожу. — Крейг сделал знак хозяину, стоявшему за стойкой. — Deux cognacs, s'il vous plaît.[31]

— Кроме всего прочего, — сказала она, — здесь говорят по-французски.

— Кроме всех прочих совершенств.

— Сегодня ты выглядишь двадцатилетним.

— В следующем году голосовать пойду.

— За кого?

— За Мохаммеда Али.

— Пью за это.

Они выпили за Мохаммеда Али.

— А ты за кого будешь голосовать?

— За Кассиуса Клея.

— Пью за это.

Они выпили за Кассиуса Клея. Она хихикнула.

— А мы стали глупенькие, да?

— Пью за это. — Он повернулся к стойке. — Encore deux cognacs, s'il vous plaît.

— Прекрасно звучит, — сказала она. — На нескольких романских языках.

Он пристально посмотрел на нее. Лицо ее сделалось серьезным. Она протянула через стол руку и сжала его кисть, как бы подбадривая. Он готов был сказать: «Останемся здесь на неделю, на месяц. А потом целый год будем странствовать по солнечным дорогам Франции». Но он ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал ее руку.

— Правильно я произнесла по буквам «Мейраг»?

— Как нельзя лучше, — ответил он.

Когда они стали подниматься на холм, он попросил: — Иди впереди меня.

— Зачем?

— Хочу полюбоваться твоими прелестными ножками.

— Любуйся, — сказала она и пошла впереди.

Кровать была огромная. Через открытые окна проникал лунный свет и доносился запах сосен. Он лежал в серебристой мгле и слушал, как Констанс возится в ванной. Она никогда не раздевалась у него на глазах. «Как хорошо, — думал он, — что Гейл, не в пример другим женщинам, не царапает мужчину во время любви». А некоторые, бывало, царапались. Он рассердился на себя: о чем он думает! Коварная память, разрушающая радости плоти. Он старался внушить себе, что причин для чувства вины нет. Сегодняшняя встреча — это одно, а вчерашняя — другое. Каждая ночь единственна в своем роде. Он никогда не клялся Констанс в верности, а она — ему.

Она скользнула бледной тенью по комнате и легла рядом с ним в постель. Он так любил ее тело, щедрое и знакомое.

— Ну вот, я снова дома, — прошептал он, отгоняя от себя воспоминания.

Но потом, когда они спокойно лежали рядом, она сказала: — Ты ведь не хотел, чтобы я приехала к тебе в Канн.

Он помедлил с ответом.

— Нет.

— И не только из-за дочери.

— Не только. — Стало быть, какой-то след все же остался.

— У тебя там кто-то есть?

— Да.

Она немного помолчала.

— Это что-то серьезное или случайное?

— Я думаю — случайное. Хотя не знаю. Но произошло это случайно. То есть не из-за нее я ехал в Канн. Несколько дней назад я даже не знал о ее существовании. — Теперь, когда Констанс сама затронула эту тему, он почувствовал облегчение от того, что может выговориться. Он слишком ценил ее, чтобы лгать ей. — Не знаю, как это произошло, — сказал он. — Произошло, и все.

— С тех пор как ты уехал из Парижа, я тоже не каждую ночь была дома одна, — сказала Констанс.

— Не буду уточнять, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду то, что я имею в виду.

— О'кей.

— Мы ничем с тобой не связаны, — сказала она. — Лишь тем, что чувствуем друг к другу в тот или иной момент.

— Все верно.

— Ты не против, если я закурю?

— Я всегда против, когда кто-нибудь курит.

— Обещаю тебе сегодня не заболеть раком. — Она встала с кровати, надела халат и подошла к столику. Он видел, как вспыхнула спичка. Она вернулась и села на край кровати. Время от времени, когда она затягивалась, огонек сигареты освещал ее лицо. — У меня тоже новость, — сказала она. — Хотела отложить до другого раза, да вот такое уж болтливое настроение.

Он рассмеялся.

— Чего ты смеешься?

— Так. Смешно. Что у тебя за новость?

— Я покидаю Париж.

Как ни странно, ему показалось, что это удар по нему.

— Почему?

— Мы открываем филиал в Сан-Франциско. Много молодежи стало ездить к нам с Востока и от нас туда. Обмен стипендиями и так далее. Несколько месяцев вели переговоры о создании филиала в Калифорнии. И вот наконец вопрос решен. Выбор пал на меня. Буду теперь нашим неофициальным окном в Пробуждающийся Восток.

— Без тебя Париж будет не тот.

— Без Парижа и я буду не та.

— Как ты к этому относишься?

— К переезду в Сан-Франциско? С интересом. Красивый город. Говорят, в нем бурлит культурная жизнь. — В ее тоне звучала ирония. — И для моих детей, вероятно, будет неплохо. Подучат свой английский. Должна же мать иногда заботиться и о том, чтобы ее дети лучше знали английский.

— Пожалуй, — сказал он. — Когда собираешься переезжать?

— Этим летом. Через месяц-другой.

— Ну, вот и еще один дом потерян, — сказал он. — Исключу теперь Париж из своих маршрутов.

— Вот что значит верный друг. А Сан-Франциско включишь? Говорят, там есть неплохие рестораны.

— Да, я слышал. Что ж, буду заезжать. Время от времени.

— Время от времени. Женщина не может требовать, чтоб все было, как она хочет, правда?

Он ответил не сразу.

— Многое в жизни меняется.

Они долго молчали. Наконец Констанс сказала:

— Не стану притворяться, будто я в диком восторге от того, о чем ты мне сейчас рассказал. Но я не ребенок, и ты — тоже. Ты ведь не ждал, что я устрою тебе сцену или, например, выброшусь из окна, верно?

— Конечно, нет.

— Как я уже сказала, я не в диком восторге. Но я в восторге от многого другого в наших отношениях. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно.

— Скажи: «Я люблю тебя».

— Я люблю тебя, — сказал он. Она загасила сигарету, сбросила халат на пол и легла рядом с ним.

— Поговорили, и довольно. Болтливое настроение прошло. — Она положила голову ему на грудь.

— Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь губами ее спутанных волос.

Они спали долго, а когда проснулись, светило солнце и пели птицы. Констанс позвонила в Марсель: деньги из Сент-Луиса еще не поступили, а офицер, ведавший борьбой с наркотиками, будет только завтра. Они решили остаться в Мейраге еще на один день, и Крейг не стал сообщать в Канн, где он находится. Пусть этот день безраздельно принадлежит им.

На следующее утро выяснилось, что деньги все еще не пришли. Им жаль было уезжать, и они остались еще на сутки.

На другое утро, расставаясь с ней в марсельском отеле, он сказал, что в понедельник поведет ее обедать в Париже. Она рассчитывала к вечеру вызволить Юношу из тюрьмы. Если же ей это не удастся, она все равно уедет обратно в Париж, предоставив парня своей судьбе. И так она достаточно времени провела на юге. Она же все-таки работает.

15

— Черт подери, Джесс! — кричал Клейн по телефону. — Я десять раз пытался до вас дозвониться. Где вы сейчас?

— В Кассисе, — сказал Крейг. Он остановился там перекусить на обратном пути и звонил из ресторана у самой гавани. Гавань была голубая и словно игрушечная. Сезон еще не начался, у городка был сонный, пустынный вид, с лодок после зимы еще не сняли брезент. Был час обеда.

— В Кассисе, — повторил Клейн. — Именно тогда, когда человек тебе нужен, он оказывается в Кассисе. Где этот чертов Кассис?

— Между Марселем и Канном, — ответил Крейг. — А о чем вы хотели со мной говорить?

— Кажется, у меня будет для вас контракт. Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Когда вы приезжаете?

— Часа через три-четыре.

— Я буду ждать, — сказал Клейн. — Весь день никуда не выйду.

— Можете сделать мне одолжение? — спросил Крейг.

— Какое?

— Позвоните Мэрфи и попросите его зайти к вам в пять часов вечера. — Ему показалось, что Клейн на другом конце провода поперхнулся, даже закашлялся от замешательства.

— Зачем вам Мэрфи? — спросил он наконец.

— Хочется пощадить его самолюбие, насколько это возможно.

— Это — нечто новое: чтобы клиенту хотелось щадить самолюбие агента-посредника, — сказал Клейн. — Мне бы такого клиента.

— Я не агента щажу, а друга, — возразил Крейг.

— Мэрфи, конечно, читал рукопись, — сказал Клейн.

— Конечно.

— И не хотел за нее браться?

— Нет.

— Ну что ж, — нехотя согласился Клейн, — если вы настаиваете…

— Я думаю, так будет лучше во всех отношениях. Но если вы не хотите, чтобы кто-то заглядывал вам через плечо, когда вы работаете…

— К черту, — сказал Клейн. — Пусть хоть сам папа римский заглядывает мне через плечо. Ладно, позову Мэрфи.

— Вот умница.

— Конечно, умница. Что бы обо мне ни болтали.

— В пять часов я буду у вас, — сказал Крейг и положил трубку. Собственно говоря, он просил позвать Мэрфи не только из дружеского расположения к нему. Он хотел, чтобы тот присутствовал при начале переговоров о контракте. Себя он считал плохим защитником своих интересов, не любил и не умел торговаться, и Мэрфи при подписании контрактов всегда следил за тем, чтобы все было в порядке. Тем более что нынешние переговоры обещали быть сложными. Правда, он написал сценарий не ради денег, которые мог на нем заработать, но по долголетнему опыту работы в кино знал, что, чем больше тебе заплатят, тем легче потом отстаивать свою позицию в других вопросах. Хотя старая формула «деньги против искусства» и продолжает во многих случаях действовать, он пришел к выводу, что в кинематографе, применительно к нему лично, более точной была бы формула «деньги приумножают искусство».

Крейг сел за столик возле окна, откуда открывался вид на гавань. В ресторане он был единственным посетителем. Приятное одиночество, маленькая, залитая солнцем гавань, предвкушение обеда, Клейн, который будет ждать его до самого вечера, — все это действовало успокаивающе. Он попросил анисовой водки и не спеша принялся за изучение меню.

Он заказал дораду и бутылку белого сухого вина, а пока маленькими глотками пил водку. Средиземное море от этого казалось еще прекраснее, в памяти всплывало множество таких чудесных дней. Общество Констанс сказалось на нем благотворно. Он подумал о ней с нежностью. Он знал, что если бы употребил это слово в ее присутствии, то она пришла бы в ярость. Все равно. Неплохое слово. Люди относятся друг к другу недостаточно нежно. Они говорят, что любят друг друга, но в действительности стремятся лишь использовать друг друга, опекать друг друга, властвовать друг над другом, терзать друг друга, уничтожать друг друга, плакать друг о друге. А они с Констанс, если не всегда, то в большинстве случаев, наслаждаются друг другом, и слово «нежность» применимо к их отношениям так же, как любое другое. Мысль о Сан-Франциско он отгонял от себя.

Он сказал Констанс «Я люблю тебя» и сказал Гейл «Я люблю тебя» — и в обоих случаях говорил правду. Возможно, слова эти относились и к той и к другой одновременно. Здесь, в лучах солнца, за рюмкой молочно-белого холодного южного напитка это казалось ему вполне возможным.

Не мог он не признаться себе и в том, что ему доставляет удовольствие сидеть и смотреть на безлюдную гавань, зная, что такой занятой человек, как Уолтер Клейн, звонил ему вчера десять раз и даже сейчас с нетерпением ждет его приезда. Он полагал, что уже утратил способность наслаждаться сознанием своей силы, теперь же не без удовольствия понял, что это не так.

«Ну что ж, — подумал он, — после всего случившегося ясно, что не такая уж это была плохая мысль — приехать в Канн». Он надеялся, что к вечеру, когда он туда прибудет, Гейл уже не окажется в городе.

Подъехав в начале шестого к дому Клейна, он увидел на площадке автомобиль с шофером: значит, Мэрфи уже здесь. Мэрфи не любил водить машину сам. Он побывал в трех авариях и, по его выражению, «получил повестку».

Мэрфи и Клейн сидели возле плавательного бассейна с подогревом. Мэрфи что-то пил. В последний раз — это было во время званого вечера — Крейг встретил здесь Сиднея Грина, безработного режиссера, которого хвалил журналист из «Кайе дю синема». Грин вышел к нему из кустов, помочившись на дорогую лужайку Уолтера Клейна. «Лужайка для побежденных», — пошутил тогда про себя Крейг. Хотя он и сегодня еще не чувствовал себя победителем, но к побежденным тоже себя не причислял.

— Привет, друзья, — сказал Крейг, подходя к бассейну. — Надеюсь, не заставил вас долго ждать. — Он быстро сел, чтобы освободить их от необходимости решать, как с ним здороваться — стоя или сидя.

— Я только что приехал, — сказал Мэрфи. — Успел сделать лишь глоток виски.

— Кое-что я уже объяснил Мэрфи по телефону, — сказал Клейн.

— Что же, — грубовато сказал Мэрфи, — если нашелся дурак, готовый дать под этот сценарий миллион долларов при сегодняшнем положении дел на рынке, желаю ему удачи.

— Миллион? Откуда ты взял такую цифру? — спросил Крейг.

— Я просто прикинул, во сколько это обойдется, — сказал Мэрфи. — Миллион как минимум.

— Финансовую сторону я ни с кем еще не обсуждал, — сказал Клейн. — Все зависит от того, как вы его собираетесь ставить и с кем.

— Вы говорили, что какой-то режиссер уже читал сценарий, — сказал Крейг. — Кто этот режиссер?

— Брюс Томас, — ответил Клейн. Он быстро взглянул сначала на одного собеседника, потом на другого, наслаждаясь произведенным впечатлением.

— Ну, если Брюс Томас хочет его ставить, тогда будут и деньги. — Мэрфи покачал головой. — Никогда бы не подумал, что Томас согласится. Почему вдруг? Он же сроду ничего такого не делал.

— Именно поэтому. Так он мне и сказал. — Клейн повернулся к Крейгу. — Теперь о сценарии. Томас, как и я, считает, что он нуждается в переработке. Как вы думаете, Мэрф?

— Еще в какой.

— И Томас хотел бы привлечь другого сценариста, — сказал Клейн. — Лучше было бы, чтобы он работал один, но если возникнут возражения, то совместно с этим Хартом. Как вы договаривались с Хартом, Джесс?

— Никак не договаривался, — помолчав, ответил Крейг.

Мэрфи встревожено засопел.

— Что значит «никак не договаривался»? — спросил Клейн. — Сценарий принадлежит вам или нет?

— Да, — сказал Крейг. — У меня на него все права.

— Так в чем же дело? — спросил Клейн.

— Я сам его написал. Собственной старой авторучкой. Никакого Малколма Харта в природе не существует. Я просто взял первое попавшееся имя и поставил на титульном листе.

— Зачем ты это сделал, черт побери? — сердито спросил Мэрфи.

— Долго объяснять, — сказал Крейг. — Но факт остается фактом, давайте исходить из него.

— Для Томаса это будет неожиданностью — сказал Клейн.

— Если ему понравился сценарий, подписанный Малколмом Хартом, — сказал Мэрфи, — то понравится и в том случае, если на нем будет стоять имя Крейга.

— Я тоже так думаю — неуверенно сказал Клейн — Но на ход его мыслей это может, повлиять.

— В каком плане? — спросил Крейг. — Почему бы не позвонить ему и не позвать сюда?

— Ему сегодня утром пришлось улететь в Нью-Йорк, — сказал Клейн. — Поэтому я так усиленно и разыскивал вас. Не люблю, черт побери, когда люди исчезают из виду.

— Вам еще повезло, — сказал Мэрфи. — Вы-то потеряли его всего на один день, а я, бывало, по три месяца не мог его найти.

— Что ж, — вздохнул Клейн. — Раз уж начал, то доскажу до конца. Итак, он хочет привлечь другого сценариста. А теперь не падайте, друзья. Этого сценариста зовут Йен Уодли.

— Рехнуться можно! — сказал Мэрфи.

Крейг засмеялся.

— Смеешься, — сердито сказал Мэрфи. — А ты можешь себе представить, как ты будешь работать с Йеном Уодли?

— Пожалуй, — сказал Крейг. — А впрочем, нет. Но почему Томас выбрал именно Уодли, а не кого-нибудь еще?

— Я сам спрашивал его, — сказал Клейн. — Уодли случайно попался ему на глаза. Вы знаете, как это здесь бывает. Встретились раза два, поговорили, и Уодли дал ему свою последнюю книгу. Наверно, как-то ночью Томас не мог заснуть, взял книгу в руки, полистал ее, и чем-то она его заинтересовала.

— Ну уж и книга! — фыркнул Мэрфи. — Самые скверные рецензии со времен «Гайаваты».

— Вы же знаете Томаса, — сказал Клейн. — Он не читает рецензий. Даже на свои картины.

— Идеальный читатель, — пробормотал Крейг.

— Что вы сказали? — спросил Клейн.

— Так, ничего.

— Ну вот, — продолжал Клейн. — Томас считает, что именно Уодли способен выразить то, чего ему недостает в сценарии. Уж не знаю, что именно. Только не вините меня, Джесс. К этому я совершенно не причастен. Самому мне никогда бы и в голову не пришло читать книгу Йена Уодли. Мое дело маленькое: клиент хочет заполучить Уодли — я стараюсь его заполучить. Откуда мне было знать, черт побери, что Малколм Харт — это вы?

— Я понимаю, — сказал Крейг. — Я не виню вас.

— Весь вопрос в том, что я скажу Томасу. Может вы все-таки поговорили бы с Уодли? Дадите ему почитать сценарий и выслушаете его соображения.

— Конечно, — сказал Крейг. — Я готов поговорить с ним. — Слушая Клейна, он обдумывал идею сотрудничества с Уодли, и она начала привлекать его. Хотя Томас и одобрил сценарий, чувство неуверенности, побудившее его прибегнуть к псевдониму, еще оставалось. И мысль о том, чтобы поделить с кем-то ответственность, была для него не такой уж нежелательной. К тому же Уодли, несмотря на все свои неудачи, действительно талантлив. И наконец, Крейг по собственному опыту знал, что почти не бывает сценариев, которые делал бы с начала и до конца один человек. — Я ничего не обещаю, но поговорить — поговорю.

— И вот еще что. — Клейн смутился. — Лучше уж выложить все сразу. Видите ли, Томас сам был продюсером своих последних двух картин. Ему не нужен второй продюсер и…

— Если он хочет снимать эту картину, — отрезал Крейг, — то ему нужен и продюсер. И этим продюсером буду я.

— Мэрф… — Клейн бросил на Мэрфи умоляющий взгляд.

— Вы слышали, что он сказал, — ответил Мэрфи.

— О'кей, — сказал Клейн. — Так или иначе, сам я тут ничего не решаю. Лучшее, по-моему, что мы можем сделать, — это полететь в Нью-Йорк и поговорить с Томасом. Возьмем с собой Йена Уодли и посмотрим, что у нас получится.

Мэрфи покачал головой.

— Мне на следующей неделе надо быть в Риме, а еще через неделю в Лондоне. Скажите Томасу, чтобы подождал.

— Вы же знаете Томаса, — сказал Клейн. — Он ждать не станет. В январе у него другая работа, так что всем придется вкалывать сутками, чтоб до того времени закончить картину. Среди прочего ему в вашем сценарии, Джесс, нравится то, что он несложен для постановки и это не помешает его дальнейшим планам.

— Тогда, Джесс, придется тебе одному вести переговоры, — сказал Мэрфи. — А я могу подъехать позже.

— Не знаю, что и делать, — сказал Крейг. — Надо подумать.

— Вечером я буду звонить Томасу, — сказал Клейн. — Что ему передать?

— Передайте, что я думаю, — ответил Крейг.

— Вот уж он обрадуется, — кисло сказал Клейн, вставая. — Кто хочет выпить?

— Спасибо, не хочу. — Крейг тоже встал. — Мне надо в Канн. Весьма признателен за все, что вы сделали, Уолт.

— Не стоит. Я всего лишь стараюсь заработать лишний доллар для себя и своих друзей. Не понимаю, какого дьявола вы не воспользовались собственным именем.

— Как-нибудь я вам объясню, — сказал Крейг. — Мэрф, почему бы тебе не прокатиться до Канна со мной? Скажи своему шоферу, что пересядешь к нему у «Карлтона».

— Ладно. — Мэрфи был какой-то удивительно покорный.

Клейн вышел с ними на крыльцо. Они церемонно пожали друг другу руки. В это время в доме раздался телефонный звонок, и Клейн поспешил обратно. Крейг и Мэрфи сели в машину и поехали, сопровождаемые «мерседесом» Мэрфи.

Мэрфи долго молчал, глядя на зеленые заросли по краям дороги. Близился вечер, и от деревьев ложились длинные тени. Крейг тоже молчал. Он понимал, что Мэрфи расстроен и готовится к разговору.

— Джесс, — проговорил тот наконец сдавленным голосом. — Приношу свои извинения.

— Не за что извиняться.

— Я просто дурак. Старый дурак — и все.

— Да брось ты.

— Я потерял чутье. Не гожусь уже никуда.

— Да ладно тебе, Мэрф. Кто не делает ошибок? И у меня они были. — Он вспомнил Эдварда Бреннера в пустом театре после заключительного спектакля. То была его последняя и лучшая пьеса.

Мэрфи печально покачал головой.

— Я держал этот сценарий в руках и советовал тебе забыть про него, а этому пройдохе Клейну достаточно было одного телефонного звонка, чтобы заинтересовать им популярнейшего режиссера. Какая же тебе от меня польза, черт побери?

— Ты мне нужен, — сказал Крейг. — Неужели тебе не ясно? Я обязан был сказать тебе, что сценарий этот мой.

— Какая разница? Хотя, конечно, ты поступил со мной не лучшим образом. После стольких лет совместной работы.

— У меня свои проблемы. Некоторые из них ты знаешь.

— Это верно, — сказал Мэрфи. — И есть одна большая, в которой я мог тебе помочь… должен был помочь… и давно… А я вот не помог.

— О чем это ты?

— Да о твоей проклятой жене.

— А что ты мог бы сделать?

— Мог бы предупредить. Я знал, что происходит.

— Да я и сам знал, — сказал Крейг. — В общих чертах. И с опозданием. Но все же знал.

— Ты не догадывался, почему она это делает? — спросил Мэрфи. — Она же не нимфоманка, нет. И она вполне может держать себя в руках. Она не из тех, что кидаются в постель с первым же посыльным из продуктовой лавки.

— Нет, не из тех.

— Ты не задумывался о том, кого она выбирала себе в партнеры?

— В общем — нет.

— Если тебе это неприятно, Джесс, то я замолчу.

— Да, неприятно. Но ты говори.

— Она всегда выбирала твоих друзей. Тех, кто восхищался тобой, тех, с кем ты работал, тех, кем ты сам восхищался.

— Нельзя сказать, чтобы я был без ума от ее последнего партнера.

— Он тоже появился не случайно, — настаивал Мэрфи. — Этот человек преуспевает, преуспевает в том, чего ты не умеешь, и тебе неприятно, что ты этого не умеешь. Ты обращался к нему за советом, доверял ему свои финансовые дела. Понимаешь?

— Некоторым образом — да, — сказал Крейг.

— И все эти люди хотели видеть тебя, слушать тебя, ты был в центре внимания. А она всегда оставалась на заднем плане. У нее был только один способ показать себя — и она им воспользовалась.

— И она им воспользовалась, — кивнул Крейг.

— Я давно это заметил, — сказал Мэрфи. — И Соня тоже. И когда еще было время что-то предпринять, я молчал, я предоставил тебе самому решать эту проблему. А чем я искупил свою вину? — Он сокрушенно покачал головой. — Добавил еще одну проблему. — У него был усталый вид, тело его на непрочном сиденье старого маленького автомобиля словно съежилось и казалось каким-то вялым, голос звучал устало, лицо, по которому проносились тени придорожных деревьев, было печальным.

— Никаких проблем ты мне не добавлял, — резко сказал Крейг. — Ты мой друг и партнер, в прошлом ты делал для меня чудеса и, я полагаю, будешь делать и дальше. Не знаю, что бы со мной сталось без тебя.

— Агент — это мишень для насмешек, — сказал Мэрфи. — А я — шестидесятилетняя мишень для насмешек.

— Никто так о тебе не думает, — сказал Крейг. — Я так не думаю, и все, кому приходилось иметь с тобой дело, тоже наверняка не думают. Так что забудь об этом. — Ему было неприятно видеть в таком настроении Мэрфи, который никогда не терял присутствия духа, уверенности в своих силах, решительности в суждениях, считая это своим стилем, даже своим жизненным кредо.

— Если хочешь, Джесс, я отменю Рим и Лондон и полечу с тобой в Нью-Йорк.

— В этом нет необходимости, — сказал Крейг. — Наоборот, ты приобретешь больший вес, когда они там узнают, что надо ждать тебя.

— Только не делай никаких уступок, пока я не приеду. — Голос Мэрфи окреп. — Держись твердо. Дай мне до утра все обдумать. Завтра скажи мне точно свои требования, и мы прикинем, чего и как тут можно добиться.

— Так-то лучше, — сказал Крейг. — Вот почему я и просил Клейна позвать тебя на нашу встречу.

— Господи! — громко вздохнул Мэрфи. — Знал бы ты, как мне противно будет делить с этим пройдохой комиссионные.

Крейг засмеялся. Засмеялся и Мэрфи, выпрямившись на сиденье.

Но когда они подъехали к «Карлтону», он сказал:

— Джесс, у тебя не найдется лишнего экземпляра сценария? Хочу перечитать его — просто чтобы понять, каким я могу быть идиотом.

— Завтра дам. Привет Соне.

Когда Мэрфи вылез из «симки» и пошел к своей машине, вид у него был величественный, властный и угрожающий — вид человека, которому не каждый осмелится перебежать дорогу. Крейг невольно улыбнулся, глядя, как его друг вваливается в свой большой черный «мерседес».

В холле отеля было полно народу: мужчины в смокингах и дамы в вечерних платьях собирались на вечерний сеанс фестиваля. Пробираясь к стойке портье, Крейг машинально озирался, ища глазами Гейл. Много знакомых лиц и среди них — Джо Рейнолдс, но Гейл не было видно. Синяки у Рейнолдса начали желтеть, и внешность его от этого не стала привлекательней. Он оживленно разговаривал с Элиотом Стейнхардтом. У лифта стоял высокий русобородый парень, и Крейг почувствовал на себе его пристальный взгляд. Когда он брал почту и ключ от номера, парень подошел к нему.

— Мистер Крейг?

— Да.

— Я Бейард Пэтти.

— Да?

— Я хочу сказать… Я друг Энн. Из Калифорнии.

— А, здравствуйте. — Крейг протянул руку, и Пэтти пожал ее. У него была огромная и мощная, как камнедробилка, ладонь.

— Очень рад познакомиться, сэр, — сказал Пэтти скорбно.

— А где Энн? Давайте ее сюда и пойдем выпьем.

— Вот об этом я и хотел вас спросить, мистер Крейг. Энн здесь нет. Она уехала.

— То есть как уехала? — резко спросил Крейг.

— Уехала и все. Сегодня утром. Записку мне оставила.

Крейг повернулся к портье.

— Моя дочь съехала?

— Да, monsieur, — ответил портье. — Сегодня утром.

Крейг перебрал свою почту. Никакой записки от Энн не было.

— Она оставила свой новый адрес?

— Нет, monsieur.

— Пэтти! Она вам сказала, куда уехала?

— Нет, сэр. Зовите меня Бейард, пожалуйста. Она просто исчезла.

— Подожди меня здесь, Бейард, — сказал Крейг. — Может, она в моем номере оставила записку.

В номере тоже ничего не оказалось. Он снова спустился в холл. Пэтти ждал у стойки портье. Он был похож на громадного, верного, лохматого ньюфаундленда.

— Есть что-нибудь? — спросил Пэтти.

Крейг покачал головой.

— Странная девушка, — сказал Пэтти. — Я только вчера приехал. Летел через полюс.

— Пожалуй, нам обоим не мешало бы выпить, — сказал Крейг. Он чувствовал себя карликом рядом с громадным молодым человеком, шагавшим с ним по коридору в направлении бара. На Пэтти были джинсы, трикотажная рубашка, а поверх нее — легкая коричневая куртка из непромокаемой ткани. Он слегка прихрамывал, и это еще больше выделяло его среди мужчин в вечерних костюмах и дам в драгоценностях.

— Я вижу, ты до сих пор хромаешь, — сказал Крейг.

— Так вы, стало быть, знаете, — с удивлением заметил Пэтти.

— Энн рассказывала.

— Что она еще обо мне говорила? — спросил Пэтти тоном обиженного ребенка, плохо сочетавшимся с его массивной фигурой.

— Ничего особенного, — дипломатично ответил Крейг. Он, конечно, не собирался повторять, что сказала Энн об этом бородатом юнце из Сан-Бернардино.

— Она вам говорила, что я хочу на ней жениться?

— Кажется, да.

— Вы, надеюсь, не находите ничего ужасного и порочного в том, что человек хочет жениться на девушке, которую любит?

— Нет, не нахожу.

— Полет через полюс стоил мне огромных денег, — сказал Пэтти, — а я видел ее всего несколько часов, она даже не позволила мне остановиться в том же отеле, и вдруг — бац! — записка: уезжаю, прощай. Как вы думаете, она сюда вернется?

— Понятия не имею.

Все столики оказались занятыми, так что им пришлось стоять в толпе у бара. Здесь тоже было много знакомых лиц. «Помяни мое слово, — говорил какой-то молодой человек, — английская кинематография подписала себе смертный приговор».

— Мне, наверно, следовало надеть костюм, — сказал Пэтти, смущенно озираясь по сторонам. — Просто необходимо. В таком шикарном месте.

— Не обязательно, — сказал Крейг. — Теперь никто не обращает внимания на то, как люди одеты. В течение двух недель здесь — полная свобода нравов.

— Оно и видно, — угрюмо сказал Пэтти. Он заказал «мартини». — С моей ногой одно хорошо: можно пить «мартини».

— Не понял.

— Я хочу сказать, теперь мне не надо следить за спортивной формой и прочей ерундой. По правде говоря, мистер Крейг, когда я услышал, как хрустнуло у меня колено, я обрадовался, здорово обрадовался. Сказать, почему?

— Ну что ж, скажи. — Крейг, потягивая виски, заметил, что Пэтти выпил одним глотком половину своего «мартини».

— Я понял, что мне уже не играть больше в футбол. Зверская игра. А бросить ее — при моей-то силе — не хватало духа. И потом, когда я услышал, как оно хрустнуло, я еще подумал: «Теперь Вьетнам без меня обойдется». Вы считаете, что это непатриотично?

— Да нет, — сказал Крейг.

— Когда я выписывался из больницы, — продолжал Пэтти, вытирая мокрую от «мартини» бороду тыльной стороной ладони, — то решил наконец сделать Энн предложение. Ничто нашей женитьбе уже не мешало. Только она… — В голосе Пэтти послышалась горечь. — Что она имеет против Сан-Бернардино, мистер Крейг? Она вам говорила?

— Насколько помню, нет.

— Доказательство своей любви она мне представила, — воинственным тоном сказал Пэтти. — Самое убедительное доказательство, на какое способна девушка. И всего лишь вчера.

— Да, что-то она мне на этот счет говорила, — сказал Крейг, хотя сообщение Пэтти насчет вчерашнего дня его удивило. Неприятно удивило. «Самое убедительное доказательство». А какое доказательство он представил вчера в Мейраге? Этот парень все еще пользуется лексиконом викторианской эпохи. Даже трогательно. А вот Энн, когда высказывалась на эту тему, не очень-то тщательно выбирала слова.

— Я должен вернуться в Сан-Бернардино, — сказал Пэтти. — Я ведь единственный сын в семье. У меня четыре сестры. Младше меня. Мой отец всю жизнь создавал свое дело. Он один из самых уважаемых людей в городе. А теперь я должен ему сказать: «Все, что ты делал, — ни к чему», так, что ли?

— Я считаю, что ты рассуждаешь здраво, — сказал Крейг.

— А вот Энн не считает, — печально сказал Пэтти. Он уже допил свой «мартини», и Крейг заказал еще. Как избавиться от этого парня? Если верно, что музыка — пища для любви, то Пэтти — это школьный духовой оркестр, играющий школьный гимн в перерыве между первым и вторым таймом. Крейг невольно усмехнулся: смешное сравнение!

— По-вашему, я дурачок, мистер Крейг? — сказал Пэтти, заметив его усмешку.

— Вовсе нет, Бейард. Все дело в том, что у тебя и у Энн разное представление о жизни.

— А как по-вашему, она переменится?

— Все люди меняются, — сказал Крейг. — Только не знаю, переменится ли она в твою сторону.

— Угу. — Пэтти понурил голову, борода коснулась его груди. — Вам, как отцу Энн, мне этого не хотелось бы говорить, но, видите ли, я застенчив и ни с кем не заигрываю. Ваша дочь сама этого захотела.

— Вполне возможно, — согласился Крейг. — Ты красивый молодой человек и, как видно, очень славный…

— Угу, — неуверенно сказал Пэтти. Желая подбодрить его, Крейг сказал: — Она даже говорила мне: когда ты идешь по пляжу, вид у тебя такой, что только во Фракии на мраморном пьедестале стоять.

— Что это значит? — подозрительно спросил Пэтти.

— Это большой комплимент. — Крейг протянул ему второй стакан «мартини».

— Мне этот комплимент не кажется очень лестным, черт побери! — Пэтти отпил глоток. — Я всегда считал, что поступки красноречивей слов. А поступки вашей дочери озадачивают, если не сказать больше. Впрочем, какого черта… Я же знаю, как она воспитана.

— Как же, по-твоему, она воспитана, Бейард? — с неподдельным интересом спросил Крейг.

— Модный пансион в Лозанне. Говорит по-французски. Знаменитый отец. Сколько угодно денег. Всю жизнь — среди людей высокого полета. Я для нее, наверно, полное ничтожество. Видно, надо мне быть благоразумнее. Только вот беда: как вспомню о ней, так теряю всякое благоразумие. Но вы, мистер Крейг, вы ведь должны знать — вернется она сюда или нет?

— Не знаю. Честное слово, не знаю, — сказал Крейг.

— Через неделю мне обратно в Калифорнию. Опять будут оперировать колено. Обещают, что через три месяца буду ходить нормально. Так что замуж она не за калеку пойдет. Если б год назад кто сказал мне, что я, Бейард Пэтти, полечу за шесть тысяч миль через полюс во Францию, чтобы провести неделю с девушкой, я б такого человека назвал сумасшедшим. Знаете, мистер Крейг, я, наверно, не смогу без нее жить. — Его ясные голубые глаза повлажнели. — Я очень все драматизирую, да? — спросил он, вытирая огромным кулачищем слезу.

— Немного.

— Но все это правда. Она ведь даст вам о себе знать, да?

— Рано или поздно.

— Вы ей скажете, что она должна мне позвонить?

— Передам.

— Что вы обо мне думаете, мистер Крейг? По совести. Вы через многое в жизни прошли. Разных повидали людей. Неужели я так уж плох?

— Конечно, нет.

— Я не самый умный на свете. Но и не последний дурак. Нельзя сказать, что я тянул бы ее вниз. Я бы уважал ее вкусы. С радостью. Вы были женаты, мистер Крейг, так что вы понимаете. Брак — это не тюрьма, черт подери. А Энн говорит, что тюрьма.

— Боюсь, что мой брак не кажется моим дочерям примером, достойным подражания.

— Я знаю, что вы разошлись с женой, — сказал Пэтти, — и я знаю, что у вас с ней не очень хорошие отношения…

— Мягко выражаясь, — сказал Крейг.

— Но это не значит, что всякий брак должен обязательно развалиться, — упрямо продолжал Пэтти. — Мои родители тоже иногда ссорились. И ссорятся до сих пор. Вы бы послушали, какой у нас иногда крик стоит в доме. Но это меня не испугало. Даже то меня не испугало, что у меня четыре сестры…

— Смелый ты человек, Бейард.

— Мне сейчас не до шуток, — обиделся Пэтти.

— Я вовсе не шучу, — успокоил его Крейг. Ему пришло в голову, что с Пэтти, если он рассвирепеет, лучше не связываться.

— Так или иначе, — уже дружелюбнее сказал Пэтти, — я вам буду благодарен, если вы замолвите Энн за меня словечко, когда она объявится.

— Словечко замолвлю, — пообещал Крейг. — Но что из этого выйдет, покажет время.

— Мне легче, когда я разговариваю с вами, мистер Крейг. Это… ну, как бы ниточка между мною и Энн. Не хочу быть навязчивым, но вы оказали бы мне честь, согласившись поужинать со мной сегодня.

— Спасибо, Бейард. — Крейг решил, что ему следует заплатить семейный долг вежливости. — С большим удовольствием.

Сзади кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Гейл — в том же ситцевом платье, в котором она была на вечере у Клейна. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Дайте мне чего-нибудь выпить, — наконец сказала она.

— Вы знакомы с Бейардом Пэтти? — спросил Крейг. — Гейл Мак…

— Да, мы знакомы, — сказала Гейл. Мужчина, сидевший рядом с Крейгом, слез со своего высокого табурета, и Гейл, усевшись на освободившееся место, положила сумку на стойку бара.

— Добрый вечер, мисс Маккиннон, — сказал Пэтти. — Нас Энн познакомила, — объяснил он Крейгу.

— Понятно. — Присутствие Пэтти было ему совсем некстати. — Что вы будете пить? — спросил он Гейл.

— Шампанское, пожалуйста. — Она выглядела совсем юной, чистой и скромной, словно никогда в жизни не пила шампанского и не способна спросить мужчину, так ли она хороша в постели, как ее мать.

Крейг заказал шампанское.

— Бейард говорит, что Энн сегодня утром уехала. Вы ничего об этом не знаете?

Гейл странно посмотрела на него и ничего не ответила, лишь передвинула на стойке сумку.

— Нет, — сказала она наконец. — Ничего. Хорошо вы провели время в Марселе?

— Откуда вы знаете, что я был в Марселе?

— Здесь наносятся на карту все ваши передвижения, Клейн из себя выходил — никак не мог вас разыскать.

— Марсель — очаровательный город. Вам тоже рекомендую там побывать, — сказал Крейг. — Да, время я провел хорошо.

Гейл медленно потягивала шампанское.

— Вы намерены задержаться в Канне, мистер Пэтти?

— Зовите меня Бейард, пожалуйста. Не уверен. Я ни в чем не уверен.

— Мы с Бейардом ужинаем сегодня, — сказал Крейг. — Хотите к нам присоединиться?

— Извините, не могу. Я поджидаю Ларри Хеннесси. Сегодня показывают его картину, он очень волнуется и вряд ли высидит до конца. Я обещала поужинать с ним и посочувствовать. Так что, пожалуй, отложим до другого раза? — Она говорила вызывающе безразличным тоном.

— Пожалуй, — сказал Крейг.

— После просмотра он у себя в «люксе» собирает народ, — сообщила Гейл. — Я уверена, что ему будет приятно видеть там вас обоих, джентльмены.

— Посмотрим, какое у нас будет настроение, — сказал Крейг.

— Я готовлю о нем статью. Из другой статьи, видимо, ничего не получится. Он прелестный человек. И удивительно легок в общении. — Она отпила из бокала. — А с некоторыми работать — точно воз в гору везти! Ага, вот и он. — Она помахала рукой. — Боже, там его обступила какая-то скучная публика. Пойду к нему на выручку. Спасибо за шампанское. — Она соскользнула с табурета и пошла к двери, где стоял Хеннесси, оживленно беседуя с двумя женщинами и, кажется, отнюдь не скучая.

— Мне не хотелось говорить, мистер Крейг, — сказал Пэтти, — к тому же я познакомился с этой девушкой только вчера, но, по-моему, она оказывает на Энн дурное влияние.

— Да они едва знакомы, — отрезал Крейг. — Вот что: мне надо подняться к себе, принять душ и переодеться. Через полчаса встретимся в холле.

— Как вы считаете, мне следует надеть костюм? — спросил Пэтти.

— Да, — ответил Крейг. Пусть и он сегодня помучается, повяжет на свою бычью шею галстук. Крейг расплатился с барменом за всех троих и вышел через дверь, ведущую на террасу, а не через ту, где стоял Хеннесси, весело болтая и обняв за плечи Гейл Маккиннон.

Он спустился в холл только через час. Перед тем как переодеться, он взял в руки экземпляр «Трех горизонтов» и полистал его. Сознание того, что его прочли другие люди, что он понравился им и теперь можно начинать сложный и изнурительный процесс воплощения его на экране, заставило Крейга посмотреть на свой труд как бы заново. Читая, он невольно испытал знакомое волнение. Сценарий уже не казался ему мертвым текстом. В голове роились мысли: кого из актеров пригласить, какие куски переделать, какие операторские приемы использовать, какое дать музыкальное сопровождение тем или иным сценам. Он с усилием оторвался от рукописи, побрился, принял душ и оделся. Не может же он заставить беднягу Бейарда Пэтти — всеми покинутого, жалкого в своем костюме — всю ночь прождать его в холле.

Поведение Энн вызвало у него чувство досады, но не более. В сущности, он за нее не беспокоился. Она уже взрослая и может о себе позаботиться. С Пэтти она обошлась жестоко, и Крейг, сам человек не жестокий, не мог этого одобрить. Он так ей и скажет, когда увидит ее. Конечно, это чудовищно — переспать с парнем, а на следующее утро исчезнуть, но ведь и до нее были девушки, которые поддавались влечению, а потом бежали от осложнений. С мужчинами это тоже случается. В том числе и с членами семейства Крейгов, если уж на то пошло, она не первая.

Он позвонил Клейну и узнал адрес Брюса Томаса в Нью-Йорке. Довольный собственным решением, он сказал Клейну, что вылетает на следующий день.

— Вот это дело, — сказал Клейн. — Начинайте действовать. Да и фестиваль все равно уже выдохся. Так что вы ничего не потеряете. — В трубке раздавался беспорядочный гул голосов. У Клейна — очередной коктейль. Оправдывает пять тысяч долларов, потраченные на аренду дома.

Крейг испытывал благожелательное, непривычно дружеское чувство к этому человеку. Мир полон полезных людей, и Клейн — один из них. Надо сказать Мэрфи, чтобы перестал обзывать его пройдохой.

Он составил телеграмму Томасу, в которой сообщал, что вылетает в Нью-Йорк и позвонит ему сразу же по прибытии. Хотел также телеграфировать Констанс и отменить назначенный на понедельник обед, но передумал. Лучше позвонить ей утром и все объяснить. Он был уверен, что она поймет. И одобрит. К тому же от Нью-Йорка до Сан-Франциско ближе.

Спустившись вниз, где его ждал Бейард Пэтти в темно-синем костюме и при галстуке, он отдал портье телеграмму для Брюса Томаса и попросил забронировать на следующий день место на самолет Ницца — Нью-Йорк.

Слушая разговор Крейга с портье, Пэтти совсем помрачнел.

— Вы уже улетаете? А если Энн вернется?

— О ней придется позаботиться тебе.

— А, ну да. — В тоне Пэтти не было уверенности.

Они сели в машину, и Крейг повез его в Гольф-Жюан, где у самого моря на сваях стоял рыбный ресторан. Море было неспокойно, волны с ревом обрушивались на сваи. Пэтти выпил больше, чем следовало, и разболтался. К концу ужина Крейг узнал все и о его семье, и о политических воззрениях, и о взглядах на любовь и на студенческие волнения. («Я хоть и трудяга, мистер Крейг, но не типичный. Можете мне поверить. И я заодно с ребятами: они по большей части правы. Но я против, когда они захватывают здания, бросают бомбы в банки и вытворяют всякие глупости. Хоть тут мы с Энн не расходимся во мнениях. Отец считает меня красным экстремистом, только он ошибается. Зато в нем вот что есть: он уважает в тебе человека, всегда тебя выслушает и постарается понять твою точку зрения. Когда будете в Калифорнии, обязательно познакомьтесь с ним. Знаете, мистер Крейг, мне повезло, что у меня такой отец».) О том, что Энн тоже повезло с отцом, он ничего не сказал. Он видел два фильма Крейга и отозвался о них вежливо. Он вообще был вежливый молодой человек. К концу ужина Крейг убедился, что политика политикой, а женитьба Бейарда Пэтти на Энн была бы для парня губительной, но говорить ему этого не стал.

Они уже выпили кофе, а к Хеннесси ехать было еще рано — там соберутся не раньше полуночи. К тому же Крейгу не очень-то и хотелось туда идти; что же до Пэтти, то вряд ли он будет чувствовать себя там непринужденно.

— Сколько тебе лет? — спросил он, когда они вышли из ресторана и направились к машине. (Пэтти настоял на своем и заплатил по счету) — Больше двадцати одного?

— Ровно двадцать один, — ответил Пэтти. — А что?

— Паспорт у тебя с собой?

— Зачем? — вспыхнул Пэтти. — Хотите проверить?

Крейг засмеялся.

— Да нет же. Я подумал, не сходить ли нам в казино. Раз уж ты приехал, должен же ты познакомиться с местными достопримечательностями. А там при входе спрашивают паспорт. — По крайней мере за игорным столом он будет избавлен часа на два от излияний удрученного парня.

— Ах, извините, — сказал Пэтти. — Конечно. Он у меня в кармане.

— Хочешь пойти?

— А что мне терять?

— Кроме денег, ничего, — сказал Крейг.

В казино Крейг коротко объяснил, что такое рулетка, и посадил Пэтти рядом с крупье, чтобы тот подсказывал новичку, что делать. Сам же сел за стол, где играли в chemin de fer. До этого он играл в Канне только однажды — в ту ночь, когда одолжил Уодли триста долларов и когда Мэрфи рекомендовал ему отказаться от мысли поставить «Три горизонта». Он усмехнулся про себя, вспомнив тогдашний разговор с Мэрфи по телефону. Садясь за игорный стол, он с удовольствием подумал: «Теперь, имея в запасе тридцать тысяч франков, можно и порезвиться».

Время от времени, перед новой раздачей, Крейг подходил к Пэтти. У того возбужденно блестели глаза — перед ним лежала солидная куча фишек. «Я заразил его новым пороком, — подумал Крейг. — Зато хоть об Энн ныть перестанет».

За столом напротив Крейга освободилось место, и его заняла полная дама. Она была в белом шелковом платье, оставлявшем открытыми плечи и большую часть пышной груди. Замысловатая, тщательно уложенная прическа, сильно подведенные глаза. Несоразмерно тонкие губы на круглом, словно лакированном лице, утолщенные блестящей ярко-красной помадой. Очень смуглая кожа на плечах и груди блестела, точно смазанная жиром. Пальцы с длинными загнутыми малиновыми ногтями были отягощены бриллиантами, которые Крейг — он не был знатоком в этой области — принял за настоящие. Она перенесла с другого стола кучку крупных фишек и, разложив их перед собой в геометрическом порядке, постукивала по ним с хозяйским видом своими длинными накрашенными ногтями. Она взглянула на Крейга и улыбнулась — лукаво, но без особого радушия.

Теперь он узнал ее. Это была та толстуха, что лежала на солнце, когда они с Мэрфи шли в бар отеля «На мысу». Он вспомнил ее залитое потом, размалеванное лицо, вспомнил выражение неприкрытой развращенности, отметины, свидетельствующие о дурном характере, эгоизме, грубости и жадной похотливости. Оборотная сторона монеты, название которой чувственность. Неприятно, что она села за его стол.

Он был уверен, что она выиграет. Так оно и вышло. После нескольких партий он встал из-за стола, взяв с собой выигрыш. Кучка фишек перед Пэтти немного увеличилась, он сидел согнувшись и сосредоточенно смотрел на вращающийся круг.

— С меня хватит, Бейард, — сказал Крейг. — Иду получать наличные. А ты как?

Пэтти с удивлением обернулся на голос Крейга — словно вдруг перенесся откуда-то издалека.

— Да, да. Пожалуй, мне тоже надо бросить, пока я еще в выигрыше.

Когда они подошли к кассе, Крейг увидел, что Пэтти выиграл более тысячи франков.

— Сколько это в долларах? — спросил Пэтти.

— Около двухсот пятидесяти.

— Скажи пожалуйста, — удивился Пэтти. — Вот легкий заработок. Как говорится, кому не везет в любви…

— Да брось ты, Бейард.

— Во всяком случае, это возместит мне часть расходов. — Он аккуратно сложил деньги и сунул их в бумажник из страусовой кожи с золотыми уголками. Потом, печально посмотрев на бумажник, сказал: — Это мне Энн подарила. В лучшие времена. На нем и мои инициалы есть.

Они пошли обратно в отель. По дороге к ним несколько раз приставали проститутки.

— Отвратительно, — сказал Пэтти. — И так открыто.

Он сказал, что ему не хочется идти к Хеннесси.

— Вы, как и я, понимаете, мистер Крейг, что такие вечера не для меня. — Он зашел вместе с Крейгом в холл, чтобы узнать, нет ли вестей от Энн. Никаких вестей не было.

— Если я до отъезда узнаю что-нибудь, то сообщу тебе, — обещал Крейг. Ему было совестно перед парнем, точно он собирался от него сбежать.

— Вы мне друг, мистер Крейг. Я считаю вас истинным другом.

Крейг смотрел вслед понурой громадной фигуре любовника своей дочери, пока тот, прихрамывая, не вышел на темную улицу, и, когда парень исчез из виду, подумал: «Ну, свой отцовский долг я исполнил. Или часть долга».

Дверь «люкса» Хеннесси была настежь открыта, и шум голосов заполнил весь коридор. Несомненный признак успеха. Должно быть, фильм Хеннесси приняли очень хорошо. Через открытую дверь проникал тоже не оставлявший сомнений запах марихуаны.

«В мое время, — подумал Крейг, — мы просто напивались. А вот это, как видно, и есть то, что профессора социологии и называют новыми моральными критериями?»

Гостиная была полна народа. У большого стола, уставленного бутылками, стоял Мэррей Слоун, критик из киногазеты. Он не курил марихуану. Верный старой традиции, он накачивал себя даровым виски, У противоположной стены на большом диване рядом с героем вечера сидела Гейл. Хеннесси — сияющий, раскрасневшийся, потный — был без пиджака, в подтяжках. Он делил сигарету с Гейл, далекой, холодной, безразличной к шуму и веселью.

— Как приняли фильм, Мэррей? — спросил Крейг.

— Как видите, — Слоун повел стаканом в сторону шумящих гостей. — В телячьем восторге.

— В таком духе вы и собираетесь о нем писать?

— Нет. Напишу, что он полон веселого, соленого американского юмора и что реакция публики вполне оправдала надежды продюсера. Идет на высшую премию. — Слоун старался держаться прямо, однако слегка покачивался, из чего Крейг мог заключить, что пил он прилежно. — Умолчу я и о том, что на деньги, потраченные сегодня на травку, можно было бы снять недорогой порнографический фильм. И вот еще о чем я не напишу: если бы не даровая выпивка, я бы ни на один фестиваль в жизни не поехал. А как у вас дела, мой друг? Могу я передать что-нибудь про вас по телексу?

— Нет, — сказал Крейг. — Вы Йена Уодли здесь не видели?

— Нет. Старый собутыльник. Когда его нет, вроде бы что-то не то. Слыхал я про его стычку с Мэрфи в ресторане. Теперь уполз, наверно, в какую-нибудь нору и лаз за собой закрыл.

— Кто вам наболтал? — резко спросил Крейг.

— Ветром занесло, — покачиваясь и ухмыляясь, ответил Слоун. — Мистраль нашептал.

— Вы ничего об этом не писали? — спросил Крейг.

— Я для светской хроники не пишу, — с достоинством сказал Слоун. — Хотя есть и такие, что пишут.

— А в светской хронике ничего не появлялось?

— Насколько я знаю, нет. Только я ее не читаю.

— Спасибо, Мэррей.

Крейг отошел от критика. Не за тем же он пришел, чтобы тратить время на Мэррея Слоуна. Он стал пробираться туда, где сидели Гейл и Хеннесси, и наткнулся на Корелли, итальянского актера, который сидел, сверкая улыбкой, на полу, будто мальчишка, вместе со своими непременными двумя спутницами. Крейг не мог вспомнить, те ли это девицы, которых он уже встречал, или не те. Корелли тоже курил сигарету и давал покурить поочередно своим подружкам. Одна из них затянулась и сказала: — Дивный марокканский рай! — Крейг споткнулся о вытянутую ногу Корелли, и тот, мило улыбнувшись, сказал:

— Присаживайтесь к нам, мистер Крейг. Ну, пожалуйста. У вас лицо simpatico.[32] Правда, у мистера Крейга лицо simpatico, девушки?

— Molto simpatico,[33] — подтвердила одна из девиц.

— Извините, — сказал Крейг, стараясь ни на кого не наступить. — Поздравляю, Хеннесси. Говорят, вы всех сегодня сразили.

Хеннесси приветливо улыбнулся, попробовал встать, но упал на диван.

— На сегодня я себя обессмертил. Становлюсь новым Сесилем Б. де Миллем. Неплохой вечер, а? Выпивка, травка, слава и поздравления дирекции.

— Привет, Гейл, — сказал Крейг.

— А, Малколм Харт собственной персоной, — сказала Гейл.

Крейг не мог сказать, пьяна она или одурманена.

— Что, что ты говоришь? — недовольно пробурчал Хеннесси. — Разве я приглашал еще кого-нибудь?

— Это наша с Гейл шутка.

— Молодчина девка, — сказал Хеннесси, похлопав Гейл по руке. — Поила меня весь вечер, пока на Лазурном берегу решалась моя судьба. Все спрашивала про мою прежнюю жизнь. Начиная со времен рабства. Боксер-любитель, шофер грузовика, дублер-акробат, вышибала в бильярдной, бармен, рекламный агент… Кем я еще был, дорогая?

— Автомехаником, рабочим на ферме…

— Вот, вот. — Хеннесси одарил ее улыбкой. — Всю мою подноготную знает. Законченная американская посредственность. Но я знаменит, и она собирается сделать меня еще знаменитее, верно, дорогая? — Он передал Гейл сигарету, и она, закрыв глаза, сделала большую затяжку.

«Нет, эта вечеринка не для меня», — подумал Крейг.

— Доброй ночи, — сказал он. Гейл открыла глаза и медленно выпустила сладковатый дым. — Я только хотел сказать вам, что завтра улетаю в Нью-Йорк.

Его разбудил телефонный звонок. У него было такое ощущение, будто он и не спал вовсе, а видел один из тех снов, когда человеку кажется, что он бодрствует, но ему очень хочется спать. Он пошарил рукой и взял трубку.

— Я стучала, стучала. — Это была Гейл. — И никакого результата. — Голос ее звучал так, словно он слышал его во сне.

— Который час?

— Три часа утра. Все в порядке. Я поднимаюсь к тебе.

— Ни в коем случае.

— Я плыву, плыву. И хочу тебя. Мне не терпится коснуться губ моей истинной любви.

— Ну и накурилась же ты, — сказал он.

Она хихикнула.

— Ага, так накурилась! И так хочу тебя! Отопри дверь.

— Иди к себе и ложись спать.

— У меня сигаретка есть. Чудесное марокканское курево. Оставь дверь открытой. Поплывем вместе в прекраснейший марокканский рай.

Он не знал, что делать. Сон окончательно прошел. Манящий нежный голос волновал, вкрадчиво пробирался по электрической цепи его нервов.

Гейл снова хихикнула.

— Ты поддаешься. Моя истинная любовь поддается. Еду наверх. — В трубке щелкнуло.

Он немного подумал, вспоминая их ласки. Молодая, девичья кожа. Мягкие беззастенчивые руки. В первый и в последний раз он узнает, что такое наркотики, хоть это и знают почти все. Что бы там с Гейл сейчас ни происходило, счастлива она, безусловно, была. Что он потеряет, если познает эту тайну и на час-два впадет в блаженное состояние? Через двадцать часов он будет уже на другом континенте. Он никогда больше ее не увидит. Завтра у него начнется новая, упорядоченная жизнь. Осталась одна только ночь, чтобы вкусить наслаждений хаоса. Он знал, что, если даже не откроет дверь, ночь для него все равно потеряна. Он встал с постели и отпер дверь. Потом лег поверх простынь и стал ждать.

Он слышал, как дверь открылась и снова закрылась, слышал, как она вошла в спальню.

— Шш… моя истинная любовь, — прошептала она.

Он лежал не шевелясь, слушая, как она раздевается в темноте, увидел на секунду ее лицо, когда в руке ее вспыхнула спичка. Она подошла к кровати и, не касаясь его, подложила под спину подушку и села рядом с ним по-турецки. По мере того как она раздувала «чудесное марокканское курево», светящаяся точка в ее руке становилась все больше. Она протянула ему сигарету.

— Задержи в себе дым подольше, — сказала она дремотным, далеким голосом.

Он уже более десяти лет назад в один день бросил курить, но затягиваться еще не разучился.

— Чудесно, — прошептала она. — Чудный мой мальчик.

— Как зовут твою мать? — спросил он. Надо было задать этот вопрос сразу, пока курево не подействовало. Но уже первая затяжка начала сказываться.

— На пяти саженях глубины моя мать.[34] — Она потянулась за сигаретой, тронула его за руку. Ему показалось, будто тело его ненароком подхватил мягкий теплый ветерок. Слишком поздно задавать вопросы.

Так, передавая друг другу сигарету, они выкурили ее. Комната наполнилась дымом. За окнами шумело море, ритмично, успокаивающе, словно кафедральный орган. Она легла рядом с ним, коснулась его рукой. Они предались любви, забыв о времени, обо всем вокруг. В ней воплотились все девушки, все женщины этого южного берега — похотливая толстуха с раскинутыми ногами, ничком лежавшая под солнцем, и молодая белокурая мать у плавательного бассейна, и все девушки Корелли, золотистые и теплые, как свежевыпеченные булочки, и белогрудая Натали Сорель с ее танцующей походкой, и Констанс, произносящая по буквам «Мейраг».

Потом они не спали. И ни о чем не говорили. Лежали в каком-то бесконечном, упоительном трансе. Но как только сквозь ставни проникли первые лучи рассвета, Гейл встрепенулась.

— Мне надо идти. — Голос ее звучал почти нормально. Если бы ему сейчас пришлось заговорить, то его голос донесся бы откуда-то издалека. Ему было все равно, уходит она или остается. Сквозь туман он видел ее платье. Ее вечернее платье.

Она наклонилась к нему и поцеловала.

— Спи. Спи, моя истинная любовь.

И она ушла. Он знал, что должен задать ей вопрос, но забыл какой.

16

Он почти уже кончил укладываться. Он путешествовал налегке, поэтому, куда бы он ни ехал, мог собраться за четверть часа. Он заказал разговор с Парижем, но телефонистка сказала, что все линии заняты. Он попросил ее все же попробовать пробиться.

Когда телефон зазвонил, он с неохотой взял трубку. Не очень-то приятно объяснять Констанс, что он не будет обедать с ней в понедельник. Но на проводе оказалась не Констанс. Это был Бейард Пэтти, он говорил таким голосом, словно кто-то сдавил ему горло:

— Я в холле, мистер Крейг. Мне надо вас увидеть.

— Я укладываюсь, и к тому же…

— Говорю вам, мне надо вас увидеть, — задыхался Пэтти. — У меня вести от Энн.

— Поднимайся ко мне, — сказал Крейг и назвал ему номер своего «люкса».

Когда Пэтти вошел в комнату, вид у него был дикий — волосы и борода всклокочены, глаза воспалены, точно он не спал несколько суток.

— Ваша дочь, — сказал он тоном обвинителя, — знаете, что она сделала? Удрала с этим жирным старым пьяницей — писателем Йеном Уодли.

— Подожди, — сказал Крейг и сел. Это была автоматическая реакция в попытке собраться с мыслями, соблюсти хотя бы видимость приличий. — Не может быть. Это невозможно.

— Вы говорите «невозможно». — Пэтти стоял прямо перед ним и судорожно размахивал руками. — Вы же не разговаривали с ней.

— Откуда она звонила?

— Я спросил. Она не сказала. Только сказала, что она со мной порывает, что я должен забыть про нее — она теперь с другим. С этим жирным старым пьяницей…

— Минутку. — Крейг встал и подошел к телефону.

— Кому вы звоните?

Крейг попросил телефонистку набрать номер гостиницы Уодли.

— Успокойся, Бейард, — сказал он, дожидаясь, когда его соединят.

— Вы говорите «успокойся». Вы ее отец. Вы спокойны? — Пэтти подошел и встал рядом с Крейгом, словно не доверяя ему и желая собственными ушами услышать все, что скажут по телефону.

Когда телефонистка в гостинице Уодли ответила, Крейг сказал:

— Monsieur Wadleigh, s'il vous plait.[35]

— Monsieur Wadleigh n'est pa là,[36] — сказала телефонистка.

— Что она говорит? — громко спросил Пэтти.

Крейг жестом велел ему замолчать.

— Vous êtes sûre, madame.[37]

— Oui, oui, — нетерпеливо ответила телефонистка, — il est parti.[38]

— Parti ou sorti, madame.[39]

— Parti, parti! — Телефонистка повысила голос. — Il est parti hier matin.[40]

— A-t-il laissé une adresse?[41]

— Non, monsieur, non! Rien! Rien![42] — Женщина уже кричала. Фестиваль начинал сказываться на нервах гостиничных телефонисток. Связь прервалась.

— Ну, что вы узнали? — требовательно спросил Пэтти.

Крейг тяжело вздохнул.

— Уодли вчера утром расплатился и съехал. Нового адреса не оставил. Вот тебе урок французского языка.

— Что же вы теперь собираетесь делать? — спросил Пэтти. Вид у него был такой, точно он сейчас кого-то ударит. «Наверное, меня», — подумал Крейг.

— Собираюсь уложить вещи, — сказал он. — Уплатить по счету, поехать в аэропорт и улететь в Нью-Йорк.

— И не собираетесь искать ее? — с изумлением спросил Пэтти.

— Нет.

— Да что же вы за отец?!

— Отец как отец. Видимо, в наши дни таким и надо быть.

— Будь я ее отцом, я бы разыскал этого мерзавца и задушил собственными руками.

— Значит, у нас с тобой разные понятия о родительском долге, Бейард.

— Это же ваша вина, мистер Крейг, — с горечью сказал Пэтти. — Вы испортили ее. Своим образом жизни. Бросаетесь деньгами, словно они на деревьях растут. За девчонками бегаете, думаете, я не знаю об этой цыпочке — Гейл Маккиннон…

— Ну хватит, Бейард. Конечно, сам я не могу тебя отсюда вышвырнуть, но это может сделать полиция. А даже маленький французский полицейский может причинить большому молодому американцу много неприятностей.

— Не надо мне угрожать, мистер Крейг, я ухожу. Об этом не беспокойтесь. Вы мне противны. И вы и ваша дочь. — Он двинулся было к выходу, но остановился. — Только один вопрос: вам приятно, что она сбежала с этой старой развалиной?

— Нет, — ответил Крейг. — Неприятно. Очень неприятно. — Он счел излишним напоминать Пэтти, что Йен Уодли значительно моложе Джесса Крейга. — И мне жаль тебя, Бейард. Честное слово. Я думаю, тебе лучше всего последовать совету Энн и забыть ее.

— Забыть ее! — Пэтти горестно покачал головой. — Легко сказать, забыть ее. Нет, мистер Крейг, этого я не смогу. Я же себя знаю. Не смогу — и все тут. Не знаю, смогу ли жить без нее, не то что забыть. — Лицо его исказилось, из груди вырвалось громкое рыдание. — Как вам это нравится, — пристыжено проговорил он, — я плачу. — Он резко повернулся и выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Крейг устало провел рукой по глазам. Во время бритья он присмотрелся к своему лицу и понял, что выглядит сегодня не лучше, чем Пэтти.

— Сукин сын, — громко сказал он. — Несчастный сукин сын. — Слова эти относились не к Бейарду Пэтти.

Он пошел в спальню и уложил последние вещи.

При регистрации в аэропорту служащий сказал ему, что его самолет вылетает с часовым опозданием. Сказал он это любезным тоном, словно подарок преподносил. Подарил лишних шестьдесят минут французской цивилизации. Крейг подошел к соседнему окошечку и послал Констанс телеграмму с извинениями. И только начал составлять телеграмму своей секретарше в Нью-Йорке, чтобы она встретила его в аэропорту Кеннеди и забронировала номер в гостинице, как услышал голос Гейл:

— Доброе утро.

Он обернулся. Она стояла рядом. На ней были тенниска и белые джинсы. Лицо скрывали чрезмерно большие темно-зеленые очки — такие были на ней в первое утро, она выбросила их потом в окно машины, когда они возвращались из Антиба. Наверно, она закупила их целую партию.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Провожаю одного друга. — Она улыбнулась, сняла очки и стала небрежно вертеть их в руке. Лицо у нее было свежее, взгляд ясный. Словно только что выкупалась в море. Отличная реклама достоинств марихуаны. — Портье сказал мне, когда вылетает самолет. Времени у тебя осталось немного.

— Портье ошибся. Самолет опаздывает на час, — сказал Крейг.

— Драгоценный час. — В ее тоне звучала ирония. — Добрая старая «Эр-Франс». Всегда оставляет время для прощания. Выпьем?

— Если хочешь, — сказал он. Отъезд оказался не таким легким, как он предполагал. Он поборол в себе желание пойти к столу регистрации пассажиров, попросить обратно багаж и сказать служащему, что раздумал лететь. Но он сдал телеграмму в Нью-Йорк, расплатился и, держа кожаную папку с «Тремя горизонтами» и перекинув через руку плащ, направился к лестнице, ведущей в бар. Появление Гейл его не радовало. После сцены с Пэтти встреча с ней только портила впечатление от ночи, проведенной вместе. Он шел быстро, но Гейл легко за ним поспевала.

— Ты странно выглядишь, — сказала Гейл.

— У меня была необычная ночь.

— Я не о том. Я еще ни разу не видела тебя в шляпе.

— Я надеваю ее, только когда путешествую, — сказал он. — Так уж получается, что всюду, где бы я ни выходил из самолета, идет дождь.

— Не нравится мне эта шляпа. Добавляет к твоему портрету другие штрихи. Обескураживающие. Делает тебя похожим на всех остальных.

Он остановился.

— Я думал, мы уже попрощались ночью. Сегодняшнее прощание вряд ли будет приятнее.

— Согласна, — спокойно сказала она. — Обычно я не люблю торчать с отъезжающими в залах ожидания и на платформах. Все равно что тянуть и без того растянутую старую резину. Но сейчас особый случай. Ты не находишь?

— Нахожу. — Они двинулись дальше.

Они поднялись на террасу с видом на летное поле и сели за столик. Он заказал бутылку шампанского. Всего несколько дней назад на этой террасе он ждал прибытия дочери. И дождался. Вспомнил книгу «Воспитание чувств», выпавшую из ее брезентовой сумки. Вспомнил, как его раздосадовала ее непривлекательная одежда. Он вздохнул, Гейл, сидевшая напротив него, не спросила, почему он вздохнул.

Когда официант принес шампанское, Гейл сказала:

— Это поможет нам скоротать час.

— Я думал, ты днем не пьешь, — сказал он.

— А мне кажется, что сейчас совсем темно.

Они молча пили, глядя на голубое море, простиравшееся за бетонированным полем. Двухмачтовая яхта, кренясь от ветра и разрезая носом встречную волну, неслась на всех парусах в сторону Италии.

— Страна курортов и развлечений, — сказала Гейл. — Уплывем куда-нибудь вместе?

— Как-нибудь в другой раз, — сказал он.

Она кивнула.

— В другой раз…

— Пока я не улетел… — Он налил себе еще шампанского. — Ты должна ответить мне на один вопрос. Что это за история с твоей матерью?

— Ах, с моей матерью? Что ж, ты имеешь право спросить. Моя мать — женщина разносторонних интересов. — Гейл рассеянно вертела в руке бокал и смотрела не мигая на белые паруса, видневшиеся за посадочной полосой. — Немного училась в художественной школе, увлекалась керамикой, была режиссером в одной маленькой труппе, целый год занималась русским языком, полгода жила с югославским танцовщиком. Кем она совсем не интересовалась — это моим отцом. Она говорила ему, что у него торгашеская душа. Не знаю, что она имела в виду. И еще, как потом выяснилось, она не интересовалась мной.

— Таких женщин я встречал сотни — сказал Крейг. — Но ко мне-то какое она имела отношение? Я в югославском балете никогда не танцевал.

— Можно мне еще шампанского? — Гейл пододвинула ему бокал. Он его наполнил. Мускулы на ее шее почти не дрогнули, когда она сделала глоток. Он вспомнил, как целовал ее шею.

— Когда-то она у тебя работала. Давно это было. Насколько я знаю свою мать, ты с ней спал.

— Даже если и спал, — сердито сказал он, — нечего намекать на кровосмешение.

— О, ни о чем таком я не думала, — спокойно сказала Гейл. — Для меня это была всего лишь шутка. Я пошутила сама с собой. Не бойся, милый, я не твоя дочь.

— Я и мысли такой не допускал, — сказал он. Внизу группа механиков зловеще возилась с шасси самолета, на котором ему предстояло лететь в Нью-Йорк. Нет, он, наверно, никогда не покинет землю Франции. Он умрет на ней. Гейл сидела напротив него в ленивой, раздражающе непринужденной позе. — Ну хорошо. Как ее звали и когда она у меня работала?

— Звали ее Глория. Глория Талбот. Говорит это тебе что-нибудь?

Он напряг память и покачал головой.

— Нет.

— Неудивительно. Она работала у тебя не более двух месяцев. Когда шел твой первый спектакль. В то время она только что кончила колледж, околачивалась возле театра, вот и поступила в твою контору наклеивать в альбомы газетные вырезки, подбирать рецензии и рекламные статьи о тебе и об участниках спектакля.

— Господи, Гейл! С тех пор я принял и уволил не меньше пятисот женщин.

— Ну разумеется, — спокойно сказала она. — Но ты, очевидно, производил на дорогих мамуль особо сильное впечатление. Она продолжала заниматься этим благочестивым делом и после ухода от тебя. Не думаю, чтобы среди этих пятисот женщин была еще хоть одна, которая и после замужества собирала каждое слово, написанное о тебе, и каждую твою фотографию, напечатанную в период с сорок шестого по шестьдесят четвертый год. «Джесс Крейг выпускает в этом сезоне новую пьесу Эдварда Бреннера… Джесс Крейг подписал контракт с „Метро Голдуин Майер“ на выпуск картины. Джесс Крейг завтра женится… На снимке: Джесс Крейг с женой перед отъездом в Европу… Джесс Крейг…»

— Довольно, — прервал ее Крейг. — Все ясно. — Он с удивлением покачал головой. — Зачем она это делала?

— Мне так и не довелось спросить ее. Возможно, она и сама не могла разобраться в своих привязанностях. А вырезки попались мне на глаза после того, как она сбежала. Тогда мне было шестнадцать лет. Сбежала она с каким-то археологом. Я получала открытки из Турции, Мексики и других стран. Двадцать два альбома в кожаных переплетах. На чердаке. Отец уехал всего на два дня, так что ей надо было действовать быстро. Я разбирала на чердаке всякий хлам — отец не захотел больше жить в этом доме, и мы переезжали — и наткнулась на эти альбомы. Немало счастливых часов провела я, изучая историю Джесса Крейга. — Гейл криво усмехнулась.

— Вот откуда у тебя столько сведений обо мне.

— Да. Хочешь знать, как ты провел лето пятьдесят первого года? Хочешь знать, что написала о тебе «Нью-Йорк тайме» одиннадцатого декабря пятьдесят девятого года? Спроси у меня. Я тебе скажу.

— Лучше не надо. И после всего этого ты считала само собой разумеющимся, что у меня с твоей матерью был роман?

— Если бы ты знал мою мать, то не удивился бы, что я так считала. Особенно если учесть, что тогда я была шестнадцатилетней девочкой с романтическими наклонностями и сидела на чердаке, а моя мать только что сбежала с археологом в пустыню. Если хочешь вспомнить, какая она была, я пришлю тебе ее фотографию. Говорят, я очень похожа на нее — она была такой же в моем возрасте.

— Не надо мне никаких фотографий, — сказал Крейг. — Не знаю, каким тебе представляется мой образ жизни в молодые годы…

— Завидным. На снимках я видела выражение твоего лица.

— Возможно. Но если чему и следовало тогда завидовать, так это моей любви к женщине, на которой я впоследствии женился, полагая, что и она меня любит. Ни на кого другого я в то время не смотрел. И какое бы мнение у тебя ни сложилось обо мне за эту неделю, я никогда не отличался неразборчивостью в связях и, уж конечно, помню имена всех женщин, с которыми когда-либо…

— А мое имя ты тоже будешь помнить через двадцать лет? — с улыбкой спросила Гейл.

— Обещаю.

— Отлично. Теперь ты знаешь, почему мне так хотелось встретиться с тобой, когда я узнала, что ты в Канне. Я ведь выросла вместе с тобой. В определенном смысле.

— В определенном смысле.

— Так что для меня это была волнующая встреча. Ты стал частью моей семьи. Тоже в определенном смысле. — Она взяла бутылку и налила себе шампанского. — Даже если ты и не прикоснулся ни разу к моей матери и не знал ее имени, все равно ты оказал на нее какое-то роковое влияние. Твоя жизнь явно восхищала ее. И так же явно не удовлетворяла собственная жизнь. Причем одно как-то глупо связано с другим. В сущности, ты не можешь винить меня за то, что я начала думать о тебе с неприязнью. И любопытством. В конце концов я поняла, что должна с тобой встретиться. Найти способ. Учти, что мне тогда было шестнадцать лет.

— Но сейчас-то уже не шестнадцать.

— Сейчас не шестнадцать. Скажу тебе правду: я чувствовала себя оскорбленной. Ты был слишком удачлив. Все у тебя слишком счастливо складывалось. Ты всегда оказывался там, где нужно. Тебя всегда окружали нужные люди. Ты купался в славе. Никогда не допускал неверных высказываний. Если судить по твоим фотографиям, с возрастом ты даже не полнел…

— Так это же — газетная реклама, черт побери! — Крейг нетерпеливо махнул рукой. — Какое это имеет отношение к реальности?

— Но ведь ничего другого я о тебе не знала, пока не вошла к тебе в номер. Все, что с тобой связано, было таким разительным контрастом моей глупой матери, ее керамике, ее югославу, моему отцу и его пропыленной филадельфийской конторе, где он с трудом зарабатывал на жалкую жизнь. Во-первых, мне хотелось посмотреть, какой ты на самом деле. Во-вторых, причинить тебе как можно больше зла. Кое в чем я преуспела, не правда ли?

— Да, преуспела. А теперь…

В эту минуту раздался серебряный перезвон, призывающий к вниманию, и женский голос объявил по радио, что пассажиров, вылетающих рейсом Ницца-Нью-Йорк, просят немедленно пройти на посадку. Механики, хлопотавшие у самолета, таинственно исчезли. Гейл прикоснулась пальцами к его руке.

— А теперь, по-моему, тебе пора идти вниз и садиться в самолет.

Он расплатился, и они, пройдя мимо бара, спустились по лестнице в главный зал. Не доходя до паспортного контроля, он остановился и спросил:

— Увидимся мы еще когда-нибудь?

— Если приедешь в Лондон. Разумеется, это будет не просто.

Он кивнул.

— Разумеется. — Он попытался улыбнуться. — Когда будешь писать матери, передай от меня привет.

— Хорошо. — Она порылась в сумке и вынула толстый конверт. — Это тебе. Портье передал, когда я сказала, что еду тебя провожать. Пришло уже после твоего отъезда.

Он взял конверт и узнал почерк Энн. Проштемпелеван в Ницце. Засовывая письмо в карман, он посмотрел на Гейл.

— Ты знала про Энн?

— Да. Мы долго с ней беседовали.

— Пробовала отговорить ее?

— Нет.

— Почему же нет, черт побери?

— Вряд ли я была бы в состоянии разубедить ее.

— Вероятно, ты права. — Он взял ее за плечи, притянул к себе и быстро поцеловал. — Прощай.

— Прощай, моя истинная любовь, — сказала она.

Он посмотрел ей вслед. Она шла к выходу смелым, широким шагом, сумка ее раскачивалась на плече, блестящие длинные волосы струились по плечам — все мужчины, мимо которых она проходила, оборачивались и провожали ее взглядом. Она достала из сумки очки и, подойдя к дверям, надела их. Он почувствовал себя разбитым и постаревшим. Когда он проходил через паспортный контроль, по радио объявили, что самолет готов к вылету. Он нащупал в кармане пиджака толстый конверт с письмом Энн. Будет что читать над Атлантикой.

В первом классе, кроме него летели только изысканно одетый высокий африканец с обрядовыми шрамами на лице и его миловидная полногрудая жена в пестрых, ярких шелках. Крейгу всегда было совестно платить такие деньги за первый класс, но он всегда их платил. Африканец и его жена говорили на непонятном языке. Он надеялся, что они не владеют ни английским, ни французским. До приезда в Нью-Йорк ему не хотелось ни с кем разговаривать. Африканец вежливо ему улыбнулся. Крейг тоже скривил губы, изобразив подобие улыбки, и отвернулся к окну. Не так уж маловероятно, подумал он, что лет через двадцать они снова встретятся — возможно, в момент решающей конфронтации рас, — и этот человек (или его сын или дочь) скажет: «А я тебя помню. Ты — тот белый пассажир, который не ответил на дружескую улыбку в самолете, вылетавшем из Ниццы. Ты расист, колонизатор, и я приговариваю тебя к смерти».

Ты — беспомощная песчинка в случайных, непредвиденных поворотах истории своей жизни. Сам того не замечая, ты оказался в прошлом на пути многих людей. Необдуманно подшутил над человеком, с которым не был даже знаком: не считаясь с тем, что он существует, ты пригласил в ресторан его возлюбленную, и теперь этот человек делает все, что в его силах, чтобы навредить тебе. Глупая помешавшаяся на театре девица забрела однажды к тебе в контору, твоя секретарша дала ей работу — в то время ты был еще молодым человеком, — и она месяца два скромно трудилась, никому не ведомая и никем не замечаемая. А спустя двадцать с лишним лет ты был наказан (или вознагражден?) за поступки, совершенные (или не совершенные) в молодости. Ничто не проходит даром, ничто не забывается. Человек, создавший первый компьютер с его неумолимой памятью, оперировал всего лишь системой проводов и электрических импульсов. Люди, не замеченные тобой, наблюдают за твоей деятельностью и фиксируют ее на своих собственных перфокартах. Хорошо ли, плохо ли, но информация о тебе уже собрана и хранится для последующего использования. И никуда от этого не денешься. Это происходит каждый день, каждый час. Что скажет о нем Сидней Грин в своей квартире с неоплаченной boiserie в Шестнадцатом округе Парижа? Что Дэвид Тейчмен попросит перед смертью передать Джессу Крейгу? Как будет вспоминать о нем в техасских особняках Натали Сорель? Как отреагирует на его имя дочь Гейл Маккиннон, когда ей будет двадцать лет?

Он с надеждой взглянул на высокого африканца, сидевшего через проход, но тот смотрел в другую сторону. Заработали двигатели, их дьявольский рев надежно приглушала звуконепроницаемая обшивка. Еще до того, как самолет начал выруливать на взлетную полосу, Крейг принял две таблетки снотворного. Если он разобьется, то разобьется без волнений.

Он дождался обеда и лишь после этого принялся за письмо Энн. Он знал, что письмо это не прибавит ему аппетита.

Письмо было без даты и без обратного адреса. Начиналось оно словами: «Дорогой папа».

Дорогой папа надел очки. Почерк у Энн и вообще-то неразборчивый, а тут — просто невозможный. Можно было подумать, что она писала на ходу, сбегая с крутого холма:

«Дорогой папа!

Я трусиха. Я знала, что ты не одобришь, станешь спорить, переубеждать меня, и я боялась, что в конце концов переубедишь, поэтому и пошла по пути трусов. Но ты прости меня. Люби меня и прости. Я с Йеном. Я долго об этом думала…»

«Долго! — усмехнулся Крейг. — Три дня? Пять? Впрочем, когда тебе двадцать лет, то пять дней — срок, очевидно, достаточный, чтобы решить, как испортить себе жизнь. Не помню, как это было со мной».

«Не стану вдаваться в подробности, — продолжала она. — Скажу только, что в тот вечер в ресторане, когда м-р Мэрфи так ужасно обошелся с Йеном, я испытала такое чувство, какого еще не испытывала ни разу в жизни. Назови это любовью. Мне все равно, как это называется, но я это почувствовала. Не думай, что тут дело в поклонении писателю, книгами которого я восхищаюсь. И это не детское увлечение. Что бы ты ни думал, я из детского возраста уже вышла. И я не ищу себе другого отца, хотя уверена, что ты так и сказал бы, если бы я осталась поговорить с тобой. У меня уже есть отличный отец. К тому же Йену всего сорок лет — посмотри на себя и на Гейл Маккиннон».

«И поделом мне, — подумал Крейг. — Получил сполна». Он попросил у стюардессы виски с содовой. Такие письма без спиртного читать нельзя. Он посмотрел в окно. Долина Роны была скрыта облаками. Облака такие плотные, что, кажется, можно выпрыгнуть из самолета и поплыть по ним. Стюардесса принесла виски, он отхлебнул и снова углубился в чтение:

«Не думай, что я против твоего романа с Гейл. Я целиком — за. После всего, что ты пережил с мамой, я не стала бы упрекать тебя, даже если бы ты сошелся с какой-нибудь бородатой леди из цирка. А Гейл — господи! — да это такой человек, лучше я в жизни не встречала. Более того, она мне сказала, что влюблена в тебя. Я ей, конечно, ответила, что в тебя все влюблены. И это — почти правда. Как ты поступишь с той дамой в Париже — дело твое. Так же как Йен — дело мое.

Я знаю, знаю, что ты скажешь. Он слишком стар для меня, он пьяница, он беден, вышел из моды, не самый красивый в мире мужчина и был трижды женат».

Крейг грустно улыбнулся. Точный портрет человека, в которого влюблена его дочь.

«Все это я приняла во внимание, — продолжала Энн. — У меня с ним был долгий серьезный разговор».

«Как это она успела?» — с удивлением подумал Крейг. В ту ночь, когда он увидел, как она выходила из отеля на пляж? После того как встала с постели, представив «убедительное доказательство» Бейарду Пэтти? Он почувствовал боль в затылке. Надо принять аспирин.

«Перед тем как согласиться уйти к нему, — читал он дальше, так и не приняв аспирина, — я поставила свои условия. Я молодая, но я не идиотка. Я взяла с него обещание, что он бросит пить, во-первых, и, во-вторых, вернется в Америку… Оба обещания он намерен выполнить. Ему нужна такая женщина, как я. Ему нужна я. Нужно, чтобы его уважали. Он гордый человек, и жить так, что все над тобой насмехаются и ты сам насмехаешься над собой, дальше нельзя. Сколько может выдержать человек за свою жизнь таких сцен, как та, что произошла в ресторане?»

«Бедная моя девочка, — подумал Крейг. — Сколько было до тебя женщин, которые погубили себя, вообразив вот так же, что они — и только они — могут спасти писателя, музыканта, художника. Вот оно, страшное воздействие искусства на воображение женщины».

«Ты — совсем другое дело, — писала Энн. Ты не нуждаешься ни в чьем уважительном отношении. Ты в двадцать раз сильнее Йена, и я прошу тебя быть к нему снисходительным. Зная тебя, я уверена, что в конце концов ты проявишь к нему снисхождение.

В сущности, секс — это жутко запутанное дело. Ты-то знаешь лучше кого бы то ни было».

Крейг, прочитав эти слова, кивнул. Но одно дело — изрекать подобные истины в сорок восемь лет и другое — в двадцать.

«Я знаю, что скверно обошлась с беднягой Бейардом. Должно быть, он уже разыскал тебя и рыдает у тебя на плече. Но там были чисто плотские отношения…»

Крейга покоробило от этих слов. Плотские отношения. Странно, что Энн так выразилась. Уж не помогал ли ей Уодли писать это письмо?

«А одной плоти мало, — разбирал он торопливые каракули. — Если ты уже разговаривал с Бейардом, то, наверно, убедился, что он невозможный человек. Я же не звала его в Канн. Если бы я вышла за него замуж, как он упрашивал (он так настаивал, что я готова была взвыть), то в конце концов превратилась бы в его жертву. А я не хочу быть ничьей жертвой».

«Когда-нибудь, — подумал Крейг, — я составлю для нее перечень: тысяча легчайших способов стать жертвой».

«Не сердись на бедного Йена за то, что мы вот так скрылись. Он хотел дождаться тебя и сообщить о нашем решении, и мне стоило огромного труда уговорить его не делать этого. Не ради него, а ради меня. Сейчас он словно одурманенный. Говорит, что от счастья. Он считает меня какой-то особенной и говорит, что полюбил меня в первый же день на пляже. Говорит, что я абсолютно не такая, как другие женщины, которых он знал. И говорит, что даже не мечтал, что я когда-нибудь взгляну на него. Уже два дня, как он не притрагивается в спиртному. Даже когда мы были еще в Канне. Говорит, что для него это — мировой рекорд. Я прочла часть книги, которую он пишет, она замечательная, и если он не начнет пить, то это будет лучшее из всего, что он до сих пор написал. Я убеждена. О деньгах не беспокойся. Я поступлю работать, да еще ведь есть проценты с денег, которые лежат в банке, так что проживем, пока он не закончит книгу».

Крейг застонал. Африканец с обрядовыми шрамами вежливо взглянул на него. Крейг улыбнулся, давая понять, что нет причин для беспокойства.

«Извини, что огорчаю тебя, — продолжала Энн, — но я уверена, что потом ты и сам будешь рад за меня. Я за себя рада. А у тебя есть Гейл. Хотя с Гейл все сложнее, чем ты думаешь».

«Не я, а ты думаешь». Крейг еле сдержался, чтобы не ответить письму вслух.

«Она поведала мне длинную историю своей матери, но у меня нет времени рассказывать. Тем более что она сама собирается все тебе объяснить. Как бы там ни было, я уверена, что тут для тебя нет ничего компрометирующего. Я действительно уверена, папа. Хотя Йен со мной рядом, я до сих пор ужасно трушу и не решаюсь сказать тебе, куда мы едем. Страшусь даже мысли о встрече с тобой и о том, что ты начнешь осуждать меня в своей обычной рассудочной и суровой манере. Но как только мы устроимся в Штатах, я дам тебе знать, и тогда ты сможешь навестить нас и своими глазами увидеть, что у нас все в порядке. Пожалуйста, папа, люби меня так же, как я люблю тебя.

Энн.

Р. S. Йен шлет тебе сердечный привет».

Сердечный привет. Чтобы не тревожить африканскую чету, Крейг сдержал стон. Он аккуратно сложил письмо и сунул в карман. Пожалуй, стоит перечитать его.

Он представил себе Йена Уодли в постели с Энн.

— Мисс, — обратился он к проходившей мимо стюардессе, — у вас есть аспирин?

17

Белинда Коэн, секретарша, ждала его у выхода из таможни. Он заметил, что за то время, пока они не виделись, она не утратила склонности к пестрой, кричащей одежде. Она прослужила у него двадцать три года, но ему казалось, что с годами она ничуть не меняется. Он поцеловал ее в щеку. По-видимому, она была довольна его приездом. Он чувствовал себя виноватым, потому что не ответил на два ее последних письма. Да и можно ли не чувствовать себя виноватым, встречаясь с женщиной, отдавшей работе у тебя двадцать три года своей жизни?

— Я заказала лимузин, он нас там дожидается, — сказала Белинда. Ей было лучше, чем кому-либо, известно, что ее хозяин давно уже не получает тех доходов, какие получал когда-то, но она была бы поражена, если бы он сказал, что может доехать и в такси. Когда дело касалось их престижа, она становилась болезненно чувствительной. Она поднимала по телефону скандалы, если узнавала, что рукописи, присылаемые в контору агентом-посредником, уже успели побывать в другом месте.

День был сырой и душный. Пока машина добиралась до них, заморосил дождь. Хмурясь, Крейг поправил на голове шляпу. Голоса пассажиров, заполнявших частные машины и такси, казались ему грубыми и раздраженными. Заплакал чей-то ребенок, и это действовало на нервы. Он чувствовал себя усталым, аспирин не принес ему облегчения.

Белинда тревожно и внимательно всмотрелась в его лицо.

— У вас нездоровый вид, Джесс. — Когда она поступала к нему на работу, он был еще молодым и не решился потребовать, чтобы она звала его «мистер Крейг». — Я подумала, вы хоть загорите там.

— Я же не на пляже валяться ездил в Канн, — сказал он. Подкатил лимузин, и Крейг с облегчением уселся на заднем сиденье. Он еле выстоял эти минуты. Пот лил с него ручьями, и он вытер лицо носовым платком. — Здесь давно такая жара? — спросил он.

— Да не так уж и жарко, — сказала Белинда. — Скажите ради бога, почему вы велели поместить вас в «Манхэттене»? Это же на Восьмой авеню! — Обычно он останавливался в тихой дорогой гостинице в Восточной части города и понимал, что в представлении Белинды перемена адреса означает унизительное стремление экономить деньги.

— Я полагал, что там будет удобнее, — сказал он. — Ближе к конторе.

— Вы не представляете, что теперь творится на Восьмой авеню, — сказала Белинда. — Того и гляди ограбят у самого подъезда.

Она говорила резко, напористо. Она всегда так говорила, и одно время он хотел было намекнуть ей, что она могла бы взять несколько уроков, как вести вежливый разговор, да так и не решился. А теперь, конечно, уже поздно. Он не сказал ей, что мысль остановиться в «Манхэттене» пришла ему в голову в последнюю минуту, когда он писал ей телеграмму в аэропорту Ниццы. «Манхэттен» — шумный, многолюдный отель, и при иных обстоятельствах Крейг предпочел бы в нем не останавливаться. Но он вспомнил, что жил в нем, когда готовил к постановке первую пьесу Эдварда Бреннера, с Эдвардом Бреннером. Теперь Бреннер уже не напишет пьесу. Тогда этот отель назывался «Линкольн» — президентов везде не очень-то высоко ценят. Но в отеле «Линкольн» ему везло. Жаль, что он забыл, в каком номере жил тогда. Но Белинде ничего этого говорить нельзя, слишком она трезвая женщина, чтобы поощрять предрассудки своего хозяина.

— Очень уж поздно вы меня предупредили, — обиженно сказала она. — Вашу телеграмму я получила всего три часа назад.

— Случилось одно непредвиденное событие, — сказал он. — Извините.

— И тем не менее… — Она великодушно улыбнулась, нее были острые, маленькие, как у щенка, зубки. — Тем не менее я рада, что вы вернулись В конторе у нас как в морге. От скуки я просто с ума сходила. Даже пристрастилась к рому, постоянно держу на столе бутылку. Днем, чтобы совсем не спятить, пропускаю рюмочку. Уж не станете ли вы уверять меня в том, что наконец-то соизволили взяться за работу?

— В общем — да.

— Аллилуйя! Как это — «в общем»?

— Брюс Томас хочет ставить фильм по сценарию которым я владею.

— Брюс Томас? — Она была явно удивлена. — О-ля-ля! — Крейг заметил, что в этом году имя Брюса Томаса все произносят с какой-то особой интонацией. Он почувствовал не то радость, не то ревность. — А что это за сценарий? — подозрительно спросила Белинда. Ни одного сценария я вам за последние три месяца не высылала.

— В Европе отыскал. Короче говоря, я его сам написал.

— Давно бы так. Это лучше, чем возиться с той ерундой, что нам присылают И вы ничего мне об этом не написали. — Белинда была задета. — Могли бы прислать мне экземпляр.

— Простите. — Крейг погладил ее руку.

— У вас ледяная рука, — сказала она. — Вы здоровы?

— Конечно, — коротко ответил он.

— Когда мы начнем?

— Это я выясню после того, как увижусь с Томасом. Еще контракт не подписан. — Он посмотрел в окно машины на густые облака, написавшие над плоской равниной. — Ах да, я хотел вас спросить. Помните вы женщину по имени Глория Талбот? Кажется, она у нас работала.

— В самом начале, месяца два, — ответила Белинда. Она всегда все помнила. Совершенно никчемная особа.

— Она была хорошенькая?

— Полагаю, мужчины считали ее хорошенькой. Господи, да с тех пор прошло уже почти двадцать пять лет! Почему вы про нее вспомнили?

— Она мне привет передала. Через общего знакомого.

— Наверное, она уже сменила пяток мужей. — Белинда поджала губы. — Я ее сразу же раскусила. Чего она от вас хочет?

— Понятия не имею. Может быть, просто хотела напомнить о себе… — Ему почему-то трудно стало говорить. — Если не возражаете, Белинда, я немного вздремну. Вконец измотался.

— Много путешествуете, — сказала она. — А вы ведь уже не мальчик.

— Пожалуй, вы правы. — Он закрыл глаза и откинул голову на подушки сиденья.

Номер ему дали на двадцать шестом этаже. На улице был туман, по стеклам барабанил дождь. За окном он увидел башни небоскребов — поблескивание стекол, ярусы тусклых огней в серой предвечерней мгле. Комната чистая, гигиеничная и безликая, обставленная не во вкусе русской аристократии. С Гудзона доносились гудки. Ничто не напоминало ему о счастливых временах, когда ставили пьесу Бреннера. Надо бы узнать, где похоронен Бреннер, и положить на могилу цветы.

Распаковка чемодана оказалась трудным делом. Летний костюм, в котором он прилетел из Канна, здесь, в дождливом городе, выглядел нелепо. Ему надо было позвонить многим людям, но он решил все звонки отложить до завтра. Все, кроме одного. Брюсу Томасу надо позвонить сейчас же, он ждет звонка.

Он назвал телефонистке номер. После усталых, визгливых голосов standardistes[43] Канна живой, бодрый голос американской телефонистки радовал слух. Томас, подошедший к телефону, был приветлив.

— Ну, знаете, это сюрприз, — сказал он. — Написать такой сценарий! Приятный сюрприз. — Значит, Клейн уже позвонил ему. — Не знаю точно, что у нас выйдет, но что-то выйдет непременно. Вы сейчас заняты? Хотите подъехать ко мне?

Томас жил на 70-й улице в Восточной части города. Уже одна мысль о том, что придется добираться туда через весь город, была мучительной.

— Лучше завтра, если не возражаете, — предложил Крейг. — Измотал меня этот реактивный самолет.

— Конечно, — согласился Томас. — Десять утра вас устроит?

— В десять буду у вас. Кстати, вы случайно не знаете телефона Уодли в Лондоне?

Крейг почувствовал, что Томас замялся.

— Видите ли, предлагая Уодли, я и не предполагал, что это вы написали сценарий.

— Я знаю, — сказал Крейг. — Вы с ним еще не говорили?

— Нет. Как вы понимаете, мне хотелось выяснить ваше мнение на этот счет. Но когда Клейн сказал мне, что вы согласны обсудить это предложение, я попробовал связаться с ним. В Канне его нет, по лондонскому адресу тоже. Я послал ему телеграмму с просьбой позвонить мне. Минутку, я сейчас дам вам его номер.

Вернувшись к телефону и сообщив Крейгу номер Уодли, Томас сказал:

— Если разыщете его, скажите, что я пытался дозвониться ему, хорошо? Я пошлю ему сценарий, не возражаете? Я сделал несколько ксерокопий. Ему нет смысла приезжать сюда, если он по той или иной причине не захочет работать над рукописью.

— Кажется, я где-то слышал, что он и так собирается вернуться на постоянное жительство в Штаты, — сказал Крейг.

Где-то. Над Францией, когда летел в сторону бравого Нового Света. Дорогой папа.

— Это интересно, — сказал Томас. — Ну что ж, молодец. Значит, утром увидимся. Желаю вам спокойной ночи.

Симпатичный человек этот Томас. Вежливый, предупредительный, воспитанный. Крейг заказал разговор с Лондоном и прилег на кровать в ожидании вызова. Когда он положил голову на подушку, у него закружилась голова, комната поплыла перед глазами. «Много путешествуете», — сказала Белинда. Мудрая женщина. Двадцать три года службы. Ужасно хотелось пить, но он не мог заставить себя встать и сходить в ванную за стаканом воды.

Зазвонил телефон, и он сел. Приходилось двигаться медленно, чтобы комната не поплыла опять. Телефонистка сказала, что номер в Лондоне не отвечает, и спросила, не желает ли он попробовать еще раз.

— Нет, — ответил он. — Отмените заказ.

Он посидел на краю кровати, пока не остановилась комната, потом пошел в ванную и выпил два стакана воды. Но жажда не проходила. Ему стало холодно — в отеле был кондиционированный воздух. Он попробовал открыть окно, но оно оказалось накрепко закрытым. Посмотрел на часы. Половина седьмого. В Канне уже половина первого — начало новых суток. Он долго пробыл в воздухе, покрыл большое расстояние. Кажется, никогда еще так не хотелось пить. Стакан бы пива сейчас, холодного, со льда, — какое это было бы наслаждение. Или два. Он решил, что в следующий раз поплывет через океан на пароходе. К Америке надо приближаться осторожно, шаг за шагом.

Он спустился вниз, в ресторан, украшенный театральными афишами. «Я на знакомой арене», — подумал он. Он вспомнил рога, цвет песка в Сан-Себастьяне. Он сел у стойки и взял бутылку пива. Полстакана выпил залпом. Боль в затылке ослабла. Он знал, что должен поесть, но ничего, кроме пива, не хотел. Взял еще бутылку и стал пить медленно, стараясь растянуть удовольствие. Допивая вторую бутылку, ощутил приятную легкость в голове. Бар заполняли посетители, и он начал опасаться, как бы не встретить кого-нибудь из знакомых. Чего доброго, пристанут с разговорами и испортят ему удовольствие как раз в тот момент, когда он возьмет еще одну бутылку. Но он все же решил рискнуть и попросил третью бутылку.

Когда он вернулся к себе в номер, было около восьми часов. Разговаривать ему ни с кем не пришлось. В этом отеле ему везет. Он разделся, надел пижаму, улегся в постель и выключил свет. Он лежал, слушая доносившийся снизу приглушенный шум города. Где-то провыла сирена, напомнив ему, что он в своем родном городе. «Эх, никто уже не постучится ко мне сегодня в дверь», — с сожалением подумал он, засыпая.

Проснулся он от боли. Живот у него спазматически сжимался. Постель намокла от пота. Боль — острая, режущая, — то усиливалась, то утихала. «Господи, — подумал он, — наверно, так мучаются женщины, когда рожают». Он зажег свет, осторожно спустил ноги на пол, медленно прошел в ванную и сел на стульчак. Он почувствовал, что из него хлынул поток горячей жидкости. Боль стихла, но он боялся, что ему не хватит сил добраться до постели. Когда он наконец встал, то вынужден был ухватиться рукой за полку над раковиной. Жидкость в унитазе была черная. Он потянул за цепочку. По внутренним сторонам ног потекла теплая темная жидкость. Кровь. И невозможно остановить ее. Он сморщился от отвращения. Он знал, что должен испугаться, но чувствовал только отвращение. Организм изменил ему. Он снял полотенце и зажал его между ног. Бросив окровавленные пижамные штаны на полу ванной, добрался кое-как до кровати и рухнул на нее. Чувствовал слабость, но боли не было. На какой-то миг ему показалось, что все это сон. Взглянул на часы. Половина пятого утра. «По нью-йоркскому времени», — вспомнил он. Час крови. Так рано не стоит никого будить. Если до восьми часов кровотечение не прекратится, он вызовет врача. Тут он вспомнил, что в Нью-Йорке у него нет ни одного знакомого врача. Расплата за здоровье. Ладно, отложим до утра. Он выключил свет и закрыл глаза, стараясь заснуть. Если же усну я сном смертным, то прими, господи, душу мою… Заклинания детских лет.

Профессор психологии из колледжа Энн что-то увидел в его почерке. Видел ли он эту ночь в Нью-Йорке?

Потом он уснул. Он спал без сновидений.

Проснулся он совершенно обессиленным. Но кровь перестала течь. Часы показывали без нескольких минут девять. В окно светило бледное, затуманенное смогом солнце. Город мерцал в мглистом мареве.

Он разнял ноги и вытащил полотенце. Когда он спал, кровь, видимо, какое-то время еще шла — на полотенце остались высохшие сгустки. Застарелый неведомый губительный недуг. Он осторожно встал, прошел в ванную и долго стоял под теплым душем — холодную воду пустить не решился. Одеваясь, чувствовал себя разбитым, словно после падения с большой высоты.

Он спустился вниз и позавтракал в кафе в компании туристов и коммивояжеров. Выпил ледяного апельсинового сока с каким-то металлическим привкусом. Не было за окном Средиземного моря, не было дочери, не сидела за столиком напротив него любовница, не было косых взглядов официанта. Кофе его родины напоминал помои. Чтобы хоть немного подкрепиться, он заставил себя съесть два тоста. Ни сдобных рогаликов, ни булочек. Может он попал не в ту страну?

Он взял в руки «Нью-Йорк Таймс». Потери во Вьетнаме уменьшились. Вице-президент произнес вызывающую, полную туманных намеков речь. Упал самолет. Не он один так много путешествует. Критик, о котором он никогда прежде не слышал, разнес романиста, которого он никогда не читал. Победы и поражения бейсбольных команд. В те годы, когда он ходил смотреть бейсбол, этих команд еще не существовало. Подающий, которому почти столько же лет, сколько ему, Крейгу, до сих пор зарабатывает себе на жизнь, бросая мячик. Извещения о смерти. Никого из этих людей, умерших накануне, он не знал. Ознакомившись с новостями, он приготовился начать свой день.

Выйдя из кондиционированного мира, он вдохнул воздух Нью-Йорка. Окинул взглядом тротуар. Помня, что говорила Белинда, он остерегался грабителей. Он подумал: «А если я объявлю сейчас, что ночью у меня было кровотечение, найдется ли бойскаут, который поможет мне поймать такси?» У него не было двадцати пяти центов, поэтому он дал швейцару целый доллар. А ведь было время, когда швейцары благодарили и за десятицентовую монетку.

Посадка в такси напоминала карабкание на отвесную скалу. Он назвал адрес на 70-й улице. Шофер такси был старый, с зеленоватым, мертвенно-бледным лицом. На удостоверении, прикрепленном к спинке переднего сиденья, Крейг прочел русскую фамилию. Жалеет ли этот человек, что он или его отец покинул когда-то Одессу?

Пересекая город, такси то ползло как черепаха, то делало внезапные рывки, то резко тормозило, едва не наехав на идущие впереди машины. Водителю, который и так скоро умрет, терять было нечего. 44-я улица в Восточной части Нью-Йорка — его родная стихия. На будущий год у него будут все шансы на «гран-при». Если он выживет, то заработает себе состояние.

Брюс Томас жил в богатом особняке со свежевыкрашенными оконными рамами. У входа висела дощечка с надписью, гласящей, что дом этот находится под охраной частной караульной службы. Крейг бывал здесь несколько раз на больших званых вечерах. Приятные были вечера. Однажды он забрел в кабинет Брюса на втором этаже. Полки кабинета были уставлены статуэтками, фарфоровыми тарелками, тут же лежали грамоты, которыми Томаса награждали за его фильмы. Крейга тоже награждали статуэтками, грамотами, тарелками, только он не знал, куда они все подевались.

Он нажал кнопку звонка. Томас сам открыл ему дверь. На нем были вельветовые брюки и тенниска с открытым воротом. Опрятный, элегантный, худощавый, приветливо улыбающийся человек.

— Брюс, — сказал Крейг, войдя в переднюю, — мне, кажется, нужен доктор.

Не в силах идти дальше, он опустился на стул.

18

Три дня спустя он был еще жив. Он лежал в светлой палате первоклассной больницы, Брюс Томас выбрал ему тихого пожилого доктора — спокойного и молчаливого. Часто заглядывал к нему и главный хирург больницы, веселый полный мужчина. Приходил он будто бы поболтать о кино и театре, но Крейг знал, что он внимательно за ним наблюдает, ожидая симптомов, означающих необходимость немедленной операции. Когда Крейг спросил, каковы шансы на выздоровление после такой операции, хирург ответил прямо, без колебания: «Пятьдесят на пятьдесят». Если бы у Крейга были родные, с которыми доктор мог бы поговорить, то он, доктор, вероятно, сказал бы им, а не больному. Но пока что Крейга навещали только Томас и Белинда.

Ему давали в небольших дозах наркотики, и он не чувствовал сильной боли. Болели только руки от игл после пяти переливаний крови и внутривенных вливаний глюкозы и физиологического раствора. Почему-то засорялись трубки и выпадали из руки иглы. Вены на руках становилось все труднее нащупать, так что в конце концов пришлось призвать на помощь больничную специалистку, прелестную молодую скандинавку. Та потребовала очистить палату и даже выставила за дверь его дневную сиделку, крепкую пожилую даму — экс-капитана службы медицинских сестер, ветерана корейской войны. «Терпеть не могу зрителей», — сказала специалистка. «Вот что значит талант, — подумал Крейг. — В больнице ли, где ли, с ним всегда считаются». Девушка, встряхивая своей маленькой белокурой головкой, долго ощупывала его руку, потом одним ударом ловко и безболезненно ввела иглу в вену и приладила бутыль с раствором. С тех пор он уже ни разу ее не видел. К сожалению. Она напомнила ему молодую датчанку-мать, которую он встретил у плавательного бассейна в Антибе. «Пятьдесят на пятьдесят, — поразился он, — а вот поди же, какие мысли человеку в голову лезут».

Больше всего докучали головные боли после переливаний крови. Ему сказали, что это нормально. Ну конечно, тем, кто работает в больнице, боль должна казаться нормой.

Томас был безупречен. Он навещал Крейга по два раза в день, не слишком, однако, подчеркивая свою озабоченность. «Вполне вероятно, — сказал он на третий день, — что меньше чем через две недели вас выпишут, и тогда мы приступим к работе». Но он не тратил времени зря. Получил согласие кинокомпании «Юнайтед артистс» и вел с ней переговоры о бюджете в полтора миллиона долларов. Для натурных съемок он уже подыскал большой старый особняк в Сэндс-Пойнте. Томас считал само собой разумеющимся, что Крейг будет вторым продюсером. Если он и знал что-нибудь о сомнениях хирурга в возможном исходе операции, то ни намеком этого не показывал.

Когда он был у Крейга на третий день его болезни, дверь распахнулась и в палату шагнул Мэрфи.

— Какого дьявола ты тут валяешься? — громко спросил он.

— А ты какого дьявола тут делаешь? — в свою очередь спросил Крейг. — Я думал, ты в Риме.

— Да вот — не в Риме. Привет, Брюс. Вы что, ребята, уже ругаетесь?

— Да, — с улыбкой сказал Томас. — Искусство вечно, язвы быстротечны.

Крейг чувствовал себя настолько утомленным, что не стал интересоваться, откуда Мэрфи узнал, что он в больнице. Но он был рад, что тот приехал. Мэрфи все уладит. Стало быть, он может плыть в приятный мир дурмана и грез, в котором день сливается с ночью, а боль и наслаждение превращаются в словесные абстракции. Зная, что дела его теперь в надежных руках, он мог целиком сосредоточиться на усмирении своей взбунтовавшейся крови.

— Меня пустили сюда только на пять минут, — сказал Мэрфи. — Я лишь хотел убедиться, что ты еще жив. Хочешь, я привезу сюда своего врача из Беверли-Хиллс? Его считают лучшим в стране.

Все, к чему имеет отношение Мэрфи, — лучшее в стране.

— Не надо, — сказал Крейг. — Здесь прекрасные специалисты.

— Ну, тогда поправляйся и ни о чем другом не думай. К тому времени, как ты отсюда выберешься, я приготовлю тебе на подпись такой контракт, что в «Юнайтед артистс» завопят от ужаса. Пошли, Брюс. Разговор наш — не для ушей больного. — Мэрфи грубовато похлопал Крейга по плечу и ласково добавил: — Не надо так пугать старых друзей, Джесс. Соня целует тебя. Ухожу, ухожу, сестра. — Экс-капитан службы медицинских сестер делала ему страшные глаза и выразительно поглядывала на часы.

Томас и Мэрфи вышли. Сиделка поправила подушку и проворчала:

— Все дела. От них мрут больше, чем от пуль.

«Человеку, начавшему трудовую жизнь в театре, лучше всего закончить ее в больничной палате», — подумал Крейг. Здесь как на сцене. Герой — в центре, на него направлены все прожектора. Врач — режиссер, но при этом исполняет также одну из ролей. Большую часть представления он наблюдает из-за кулис, готовый вмешаться, когда необходимо, шепчет актерам, что им пора на выход, что выходить надо с улыбкой и не следует чрезмерно затягивать монологи и диалоги. Сестры, точно рабочие сцены, переносят с места на место реквизит: градусники, тазы, судна, шприцы, инструменты для взятия и вливания крови.

У героя роль длинная — все вертится вокруг него, он не покидает сцены, он единственный исполнитель. Это обусловлено контрактом. Неблагодарный, он иногда ропщет на свое главенствующее положение, готов разругать игру других актеров и не прочь бы их заменить или сократить их роли.

Прежде всего он убрал бы, если б мог, Белинду Коэн. На четвертый лень его пребывания в больнице она решила, что он непременно поправится и что процесс его выздоровления ускорится, если он перестанет хандрить, как она выразилась, и займется повседневными делами. Она доложила ему, что расплатилась за него с отелем и собрала вещи. Экономии ради чемоданы его хранятся теперь в конторе. Почту она будет приносить. Все оповещены. В «Таймс» она позвонила. Он попробовал протестовать, но она, как убежденная сторонница порядка и светских приличий, сказала, что друзья, родные и общественность имеют право знать. Он не стал спрашивать, каких друзей и родных она нашла нужным оповестить. Телефон в конторе звонит весь день. Он удивится, когда узнает, какое множество людей проявляют к нему внимание. Надо полагать, что при ее деловитости скоро в его палату ринутся сотни доброжелателей. Он умолял врачей отпустить его и замышлял побег.

И все же к этому времени он достаточно окреп, чтобы принимать посетителей. Иглы из его израненных вен вытащили, переливаний крови больше не делали, он мог садиться и принимать жидкую пищу. Он даже побрился. То, что он увидел в зеркале, потрясло его. На лице была такая же зеленоватая мертвенность, как у того русского таксиста. Он принял решение: пока он в больнице, пусть мисс Балиссано, его военная дневная сиделка, бреет его. Она сама это предлагала.

В почте, которую принесла Белинда, лежал счет от адвоката его жены на пять тысяч долларов. В свое время, когда Крейг наконец решил разводиться, он с облегчением вздохнул и, радуясь освобождению, в припадке щедрости согласился оплачивать ее адвокатов, понимая, что с помощью денег ему легче будет все уладить.

Пришло также письмо от бухгалтера, который напоминал ему, что надо как-то решать вопрос о семидесяти тысячах долларов, затребованных управлением налогов и сборов. Дело принимает опасный оборот, предупреждал бухгалтер.

Белинда обнаружила у него в номере экземпляр «Трех горизонтов» и прочла его. Сценарий произвел на нее благоприятное впечатление. Она принесла с собой большие альбомы фотографий голливудских и нью-йоркских актеров и рекомендовала ему посмотреть их и подумать о распределении ролей. Чтобы доставить Белинде удовольствие, он лениво полистал альбомы.

Принесла она и чековую книжку. Поступили счета, требующие оплаты. Он не был членом общества Голубого креста и не страховал себя на случай потери трудоспособности, поэтому больница в тактичной форме попросила его внести аванс. Она выписала чек на тысячу долларов. Он покорно подписал. Потом подписал чеки в уплату за аренду конторского помещения, за телефон и телеграф, уплатил членские взносы в Клуб гастрономов и в Клуб авиапутешественников. Живой или мертвый, он должен доказывать свою платежеспособность. Он надеялся, что профессор психологии из колледжа Энн не увидит его подписи.

Поскольку теперь он снова занялся делами, сказала Белинда, она принесла рукописи двух пьес известных авторов, приходивших в контору на прошлой неделе. Она прочла пьесы, они ей не очень понравились, но известные авторы хотели бы иметь его личный отзыв. Завтра она принесет с собой блокнот, чтобы записать то, что он продиктует. Крейг обещал прочитать пьесы этих известных авторов. Она была в восторге от цветов, которые прислали ему супруги Мэрфи, супруги Томас и Уолт Клейн, — великолепных букетов из самого дорогого цветочного магазина Пятой авеню — и пришла в ужас, когда он сказал:

— Из-за них мне кажется, что я присутствую на собственных похоронах. Отправьте их в детское отделение.

О мисс Балиссано она сочла нужным высказаться подробно. Сиделка — бессердечная женщина и в то же время маниакально сверхбдительная, сказала Белинда. Ей каждый раз приходится применять чуть ли не физическую силу, чтобы прорваться к нему в палату. Фанатическая сверхбдительность опасна. Это — от негативного образа мыслей. Крейг обещал не поддаваться негативному образу мыслей и подумать о замене мисс Балиссано.

В эту минуту вошла мисс Балиссано, и Белинда встала.

— Как видно, мое время кончилось. — Она сказала это таким тоном, словно ее ударили по лицу. Белинда удалилась, и Крейг — впервые за все время — обрадовался приходу мисс Балиссано.

Увидев на столике рукописи и кипу альбомов с фотографиями, мисс Балиссано взяла их и положила на пол, подальше от глаз. В Корее она кое-чему научилась.

Когда Энн вошла, он лежал с градусником во рту. День был пасмурный, время довольно позднее, почти вечер, и в палате было темно. Энн приоткрыла дверь, она как будто готова была убежать при первом его слове. Он поднял в знак приветствия руку и молча показал на градусник. Она робко улыбнулась, подошла к кровати, наклонилась и боязливо коснулась губами его лба. Он взял ее руку.

— О папа, — сказала она и тихо заплакала.

Вошла мисс Балиссано, включила свет, взяла градусник, сделала запись на температурном листке. Она никогда не говорила, какая у него температура.

— Это моя дочь, мисс Балиссано, — сказал Крейг.

— Мы уже знакомы, — угрюмо сказала мисс Балиссано. Впрочем, она всегда была угрюма. Слезы Энн не произвели на нее никакого впечатления. Повозившись немного с подушками, она добавила: — Спокойной ночи. Спите крепко. Не слишком задерживайтесь здесь, мисс. — С тем же суровым видом она повернулась и вышла. Скоро придет ночная сиделка. Ночной сиделкой был молодой пуэрториканец, студент городского колледжа. Он целыми ночами просиживал в углу палаты, читая учебники при свете тщательно затененной лампы. У него была только одна обязанность: вызвать из коридора дежурного врача, если ему покажется, что Крейг умирает. Пока что дежурного врача ему не приходилось вызывать.

— О папа, — опять проговорила Энн дрожащим голосом. — Я не могу видеть тебя в таком положении.

Эгоизм юности, прозвучавший в ее словах, вызвал у него легкую усмешку. Я, я, я.

— Это не по моей вине, нет, папа?

— Конечно, не по твоей.

— Если тебе трудно говорить — не говори.

— Я могу говорить, — раздраженно сказал он. Раздражала его болезнь, а не Энн, но он увидел по ее глазам, что она приняла его тон на свой счет.

— Мы приехали, как только Йен получил от мистера Томаса телеграмму, — сказала Энн. — Мы были в Лондоне.

«Интересно, — подумал Крейг, — у кого Уодли занял деньги на дорогу». Но он не спросил.

— Хорошо, что приехала, — только и сказал он.

— Ты ведь поправишься, да? — с волнением спросила Энн. Лицо у нее было бледное. Плохая путешественница. Крейг вспомнил, что, когда она была девочкой, ему всегда приходилось останавливать машину, потому что ее укачивало. — Конечно, поправлюсь, — сказал он.

— Я вчера разговаривала с доктором Гибсоном — я пошла в больницу сразу же, как мы приехали, только мне сказали, что к тебе еще нельзя, — доктор Гибсон не сказал мне ни «да» ни «нет», когда я спросила его о тебе. Он говорит: «Только время покажет». Ненавижу врачей.

— Он очень хороший врач, — возразил Крейг. Он питал глубокую симпатию к доктору Гибсону — спокойному, деловитому, скромному, надежному человеку. Он просто не любит разыгрывать из себя пророка.

— Но мог же он хотя бы чуточку обнадежить! — по-детски воскликнула она.

— Видимо, он считает, что это не входит в его обязанности.

— Ты не должен стараться быть стоиком, — сказала Энн. — Йен говорит, что ты стоик. — «Ну вот, уже цитирует своего любовника», подумал Крейг. — Он говорит, что в наше время такое отношение к жизни не приносит пользы.

— Налей мне, родная, стакан воды, — попросил Крейг. С него достаточно было цитат из коллекции мудрых изречений Йена Уодли. Пить ему, в сущности, не хотелось, но Энн была смущена и растерянна, и Крейг надеялся, что, попросив ее об этой маленькой услуге, он, быть может, сумеет пробить брешь в стене отчуждения, разделявшей их. Он заметил, что слово «родная» обрадовало ее. Он отпил немного из стакана.

— А у тебя будут еще посетители, — сказала она. — Завтра приезжает мама и…

— О господи. Как она узнала?

— Я позвонила ей, — ответила Энн с виноватым видом. — Она ужасно расстроилась. Ты не сердишься, что я ей сказала?

— Нет, — солгал он.

— Обычная человечность.

— Согласен, — нетерпеливо сказал Крейг. — Согласен. Обычная человечность.

— И Гейл тоже едет, — сказала Энн.

— Ей тоже ты звонила?

— Да. Я делала лишь то, что считала правильным, папа. Ты на меня не сердишься?

— Нет. — Крейг поставил стакан на столик, обессилено откинулся на подушки, показывая Энн, что устал и хочет быть один.

— Я должна перед тобой извиниться. Когда я писала тебе письмо, то так спешила, что ничего не сказала о твоем сценарии. Не знаю, имеет ли это для тебя какое-нибудь значение, но я от него в восторге и должна была тебе сказать.

— У тебя другое было на уме.

— Конечно, ты вправе иронизировать, — смиренно сказала она. — Во всяком случае, я в восторге. И Йен тоже. Он хотел, чтобы я тебе это сказала.

— Вот и славно.

— Он уже разговаривал с мистером Томасом. Их мнения о сценарии во многом схожи. Они оба уверены в успехе.

— Вот и славно, — повторил Крейг.

— Конечно, мистер Томас обо мне еще ничего не знает. — Она замялась. — Йен боится, что из-за меня ты будешь против него. Я имею в виду, против того, чтобы он работал над сценарием. — Она хотела услышать, что Крейг на это ответит, но тот молчал. — Я сказала Йену, что ты слишком благороден, чтобы становиться ему поперек дороги только из-за того, что… — Она не договорила.

— Я уже не тот благородный человек, что был на прошлой неделе, — сказал Крейг.

— Йену страшно нужна работа, — сказала Энн. — Он говорит, что без нее он не чувствует почвы под ногами. Он был в ужасном положении… Ты ему не откажешь, папа, правда? — Она уже умоляла.

— Нет, не откажу, — сказал он.

— Я так и знала. — Она сказала это тоном маленькой девочки, которой папа обещал веселую загородную прогулку и для которой не существует ни больниц, ни боли, ни крови. — Йен сейчас внизу. Он очень хотел бы прийти сюда и поздороваться. Он ужасно тревожится за тебя. Можно, я позову его? На минутку.

— А шел бы он… — выругался Крейг. Энн ахнула от неожиданности. Если ему не изменяет память, он еще ни разу при ней так не бранился.

— О папа! Как можешь ты быть таким несправедливым? — Она резко повернулась и выбежала из комнаты.

«Ничего, она уже большая, — думал Крейг, погружаясь головой в подушки. — Знает все бранные слова. Я, пожалуй, переберусь в общую палату. Туда не пускают посетителей».

Вечером того же дня его оперировали. Анализы показали, что у него возобновилось внутреннее кровотечение, хотя оно и не было столь обильным, как в ту ночь в отеле. Медленное, опасное, истощающее кровотечение, источник которого невозможно определить.

Пока ему брили грудь и живот и еще не сделали предоперационную инъекцию морфия, он ясно сознавал, что не боится. «Пятьдесят на пятьдесят», — сказал доктор. Более справедливых условий игры человек не может требовать.

Лица появлялись и исчезали, мимолетные, молчаливые, едва различимые, точно окутанные туманом, — Мэрфи, Томас, доктор Гибсон, уклончивые, не предостерегающие и не подбадривающие; его жена, его дочь Марша, неестественно полная и плачущая; Гейл Маккиннон, свежая, как после морского купания; Констанс, суровая до неузнаваемости; Эдвард Бреннер… Но Эдвард Бреннер умер. Уж не во сне ли он всех их видит? Заговорил он только однажды. — Марша, — сказал он, — до чего же ты располнела.

Он чувствовал острую боль, но сдерживал стоны. Африканцу со шрамами из салона первого класса это было бы непонятно. Бремя Белого Человека. Он держался стоически, ждал очередной — раз в четыре часа — порции морфия и не требовал больше. Кто сказал, что стоицизм бесполезен? Во всяком случае, не его друг.

Рабочие сцены, все в белом, вносят реквизит — шприцы, кровь. Осветительную аппаратуру передвинули на другое место. В ушах раздавался шум морского прибоя. Он просыпался. Засыпал. Лица появлялись и исчезали, каждое — со своими претензиями. Где Йен Уодли, этот расхлябанный вероломный человек? Где Белинда Коэн в платье цвета электрик? Какие еще чеки она принесла ему подписать? Еще врачи. Лучший специалист в стране. Тихие голоса медиков, шепот за спиной. А белокурая скандинавка с опытными руками так больше и не появлялась. Увы.

Сколько дней прошло с тех пор, как он уехал из Мейрага? Какой напиток заказывал он на terrasse маленького ресторана с видом на гавань Кассиса? Что рассказала та девушка о своей матери?

Он мог сидеть в постели и даже есть, но температура не спадала. Утром — около ста одного, вечером поднималась до ста трех с половиной. Над головой его висел пластиковый пакет, день и ночь питавший организм антибиотиками. То ли от жара, то ли от антибиотиков (или от того и другого вместе) у него мутилось сознание, он начал терять ощущение времени и уже не помнил, давно ли находится в больнице. Врачи молчали, но Крейг видел, что они обеспокоены: что, если это какой-то совсем новый вид больничных бактерий, против которых медицина пока еще бессильна?

Доктор Гибсон запретил все посещения, и Крейг был ему благодарен. Доктор Гибсон сказал, что если нормальная температура продержится трое суток, то его выпишут. А пока что Крейг смотрел сонными глазами на экран телевизора, который вкатили ему в палату и поставили в ногах койки. Преимущественно он смотрел бейсбольные матчи. Приятно смотреть на парней, быстро бегающих по залитой солнцем зеленой лужайке. Было хорошо видно, когда они выигрывали, а когда проигрывали. Крейг читал как-то об одном убийце, осужденном в штате Массачусетс, — тот тоже смотрел по телевизору в своей камере бейсбольные матчи и жалел только о том, что так и не успеет узнать, выиграла ли вымпел его любимая команда «Доджерс».

«Интересно, — подумал он, — узнаю ли я, кто выиграет в этом году вымпел».

Все же Мэрфи сумел убедить доктора Гибсона, что ему непременно надо увидеть Крейга. У Крейга уже два дня было приличное самочувствие. Температура понизилась до девяноста девяти градусов утром и до ста двух — вечером. Мисс Балиссано по-прежнему отказывалась сообщать ему температуру, но доктор Гибсон был не так строг.

Лицо Мэрфи, когда тот вошел, сказало Крейгу не меньше, чем зеркало: выглядит он ужасно. После операции он ни разу не взглянул на себя в зеркало.

— Я должен был с тобой увидеться, Джесс, — сказал Мэрфи. — Завтра мне придется вылететь за Западное побережье. Дела все накапливаются, так что мне надо быть там.

— Конечно, Мэрф. — Собственный голос показался Крейгу слабым, старческим.

— Три недели — это максимум. Больше я не мог посвятить Нью-Йорку.

— Это я столько здесь пролежал? — спросил Крейг.

Мэрфи с удивлением посмотрел на него.

— Да.

— Долго.

— Да. И врачи не хотят говорить, когда ты отсюда выберешься.

— Они не знают.

— Гибсон говорит, что ты не сможешь работать по крайней мере полгода. Даже если завтра тебя выпустят.

— Знаю, — сказал Крейг. — Он и мне это говорил.

— Томас не может ждать, — сказал Мэрфи. — Через месяц он должен начать съемки — иначе в этом году не закончит. Из-за погоды.

— Из-за погоды. — Крейг кивнул.

— Они с Уодли работают по восемнадцать часов в сутки. Томас говорит, что у Уодли действительно здорово получается. Говорит, что ты просто ахнешь, когда увидишь окончательный вариант.

— Я в этом убежден.

— Хочешь знать, каких они подобрали актеров?

— Да нет, Мэрф.

Мэрфи снова взглянул на него с удивлением.

— О деньгах не беспокойся, — сказал он. — Большой кусок ты получишь сразу, а потом — пять процентов с прибыли.

— Здорово, — сказал Крейг.

— Томас оказался настоящим джентльменом.

— Разумеется. — Крейг закрыл глаза. Мэрфи стоял далеко-далеко, в дальнем конце длинного зала, и это его беспокоило.

— Ты устал, — сказал Мэрфи. — Больше не буду тебе надоедать. Звони мне, если что нужно.

— Позвоню обязательно. — Крейг продолжал лежать с закрытыми глазами.

— Соня тебя целует.

— Спасибо, Мэрф.

— Будь здоров, детка. — Мэрфи тихо вышел.

В дверях появилась мисс Балиссано.

— Включите, пожалуйста, телевизор, — попросил он. Услышав шум толпы, Крейг открыл глаза. В Сент-Луисе светило солнце.

В тот день, когда у него впервые установилась нормальная температура, доктор Гибсон разрешил прийти его жене. Насколько Крейгу было известно, доктору Гибсону не сказали, что он оформляет развод, поэтому приход жены казался ему вполне естественным. Доктор Гибсон не предупредил его, что к нему идет жена. Видимо, он полагал, что делает больному целительный сюрприз.

Войдя в палату, Пенелопа нервно улыбнулась. Она постриглась — волосы по-девичьи свисают на плечи. В синем платье. Как-то он сказал ей, что больше всего любит, когда она в синем. Давно сказал.

— Здравствуй, Джесс. — Она говорила тихо, голос ее дрожал, лицо застыло от напряжения. Последний раз они встречались в адвокатской конторе. Он забыл, сколько месяцев прошло с тех пор. Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Десятитысячный поцелуй.

— Здравствуй, Пенни, — ответил он. — Ну как твое тканье? — Это была их старая шутка.[44]

— Что? — Пенелопа нахмурилась. — Какое тканье?

— Это я так, — сказал он. Значит, забыла.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Разве не видишь? — Чтобы не думать о ней, он старался думать об ее адвокатах. Он видел, как она сжала губы, потом смягчилась, стараясь побороть раздражение.

— Доктор Гибсон говорит, что есть обнадеживающие симптомы. Очень обнадеживающие.

— Это меня весьма обнадеживает.

— А ты все такой же. — На мгновение гнев одержал в ней верх.

— Да, я верен себе. — Он боролся с ее жалостью, которую она, вероятно, считала своей любовью. Возможно, это и есть ее любовь.

— Доктор Гибсон говорит, что тебе придется долго отдыхать после того, как ты выйдешь отсюда. Кто-то должен присматривать за тобой. Хочешь вернуться домой?

Он представил себе просторный кирпичный дом на тихой зеленой улице Нью-Йорка, маленький садик, запыленную листву деревьев, письменный стол в своем кабинете, свои книги на полках. Они договорились поделить мебель, но еще не сделали этого. Некуда ему было взять свою часть. Не может же он таскать с собой письменный стол из одной гостиницы в другую. Она ждала его ответа, но он молчал.

— Хочешь отменить дело о разводе? Я хочу.

— Я подумаю. — У него не было сил спорить с ней сейчас.

— Что тебя заставило пойти на этот шаг? — спросила она. — Как гром среди ясного неба. Написал мне это ужасное письмо с требованием развода. В конце концов, уживались же мы друг с другом. Ты мог уходить и приходить когда угодно. Целыми месяцами я даже не знала, здесь ты или за границей. Никогда не спрашивала тебя о твоих… кто бы они ни были. Возможно, это не та пылкая любовь, о которой мечтают в юности, но мы все-таки уживались.

— Уживались, — усмехнулся он. — Да мы пять лет с тобой не спали.

— А по чьей вине? — Голос ее становился все резче.

— По твоей, — сказал он. У нее удобная память. Он ждал, что она будет доказывать обратное, причем с сознанием собственной правоты, и очень удивился, когда она заявила:

— А как ты думаешь? Сколько лет ты давал мне понять, что я тебе надоела. Готов был пригласить в дом кого угодно, лишь бы не обедать со мной одной.

— В том числе Берти Фолсома.

Она покраснела.

— В том числе Берти Фолсома. Надо полагать, что эта потаскушка, твоя дочь, доложила тебе о Женеве.

— Доложила.

— Но он по крайней мере уделял мне внимание.

— Ну и молодец. Да и ты не хуже.

— Можешь внести в свой реестр еще одну жертву, — сказала она. — Теперь ее уже не сдерживали ни больничная обстановка, ни вид пластикового пакета, источавшего в его вены бесполезную жидкость. Все было забыто. — Это ведь ты толкнул ее в объятия пьяницы.

— Он перестал пить. — Крейг тут же понял, что сказал глупость, но было уже поздно.

— Зато остальное не перестал. Был три раза женат, и все ему мало. С этой девчонкой я теперь и разговаривать не буду. А твоя вторая дочь? Бедная Марша. Прилетела из самой Аризоны порадовать отца, а что ты ей сказал? Первое, что пришло в голову: «Марша, до чего ты располнела». Она потом несколько дней плакала. Знаешь, что она говорит? Она говорит: «Он смеется надо мной, даже когда истекает кровью. Он меня ненавидит». Я уговаривала ее пойти сюда со мной, но она не захотела.

— Я помирюсь с ней, — сказал он усталым голосом. — Потом, не сейчас. Неправда, что я ее ненавижу.

— Но меня ненавидишь.

— Никого я не ненавижу.

— Даже сейчас тебе понадобилось унижать меня. — Он хладнокровно отметил, что, когда она принялась перечислять свои обиды, в ее голосе зазвучали хорошо знакомые ему фальшивые мелодраматические нотки. — Там внизу бесстыдно разгуливает эта женщина, собирается подняться сюда, как только ты вышвырнешь меня вон.

— Я не знаю, о какой «этой женщине» ты говоришь.

— О парижской шлюхе. Ты знаешь, о ком я говорю. Так же, как и я. — Пенелопа зашагала взад и вперед по палате, нарочно показывая, что старается успокоиться. Крейг лежал с закрытыми глазами, откинувшись на подушку. — Я пришла сюда не ссориться, Джесс, — продолжала она, перейдя на спокойный, рассудительный тон. — Я пришла сказать тебе, что буду рада, если ты вернешься домой. Более чем рада.

— Я же сказал, что подумаю.

— Сделай одолжение, объясни мне раз и навсегда, почему ты решил со мной развестись?

«Ну, что ж, — подумал он, — она сама на это напрашивается». Он открыл глаза, чтобы проследить за ее реакцией.

— Однажды в Нью-Йорке я встретил Элис Пейн, — сказал он.

— Причем тут Элис Пейн?

— Она рассказала мне любопытную историю. Каждый год, пятого октября, она получает дюжину роз. Без визитной карточки. Анонимно. — По тому, как застыло вдруг ее лицо, как напряглись плечи, он понял, что она знает, о чем идет речь. — Ни одна женщина, — продолжал он, — если она имеет какое-то отношение к дюжине роз, которые присылают из года в год пятого октября, не вернет меня к себе — ни живым, ни мертвым. — Он снова закрыл глаза. Вот и все. Она на это напрашивалась, и она это получила. Он почувствовал громадное облегчение от того, что разговор наконец состоялся.

— Прощай, Джесс, — прошептала она.

— Прощай.

Он слышал, как она тихо закрыла за собой дверь. И тут, впервые за все время, заплакал. Не от гнева или сознания утраты, а от того, что прожил с женщиной больше двадцати лет, завел с ней двух детей и не испытал при расставании никакого чувства, даже ярости.

Потом он вспомнил: Пенелопа говорила, что внизу ждет Констанс.

— Внизу ждет одна дама, она хочет повидать меня, — сказал он мисс Балиссано. — Не попросите ли вы ее подняться сюда? И дайте мне, пожалуйста, расческу, щетку и зеркало.

Он зачесал волосы назад. За три недели они сильно отросли. Жесткие, густые, они отвергали болезнь. Седины в них ничуть не прибавилось. Глаза на худом лице казались огромными и слишком блестящими. В больнице он сбавил вес и теперь выглядел помолодевшим. Только вряд ли Констанс оценит эту имитацию молодости.

Но когда дверь открылась, он увидел Белинду. Он постарался скрыть разочарование.

— Белинда, — сердечно сказал он. — Как я рад вас видеть.

Она поцеловала его в щеку. Ему показалось, что до прихода к нему она плакала, горе придало ее маленькому острому личику больше женственности. На ней было все то же платье цвета электрик — видимо, в таком наряде она считала самым уместным появляться у смертного одра.

— В этой больнице не люди, а чудовища, — сказала она. У нее и голос стал мягче.

«Моя болезнь повлияла на нее благотворно», — подумал он. — Всю эту неделю я прихожу сюда ежедневно, и все время они меня не пускают.

— Очень сожалею, — солгал он.

— Однако я не отставала от событий. И с мистером Мэрфи разговаривала. Вы не будете участвовать в работе над картиной.

— Боюсь, что так.

Она положила руки на колени. Маленькие, жесткие. Двадцать три года на пишущей машинкой. Ногти покрыты лаком кроваво-красного цвета. Она безошибочно выбирает неудачные цвета. Она подошла к окну, немного спустила штору.

— Джесс, — сказала она. — Я хочу уйти от вас.

— Не верю, — скачал он.

— Поверьте.

— Вы подыскали себе другое место?

— Конечно, нет. — Она повернулась спиной к окну, лицо ее казалось обиженным.

— Тогда зачем уходить?

— Когда вы отсюда выйдете, вы все равно не сможете работать.

— Какое-то время — да.

— Долгое время. Не будем обманывать себя, Джесс. Вам не нужны ни я, ни ваша контора. Вам еще пять лет назад надо было закрыть ее. Вы только из-за меня ее и держали.

— Какая чушь, — сказал он нарочито резким тоном. Она знала, что он говорит неправду, но ложь в данном случае была необходима.

— К тому же я и неприятностей натерпелась, — тихо сказала она. — С меня хватит. Уеду из Нью-Йорка. Больше здесь не могу. Сумасшедший дом какой-то. На днях ограбили двух моих знакомых. Средь бела дня. Племянника за пачку сигарет ударили в грудь ножом. Едва не умер. Вечером из квартиры боюсь выйти. Целый год не была ни в кино, ни даже в театре. В дверь четыре разных замка врезала. Всякий раз, когда на моем этаже открывается лифт, я вся дрожу. Джесс, если им так уж нужен этот город, пусть они возьмут его.

— Куда вы поедете? — мягко спросил он.

— У моей мамы в Ньютауне есть дом. Она нездорова, и я буду ей помогать. Это прелестный тихий городок, по его улицам можно спокойно ходить.

— Может, и я туда перееду, — сказал он полушутя-полусерьезно.

— Это было бы совсем неплохо.

— А чем вы будете зарабатывать себе на жизнь? — Вечная проблема, от нее никуда не уйдешь.

— Мне много не надо, — сказала она. — Да и скопить удалось порядочно. Благодаря вам, Джесс. Вы замечательно щедрый человек, и я хочу, чтобы вы знали мое мнение о вас.

— Вы же работали.

— Я работала у вас с удовольствием. Мне повезло. Это было лучше всякого брака. А я на них достаточно насмотрелась.

Крейг засмеялся.

— Это ни о чем не говорит.

— Для меня говорит, — сказала она. — Договор на аренду конторы истекает в этом месяце. Сказать им, что мы не будем его продлевать? — Она разглядывала свои кроваво-красные ногти и ждала ответа.

— Долгий и славный путь мы с вами прошли, а, Белинда? — ласково заметил Крейг.

— Да. Долгий и славный путь.

— Скажите им, что продлевать не будем.

— Они не удивятся.

— Белинда. Подойдите ближе и поцелуйте меня.

Она чинно поцеловала его в щеку. Обнять ее он не мог из-за трубки, подведенной к руке. Когда она выпрямилась снова, он спросил:

— Белинда, а кто же будет готовить мне на подпись чеки?

— Сами готовьте. Вы же большой, взрослый мужчина. Только не выписывайте слишком много.

— Постараюсь.

— Если я останусь здесь еще хотя бы на минуту, то разревусь, — сказала она и выбежала из комнаты.

Он откинулся на подушки и устремил взгляд в потолок. «Итак, двадцать три года долой, — подумал он. — Прибавь к ним двадцать один год, прожитый с женой. Отбыл сразу два срока. Поработал я сегодня на славу».

Когда Констанс вошла в палату, он спал. Ему приснилось, будто его целует женщина, которую он никак не может узнать. Открыв глаза, он увидел, что рядом стоит Констанс и без улыбки смотрит на него сверху.

— Здравствуй, — сказал он.

— Если ты хочешь спать, то спи. Я просто посижу здесь и посмотрю на тебя.

— Я не хочу спать. — Она стояла с той стороны кровати, где не было трубки для вливания, так что он мог взять ее руку в свою. Ладонь у нее была холодная и твердая. Она улыбнулась ему.

— Ты не стригись. Длинные волосы очень тебе идут.

— Еще неделя, — сказал он, — и я смогу выступать на Вудстокском фестивале. — Он решил выдержать разговор в шутливом тоне. Констанс — не жена и не Белинда Коэн. Им не стоит обижать друг друга и не стоит напоминать друг другу о лучших временах, когда они были вместе.

Она пододвинула стул к самой койке и села. На ней было черное платье, не придававшее, впрочем, ей траурного вида. Красивое, кажущееся безмятежным лицо. Волосы, зачесанные назад, открывали широкий прекрасный лоб.

— Скажи по буквам «Мейраг». — Эти слова вырвались у него как-то сами собой, и он тут же пожалел о них.

Но она засмеялась, все хорошо.

— А ты явно поправляешься.

— Быстро, — сказал он.

— Быстро. Я уж боялась, что так и не смогу тебя повидать. Завтра мне возвращаться в Париж.

— Вот как.

Наступило молчание. Потом она спросила:

— Что ты собираешься делать, когда тебя выпишут?

— Придется какое-то время побыть без дела.

— Я знаю. Жаль, что с картиной так получилось.

— Не так уж плохо. Она свою роль сыграла. Или почти сыграла.

— Обратно в Париж не поедешь?

— А ты оттуда уезжаешь?

— Думаю, недели через две.

— Сомневаюсь, что я поеду в Париж.

Она немного помолчала.

— Для меня арендовали дом в Сан-Франциско. Говорят, с видом на залив. Там наверху есть большая комната, где человек может спокойно работать. И не слышно, как шумят дети. Или почти не слышно.

Он улыбнулся.

— Похоже на подкуп, да? — спросила она и сама же ответила: — Наверно, да. — Она засмеялась, потом лицо ее сделалось серьезным. — Думал ли ты о том, куда подашься после того, как выберешься отсюда? Где будешь жить?

— Нет еще.

— Не в Сан-Франциско?

— Староват я для Сан-Франциско, — мягко сказал он. — Он, конечно, имел в виду не город, и она это понимала. — Но я наведаюсь туда.

— Я буду ждать, — сказала она. — Какое-то время, во всяком случае. — Слова эти прозвучали как недвусмысленное предупреждение, но что тут можно было поделать?

— Бери этот город штурмом, — сказал он.

— Попробую воспользоваться твоим советом. — Лицо ее стало опять серьезным. — Как жаль, что время наше, в сущности, не совпадает. Ну да все равно, когда тебе надоест скитаться по гостиницам, вспомни, что есть на свете Констанс. — Она протянула руку и погладила ему лоб. Ее прикосновение было приятным, но не возбуждало желания. Больное тело без остатка отдавалось своему недугу. Болезнь есть высшее проявление эгоизма.

— В последние дни я занималась отвратительным делом, — сказала она, отнимая руку. — Все подсчитывала, кто кого больше любит. Результат получился ошеломляющий: я люблю тебя больше, чем ты меня. Это — первый случай в моей жизни. Хотя, конечно, раз-то в жизни это должно случиться.

— Еще неизвестно… — начал было он.

— Известно, — резко перебила она. — Известно.

— Я-то еще не занимался подсчетом.

— И не надо. Кстати, вспомнила: виделась я с твоей хорошенькой юной приятельницей из Канна. Нас доктор Гибсон познакомил. Мы очень подружились и несколько раз встречались в ресторане. Очень умная. И очень волевая. Завидно волевая.

— Я не настолько хорошо ее знаю, — сказал он. Удивительно, но это правда. Он действительно не знал, волевая Гейл или нет.

— Обо мне она, разумеется, все знала.

— Не от меня, — сказал он.

— Нет. Разумеется, не от тебя. — Констанс улыбнулась. — Она улетает в Лондон. Ты это знал?

— Нет. Я ее не видел.

— Бедный Джесс, — насмешливо сказала Констанс. — Все трудящиеся дамы покидают его. На будущее рекомендую тебе держаться одного какого-нибудь города и выбирать женщин праздных.

— Я не люблю праздных женщин.

— Я тоже… Да! — Она порылась в сумочке и достала листок бумаги. Он узнал почерк Гейл. — Я обещала, если увижу тебя раньше ее, передать тебе ее телефон. Она живет в Филадельфии, у отца. Ради экономии, говорит, что разорилась вчистую.

Он внял у нее листок. На нем были адрес и номер телефона. И больше ничего. Он положил бумажку на столик.

Констанс встала.

— Сиделка не велела утомлять тебя.

— Увидимся ли мы еще?

— Не в Нью-Йорке, — ответила она, натягивая перчатки, — в этом городе чистых перчаток хватает только на час. — Она раздраженно смахнула сажу с тыльной стороны перчатки. — Не скажу, чтобы эта поездка в Нью-Йорк доставила мне удовольствие. Прощальный поцелуй. — Она наклонилась, поцеловала его в губы и прошептала: — Ты ведь не умрешь, милый, а?

— Нет, — сказал он. — Не думаю.

— Я бы не вынесла твоей смерти. — Она выпрямилась и улыбнулась. — Пришлю тебе открытку с видом Золотых Ворот, — сказала она и вышла.

Вот и она ушла. Лучшая из женщин, которых он знал.

Он позвонил по филадельфийскому номеру только на следующее утро Мужчина, ответивший ему и сказавший, что он — отец мисс Маккиннон, спросил, кто звонит. Когда Крейг назвал свое имя, мистер Маккиннон заговорил ледяным тоном. Казалось, он радовался возможности объявить Крейгу, что мисс Маккиннон накануне уехала в Лондон.

«Ну что ж, справедливо», — подумал Крейг. Позвони ему сейчас Йен Уодли, вряд ли он обошелся бы с ним любезнее.

Через неделю его выписали. Три дня подряд температура была нормальной. Вечером накануне выписки доктор Гибсон имел с ним долгий разговор. То есть долгий в представлении обычно неразговорчивого доктора Гибсона.

— Вы счастливчик, мистер Крейг, — сказал доктор Гибсон. Худощавый, аскетического вида старик, занимающийся каждое утро по полчаса гимнастикой, принимающий ежедневно по десять дрожжевых таблеток, он излагал неоспоримые истины. — Многие на вашем месте не выжили бы. Теперь вы должны быть осторожны. Очень, очень осторожны. Строго придерживайтесь диеты. И ни капли спиртного. В течение года — ни глотка вина. А лучше совсем бросить пить. — Доктор Гибсон был убежденный трезвенник, и Крейгу показалось, что в голосе Гибсона прозвучало злорадство. — О работе забудьте на полгода. У меня сложилось впечатление, что вы усложнили свою жизнь, я бы даже сказал: слишком усложнили. — Впервые доктор Гибсон дал понять, что список лиц, посещавших его пациента, привел его к кое-каким выводам. — Если бы мне предложили установить главную причину вашего заболевания, мистер Крейг, то я осмелился бы предположить, что она не в функциональном расстройстве, не в пороке развития и не в наследственной слабости. Вы, несомненно, понимаете, что я имею в виду, мистер Крейг.

— Понимаю.

— Упростите вашу жизнь, мистер Крейг. Упростите. И ешьте дрожжи.

«Ешьте дрожжи», — повторил про себя Крейг, глядя вслед удалявшемуся доктору Гибсону. Есть дрожжи — это легко.

У выхода из больницы он пожал Балиссано руку и шагнул за дверь. Вещи он оставил, сказав, что кого-нибудь за ними пришлет. Он шел медленно, щурясь от солнца, пиджак болтался на нем, как на вешалке. День был ясный, теплый. Он никого не предупредил, что выписывается сегодня, даже Белинду. Чтобы не сглазить. Уже выходя из больницы, боялся, как бы мисс Балиссано не догнала его и не объявила, что произошла ужасная ошибка и что его должны срочно вернуть на койку и снова вогнать в руку шприц.

Но никто за ним не гнался. Он шагал без всякой цели по солнечной стороне улицы. Прохожие казались ему прекрасными. Девушки, стройные, гибкие, шли, высоко подняв головы, слегка улыбаясь, точно вспоминая невинные, но бурные радости прошедшей ночи. Молодые люди, бородатые и безбородые, шагали уверенным шагом, смело заглядывая в глаза встречным. Маленькие дети, чистенькие и веселые, в костюмчиках анемонового цвета, стремительно проносились мимо него. Старики были опрятно одеты, выглядели бодро и при свете солнца, казалось, забыли о бренности всего земного.

Номера в гостинице он не заказывал. Теперь он один, он жив, он идет, с каждым шагом ступая все тверже, один, без адреса, идет по улице родного города, и никто на свете не знает, где он сейчас: ни друг, ни враг, ни возлюбленная, ни дочь, ни коллега, ни адвокат, ни банкир, ни бухгалтер-ревизор не знают, куда он идет, никто ничего от него не требует, никто не может до него добраться. В эту минуту по крайней мере он свободен.

Проходя мимо магазина пишущих машинок, он остановился у витрины. Машинки чистенькие, так хитроумно устроенные и такие полезные. Он вошел внутрь. Вежливый продавец показал ему различные модели. Вспомнился приятель-матадор: тот, наверно, вот так же выбирает себе в мадридском магазине шпаги. Он сказал продавцу, что вернется позже и оставит заказ.

Он вышел из магазина. Ему уже чудился успокаивающий стук машинки, которую он в конце концов купит.

Он оказался на Третьей авеню. Вот и салун, в котором он частенько бывал. Он взглянул на часы: половина двенадцатого. Самое время выпить. Он вошел. Салун был почти пуст. У дальнего конца стойки разговаривали двое каких-то мужчин. Уверенные голоса.

Подошел бармен — краснолицый, толстый, могучего сложения человек в фартуке. Бывший боксер: переносица перебита, на бровях шрамы. Красавец бармен.

— Виски с содовой, — сказал Крейг и стал наблюдать с большим интересом, как тот наливает в мерный стаканчик виски, выплескивает его в стакан со льдом и откупоривает бутылочку содовой. Крейг взял бутылочку и чувствуя, как она приятно холодит руку, осторожно подлил содовой в стакан. Он целую минуту стоял в раздумье, глядя на приготовленное питье, и с наслаждением школьника, удравшего с уроков, сделал первый глоток.

Мужской голос на другом конце бара громко произнес:

— Ну я ей и сказал: «Катись-ка ты отсюда знаешь куда…»

Крейг улыбнулся. Все еще живой, он снова отпил из стакана. Никогда еще виски не казалось ему таким приятным на вкус.

Ирвин Шоу

Две недели в другом городе

Могучие слоны обладают качествами, редко встречающимися у людей, а именно: целомудрием, сдержанностью, чувством справедливости, уважением к традициям. Когда нарождается молодой месяц, они идут к реке и тщательно моются в ней; поприветствовав таким образом планету, они возвращаются в леса.

Они очень стыдливы и спариваются только под покровом ночи, тайком; прежде чем вернуться в стадо, они моются в реке.

Плиний в изложении Леонардо да Винчи

ГЛАВА ПЕРВАЯ

День был пасмурный, холодный, безветренный. К вечеру следовало ждать дождя. Из нависшей над аэропортом пелены доносился натужный рев невидимых самолетов. В ресторане уже горели огни. Самолет из Нью-Йорка опаздывал; диктор по-английски и по-французски объявил о тридцатиминутной задержке рейса Париж — Рим.

Обычное предотлетное ожидание неприятных сюрпризов усугублялось непогодой. Свет неоновых ламп придавал болезненный вид лицам раздраженных людей. Многие из присутствовавших в зале жалели о том, что предпочли самолет другим видам транспорта.

В углу ресторана, за столиком, украшенным, как и прочие, флажком одной из авиакомпаний, обслуживающих Орли, мужчина и женщина пили кофе, поглядывая на мальчика и девочку; дети прилипли к большому окну, выходящему на летное поле. Мужчина был крупным, с худощавым лицом. Его коротко подстриженные темные жесткие волосы, чуть тронутые сединой, заметной лишь вблизи, были зачесаны назад. Над глубоко посаженными голубыми глазами нависали густые брови; тяжелые набрякшие веки придавали ему облик отрешенного наблюдателя, холодного, бесстрастного зрителя. Движения его были медленными и осторожными, как у человека, рожденного для простора, но вынужденного долгие годы жить в тесноте. Его бледность объяснялась тем, что он всю зиму провел в городе. Похоже, ему с трудом удавалось сохранять маску сдержанности и добродушия. Издали он казался бодрым, здоровым и преуспевающим.

Женщине на вид было чуть больше тридцати; строгий серый костюм подчеркивал ее фигуру. Короткие черные волосы были уложены в соответствии с требованиями последней моды, крупные серые глаза — умело подведены. Она сидела очень прямо, манеры были безукоризненными, каждое движение — отточенным, строгим, а голос — свежим, звенящим. Она была француженкой, парижанкой, и это проявлялось во всем; ее лицо, в котором угадывалась чувственность, свидетельствовало о решительности характера, умении тактично, незаметно управлять окружающими. Дети были хорошо воспитанными, ухоженными; на первый, не слишком пристальный взгляд семья казалась мечтой рекламного фотографа — взлетное поле залито солнечным светом, улыбки позирующих говорят о том, как приятно и безопасно путешествовать по воздуху. Но солнце не показывалось над Парижем уже шесть дней, неоновые светильники в ресторане придавали предметам гнетущие оттенки, и никто сейчас не улыбался.

Дети пытались очистить кусочек запотевшего мутного стекла, чтобы очертания самолетов, стоящих на бетонированной площадке перед ангарами и на взлетной полосе, не расплывались.

— Это «Виконт», — сказал мальчик, обращаясь к сестренке. — Турбовинтовой.

— «Вайкаунт», — поправил его отец. — По-английски это звучит так, Чарли.

Низкий, проникновенный голос мужчины гармонировал с его внушительной фигурой.

— «Вайкаунт», — послушно повторил пятилетний мальчуган.

По случаю отъезда отца он был одет в строгий костюм и держался с серьезностью.

Женщина улыбнулась:

— Не беспокойся. К совершеннолетию он научится не смешивать два языка.

Она говорила по-английски бегло, с легким французским акцентом.

Мужчина рассеянно улыбнулся ей. Он хотел отправиться в аэропорт один. Он не любил долгих проводов. Но жена пожелала отвезти его на машине, взяв с собой детей. «Они обожают смотреть на самолеты», — сказала она, отстаивая свое предложение. Но мужчина подозревал иное — она, вероятно, надеялась на то, что в последнюю минуту, глядя на свою семью, он передумает и откажется от путешествия. Или что запечатлевшаяся в его памяти картина — хорошенькая мать и симпатичные малыши, прижавшиеся к ее юбке, — ускорит возвращение мужа.

Он допил горький кофе и с нетерпением взглянул на часы:

— Ненавижу аэропорты.

— Я — тоже, — отозвалась женщина. — Иногда. Я люблю встречать.

Подавшись вперед, она коснулась его руки. Догадываясь, что его шантажируют, он сжал ее кисть. «Господи, — подумал он, — что у меня за настроение».

— Я же ненадолго. Скоро вернусь.

— Не так уж и скоро, — возразила она. — Не так скоро, как хотелось бы.

— Когда я вырасту, — заявил Чарли, — я буду летать только на avions a reaction.

— На реактивных самолетах, Чарли, — автоматически поправил его мужчина.

— На реактивных самолетах, — повторил мальчик, не поворачивая головы.

«Я должен сдерживать себя, — подумал мужчина. — Он вырастет с сознанием, что я постоянно одергивал его. Он не виноват, что вечно вставляет французские слова».

— Я не могу упрекать тебя за то, — сказала жена, — что ты радуешься, убегая из Парижа в такую непогоду.

— Вовсе я не радуюсь, — возразил мужчина. — Мне приходится это делать.

— Конечно.

Он слишком хорошо знал ее, чтобы поверить в искренность этого «конечно».

— Речь идет о большой сумме, Элен.

— Да, Джек, — согласилась она.

— Не люблю самолеты, — сказала девочка. — Они уносят людей.

— Точно, — подтвердил мальчик. — Глупая. Для этого они и существуют.

— Не люблю самолеты, — повторила его сестренка.

— Это больше, чем мой четырехмесячный заработок, — заметил Джек. — Мы наконец-то сможем купить новый автомобиль. И съездить зимой в какое-нибудь приличное место.

— Конечно.

Джек снова отхлебнул кофе и посмотрел на часы.

— Жаль только, что необходимость в поездке возникла именно сейчас.

— Я ему нужен именно сейчас.

— Ну, в этом ты разбираешься лучше меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного. Только то, что ты понимаешь ситуацию лучше меня. Я даже знакома-то с ним лишь по твоим рассказам. Правда…

— Что?

— Правда, если вы такие близкие друзья, как ты утверждаешь…

— Мы были ими.

— Были. Странно, что за все эти годы он ни разу не навестил тебя.

— Он впервые в Европе. Я же говорил тебе…

— Помню. Но он здесь уже шесть месяцев. И потрудился написать тебе лишь неделю назад…

— Если я стану все объяснять, мы утонем в дебрях прошлого.

— Папа… — Мальчик повернулся лицом к отцу. — Ты когда-нибудь был в горящем самолете?

— Да.

— И что произошло потом?

— Огонь потушили.

— Тебе повезло.

— Да.

Мальчик посмотрел на сестренку:

— Папа был в горящем самолете и не умер.

— Утром звонила Анна, — сказала Элен. — Она сообщила, что Джо огорчен твоим отъездом.

Анна была женой Джо Моррисона, начальника Джека. Элен дружила с ней.

— На прошлой неделе я предупредил Джо о том, что хочу взять короткий отпуск. Подошла моя очередь. Он не возражал.

— Но затем, узнав о предстоящей конференции, он сказал, что ты ему нужен, — заметила Элен. — Анна говорит, он отпустил тебя очень неохотно.

— Я обещал приехать в Рим. Там на меня рассчитывают.

— Джо тоже рассчитывал на тебя.

— Придется ему обойтись пару недель без меня.

— Тебе известно, какое значение Джо придает лояльности сотрудников? — спросила Элен.

Джек вздохнул:

— Да, мне это известно.

— Он переводил людей бог знает куда за менее значительные проступки, — напомнила Элен. — К следующему сентябрю мы можем оказаться в Анкаре, Ираке или Вашингтоне.

— В Вашингтоне, — с деланным ужасом произнес Джек. — О Господи.

— Ты хочешь жить в Вашингтоне?

— Нет, — отозвался Джек.

— Когда мне исполнится восемнадцать лет, — заявил мальчик, — я пересеку la barriere de son.[45]

— Я хочу сказать тебе кое-что, — произнесла Элен. — Ты вовсе не огорчен отлетом. Я наблюдала за тобой последние три дня. Ты рад возможности уехать.

— Я рад возможности заработать, — поправил жену Джек.

— Дело не только в этом.

— Еще я буду рад помочь Делани, — добавил Джек. — Если окажусь в силах, конечно.

— И это еще не все.

На красивом лице Элен появилась грусть. Смирение и грусть, подумал он.

— Ты рад случаю покинуть меня. Нас. — Рукой, обтянутой перчаткой, Элен указала на детей.

— Послушай, Элен…

— Не навсегда. Я не то имела в виду. На время. Ради этого ты даже готов ухудшить отношения с Джо Моррисоном.

— Я не стану отвечать на это, — устало промолвил он.

— Знаешь, — продолжила она, — ты не спал со мной уже более двух недель.

— Вот почему я не хотел, чтобы кто-то провожал меня в аэропорту. Из-за таких вот разговоров.

— Кто-то, — сказала Элен.

— Ты.

— Прежде, — заговорила она ласково, сдержанно, без осуждения, — в последние полчаса перед отъездом ты любил меня. Когда все чемоданы уже собраны. Ты это помнишь?

— Да, помню.

— Мне больше нравится «Эр Франс», — сказал мальчик. — Голубой — цвет скорости.

— Ты еще любишь меня? — негромко спросила Элен, подавшись вперед и заглянув мужу в глаза.

Джек посмотрел на нее. Его рассудок признавал, что она очень красива. У Элен были крупные серые глаза, высокие скулы и густые, подстриженные по-девичьи черные волосы. Но в этот миг он не любил ее. «Сейчас, — подумал Джек, — я не люблю никого. Разве что детей. Но это нечто инстинктивное. Хотя нет, не совсем инстинктивное». Из трех своих детей он любил только этих двух. Двух из трех. Вполне пристойное соотношение.

— Конечно, люблю, — ответил Джек.

Она чуть заметно улыбнулась. У нее была прелестная, доверчивая улыбка.

— Возвращайся с лучшим настроением, — попросила Элен.

Диктор по-английски и по-французски пригласил пассажиров, летящих рейсом 804 Париж — Рим, пройти таможенный досмотр. С чувством благодарности Джек оплатил счет, поцеловал детей, жену и направился к стойке.

— Желаю хорошо провести время, cheri.[46]

«Элен ухитрилась произнести это так, — подумал Джек, — словно меня ждет отпуск».

Пройдя досмотр, Джек направился по мокрому бетону к самолету. Пассажиры уже поднимались по трапу, держа в руках посадочные талоны, журналы, пальто, ручную кладь с наклейками авиакомпании.

Когда лайнер начал выруливать на взлет, Джек увидел в иллюминатор жену и детей; стоя возле ресторана, они махали руками, и их яркие пальто оживляли серый фон.

Он тоже помахал рукой, затем, откинувшись на спинку кресла, облегченно вздохнул. Все могло быть гораздо хуже, подумал Джек, когда самолет начал набирать скорость.

— Хотите чаю?

В голосе стюардессы звучала профессиональная приветливость.

— Что у вас за пирожные, моя дорогая? — спросила старушка, направляющаяся в Дамаск.

— С вишневым вареньем, — ответила стюардесса.

— Сейчас мы пролетаем над Монбланом, — раздался голос в динамике. — Справа вы можете увидеть вечные снега.

— Мне, пожалуйста, одно пирожное и бурбон со льдом, — сказала маленькая старушка.

Она сидела слева и не стала подниматься из кресла, чтобы посмотреть на вечные снега.

— Славный получится полдник, — добавила она и захихикала. На высоте двадцати пяти тысяч футов она была способна на поступок, на который никогда не решилась бы у себя дома, в Портленде, штат Орегон.

— А вы что-нибудь хотите, мистер Эндрюс?

Стюардесса улыбнулась, склонив голову в сторону Монблана.

— Нет, спасибо, — ответил Джек.

Он хотел виски, но когда маленькая старушка попросила бурбон, Джек внезапно испытал отвращение к любой пище, принимаемой в самолете.

Джек посмотрел вниз на белую вершину Монблана; она лежала среди облаков в окружении других, менее высоких пиков. Внизу медленно проплывали Альпы; вершины, отбрасывающие четкие синие тени, сменяли одна другую, а над ними висело громадное круглое солнце. Казалось, снова наступил ледниковый период.

Джек задернул шторку, откинулся назад, вернувшись мыслями к событиям, из-за которых он оказался в этом самолете. Из газет он давно знал о том, что Морис Делани находится в Риме; последние пять-шесть лет Джек не получал от него писем. Неделю назад, услышав в телефонной трубке на фоне помех голос Клары, жены Делани, звонившей из Рима, Джек удивился.

— Морис сейчас не может подойти к аппарату, — сказала Клара, когда закончился обмен первыми, ничего не значащими фразами, — он все объяснит в письме. Он просит тебя поскорее приехать сюда, Джек. Он говорит, что ты — единственный человек, способный помочь ему. Морис в отчаянии. Здешние люди доводят его до безумия. Он заставил их назначить тебе гонорар в пять тысяч долларов — это достаточно за две недели?

Джек рассмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Не обращай внимания, Клара.

— Он очень надеется на тебя, Джек. Что мне сказать ему?

— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы приехать. Завтра телеграфирую ответ.

На следующий день, договорившись с Моррисоном, Джек послал телеграмму в Рим.

В письме, полученном Джеком, Делани излагал свою просьбу. Джеку дело показалось незначительным; его легкость не соответствовала вознаграждению в пять тысяч долларов. Несомненно, это приглашение связано с другими, более важными причинами, подумал Джек. Однако Делани не торопился их раскрывать.

Откинувшись с комфортом на спинку кресла в салоне первого класса — билет оплачивала кинокомпания, — Джек с наслаждением ощутил, что на две недели ему удалось убежать от однообразия своей работы и семейной жизни.

Он радовался предстоящей встрече с Делани, который в прошлом был его лучшим другом. Джек любил его. «Люблю», — поправил он себя. Работа, связанная с Морисом, не могла быть скучной и однообразной.

Джек расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, задев при этом рукой толстый конверт, торчавший из нагрудного кармана, на его лице появилась гримаса раздражения. Лучше сделать это сейчас, решил он. В Риме у него не будет свободного времени.

Джек вытащил из кармана письмо, которое за последние два дня уже прочитал трижды. Прежде чем снова взяться за него, он уставился на конверт с адресом, выведенным неестественно красивым почерком его первой жены. «Из трех жен, — подумал Джек, — две доставляют мне хлопоты. Две из трех. Устойчивое соотношение». Вздохнув, он вынул письмо из конверта и принялся читать.

«Дорогой Джек!

Представляю, как ты удивишься, получив мое письмо после столь продолжительного молчания, но речь идет о деле, которое касается или должно касаться тебя в той же мере, что и меня, поскольку Стив — не только мой сын, но и твой тоже, хотя все эти годы ты не слишком интересовался им; ты не можешь оставаться совершенно безучастным к тому, как он распоряжается своей жизнью».

Дойдя до отмеченного слова, Джек снова вздохнул. Стиль его первой жены не улучшился за прошедшие годы.

«Я сделала все зависящее от меня, чтобы повлиять на Стива, и в результате оказалась на грани нервного срыва. Уильям, неизменно более любящий, корректный и терпимый в отношении Стива, чем большинство знакомых мне настоящих отцов, также всячески пытался воздействовать на него. Но Стив с раннего детства проявлял ледяное презрение к Уильяму, и все мои старания изменить его отношение оставались безрезультатными».

Джек не без ехидства улыбнулся и продолжил чтение.

«После того, как Стив прошлым летом побывал у тебя, он стал отзываться о тебе с большей доброжелательностью или, во всяком случае, с меньшей недоброжелательностью, чем о ком-либо из своих знакомых…»

Джек снова улыбнулся, на этот раз лукаво.

«…И мне пришло в голову, что теперь, когда он переживает кризис, возможно, именно ты должен написать сыну и попытаться вправить ему мозги.

Я не хочу обременять тебя, но эта задача мне не по силам. Несколько месяцев назад, в Чикаго, Стив увлекся ужасной девицей по фамилии Маккарти; недавно он заявил, что собирается жениться на ней. Его пассии двадцать лет, она из кошмарной семьи, за душой у нее ни гроша. Как ты уже понял, она — ирландка, и, по-видимому, ее родители — католики, хотя у нее самой, как и у Стива и его друзей, все связанное с религией вызывает смех. Стив, как тебе известно, полностью зависит в материальном отношении от щедрости Уильяма, не считая тех скромных средств, что ты высылаешь на его обучение и проживание в университетском городке. Я согласна с Уильямом — он не обязан давать юноше, не являющемуся его сыном и с пятилетнего возраста не скрывающему свое неуважение к отчиму, деньги на сожительство с глупой студенткой, которую Стив подцепил на дискотеке».

Джека раздражало безудержное многословие его первой жены, однако мысль, скрывавшаяся за ним, была ему слишком ясна.

«Самое страшное — это то, что девчонка принадлежит к числу безответственных либералов, знакомых нам с тридцатых годов. Она напичкана провокационными идеями и находится в оппозиции к властям. Она заразила этой дурью Стива и толкает его на исключительно опасные, необдуманные поступки. Он — руководитель какой-то группы, требующей запретить испытания водородных бомб, они собирают подписи под какими-то петициями, вызывая раздражение администрации. До встречи с Маккарти научная карьера Стива двигалась прекрасно, его собирались после защиты диссертации оставить в университете. Теперь, как я понимаю, руководство стало в нем сомневаться, старшие коллеги по кафедре уже предупреждали его; ты можешь догадаться, как он, подстрекаемый своей девицей, отреагировал на эти дружеские советы. Более того, ему, как круглому отличнику, была дана отсрочка от призыва, но теперь он намерен объявить о сознательном отказе от службы в армии. Думаю, ты представляешь, к каким последствиям это приведет. Сейчас ему предстоит сделать решающий выбор. Если Стив женится на этой Маккарти и не откажется от своей идиотской политической активности, он погубит себя.

Не знаю, чем ты можешь помочь, но если в твоей душе сохранилось хоть немного любви к сыну и желания видеть его счастливым, ты попытаешься что-то предпринять. Даже такая малость, как твое письмо, может сыграть существенную роль.

Я сожалею, что первая весточка от меня, полученная тобой после длительного молчания, оказалась весьма огорчительной, но больше мне неоткуда ждать помощи.

Джулия».

Лист слегка дрожал в руке Джека, которой передавалась вибрация самолета. Навеки, подумал он. Что она имела в виду? Навеки фальшивая, навеки глупая, навеки бестолковая, навеки неестественная? Тогда неудивительно, что Стив не слушает ее.

Джек попросил стюардессу принести какую-нибудь подставку; когда его просьбу исполнили, он приготовился писать письмо сыну.

«Дорогой Стив», — начал он и остановился, увидев перед собой узкое, холодное, умное лицо юноши. Прошлым летом сын — красивый, отчужденный, застенчивый, наблюдательный — гостил у Джека и Элен. Для человека, никогда прежде не бывавшего во Франции, он поразительно хорошо говорил по-французски; Стив был со всеми вежлив и, как заметил Джек, мало пил; он доходчиво разъяснил тему своей научной работы, смутил своим появлением Джека и уехал с двумя чикагскими приятелями в Италию. Атмосфера была напряженной, хотя до конфликта дело не дошло, и когда Стив внезапно сообщил о своем скором отъезде, Джек испытал облегчение. Он понял, что не способен полюбить сына; надеяться на это было бы глупостью с его стороны, да и сам Стив держался корректно, но не проявлял к отцу нежности. Он исчез, и у Джека осталось чувство вины, упущенного шанса, разочарования сыном, самим собой, судьбой.

И вот, пролетая над заснеженными хребтами, тянущимися посреди Европы, Джек пытался сочинить тактичное, доброе письмо, способное оказать воздействие на холодного и застенчивого молодого человека, который, как считала его мать, губил в Чикаго свою жизнь.

«Я только что получил от твоей матери письмо, и оно обеспокоило меня. Она волнуется за тебя, и, по-моему, не без оснований. Считаю излишним перечислять тебе все причины, по которым двадцатидвухлетнему мужчине, не имеющему состояния и только начинающему завоевывать положение в жизни, не следует жениться. Я сам женился рано, и ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как плачевно это закончилось. Греки говорят так: „Только глупый мужчина женится рано, и только глупая женщина выходит замуж поздно“. Мой опыт подтверждает правильность по крайней мере первой половины этой народной мудрости. На твоем месте я хотя бы дождался конца учебы и получения должности. Брак загубил большее количество молодых людей, чем алкоголь. Если у тебя есть честолюбие — а мне кажется, оно у тебя есть, — и если ты прислушаешься к моему совету, когда-нибудь ты поблагодаришь меня за него».

Джек поднял голову. Он вдруг почувствовал, что маленькая старушка, сидящая по другую сторону прохода, пристально смотрит на него. Джек улыбнулся ей. Смутившись, старушка тотчас отвернулась к окну.

«Твоя мать также пишет, — продолжал Джек, — что ты рискуешь своим будущим, проявляя определенную политическую активность. Возможно, ты считаешь свои взгляды единственно правильными и испытываешь потребность заявить о них, но ты должен понимать, что для молодого человека, собирающегося в наше время заниматься ядерной физикой, опасно противодействовать политике правительства. Администрация Соединенных Штатов находится в сложном положении; чиновники из правительства (которое, как тебе известно, щедро финансирует исследования по выбранной тобой теме) зачастую проявляют нервозность и подозрительность. У них отменная память, и они не колеблясь окажут давление на организацию, которая собирается принять на работу человека, уличенного в нелояльности по отношению к властям, тем более что речь идет о сложной и неоднозначной проблеме. Тут, как и в вопросе брака, разумнее дождаться того времени, когда ты будешь менее уязвим, и до тех пор воздержаться от совершения поступков, чреватых необратимыми последствиями. Задумайся о практической стороне дела — принесет ли реальную пользу протест неопытного юноши или же только приведет к наказанию, которое не замедлит последовать. Вовсе не обязательно, Стив, пренебрегая опасностью, произносить вслух все рождающиеся в твоей голове мысли, хотя молодежь склонна вести себя подобным образом. Не следует путать тактическую и стратегическую гибкость с покорностью. Правда, последнее время сдержанность не в чести…»

Он перечитал написанное. «Новоявленный лорд Честерфилд, — со стыдом подумал Джек. — Я написал слишком много речей для генералов. Если бы я в самом деле любил сына, письмо было бы совсем иным».

«Позволь мне объясниться до конца. Я разделяю ужас, который внушает тебе перспектива новых ядерных взрывов и очередной войны. Я понимаю твои чувства и хотел бы, чтобы испытания были прекращены, а опасность войны устранена. Однако ввиду отсутствия у обеих сторон конструктивных идей угроза войны существует. Но и в подобной ситуации у человечества имеется шанс выжить. Наша политика — не самая совершенная, но есть ли у нас альтернатива? Я причастен к выработке этой политики; многое в ней меня не устраивает, но все иные предлагаемые варианты еще хуже. Твой сводный брат Чарли выразил мои мысли лучше, чем это делаю я. Когда одноклассник спросил Чарли, чем занимается его отец, он ответил: „Мой папа пытается уберечь мир от новой войны“».

Джек улыбнулся, вспомнив прижавшегося к запотевшему стеклу худенького мальчика, который сказал: «Мне больше нравится „Эр Франс“. Голубой — цвет скорости». Затем Джек посмотрел на письмо, нахмурился, испытал желание порвать его и пригласить Стива в Рим для настоящего мужского разговора. Это обошлось бы в тысячу долларов и, судя по событиям последнего лета, не принесло бы плодов. Он снова принялся писать.

«Мне не нравится это мое письмо, но взяться за него меня заставило стремление спасти тебя от опасности, которую я вижу более ясно, чем ты. Пожалуйста, воздержись от необдуманных поступков».

Поколебавшись, он вывел на листе: «Твой любящий отец», сложил его вчетверо, засунул в конверт и написал адрес. Еще одна ложь полетит над океаном со скоростью четыреста миль в час, подумал Джек.

Спрятав письмо в карман, он откинулся на спинку кресла с сознанием того, что неприятный долг хоть и не лучшим образом, но все же исполнен. Прикрыв глаза, он попытался уснуть, отключившись от всех волнений и нервотрепки последних месяцев, завершившихся упреками Элен и недовольством Джо Моррисона по поводу отъезда Джека в Рим. «Забудь обо всем, — приказал он себе, стараясь освободиться от проблем, засевших в голове. — Да пусть он пошлет меня в Вашингтон, Монголию или Антарктиду — плевать на все. Пусть мой сын женится на бородатой циркачке или сбежит в Россию с последними секретами химического оружия, пусть я не буду спать с женой до конца этого века — мне все, абсолютно все безразлично…»

Наконец он задремал, погрузившись в тревожный сон современного путешественника.

Маленькая старушка уставилась поверх бокала с бурбоном на спящего человека. С момента посадки на самолет в Орли она то и дело украдкой поглядывала на него.

— Кто этот джентльмен, моя дорогая? — прошептала старушка, схватив за руку шедшую вдоль прохода стюардессу. — Я его где-то уже видела.

— Его фамилия Эндрюс, миссис Уиллоуби, — ответила стюардесса. — Он летит в Рим.

Старушка посмотрела на лицо спящего мужчины. Покачала головой.

— Точно знаю, что где-то его уже видела, но где именно, не припомню. Вы уверены, что это мистер Эндрюс?

— Да, миссис Уиллоуби.

Стюардесса вежливо улыбнулась.

— Руки у него грубоваты, — произнесла старушка. — А лицо доброе, благородное. Я еще вспомню. Это кто-то из далекого прошлого.

— Конечно, вспомните, — сказала стюардесса и подумала: «Слава Богу, я схожу в Стамбуле».

— Вы, несомненно, слишком молоды, чтобы вспомнить, кто он.

Стюардесса с подушечкой в руках направилась вперед, а миссис Уиллоуби отхлебнула бурбон, глядя на сильные руки и благородное лицо мужчины, сидящего в кресле справа от прохода.

Джек спал беспокойно, периодически поворачивая голову из стороны в сторону; миссис Уиллоуби наблюдала за крупным человеком с массивной головой, по слегка отвисшей левой щеке которого от виска с тронутыми сединой темными волосами к подбородку тянулся шрам. Ему лет тридцать семь — тридцать восемь, решила миссис Уиллоуби; она совершила типичную для пожилых людей ошибку, уменьшив настоящий возраст Джека. Ей нравилось, что он высок и широкоплеч. Она любила встречать за границей рослых американцев. Она одобрила его строгий серый костюм, сидевший на нем с той свободой, из-за которой европейцы считают американцев нацией, не умеющей одеваться. Но старушке никак не удавалось вспомнить, где она видела своего соседа. Какая-то другая фамилия, не Эндрюс, вертелась на кончике ее языка. Провал в памяти вызывал у миссис Уиллоуби чувство тревоги; она показалась себе очень старой.

Проснувшись, Джек раздвинул шторки и увидел, что самолет теряет высоту неподалеку от Рима. Отвернувшись от окна, он заметил, что маленькая старушка разглядывает его, сморщив лоб. «У нее такой вид, — подумал Джек, застегивая ремень, — будто я во сне произносил непристойности».

Взлетно-посадочные полосы, умытые дождем, блестели в надвигающихся сумерках; клочья облаков, подсвеченных последними лучами заходящего малинового солнца, мчались по небу. Самолет лег на правое крыло, и Джек увидел, как опустились закрылки; он вспомнил свинцовую мглу, висевшую над Парижем, и порадовался тому, что в Риме совсем иная погода. Италия способна поднять настроение и как бы заново открыть человеку прелесть ярких красок, дождя, причудливых облаков, каким бы видом транспорта ни прибывал он в эту страну, подумал Джек.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бросив последний пристальный взгляд в сторону Джека, миссис Уиллоуби направилась в ресторан, чтобы там вместе с другими транзитными пассажирами дождаться, когда самолет заправят топливом. Джек, проходя мимо старушки, вежливо коснулся рукой шляпы; он услышал, как она радостно произнесла: «Джеймс Роял». Она сказала это сирийцу, шагавшему рядом с ней. Мужчина, понимавший арабскую и французскую речь, знал лишь два английских слова. «Очень хорошо», — сказал он, изо всех сил стараясь продемонстрировать свое дружелюбие.

— Я думала, он умер, — добавила миссис Уиллоуби, шагая в направлении ресторана. — Кто-то мне говорил, что он умер.

Таможенный досмотр подходил к концу, и тут Джек увидел Делани, который стоял за стеклянной дверью зала ожидания. На нем были твидовая кепка завсегдатая ирландских бегов и пальто из того же материала. Его загорелое лицо с близорукими глазами светилось сквозь стекло счастливой, приветливой улыбкой. Он не производил впечатления человека, угодившего в беду. Джек испытал громадное облегчение, не обнаружив во внешности Делани изменений, которые могли произойти за годы их разлуки, и понял, как сильно боялся увидеть друга постаревшим.

Когда Джек прошел через дверь, Делани крепко стиснул его руку и, сияя, произнес густым, хриплым голосом:

— Я сказал им: «Черт с вами, ступайте сегодня домой, я не могу допустить, чтобы его встречал шофер».

Делани подхватил кейс, который нес Джек.

— Позволь мне помочь тебе. Если, конечно, он не набит секретными бумагами, которые ты не можешь выпустить из рук без риска быть казненным.

Джек улыбнулся, шагая возле этого пышущего энергией, невысокого крепыша в сторону автостоянки:

— Да, там лежит стратегическая карта Северной Европы. Но дома у меня есть еще шесть копий.

Когда шофер и носильщик укладывали вещи Джека в багажник машины, Делани отступил на шаг и задумчиво поглядел на друга:

— Ты уже не похож на мальчика, Джек.

— Я и не выглядел как мальчик, когда ты видел меня в последний раз, — отозвался Джек, вспомнив свой прощальный визит к Делани.

— Нет, выглядел, — возразил Делани, качая головой. — Хоть это и казалось противоестественным. Травмированным мальчиком. Вот уж не думал дожить до твоих седых волос и морщин. Господи, только не говори, какое впечатление произвел на тебя я. Глядя на себя в зеркало во время бритья, я обливаюсь слезами. Ессо,[47] — сказал он носильщику, сунув ему в руку сотню лир. — Едем.

Они направились в Рим на зеленом дребезжащем «фиате». За рулем сидел смуглый человек с блестящими, тщательно причесанными волосами и печальными темными глазами, под которыми синели круги. Он маневрировал, как заправский гонщик, среди грузовиков и мотоциклистов, нетерпеливо расчищая себе путь дальним светом, когда кто-то мешал ему мчаться по узкой, неровной дороге мимо ипподрома и киностудий, построенных Муссолини, который хотел бросить вызов Голливуду.

— Автомобиль с шофером в твоем распоряжении, — сказал Делани. — Я настоял на этом.

— Спасибо. Но если это сопряжено со сложностями, я могу ходить пешком. Люблю ходить пешком по Риму.

— Ерунда. — Делани сделал царственный жест. У него были на удивление маленькие, нежные руки ребенка-пианиста, не соответствовавшие мощному, крепко сбитому телу. — Эти люди должны чувствовать, что ты — важная персона. Иначе они не оценят твою работу. Держись с ними надменно, и они принесут тебе пять тысяч с елейной улыбкой на лицах.

— Да, кстати, я должен поблагодарить тебя…

— Перестань, перестань. — Делани снова махнул рукой. — Ты делаешь мне одолжение.

— Для меня это большие деньги.

— Я привык умасливать взятками слуг народа, — голубые глаза-льдинки Делани оживленно заблестели, — их участь незавидна. Кстати, поделись секретами. В ближайшие десять минут война не начнется?

— Полагаю, нет, — ответил Джек.

— Чудесно. Я успею закончить картину.

— Как идут съемки?

— Обыкновенно. Иногда мне хочется расцеловать всю группу. Иногда я готов застрелиться. Я пережил все это уже пятьдесят раз. Правда, сейчас добавляется чисто итальянский хаос. Здесь сценарий. — Делани похлопал ладонью по пухлой розовой папке, лежащей на сиденье. — Завтра утром можешь взглянуть на него.

— Не жди от меня чудес, — предупредил Джек. — Я уже лет десять не занимался озвучиванием ролей.

— Через три дня после смерти ты будешь лучшим актером, чем тот парень, что снимается у меня сейчас.

— Что с ним случилось? — спросил Джек. — Он всегда мне нравился.

— Алкоголь. Стал закладывать за галстук. Выглядеть еще год-другой он будет неплохо, но понять, что он говорит, уже невозможно. Твой голос должен звучать чисто, разборчиво, чувственно, так, чтобы и двенадцатилетний ребенок уловил каждое слово — ничего большего от тебя не требуется. — Усмехнувшись, Делани вдруг стал серьезным. — Ты не подведешь, малыш? Все будет как прежде, Джек…

— Постараюсь, — смущенно произнес Джек.

На мгновение его встревожило слишком озабоченное выражение холодных голубых глаз Делани. В них затаилась отчаянная мольба, не соответствовавшая незначительности роли, отведенной Джеку. Впервые в жизни ему показалось, что однажды Делани может потерпеть неудачу.

— Постараться — этого мало, — негромко сказал Делани. — Судьба картины целиком в твоих руках. Эта роль — ключевая. Я в лепешку расшибся, разыскивая тебя, только ты способен справиться с задачей. Когда прочитаешь сценарий и посмотришь отснятый материал, то согласишься со мной.

— Морис, ты по-прежнему слишком серьезно относишься к кино. — Джек попытался разрядить напряженность, внезапно возникшую в машине.

— Не говори так, — резко сказал Делани.

— Проработав столько лет, — продолжал Джек, — ты мог бы немного расслабиться.

— Когда я чуть-чуть расслаблюсь, пусть меня прогонят со съемочной площадки. Я не стану сопротивляться.

— Никому не удастся прогнать тебя со съемочной площадки, — возразил Джек.

— Это ты так думаешь, — сердито проворчал Делани. — Ты читал некоторые рецензии на мою последнюю картину? Видел финансовые отчеты?

— Нет, — солгал Джек.

Кое-какие статьи попадались ему на глаза, но он решил не признаваться. К тому же финансовых отчетов Джек действительно не видел. Хоть это было правдой.

— Ты настоящий друг. — На лице Делани появилась озорная насмешливая улыбка. — Да, еще. — Он огляделся по сторонам, словно боясь, что его могут подслушать. — У меня есть одна просьба.

— Какая?

— Понимаешь, — начал Делани, — съемки продлятся еще неделю. Если Стайлз пронюхает раньше времени, что его знаменитый золотой голос не будет использован, он…

— Неужели здесь это можно сохранить в тайне?

— В течение недели — да. Если повезет. А потом пусть он узнает. Съемки начинаются не раньше половины двенадцатого, мы будем делать наше черное дело по утрам. Ты способен вставать рано?

— Ты забываешь, что я хожу на службу.

— Неужели государственные чиновники встают нынче рано? — спросил Делани. — Мне это и в голову не приходило. Господи, ну и жизнь у тебя.

— Не так уж она и плоха, — отозвался Джек, защищая последние десять лет.

— Хорошо, что тебя отпустили ко мне. Скажи им, в следующем году я из чувства благодарности заплачу лишнюю сотню тысяч монет подоходного налога.

— Не делай этого.

Джек улыбнулся. Тяжба, которую Делани вел с налоговым управлением, широко освещалась прессой; кто-то из журналистов вычислил, что если Делани будет впредь все свои заработанные деньги отдавать в счет погашения долга, то к девяностолетию он все равно останется должен казне двести тысяч долларов.

— У меня не был использован очередной отпуск, — пояснил Джек. — Последнее время я стал таким невыносимым, что, когда улетел, многие в Париже, верно, вздохнули с облегчением.

Джек не собирался сообщать Делани, чем он рисковал, бросив Моррисона на две недели.

— Трудишься в поте лица, защищая цивилизацию, малыш? — спросил Делани.

— Двадцать четыре часа в сутки.

— Русские тоже забыли о сне?

— Мой шеф уверяет меня в этом.

— Господи, — сказал Делани, — возможно, нам следует взорвать этот мир. Как ты думаешь, когда планета расколется пополам, документы с цифрами доходов погибнут?

— Нет, — ответил Джек. — Они останутся на микрофильмах, хранящихся в подземных сейфах.

— Ты отнимаешь у меня последнюю надежду. Объясни, чем ты занимаешься в Париже со своими вояками?

— Всем понемногу, — пояснил Джек. — Принимаю прибывших в Европу конгрессменов, когда мой начальник занят; строчу отчеты, отбиваюсь от газетчиков, сопровождаю фоторепортеров, уводя их подальше от секретных объектов, сочиняю спичи для генералов…

— Давно ли ты выучился писать?

— Любой человек, знающий, что в слове «устрашение» пятая буква «а», а не «о», годен для составления подобных речей.

Делани раскатисто засмеялся:

— И как тебя занесло на такое место?

— Это произошло случайно.

«Как и все в моей жизни», — подумал Джек.

— Одним воскресным днем я играл в теннис на кортах Сен-Жермен в паре с одним полковником ВВС. Мы выиграли. Он не захотел терять надежного партнера и предложил мне эту работу.

— Полно заливать, — улыбнулся Делани. — Такие легкомысленные люди не встречаются даже среди офицеров ВВС. Наверняка он о тебе уже кое-что знал.

— Конечно, — согласился Джек. — Ему было известно, что когда-то я работал в кино; натовцы собирались заказать документальный фильм о своей организации, и тут подвернулся я…

— Гвидо! — закричал Делани, обращаясь к шоферу, только что едва не врезавшемуся в такси. — Если я погибну по твоей вине, ты этого никогда себе не простишь!

Водитель повернул голову, сверкнул широкой, счастливой, белозубой улыбкой, только его темные глаза остались печальными.

— Он понимает по-английски? — спросил Джек.

— Нет. Но, как всякий итальянец, восприимчив к интонации. Скажи мне, — произнес Делани, — как твоя семья? Сколько у тебя детей? Трое?

— От какой из жен?

Делани усмехнулся:

— От нынешней. Сколько у тебя детей от первых двух, мне известно.

— Двое, — ответил Джек. — Мальчик и девочка.

— Ты счастлив? — Делани изучающе уставился нa Джека.

— Ага, — сказал Джек.

Везде, кроме аэропортов и некоторых других мест, подумал он.

— Наверно, мне тоже следовало жениться на француженке, — заметил Делани.

Он состоял сейчас в четвертом браке; третья жена Делани стреляла в него на улице из охотничьего ружья.

— Попробуй как-нибудь.

— Вот закончу фильм и приеду к тебе в Париж, — заявил Делани. — Это пойдет мне на пользу. Полюбуюсь семейной идиллией. Если я когда-нибудь его закончу.

— О чем он? — Джек дотронулся до лежащей на сиденье розовой папки.

— Ничего оригинального. — Делани скорчил гримасу. — Бывший американский солдат, запутавшийся в жизни, попадает в Рим и встречает там свою прежнюю любовь. Средиземноморская страсть, сдобренная англосаксонским чувством вины. Сюжеты с каждым днем становятся все более избитыми.

Замолчав, он угрюмо уставился на плотный транспортный поток.

Джек тоже посмотрел в окно. Они проехали мрачную церковь Санта-Мария Маджоре.

— Когда-нибудь, — заметил Джек, — по дороге из аэропорта я остановлюсь здесь и посмотрю, как выглядит здание внутри.

— Это единственный город, где меня не тянет в церкви. — Делани сухо усмехнулся. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но в 1942 году я даже исповедовался. Это было в Калифорнии. Кардиолог сказал, что мне осталось жить шесть месяцев.

Когда церковь скрылась из виду, Делани добавил:

— В течение нескольких лет нам обоим чертовски везло.

— Да, — согласился Джек.

— Мы приносили друг другу удачу. Словно были на какой-то период застрахованы от провалов.

Он грустно улыбнулся.

— И надо же было начаться проклятой войне. — Делани покачал головой. — Может быть, мы снова принесем друг другу удачу. Как прежде. Это ведь возможно, правда?

— Вполне, — подтвердил Джек.

— Боже, каким ты был тогда красавцем. Проклятая война, — тихо произнес Делани и добавил более оживленно: — В конце концов мы оба остались живы. Не так уж это и мало — жить, да еще в Риме. Ты бывал здесь прежде?

— Два или три раза. По нескольку дней.

— Послушай, — сказал Делани, — у тебя есть планы на вечер?

— Нет, — ответил Джек.

— Ты уверен, что не назначил свидание какой-нибудь истосковавшейся по тебе пышногрудой итальянской кинозвездочке?

— Вынужден напомнить тебе, — мягко сказал Джек, — теперь я — солидный государственный служащий. Прошлое кануло в Лету.

— О'кей. Я позвоню тебе через час. Ты успеешь принять душ, смыть с лица дорожную пыль. Тебя ждет сюрприз.

— Какой? — спросил Джек, когда швейцар открыл дверь автомобиля, остановившегося возле отеля.

— Увидишь, — загадочно ответил Делани вылезающему из машины Джеку. — Приготовься к увлекательному вечеру. Встретимся в баре через час.

Водитель уже извлек из багажника вещи Джека, швейцар понес их к гостиничному подъезду. Машина отъехала. Джек помахал рукой Делани, повернулся и зашагал вверх по ступеням. Из вращающейся двери вышли две женщины и мужчина. Они преградили путь Джеку, и он остановился. Женщины держали своего спутника под руки словно больного; более рослая из них обхватила рукой его талию. Поравнявшись с Джеком, мужчина внезапно вырвался и, покачиваясь из стороны в сторону, шагнул к нему. На лице незнакомца блуждала улыбка, волосы его были растрепаны, глаза, смотревшие на Джека, налились кровью. Замахнувшись, он ударил Джека.

— Сэнфорд! — закричала одна из женщин.

— О Боже! — вырвалось у второй.

Джек отлетел назад. Колонна, оказавшаяся за его спиной, не дала ему упасть. Он тряхнул головой, пытаясь вернуть четкость окружающим предметам, собрался, стиснул кулаки и шагнул к ударившему его нахалу. Но было уже поздно. Сэнфорд опустился на колени; вяло взмахивая руками, точно дирижер перед оркестром, исполняющим медленный вальс, он глупо улыбался Джеку.

— Вы что, с ума сошли?

Джек застыл над обидчиком, касаясь его носком ботинка и ожидая, когда хулиган встанет и его можно будет ударить.

— Arrivederci, Roma,[48] — сказал Сэнфорд.

Женщины засуетились вокруг своего спутника; просунув руки ему под мышки, они безуспешно пытались поставить его на ноги. Все трое были явно американцами, женщины, похоже, уже разменяли пятый десяток; коренастому мужчине в измятом костюме было лет тридцать пять.

— О, Сэнфорд, — проговорила более высокая женщина чуть не плача, — что ты творишь?

Ее шляпу украшали две искусственные гардении.

— Позвать полицейского, сэр? — Швейцар, сделав скорбное лицо, застыл возле Джека. — Он тут, на углу.

— Ради Бога, не надо… — запричитала женщина с гардениями.

— Пусть этот негодяй поднимется, — произнес Джек.

Потрогав свой нос рукой, он запачкал ее кровью.

Мужчина, устроившийся на ступенях, посмотрел на Джека; голова его покачивалась, на губах играла хитрая самодовольная улыбка.

— Arrivederci, Roma, — запел он.

— Он пьян, — сказала вторая женщина. — Пожалуйста, не бейте его.

Женщинам удалось поставить Сэнфорда на ноги, они принялись поправлять его костюм, что-то нашептывать ему, успокаивать Джека и швейцара; затем заслонили собой пьяного, не подпуская к нему Джека.

— Стоило нам оказаться в Европе, как он запил. Сэнфорд, неужели тебе не стыдно?

Женщина в шляпе не умолкала ни на мгновение, обращаясь то к Сэнфорду, то к Джеку.

— Боже, вы весь в крови. У вас есть платок? Вы погубите свой прекрасный серый костюм.

Она вытащила из сумочки платок и дала его Джеку. Он приложил платок к носу. Вторая дама оттолкнула пьяного в сторону, подальше от Джека, пробормотав: «Сэнфорд, ты же обещал вести себя прилично».

Джек почувствовал, что тонкий надушенный платок быстро намокает. Проникающий в ноздри сквозь кровь аромат показался ему знакомым; он озадаченно, неуверенно принюхался к этому запаху.

Под portico[49] въехало такси, из него вышла пара; пока мужчина расплачивался с водителем, женщина с любопытством уставилась сначала на Джека, затем на пьяного и его спутниц. Ее осуждающий, холодный взгляд вызвал у Джека желание объяснить им, что тут произошло.

Женщина в шляпе снова порылась в сумочке, ни на секунду не закрывая рта.

— Пруденс, — громко зашептала она с бостонским акцентом, — посади этого хулигана в такси. На нас уже смотрят.

Вытащив из сумочки десять тысяч лир, она сунула бумажку Джеку в карман.

— Не надо вызывать полицию, хорошо? Простите его, ради Бога. Это вам на химчистку.

— Послушайте, — начал было Джек, вынув деньги из кармана и попытавшись вернуть их женщине. — Я не собираюсь…

— Ну конечно. — Женщина воспрянула духом.

Она протянула швейцару тысячелировую купюру. Люди, заходившие в отель, поглядывали на них.

— Вы очень любезны, — величественно произнесла американка. — А теперь садись в такси, Сэнфорд. Только прежде извинись перед джентльменом.

— Вот что они пели, — кивая и улыбаясь, произнес пьяный, — когда тонула «Дория».

— Выпив, он становится невыносимым, — заявила женщина.

Продемонстрировав недюжинную силу, она впихнула Сэнфорда в автомобиль и захлопнула за собой дверцу.

— Arrivederci, Roma, — донесся из отъезжающей машины голос мужчины. — Итальянские моряки. Команда попрыгала в шлюпки. Вы видели его рожу, когда я ему вмазал? Нет, вы видели?

Из такси донесся женский смех — звонкий, пронзительный, безудержный; он заглушил рев мотора и шуршание шин.

— Здорово вам досталось, сэр? — спросил швейцар.

— Нет, пустяки. — Джек покачал головой и проводил взглядом машину, скрывшуюся за углом.

— Этот Сэнфорд — ваш знакомый? — Заботливо поддерживая Джека под локоть, словно боясь, что он упадет, швейцар подвел Эндрюса к входной двери.

— Нет, впервые его вижу. Вы знаете, кто он такой?

— Я тоже не встречал его прежде. Очень сожалею о случившемся, сэр. — На удлиненном лице старого отставника появилось выражение беспокойства. — Надеюсь, последствий не будет, сэр?

— Что? — Джек в недоумении замер возле вращающейся двери. — Что вы имеете в виду?

— Ну, вы не станете жаловаться администрации, сэр, настаивать на расследовании?

— Нет, — ответил Джек. — Не волнуйтесь. Последствий не будет.

— Понимаете, сэр, — проговорил швейцар, — они — не итальянцы.

Джек улыбнулся:

— Я понял. Забудьте это происшествие.

Швейцар, радуясь тому, что репутация его соотечественников не пострадала, церемонно поклонился Джеку.

— Благодарю вас, сэр. Я уверен, ваш нос быстро заживет. — Он толкнул дверь; Джек прижав окровавленный платок к носу и вдыхая аромат духов, вошел в вестибюль. Подходя к стойке, он узнал этот запах. Его жена пользовалась такими же духами. «Femme»,[50] вспомнил он, ну конечно, «Femme».

Когда Джек назвал портье свою фамилию и протянул ему паспорт, служащий отеля приветливо улыбнулся.

— Да, мистер Эндрюс, для вас забронирован «люкс».

Он нажал кнопку вызова носильщика и сочувственно посмотрел на Джека.

— Ударились, сэр? — спросил портье, стоящий на страже благополучия гостей, для которых забронирован «люкс».

— Нет. — Джек посмотрел на платок чтобы проверить, не остановилась ли кровь. — У меня склонность к носовым кровотечениям. Это наследственное.

— О, — огорченно произнес портье, охваченный жалостью ко всем родственникам Джека.

Кровь еще шла, поэтому Джек ехал в лифте, прижав к носу платок. Он уткнулся взглядом в спину носильщика, делая вид, будто не замечает двух молодых женщин, находившихся в кабине; они шептались на испанском, с любопытством поглядывая на Джека.

В гостиной «люкса» стояли свежие цветы, на стенах висели картины с видами Рима. Джек, вспомнив тесную парижскую квартиру с разбросанными по ней детскими вещами и пятнами на потолке, улыбнулся, радуясь строгой элегантности «люкса». Он так давно не покидал Парижа, что уже забыл, как замечательно оказаться одному в гостиничном номере. Дав носильщику чаевые и письмо к сыну, Джек осмотрел спальню и просторную, отделанную мрамором ванную с двумя раковинами. «Один умывальник для меня, — подумал он, — второй — для кого-то еще». Взглянув на себя в зеркало, он заметил, что нос начал распухать. Джек слегка надавил на него. Брызнувшая кровь заалела на белой раковине. «Похоже, перелома нет и синяка под глазом не будет», — успокоил себя Джек.

«Вот сукин сын», — подумал он, вспомнив сидящего перед вращающейся дверью пьяного, избежавшего наказания. Затолкав в ноздри туалетную бумагу, Джек вызвал горничную и официанта. Вытащил из чемодана бутылку виски, костюм, халат. Критически осмотрел костюм. Реклама утверждала, что в этом американском чемодане можно, не помяв, разместить три костюма, так что необходимость гладить их после путешествия отпадает. Однако на самом деле извлеченный Джеком из чемодана костюм выглядел так, словно его только что жевала корова. Эндрюс скорчил гримасу, вспомнив, сколько стоил чемодан. Он не мог оставаться в костюме, забрызганном кровью. Любой полицейский заподозрил бы Джека в совершении убийства.

Молодой франтоватый официант, которого, несомненно, ждала блестящая карьера, появился в сопровождении горничной — седой старушки с виноватой беззубой улыбкой на лице; ее измученный вид говорил о бедности, частых родах, лишениях, вдовстве, мелких кражах.

Джек попросил официанта принести лед и отдал горничной измятый костюм, а также запачканный кровью пиджак, чтобы она привела одежду в порядок.

— Per pulire, per favore,[51] — сказал Джек, похвалив себя за то, что он вспомнил, как по-итальянски будет «чистить».

Осмотрев пиджак висевший у нее на руке, горничная коснулась пальцем одного из влажных коричневых пятен и вопросительно взглянула на Джека.

— Кровь, — объяснил он, безуспешно пытаясь вспомнить соответствующее итальянское слово. — Кровь, — повторил он, повысив голос.

Не поняв Джека, старушка заулыбалась угодливо и встревоженно.

— Va bene,[52] — пробормотала она.

— Sangue,[53] — снисходительно, с нетерпением в голосе произнес официант, уходя. — Sangue.

— Ah, si, si, sangue. — Горничная затрясла седыми кудряшками, стыдясь своей несообразительности, словно в роскошные отели гости всегда прибывали в костюмах, забрызганных кровью. — Subito, subito.[54]

Она исчезла за дверью вслед за официантом. Ожидая, когда официант вернется со льдом, Джек принялся разбирать вещи. Он разместил остальные костюмы в шкафу, надеясь, что к завтрашнему утру они отвисятся. Поставил на туалетный столик в спальне обтянутую кожей рамку с фотографией жены и детей. Затем шагнул на небольшой балкон, но «люкс» выходил окнами внутрь квартала. Джек увидел лишь соседний дом, отделенный от отеля переулком; здание, умытое дождем, серело на фоне вечернего неба, в его окнах отражалось неоновое многоцветье римской рекламы. Откуда-то снизу доносился громкий, ритмичный рок-н-ролл. Прохладный воздух был еще насыщен влагой; безликие контуры зданий, неоновые огни, резкие, дисгармоничные звуки музыки казались приметами любого современного города, принадлежащего веку Америки. Вид, открывающийся с балкона, ничем не напоминал о временах, когда здесь правил Цезарь, спорил с папой Микеланджело, а короли короновались в двух милях от этого места.

Замерзший Джек вернулся в комнату, укрывшись за высокой стеклянной дверью от пронзительных звуков радио. Он заметил лежащую на туалетном столике скомканную купюру достоинством в десять тысяч лир, которую ему навязала та женщина, и улыбнулся, подумав о том, что ему доводилось проливать кровь и за меньшую сумму. Джек разгладил ассигнацию и положил ее в бумажник, но не в отделение для денег, а рядом с правами.

Когда официант принес лед, Джек налил себе виски, разбавив его водой. Он снял туфли, сел на край кровати и стал потягивать спиртное; путешествие утомило Джека, припухший нос слегка ныл.

Сидя так с опущенными веками, чувствуя вкус крови, Джек увидел перед глазами другую, медленно кристаллизующуюся картину — призрачное воспоминание о далеком детстве. Тогда он сидел на деревянной скамье, и кровь стояла в горле. Джек полностью закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и видение стало более ясным. Весенний день, влажная трава пахнет свежестью. Ему десять лет, он находится на школьном бейсбольном поле; отскочивший от земли мяч угодил ему в переносицу. Кровотечение длилось три часа, пока домой не пришел отец, который приложил лед к затылку мальчика и заставил его лечь на кровать так, чтобы запрокинутая голова свисала с ее края.

— В следующий раз, — весело сказал отец, когда мать с тревогой на лице застыла над сыном, — ты не будешь отбивать мяч носом.

— Я не ждал такого отскока.

— В жизни отскок часто бывает неожиданным, — назидательным тоном произнес отец. — Это нормальное явление. О нем забывать нельзя.

Вспоминая, Джек улыбался; он почувствовал себя лучше. Благодаря вкусу крови, вернувшему его в детство, он словно сбросил несколько лет. Джек поставил на столик недопитое виски, взял из ведерка кусок льда и, прижав его к основанию черепа, лег на спину. Он был рад тому, что отец предстал перед его глазами молодым человеком.

Джек начал погружаться в дремоту, не замечая холодных капель, катившихся за воротник. «Sangue, sangue, — мысленно произнес он. — Как же я мог забыть такое простое слово?»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Придя в бар, Джек не нашел там Делани. Эндрюс успел принять душ, тщательно причесать влажные волосы, надеть отутюженный костюм. Нос его оставался немного припухшим, но кровотечение прекратилось. Душ взбодрил Джека, помог прогнать сонливость, зарядил энергией. В баре было много солидных американцев среднего возраста; они заслужили свои коктейли долгим стоянием перед статуями и алтарями, походами к развалинам и триумфальным аркам, хлопотами, предшествующими аудиенции папы. Все места у стойки были заняты; чтобы взять мартини, Джеку пришлось протиснуться между мужчиной и женщиной.

— Он сказал, что не понимает по-немецки, — произнесла с сильным немецким акцентом женщина, — но я знаю, что он солгал. Все евреи понимают немецкую речь.

— Ты откуда? — спросил мужчина.

— Из Гамбурга, — ответила его рыжеволосая собеседница.

Черное платье с глубоким вырезом спереди плотно облегало ее пышную фигуру; у женщины было хитрое порочное лицо и крупные красноватые руки крестьянки. Джек, за последние несколько лет заходивший в этот бар три-четыре раза, уже видел ее здесь; угадать профессию женщины не составляло труда. Заведение было приличным, и поэтому немка сама не приставала к мужчинам, но у нее, несомненно, была договоренность с хозяином бара.

Немцы, подумал Джек, с отвращением поглядев на женщину, готовы удовлетворять любые запросы послевоенной Европы. Парижские шлюхи хотя бы не выглядят такими самодовольными.

Он повернулся спиной к паре, сидевшей у стойки; держа бокал в руке, обвел взглядом бар. Компания стоявших возле Джека молодых итальянцев загораживала от него ближний угол зала; великолепно подстриженные, в галстуках нежных тонов, повязанных вокруг ослепительно белых воротничков, они оживленно беседовали; красивые, полные жизненных сил, готовые к любви, преступлению, путешествиям юноши оценивающе разглядывали каждую входившую в бар женщину. Джек позавидовал их внешности, уверенности, молодости, но прежде всего — их непосредственности. Как большинство американцев, Джек всегда скрывал свои эмоции, и эта недостижимая итальянская раскрепощенность, нескрываемое жизнелюбие и бесстыдная доступность заставляли его осознавать собственную неопытность и глупую невинность.

Джек сделал шаг в сторону, чтобы осмотреть весь бар. Он пригляделся к лицам посетителей и понял, что ищет ударившего его мужчину, а также женщин, сопровождавших пьяного. Их в баре не было. Недовольный собой, Джек пожал плечами. «Что бы я сделал, если бы увидел его?» — подумал он.

Допив коктейль, Джек собрался заказать новую порцию, но вдруг заметил вошедшего в зал Делани; Морис был в том же пальто, что и прежде, из кармана торчала кепка. Мягкие светлые волосы Делани падали на лоб. Лицо режиссера выдавало его тяжелый, властный характер.

— Мы опаздываем, — с ходу произнес Делани. — Идем отсюда. Терпеть не могу эту дыру. Здесь собираются одни паразиты.

Он с неприязнью посмотрел на группу итальянцев, на шлюху-немку, на измученных экскурсиями американцев.

Джек заплатил за мартини и вслед за Делани направился к двери.

— Куда мы опаздываем? — спросил он.

— Увидишь, увидишь. — Делани наслаждался заинтригованностыо Джека.

Внезапно остановившись, Морис с любопытством посмотрел на своего друга:

— Что у тебя с носом?

— Пьяный ударил меня возле отеля, — смущенно пояснил Джек.

— Когда?

— Через минуту после твоего отъезда.

— Ты встречал его раньше?

— Никогда.

Делани усмехнулся:

— Ты мгновенно включился в бурлящую жизнь Вечного города, да? Я здесь уже пять месяцев, а меня никто еще не ударил.

— Зато тебе успели испачкать воротничок губной помадой. — Джек зашагал к выходу.

Рука Делани непроизвольно потянулась к горлу.

— И где это меня угораздило?

— Клара обедает с нами? — спросил Джек, подойдя к двери.

— Нет. — Делани не стал вдаваться в подробности.

Они сели в зеленый «фиат»; швейцар с армейской выправкой сочувственно поглядел на нос Джека, словно он напомнил ему о грехах собственной юности, и захлопнул дверцу автомобиля.

Делани, расположившись в углу и держа спину очень прямо, смотрел на проносившиеся мимо машины.

— Господи, итальянцы мчатся как юнцы, мечтающие занять первое место в воскресных автогонках.

— Ну, — отозвался Джек, — французы ездят еще более лихо. Они всегда несутся так, словно спешат забрать свои деньги из банка, который вот-вот разорится. Как-то раз я спросил одного француза, почему они всегда мчатся так быстро. Подумав, он ответил: «Мы проиграли войну».

Делани улыбнулся:

— Ты, видно, стал знатоком французов.

— Французы — непостижимая нация. Ну, Морис, говори — куда мы едем?

— Если ты способен лить слезы, готовься к этому, — сказал Делани. — Скоро увидишь.

Он замурлыкал себе под нос, загадочно улыбаясь. Это была какая-то известная старая песенка, но Делани так безбожно искажал мотив, что Джек не узнавал ее; однако он чувствовал, что она ему знакома и что Делани вспомнил о ней неспроста.

Автомобиль остановился перед кинотеатром.

— Приехали. — Делани вышел из «фиата» и придержал дверцу для Джека. — Я надеюсь, ты потерпишь еще немного без еды.

Морис не спускал глаз с Джека, увидевшего перед собой афишу фильма «Украденная полночь»; это была старая лента Делани. В списке актеров на плакате первым значился Джеймс Роял. У входа висела увеличенная фотография Джека, сделанная лет двадцать назад, еще до ранения, которое испортило ему лицо. Джек уже не помнил себя таким красивым.

— Это еще зачем? — удивился он.

— Я думал, тебе будет интересно, — невинно произнес Делани.

— А я в этом не уверен.

Теперь Джек догадался, что за мелодию напевал Делани в машине. Это была довоенная песенка «Провожая домой мою крошку»; она исполнялась несколько раз в течение фильма, ее мелодию использовал композитор, сочинявший музыку для картины, в качестве лейтмотива, на фоне которого проходили ключевые сцены.

— Об этом позаботился рекламный отдел, — сообщил Морис. — Пусть публика увидит, что создал в молодости знаменитый режиссер, ныне работающий в Риме.

— Ты сам еще не смотрел? — Джек не отрывал взгляда от блестящей, ярко освещенной фотографии.

— Нет, — ответил Делани. — Я решил, что сидеть рядом с тобой во время сеанса — мой долг друга.

— Долг друга, — повторил Джек. — Когда ты видел фильм последний раз?

— Лет десять — пятнадцать тому назад. — Делани взглянул на часы. — Черт с ним. Этот мерзавец опять опаздывает. Не будем его ждать. Он отыщет нас после сеанса.

— Ты это о ком? — спросил Джек, следуя за Делани к кассе.

— Об одном французском журналисте, который пишет обо мне статью для парижской газеты.

Делани протянул в окошечко деньги. Он обращался с итальянскими купюрами так, словно они обжигали ему руки.

— Он назвал себя твоим другом. Его зовут Жан-Батист Деспьер.

— Да, он — мой друг, — радостно подтвердил Джек.

Он познакомился с Деспьером лет десять — двенадцать назад; когда Деспьер возвращался в Париж из своих странствий, они всегда играли в теннис. Джек знал, что присутствие Деспьера в Риме сделает эти две недели гораздо более приятными. Когда в 1949 году Джек впервые приехал в Рим, Деспьер повез его вечером на фиакре смотреть залитый лунным светом Колизей в обществе двух хорошеньких девятнадцатилетних американок; журналист заявил, что каждый человек в свой первый римский вечер должен посмотреть залитый лунным светом Колизей в обществе двух хорошеньких девятнадцатилетних американок.

— Веселый малый, правда? — сказал Делани, заходя в кинотеатр.

— Иногда. — Джек помнил случаи, когда это определение не подходило к Деспьеру.

— Скажи ему, — хрипло прошептал Делани, под грохот хроники следуя за женщиной, рассаживающей зрителей по местам, — что в Соединенных Штатах журналисты более пунктуальны.

Они сели недалеко от экрана, поскольку Делани страдал близорукостью. Морис надел очки с толстыми стеклами в металлической оправе, которые он, будучи тщеславным, носил лишь в случае крайней необходимости. За кадром звучал возбужденный итальянский голос, киножурнал представлял обычную смесь из стихийных бедствий, демонстраций, выступлений политических деятелей — раненые арабы, окруженные в Алжире французскими войсками, уступили место волнениям в северной Италии, английская королева наносила кому-то визит, люди в форме осматривали обломки потерпевшего крушение самолета. Пока шла хроника, Делани недовольно фыркал. Во рту у него была жевательная резинка; по громкости чавканья Джек мог судить о степени отвращения, которое вызывали у Мориса мелькавшие на экране люди и события.

— Замечательная прелюдия к произведению искусства, — громко заметил Делани, когда хроника закончилась. — Кровь и лица политиков. Попробовали бы так поступить в «Карнеги-Холл». Показали бы человека, висящего на дыбе, затем предоставили бы слово сенатору с Миссисипи, озабоченному загрязнением прибрежных вод, а потом начали бы исполнять Седьмую симфонию. А в кинотеатре все можно…

Делани возмущенно затряс головой, защищая искусство, которому отдал тридцать лет жизни.

Зазвучали фанфары, и на экране появилось название фильма. Увидев свой актерский псевдоним, Джек испытал тщеславное, горделивое чувство, которое охватывало его в молодости, когда он замечал где-либо это пустое, лживое, широко разрекламированное имя, почти забытое им с той поры, когда оно светилось неоном над кинотеатрами во многих городах Америки.

Псевдоним был придуман хозяином голливудской студии; сначала Джек играл на театральной сцене под своим настоящим именем.

— Джон Эндрюс, — произнес, покачивая головой, Катцер, хозяин студии. — Не годится. Не обижайтесь, но это звучит не по-американски.

— Мои предки обосновались здесь в 1848 году, — сообщил Джек.

— Никто не подвергает сомнению сей факт. Это чисто профессиональный вопрос: важно, как смотрится имя на афише, как оно воспринимается на слух. Мы в таких делах собаку съели, мистер Эндрюс, положитесь на нас.

— Я полагаюсь на вас, — с едва заметной улыбкой сказал Джек.

Он был молод и беден; предвкушение славы волновало его, к тому же Катцер мог помочь Джеку разбогатеть.

— Сейчас мне ничего не приходит в голову. Загляните завтра… — Катцер посмотрел в настольный календарь, где отмечал время деловых встреч. — В четверть одиннадцатого я сообщу вам новое имя.

Утром следующего дня, в десять часов пятнадцать минут, Джек превратился в Джеймса Рояла. Псевдоним не понравился ему своей безликостью, Джек так и не привык к нему, но Катцер сдержал обещание. Псевдоним Джека вспыхнул неоном во всех крупных городах, появился на рекламных щитах, установленных на важнейших автомагистралях страны. Не обманул Катцер и насчет денег. За несколько лет Джек заработал такую сумму, о которой прежде и не мечтал. Он не менял свою фамилию официально и, вступая в армию добровольцем, с облегчением назвал себя Джоном Эндрюсом, испытывая при этом такое чувство, словно возвращался к себе домой.

Перед глазами Джека поплыли полузабытые имена актеров, а также членов съемочной группы: Уолтер Башелл, Отис Кэррингтон, Женевьев Карр, Хэрри Дэвис, Чарлз Макнайт, Лоренс Майерс, Фредерик Свифт, Карлотта Ли, Борис Айленски — последняя фамилия была не очень-то американской, но она принадлежала не актеру, а композитору. Кто-то из них уже умер, другие обрели известность, третьи остались в тени. Присутствовала в этом списке и бывшая жена Джека. Если бы Джек находился здесь один, он непременно поднялся бы и покинул кинозал, но бросив взгляд на развалившегося в соседнем кресле Делани, который равнодушно смотрел на экран сквозь свои очки, громко чавкая жевательной резинкой, Джек подумал: «Если он способен вынести это, то и я не стану спасаться бегством».

Затем начался фильм, и Джек больше не следил за Делани.

Это была история юноши, влюбившегося в зрелую женщину, хозяйку книжного магазина. В третьей части фильма, уже после украденной полночи, давшей название картине, после стыдливо ушедшей в «затемнение» сцены в подсобном помещении магазина их «грех» перестает быть тайной для окружающих, и тут вспыхивает скандал; женщина подвергается травле; паренек совершает преступление, чтобы раздобыть денег и помочь своей возлюбленной остаться в городе; затем он предстает перед добрым и мудрым судьей, который вправляет ему мозги, объясняя, в чем заключается его истинный долг. За мучительным расставанием героев следует стандартный финал: юноша возвращается к чистой, неиспорченной девушке, все это время хранившей верность своему избраннику.

Банальность сюжета не повлияла на восприятие Джека. Картина захватила его не потому, что он увидел на экране самого себя в возрасте двадцати двух лет (паренек этот казался Джеку таким же далеким и незнакомым, как и другие занятые в фильме актеры), и не потому, что он вновь увидел одетую в наряды ушедшей эпохи красивую женщину, свою бывшую жену, которую сначала любил, потом ненавидел, а благодаря изяществу, точности, достоверности, вносимых Делани в каждую, даже глупейшую сцену, будь то тонкий, идеально выверенный эпизод свидания или сентиментальные сцены, которыми режиссер отдавал дань требованиям кинорынка. Динамичное действие захватывало зрителя, он становился соучастником событий; даже теперь Джек понимал, почему фильм имел такой успех, длительное время не сходил с экранов во всем мире и не устарел сейчас, а сам он усилиями Делани стал кинозвездой.

Глядя на себя, Джек поражался тому, как хорошо он играл. Он был немного староват для этой роли (его герою исполнилось девятнадцать, он только что окончил школу), но ему удалось воссоздать сложный, мучительный процесс превращения юноши в молодого человека. Он был смешон и жалок, когда это требовалось по сценарию, казалось, постоянно заглядывал внутрь себя и одновременно бежал от себя, создавая точный, живой образ.

Джек даже удивился, увидев, что тогда ему удалось подняться до такого уровня. Потом он столь же удачно сыграл у Делани еще две роли, но работу над ними вытеснило из памяти гораздо менее плодотворное сотрудничество с другими режиссерами. «Украденная полночь» была лучшей картиной Делани, созданной им в период расцвета его творческих сил, когда он верил в себя и безжалостно презирал все в мире, кроме собственного таланта; тогда Делани еще не начал повторяться, а многочисленные разводы, большие деньги, интервью и тяжбы с налоговым управлением еще не отвлекали его от творчества.

К началу кульминационного эпизода, когда юноша появлялся из вечерней мглы на перроне вокзала, мрачном и малолюдном из-за непрекращающегося дождя, чтобы посадить на поезд любимую женщину, навсегда уходящую из его жизни, Джек уже забыл о том, что находится в чужом городе, на расстоянии пяти тысяч миль и двадцати лет жизни от погребенной в его сознании девственной Америки — провинциальных вокзалов, гудков, звучащих над распаханными вокруг ферм полями, столовых с освещенными окнами, темнокожих носильщиков, потрепанных такси, водители которых, покуривая в темноте сигареты, низкими, хриплыми голосами треплются о бейсболе, женщинах и тяготах Депрессии.

Попав в плен грустной истории, которая воспроизводилась на экране с исцарапанной старой ленты, дававшей ненадежный звук, Джек следил за любовниками, медленно бредущими по платформе, то исчезающими во тьме, то снова попадающими под свет фонарей; прислушиваясь к обрывочным прощальным фразам, он забывал о том, что видел перед собой всего лишь собственную актерскую работу, и о том, что женщина, которая в эти последние горькие минуты неуверенно шагала по платформе, была когда-то его неверной женой. К нему на какой-то миг вернулись молодость и ощущение тяжкой утраты, он вновь испытал сильное физическое влечение к этой живой и цветущей женщине, то исчезающей в темноте, то снова выходящей из нее, влечение, которое он считал навеки убитым предательством, ссорами, бракоразводным процессом.

Когда в зале стало светло, Джек не шелохнулся. Потом тряхнул головой, пытаясь прогнать воспоминания. Он повернулся к Делани, который сидел, прижав ладони к вискам. Вид у режиссера был горестный, безутешный, как у опытного кетчера, пропустившего легкий мяч.

— Морис, — искренне, с нежностью и любовью произнес Джек, — ты — великий человек.

Делани не двигался, он словно не слышал Джека. Затем снял свои массивные очки в металлической оправе и уставился на этот символ уязвленного самолюбия, попранного тщеславия.

— Я был великим человеком, — глухо сказал он. — Пойдем отсюда.

Деспьер ждал их на тротуаре возле кинотеатра. Заметив Джека и Делани среди последних выходящих из зала зрителей, он поспешил к ним; лицо его светилось радостью.

— Я видел, Maestro. Это великолепно. Я чуть не пустил слезу.

Он обнял Делани и расцеловал его в обе щеки. Иногда Деспьер забавлялся тем, что вел себя как типичный француз из театральной комедии. Трое мужчин привлекли внимание компании, только что покинувшей зал.

— Готова поспорить, это он, — услышал Джек голос девушки.

— Ты обязан рассказать мне, что испытывал, следя за тем, как один восхитительный эпизод сменяется другим, — сказал Деспьер.

— Ничего я тебе не скажу. — Делани вырвался из объятий Деспьера. — Не желаю об этом говорить. Я проголодался.

Он поискал глазами такси.

— Делани, — произнес Деспьер, — ты должен научиться быть более любезным со своими поклонниками из пишущей братии.

Повернувшись к Джеку, он с нежностью взял его за руки.

— Maestro, я и не подозревал, что ты был так красив в молодости. Девушки, верно, просто сходили с ума.

Помимо французского, Деспьер владел итальянским, английским, немецким и испанским; встречаясь с Джеком в Италии, он отдавал дань местной традиции и называл его Dottore. Во Франции вместо Dottore он говорил Monsieur le Ministre, подсмеиваясь над дипломатическим статусом Джека.

— Неужели тебя там не переполняла гордость? — Деспьер указал рукой на кинотеатр.

— Переполняла, — согласился Джек.

— Тебе не хочется об этом говорить? — удивился Деспьер.

— Да, не хочется.

— Надо же. На твоем месте я расхаживал бы по Риму с плакатами на спине и груди: «Я — тот самый Джеймс Роял».

Деспьер был подвижен и худощав; костюм с ватными плечами, сшитый в Риме, висел на его угловатой фигуре. Крупные серые глаза блестели на болезненно-желтом, но всегда оживленном лице француза. У него был узкий насмешливый рот и короткие черные волосы, зачесанные назад по моде, родившейся в ресторанчиках Сен-Жермен-де-Пре. Определить его возраст казалось делом сложным. Джек познакомился с ним более десяти лет назад; за это время Деспьер почти не изменился. Джек догадывался, что Деспьеру около сорока лет. Он долгое время жил в Америке, и хотя Жан-Батист говорил с явно французским акцентом, его речь изобиловала американским сленгом, употребляемым всегда к месту. В годы войны он служил во французских ВВС, перед капитуляцией бежал в Англию, был штурманом в эскадрилье «Галифакс», воевавшей в России. На Запад он вернулся с больным желудком и с тех пор везде искал лекарство от язвы, не требующее отказа от алкоголя. Деспьер был преуспевающим журналистом и работал в одном из лучших французских журналов, но не вылезал из долгов — отчасти из-за присущего ему небрежного отношения к деньгам, отчасти из-за длительных периодов, когда ничего не писал. Деспьер знал, где находится сейчас тот или иной политический деятель, где расположены лучшие рестораны любого города; знал он и самых известных фотомоделей. Он везде был желанным гостем, его снабжали секретной информацией министры, высшие чиновники и кинозвезды, а он расплачивался своим остроумием и кипучей энергией. У него было на удивление много врагов.

Они сели в такси. Делани не спросил, где они хотят пообедать; он лишь пробурчал название ресторана и забился в угол. Всю дорогу он молчал, не слушая Джека и Деспьера.

— Хаос начинается наверху, — произнес Деспьер, сидя за столиком в тихом зале. — В большом казенном доме с аллегорическими фигурами Разума и Правосудия. Где еще вы отыщете глупца, которому может прийти в голову напасть на Египет, не располагая запасом нефти?

Он торжествующе усмехнулся.

— Уже на второй день после начала боевых действий пришлось сократить потребление бензина. Надо же умудриться выбрать такое безмозглое правительство! Подобного головотяпства не допустил бы и Людовик Шестнадцатый, самый бездарный из французских королей.

Деспьер пожал плечами.

— Вы даже не представляете, — продолжал он, — какое удовольствие — сидеть в ресторане, не боясь, что кто-нибудь швырнет в зал бомбу.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Делани.

Подавленный и неразговорчивый, он потягивал вино и, рассеянно роняя на скатерть хлебные крошки, ковырял лежащие на тарелке pasta.[55]

— За последние пять лет, — заметил Деспьер, с аппетитом поглощая пищу, — я побывал на Кипре, в Корее, Индокитае, Марокко, Алжире, Тунисе, Израиле, Египте. Я — врач «скорой помощи». Мчусь туда, где несчастье.

— Когда-нибудь тебя убьют, — сказал Делани.

— Maestro, — отозвался Деспьер, — твой шарм заключается в безжалостности.

Он слегка улыбнулся, обнажив здоровые, крупные, слегка пожелтевшие от никотина зубы.

— Шесть месяцев назад в Филиппвилле во время показа мод три араба открыли огонь из автоматов по манекенщицам. — Деспьер налил себе вина в бокал. — Восемь прелестных девушек демонстрировали последние парижские модели. Вот как нынче несут народам свободу.

— Какого черта они отправились в Филиппвилл? — спросил Делани.

— Это было послание Парижа, адресованное нашим заморским владениям, — сказал Деспьер. — Одежда на все случаи жизни. Для раута, осады, митинга, парада, приема… Арабы промчались в открытом такси мимо входа в отель и исчезли. Представьте, какую душу надо иметь, чтобы стрелять по красивейшим девушкам.

— Они попали в кого-нибудь из них?

— Нет. Зато убили шестерых людей, сидевших в соседнем кафе.

— Ты присутствовал при этом? — спросил Делани.

— Да. Я лежал на полу возле столика, — с улыбкой поведал Деспьер. — Я научился быстро бросаться на пол и не удивился бы, узнав, что мне принадлежит мировой рекорд в этом виде спорта. Я также находился в Касабланке, когда толпа облила двух чем-то не угодивших ей мужчин бензином и подожгла их. Мне платят большие деньги за умение оказываться в том самом месте, где современная цивилизация выражает себя наиболее типично.

Подняв бокал, он принялся критически разглядывать его.

— Люблю итальянское вино. Оно такое простое. Натуральное. Не пытается казаться бархатным в отличие от французского. А еще я люблю краски Италии. Когда однажды летом я впервые увидел, какого цвета римские здания, я понял, что мечтал попасть в этот город всю жизнь, хотя тогда мне было всего семнадцать лет. Я влюбился в этот город с первого взгляда. Мы с отцом въехали в Рим через Фламиниевы ворота и оказались на пьяцца дель Пополо. На площади находились сотни людей. Мой отец остановил машину и повел меня в кафе. За кассовым аппаратом сидела самая хорошенькая девушка в мире. Немедленно влюбившись в эту девушку, я сказал себе: «Как замечательно жить здесь, в окружении итальянцев. Я буду до самой смерти приходить сюда и пить тут кофе. Я нашел свой город». Есть города, которые твоя душа принимает мгновенно. Я прав, Dottore?

Он повернулся к Джеку.

— Да, — согласился Джек, вспомнив свой первый приезд в Париж; город покорил Джека, и в конце концов, спустя много лет, он избрал его своим местом жительства.

— Есть люди, — согласился Деспьер, — которые могут жить полноценно лишь в столицах чужих стран. Я — один из них. Подозреваю, что и ты, Dottore, тоже. Мы — счастливые беглецы.

Он покосился на Делани, настроение которого немного улучшилось за время монолога, произнесенного французом.

— Maestro — человек другого типа. Он — стопроцентный американец. Он постоянно чем-то озабочен и дискомфортно чувствует себя в обществе людей иного склада.

— Чушь, — сказал Делани, однако на лице его появилась улыбка.

— Его реакция весьма характерна, — заметил Деспьер. — Кстати, о городах. Я бы мог быть счастлив в Нью-Йорке. Хотя, на мой взгляд, любой американец, живущий там, уродует свою душу. Нам требуется, — он сделал плавный жест, — смена среды обитания. Город — это университет для подготовленных студентов; полный цикл обучения длится четыре-пять лет. Затем — переезд на новое место и периодические возвращения в старые: это позволит освежать приобретенные ранее знания, а также встречаться с друзьями. В Париже, — сказал он, усмехаясь, — я постигаю искусство комедии, интриги и камуфляжа, а также обретаю умение мириться с чувством безысходности. В Риме изучаю вина, любовь, архитектуру и атеизм. В старости я поселюсь на ферме возле Фраскати, буду потягивать белое вино и каждый раз, чувствуя приближение смерти, приезжать в этот город, чтобы выпить чашечку кофе на пьяцца дель Пополо…

Он удивленно посмотрел на Джека.

— Что случилось, Dottore?

Джек сидел, склонив голову над тарелкой; он прижимал платок к носу и немного покачивался из стороны в сторону. Платок был в крови.

— Ничего страшного. Увидимся завтра. — Он поднялся и поморгал; глаза его видели плохо. Попытался улыбнуться. — Извините. Пожалуй, мне лучше отправиться в отель.

— Я тебя провожу. — Деспьер вскочил на ноги.

— Не надо. Сам доберусь.

Джека тошнило, он боялся, что его вырвет, и двигался неуверенно. Его лицо покрылось испариной, он не ответил обратившемуся к нему старшему официанту. Выйдя из ресторана, он глубоко вдохнул ночной воздух.

«Я же никогда не болею, — испуганно подумал он, — что со мной?» Его охватило предчувствие перемен, холодная волна прокатилась вдоль тела; он испытывал необъяснимую робость, страх. Джек прижался затылком к холодному камню; окружающий мир казался ему призрачным, нереальным; события, слова и люди представлялись Джеку в виде чисел, над ровными колоннами которых непрерывно совершали операции невидимые, бесшумные счетные машины. «Будь я пьян, — подумал Джек, — тогда можно было бы рассчитывать на то, что к утру этот кошмар отступит». Но он выпил лишь полбокала слабого вина. «Где сейчас ударивший меня человек?» «Arrivederci, Roma». Джек вспомнил насмешливый пьяный голос мужчины. Когда тонула «Дория».

Кровь остановилась так же внезапно, как потекла. Прохладный вечерний воздух возвращал Джеку силы. Тошнота и головокружение отступили, остались только усталость и смутный страх; глубоко дыша, он напряг зрение, чтобы убедить себя в том, что сейчас не расстается с любимой на платформе вокзала в дождливый вечер.

Джек зашагал в сторону отеля, принуждая себя переставлять ноги, стараясь не споткнуться о бордюрный камень и не угодить под колеса машины, с трудом решая простейший вопрос — купить ему газету в освещенном киоске или не делать этого.

Он услышал за спиной цокот каблучков, женщина обогнала его. Джек узнал шлюху-немку из бара. Гамбург, вспомнил он, крупные красноватые руки. Он с бесстыдством подумал о том, что могли делать эти руки сегодня вечером. На ногах у женщины были красные туфли. Она шла быстро и казалась Джеку рассерженной; похоже, вечер принес ей разочарование. Еще одно число в столбике.

Он вошел в свой отель. В баре работал радиоприемник: передавали какую-то песню. Джек слышал ее впервые. Ему почудилось, что обувь, стоящая возле дверей на полу длинных темноватых коридоров, — это все, что оставили после себя обитатели номеров, казненные сегодня в час коктейля.

Он прошел мимо двадцати дверей. Из номеров не доносилось ни звука. Людям, замкнувшимся в них, не приходилось менять фамилии, их жизни были цельными; они спали, не разглашая тайны своего местонахождения. Красных женских туфель в коридоре не было. Джек убедился в этом.

Он забыл, в каком номере живет, и несколько секунд простоял в коридоре без движения; ему казалось, что он никогда не сумеет найти свою дверь. Ищи комнату, где в шкафу висит пиджак с пятнами крови. Нет, его чистит горничная.

И тут его осенило. Джек взглянул на ключ, прикрепленный к большой пластмассовой бирке с номером 654. Гордясь своей сообразительностью, он уверенно зашагал по коридору, не задевая стен. Перед номером 654 Джек остановился. Ему казалось, что он здесь впервые, что он очутился перед чужой дверью, на которую повесили его номер, похоже, пока он отсутствовал, тут произошли странные, зловещие перемены. Ночные портье все перепутали. Где находится другая дверь? В каком городе? В Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне? Номер 654 источал запахи лаврового дерева и эвкалипта, тропиков и целебных трав. Беверли-Хиллз, вспомнил Джек, город Делани, наказание Делани, туман, тянущийся с океана, поздний вечер, девушка в машине с откидным верхом, на заднем сиденье — непрерывно лающая собака с хищно оскаленными клыками, символами калифорнийской любви.

Он вставил ключ в скважину замка и вошел в комнату — холостяцкую, без следов присутствия детей, пахнущую лавровым деревом и эвкалиптом; он явно никогда здесь не бывал. Отражение светильника на стекле, закрывавшем гравюру с видом Рима, разрезало средневековый город на неупорядоченные фрагменты из кусков каменных стен с бойницами и остроконечными башенками; если бы возводившие их люди воскресли, сейчас они вряд ли узнали бы творения своих рук.

Джек шагнул в ванную комнату, увидел свое лицо сначала в зеркале, висящем над одной раковиной, затем — в зеркале, расположенном над второй раковиной. «Одна — для меня, вторая — для кого-то другого». Он с трудом узнал себя, как зрители, выходившие из кинотеатра. На языке у него крутилась собственная фамилия. «Готова поспорить, это он», — мысленно повторил Джек слова девушки.

Он прошел в спальню и посмотрел на фотографию жены и детей, сделанную в Альпах: они улыбались, стоя на залитом солнечным светом склоне. Сев на кровать, Джек взглянул на телефон; он испытал соблазн поднять трубку и произнести: «Я прилечу домой ближайшим рейсом». Но он не коснулся аппарата.

Раздевшись, он аккуратно повесил свою одежду (те, кто рекламирует чемоданы, не мнущие костюмы, — бессовестные обманщики). Лежа в комнате под простыней, он говорил себе: «Утром все будет хорошо».

Джек вспомнил красные туфли немки и ее красные руки, одинаково умело пересчитывающие лиры и ласкающие чьи-то тела. Потом он заснул.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Бык ревет в своем загоне, но президент в черной маске и берберской шляпе выходит на арену и бракует животное. Зрители пытаются облить президента бензином. Почему-то очень важно выманить быка из загона, не позволив ему ступить на арену. Двое служителей, оба во всем белом, по освещенному свечами коридору ведут в загон белую корову. Ей страшно, она упирается. Служители заставляют ее пройти вперед и предстать перед быком в наиболее соблазнительном ракурсе. Бык продолжает реветь. Белая корова жалобно мычит сначала на одной ноте, потом срывается на другую, более высокую; она мотает головой из стороны в сторону. Избранный по всем правилам президент в черном костюме, ничем не вооруженный, открывает железную дверь, за которой находится бык. Разъяренный зверь с широко расставленными рогами выходит из загона. Пена, бурлящая вода, корабль, терпящий бедствие, гребень волны, стремительный отлив. Первый Служитель, сначала насаженный на рога, затем растоптанный копытами; его облачение потеряло свою белизну.

Снова в царстве животных. Бык разглядывает белую, жалобно мычащую корову. Он делает выбор между убийством и любовью; сблизив четыре копыта, он вонзает рога в белый бок коровы, столь соблазнительный при иных обстоятельствах. Корова падает, она уже не белая. Ее мольбам приходит конец. Бык стоит возле нее, замечтавшись под стеклянным канделябром.

Снова мир людей. Второй Служитель, тоже в белом, бежит по коридору, мимо бокса, где я прячусь за запертой железной дверью возле отвернувшегося от меня человека, чье имя крутится у меня на языке.

Служитель сломя голову несется по насыпанному в коридоре песку; возникающие при этом звуки напоминают те, что издает медная тарелка, когда по ней бьют металлической метелкой. Из глотки Второго Служителя вырывается вопль. Он прячется в соседнем боксе и, тяжело дыша, запирает дверь. Бык трусцой подбегает к двери и смотрит на нее вполне миролюбиво. Затем он вышибает дверь. Из бокса доносится громкий крик. Бык совершает то, к чему его готовили всю жизнь.

Второй Служитель становится безмолвным, как Первый и белая корова.

Бык снова в полутемном коридоре, он принюхивается к чему-то, стоя у двери, за которой возле отвернувшегося от меня человека скрываюсь я. Затаив дыхание, наблюдаю за тем, что происходит по обе стороны от запертой двери. Мой сосед по-прежнему неподвижен. Бык решает, что обувь, выставленная у бокса, не представляет интереса. Но мой сосед, похоже, исчерпал лимит молчания и неподвижности. Шевельнувшись, он вздыхает, издает какое-то бульканье, затем стон. Я в ярости тыкаю его пальцем в бок между четвертым и пятым ребрами. Бык возвращается к двери, почуяв близость людей. Он испытывает прочность двери, которая дрожит, но не поддается. Бык снова и снова бьет ее рогами, летят искры, темп ударов нарастает, грохот становится непереносимым. Я прижимаюсь к железной двери; та дрожит при каждом ударе. Незнакомец сидит на соломе спиной ко мне.

Дверь не поддается.

Бык отступает, обдумывая свой следующий шаг.

Затем он начинает прыгать вверх, словно лев; с каждым следующим прыжком его копыта взлетают все выше и выше, наконец ему удается перекинуть их через верхнюю кромку двери. Он виснет, заполнив собой просвет между дверью и крышей. Потом смотрит на меня и на моего соседа, который разглядывает заднюю стену бокса.

Бык задумчиво наблюдает за нами своими добрыми печальными глазами; я понимаю, что сейчас его надо ошарашить, сбить с толку песней, танцем или смехом. Я выхожу на середину бокса, как на сцену; бык заплатил за свое место и заслуживает отменного зрелища. Я начинаю петь и плясать: отбиваю чечетку, делаю антраша, исполняю танец маленьких лебедей; пот заливает глаза, я имитирую голосом барабан, скрипку, французский рожок, треугольник. Бык, словно зритель, сидящий на балконе в первом ряду, смотрит с интересом, завороженно, его рога касаются потолка, передние копыта перекинуты через верхнюю кромку двери.

Трижды спев «Провожая домой мою крошку», я чувствую, что мой сосед повернулся у меня за спиной, он больше не прячет своего лица. Я хочу увидеть его, сказать ему: «Друг, нельзя отворачиваться, когда приходит смерть» — и на мгновение отвожу взгляд от спокойных, внимательных глаз быка, чтобы посмотреть на лицо незнакомца. И тут бык делает движение, дверь грохочет…

Вот что снится ночью в Риме.

Джек проснулся. В комнате было тихо, темно. Мягко шелестели шторы, раскачиваемые слабым ветерком.

Он лежал под простыней, ускользнув от гибели, весь в холодном поту. Джеку казалось, что если бы он проснулся чуть позже, то увидел бы лицо своего соседа, и оно оказалось бы лицом того пьяного, который ударил его. Этот человек спал сейчас где-то в Риме; он, вероятно, улыбался во сне, гордясь своим поступком.

«Почему быки? — подумал Джек. — Я три года не был в Испании».

Он сел в кровати, включил свет, посмотрел на часы, стоящие на столе. Они показывали четыре часа пятнадцать минут. Джек потянулся за сигаретой, закурил. Он редко курил и уж, во всяком случае, много лет не курил посреди ночи, но сейчас ему требовалось чем-то занять руки. Зажигая спичку, он удивился — они не дрожали.

Думая о своем сне, Джек опустил босые ноги на коврик; смерть еще бродила где-то рядом. «На этот раз я вырвался из ее объятий. В следующий раз она не отпустит меня».

Рогатый лев, вспомнил он, белая корова.

Смерть проникла в комнату. Не очень-то приятно быть в ее обществе, когда на часах четыре пятнадцать, а ты один в номере; сигарета — неважное средство защиты. Он взглянул на телефон. Не позвонить ли в Париж жене? Но что он ей скажет? «Мне снился страшный сон. Мама, мама! Лежа в римской колыбельке, я видел страшный сон; следующий раз рога вонзятся в меня».

Джек представил себе удивление итальянских телефонисток, высокий раздраженный голос парижского оператора, тревожный, прерывистый звонок, раздающийся в квартире на набережной, свою жену, поднимающуюся с кровати и бегущую в холл, где стоит аппарат; она испугана, в окнах едва брезжит рассвет. Он раздумал звонить.

Джек посмотрел на смятую постель. Нет, уснуть не удастся.

Уолтер Башелл, вспомнил он, Кэррингтон, Карр, Макнайт, Майерс, Дэвис, Свифт, Айленски, Карлотта Ли. Фильм заставил его вспомнить много забытых имен; он слышал голоса, видел людей, которые умерли, достигли вершин славы, потерпели неудачу, исчезли из виду.

Ночной Караульный с исцарапанной звуковой дорожки шепотом зачитывает поименный список.

Убитые, пропавшие без вести, раненые, годные к службе — все в форме, при орденах и медалях. Одна звездочка с полоской, целлулоидный крест, учтенный чек, значок десантника, железный венок. Первый Корпус Эндрюса (или Второй? а может, Третий? или даже Девятый?), иногда называемый Королевской Пехотой, оставшиеся в живых участники переправы у Лос-Анджелеса, стоящие в шеренге на плацу.

Тут все пропавшие без вести.

Прежде — герои, те, кто достиг Вершины…

Кэррингтон, в черном костюме, при черном галстуке, умудренный жизненным опытом, похожий на судью. Несколько лет назад умер в Берлине во время съемок (как сообщали газеты, студии его кончина обошлась в восемнадцать незапланированных съемочных дней и 750 000 долларов). Высокий, велеречивый, представительный седовласый человек с лицом римлянина, любимец женщин, всю жизнь боровшийся со страстью к спиртному, любовник самых знаменитых красавиц; он умер в гостиничном номере на руках монтажницы, произнеся перед смертью имя девушки, которую любил, когда ему было двадцать лет.

Макнайт, маленький ипохондрик, оживавший в гостиных и бассейнах. Погиб в годы войны под гусеницами вражеского танка. Когда снималась «Украденная полночь», ему давали эпизодические роли; он пытался подражать Кэри Гранту, на которого был немного похож. «У меня комедийный дар, — твердил Макнайт; он повторял это, настаивал, умолял. — В двадцатые годы, когда люди умели смеяться, я был бы великим актером». Для звезды он не вышел ростом; однажды, во время съемок вестерна в «Юниверсал», он упал с лошади и едва не умер. Но судьба хранила не вовремя родившегося комедийного актера для гусениц танка.

Лоренс Майерс тоже умер. Бледный, заросший, с куполообразным черепом и дрожащими, как у восьмидесятилетнего старика, руками. Он отчаянно боролся с Делани, который внес изменения едва ли не в каждую строку написанного Майерсом сценария. Лоренс был женат на патологически ревнивой женщине; однажды, когда он не успел вернуться домой к семи часам вечера, она отрезала ножом рукава мужского костюма. У худого, изможденного Майерса был туберкулез. Он вечно проматывал все свои деньги; умер Майерс в возрасте тридцати трех лет, поднявшись с больничной койки, чтобы пойти на обсуждение сценария музыкальной комедии в «Метро-Голдвин-Майер».

Это были умершие, точнее, те, о чьей смерти Джек знал; те, кого он помнил; сюда не входили рабочие, секретарши, монтажеры, рекламные агенты, охранники, машинистки, официантки студийных кафе; когда снимался фильм, все они были бодры, энергичны, строили планы на будущее; с помощью таблиц для расчета ожидаемых потерь Джеку не составило бы труда определить процент умерших за истекшие годы.

Но кое-кто остался в живых..

В этом списке первой идет Карлотта…

«Нет уж, к этому я возвращаться не стану», — подумал Джек, сидя на кровати с сигаретой во рту. Стремительно, как человек, сумевший обрести цель, Джек поднялся и, накинув на плечи одеяло, пошел босиком прочь из спальни, подальше от сновидений, незваных призраков. Включив в гостиной люстру, настольные лампы и бра, он взял розовую папку со сценарием, оставленную Делани.

Джек удобно устроился на диване, слегка поеживаясь под одеялом, и раскрыл папку.

Наплыв после титров.

Четырехмоторный самолет приземляется в римском аэропорту Чампино. Недавно прошел дождь, взлетно-посадочная полоса еще не просохла.

Авиалайнер подруливает к месту остановки, рабочие подгоняют трап.

Дверь самолета открывается, и из него начинают выходить пассажиры. Среди них — Роберт Джонсон.

Он шагает чуть в стороне от основной группы. Он словно кого-то высматривает. Он приближается к камере, и становится видно, что Джонсон — мужчина лет тридцати пяти, очень красивый, у него умные, проницательные глаза.

Джек вздохнул, читая банальное начало; он снова, преодолевая боль, вернулся мыслями к кошмару, попытался разобраться в его символике. Бык, несущий смерть, мгновенно умиротворяемый песней и танцем; клоунские выходки заставляют его забыть о зловещих намерениях. Что это? Публика? Иррациональная, безжалостная, жестокая и послушная, пока ее забавляют плясками, шутовством, пением. Джек помнил свои ощущения перед премьерой, страх, который он испытывал, сидя среди зрителей на просмотрах фильмов с его участием; рот пересыхал, на коже появлялась испарина, в локтях и коленях покалывало. Может, его сон объяснялся тем, что хоть и на две недели, но он все же возвращался в свой прежний мир анонимным голосом, звучащим с экрана?

А кто этот отвернувшийся человек, парализованный страхом враг, которому грозит та же опасность, что и мне? А когда ты поворачиваешься, чтобы увидеть наконец его лицо, лицо страха, в момент узнавания дверь не выдерживает…

Джек устало тряхнул головой. «Завтра куплю сонник, — подумал он, подсмеиваясь над самим собой. — Написанный на итальянском языке. Я прочту в нем, что мне не следует путешествовать по воде, воздуху или суше, или узнаю о том, что мой дядюшка, о котором я никогда не слышал, собирается умереть в Аргентине и оставить мне большое ранчо.

А может, это предостережение, совет убраться отсюда побыстрее, плюнуть на пять тысяч долларов, бежать от Делани, от своей молодости, не ворошить канувшее в Лету? Может, все так просто?»

Но Джек добросовестно продолжил чтение, испытывая жалость ко всем живым существам, включая самого себя, ищущих в этом невеселом деле славы, денег, забытья или развлечения. Добравшись до последней страницы, он бросил рукопись на пол и встал, чувствуя себя разбитым. Джек подошел к окну. Распахнул его и без радости увидел холодный зеленоватый рассвет, забрезживший над узкими улицами Рима. Господи, подумал он, измученный воспоминаниями и предчувствиями, скорей бы закончились эти две недели.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Делани, Джек и секретарь режиссера смотрели фильм в небольшом затемненном зале. Делани заехал за Джеком в семь тридцать утра. Пристально, с беспокойством всматриваясь в покрасневшие глаза Джека, Морис поинтересовался его физическим состоянием; Джек солгал, что чувствует себя хорошо.

— Отлично. — Делани довольно хмыкнул. — Мы можем приступить к работе.

Поскольку режиссер хотел скрыть свои намерения от Стайлза, актера, чей голос дублировал Джек, они отправились не на ту студию, где снимался фильм, а на другую. Делани нацепил темные очки и опустил кепку на глаза, желая остаться неузнаваемым, но все проходившие мимо него люди говорили ему: «Buongiorno, Signor Delaney».[56] Он не представил Джека никому, даже своей секретарше — стройной женщине средних лет, сидевшей в зале позади мужчин.

Когда на экране замелькали эпизоды картины, Джек увидел, что, несмотря на вчерашние жалобы, Морис получает удовольствие, глядя на отснятый материал. Он издавал возгласы одобрения, три раза из его горла вырывался короткий отрывистый смех, во время кульминационных моментов двух сцен Делани принимался полубессознательно кивать головой. Лишь когда Делани видел на экране Стайлза, страдания режиссера становились заметными. Он начинал ерзать в кресле, хмурил брови, опускал голову, словно защищая глаза от удара.

— Сукин сын, — бормотал Делани, — пьянь несчастная.

Джеку фильм показался не намного лучше сценария. Местами встречались режиссерские находки, кое-где великолепно играли актеры, особенно Барзелли, исполнительница главной роли, но общее впечатление было тягостным, фильм казался безжизненным; возникало гнетущее ощущение, что всем участникам съемки успели надоесть бесчисленные дубли. Стайлз, как и говорил Делани, выглядел неплохо, но его язык, если он не заплетался после попойки, был деревянным, скованным; он убивал те скудные чувства и мысли, что присутствовали в сценарии.

— Проклятые итальянцы, — сказал Делани. — Обрадовались выгодной сделке. Получили Стайлза за половину его прежнего гонорара и, даже не выяснив, почему он согласился, подмахнули контракт. Лучше бы он не раскрывал рта! — вырвалось у Делани, когда Стайлз говорил девушке, что он любит ее, но считает, что ей следует расстаться с ним.

Просмотр закончился внезапно, на середине эпизода. Зажегся свет, и Делани повернулся к Джеку:

— Ну, что скажешь?

— Мне понятно, почему ты хочешь дублировать голос Стайлза.

— Сукин сын, — почти машинально сказал Делани. — Для него и цирроз печени — слишком слабое наказание. Как все остальное?

— Ну… — неуверенно начал Джек.

Он не знал, насколько искренним мог быть с Делани после более чем десятилетнего перерыва в дружбе. В прежние времена Делани любую свою работу выносил на суд Джека, используя друга как критика. Тем самым Джек оказывал неоценимую услугу Делани, окруженному корыстными льстецами. Он был по-юношески бескомпромиссен, его вкус отличался строгостью, он мгновенно распознавал фальшь и претенциозность; Делани иногда называл безжалостного в своем прямодушии Джека высокомерным отроком, но прислушивался к его замечаниям и чаще всего переделывал забракованный другом материал. Делани оказывал аналогичную помощь Джеку, не щадя его в тех случаях, когда чувствовал, что Джек не реализует свои возможности до конца. За три года они сделали три картины; их свободное и плодотворное сотрудничество не было закреплено юридически. Эти фильмы неизменно оказывались в числе лучших, они создали вокруг имени Делани легенду, и отчасти он до сих пор эксплуатировал ее. Морису в дальнейшем не удавалось приблизиться к тому уровню. У них с Джеком была в ходу язвительная фраза, с помощью которой они выражали неодобрение своей или чужой продукции, когда улавливали в ней слащавость, фальшь или псевдоглубину — пороки, охотно прощавшиеся в коммерциализированном Голливуде тех дней. «Это ужасно оригинально», — говорили они, произнося слова с подчеркнутой медлительностью. Крайнюю степень презрения они выражали так «Это ужасно, ужасно оригинально, мой дорогой…»

Теперь, когда Джек увидел продемонстрированный Делани фильм, ему захотелось произнести: «Это ужасно, ужасно оригинально, мой дорогой…» Но вспомнив ту неуверенность, что звучала вчера в голосе Делани, когда они ехали в машине, ту отчаянную мольбу о помощи, что скрывалась за словами режиссера, Джек решил не спешить с серьезной критикой.

— Сценарий слабый, — начал он.

— Не то слово! — со злостью произнес Делани. — Ты абсолютно прав.

— Кто автор? — спросил Джек.

— Шугерман. — Делани выплюнул эту фамилию так, словно она жгла ему язык!

— Удивительно.

Шугерман написал за последние пятнадцать лет не то три, не то четыре пьесы, но в материале, прочитанном Джеком ночью, не осталось и следа того таланта, печатью которого были отмечены прежние работы драматурга.

— Этот негодяй прилетел сюда на три месяца, — обвиняющим тоном продолжал Делани, — и принялся шататься по музеям и кафе в обществе вечно пьяных немытых художников и писателей, которыми кишит город, заявляя всем и каждому, что я — тупой сукин сын, хотя сам не сочинил ни единой сцены, которую я мог бы отснять без доработки, и в результате я переписал заново весь сценарий. Драматурги! Старая история. Вот что такое Шугерман.

— Понимаю, — сухо произнес Джек.

После памятного первого успеха Делани воевал со всеми своими сценаристами и в конце концов переделывал рукописи. Он заслужил в Голливуде репутацию режиссера, которого губила тяга к литературной работе; продюсеры, хотевшие нанять Мориса, говорили его агенту: «Я бы взял его, если бы мне удалось вырвать из рук Делани перо». Пока что сделать это не удалось никому.

— Материал пока сырой. — Делани указал рукой на экран. — Но я его доведу. Если итальянцы не угробят меня прежде. — Он поднялся. — Джек, останься тут и посмотри ленту еще пару раз, чтобы лучше познакомиться с ней. Может быть, тебе стоит днем перечитать сценарий. А завтра, в семь тридцать, начнем дублирование.

— Хорошо.

— Я организовал для тебя встречу с Деспьером, — сказал Делани, надевая темные очки. — В кафе «Дони». В десять минут первого. Он хочет получить от тебя информацию для своей статьи. О моих былых победах. — Делани натянуто улыбнулся: — Будь другом, соври ему немного.

— Не бойся. Я скажу, что ты — Станиславский и Микеланджело в одном лице.

Делани засмеялся и похлопал Джека по плечу:

— Гвидо будет ждать тебя в автомобиле. К восьми вечера ты приглашен на коктейль. Водитель знает адрес. Чем еще могу быть полезен?

— Спасибо, пока ничем.

Делани снова дружески, покровительственно похлопал Джека по плечу.

— Тогда встретимся в восемь. Идемте, Хильда, — обратился он к секретарше. Некрасивая женщина в поношенном платье покорно встала и вслед за Делани вышла из комнаты.

Джек глубоко вздохнул, с отвращением посмотрел на экран, завидуя Шугерману, который три месяца провел в музеях и кафе, вдали от Америки. Затем он нажал кнопку, в зале стало темно, и перед ним снова поплыли неубедительные сцены, не дотягивавшие до трагедийного звучания.

Глядя на человека, чей голос ему предстояло дублировать, Джек с улыбкой подумал о свидании с Деспьером, которое устроил ему Делани. Пригласить Джека в Рим режиссера заставило вовсе не стремление улучшить фильм или оказать услугу старому другу, хотя и эти мотивы присутствовали. Джек был для Делани верным другом, помнившим его лучшие дни; Морис хотел, чтобы они нашли отражение в статье Деспьера. Делани, умевший казаться прямодушным, на самом деле всегда был хитрецом. За истекшие годы он, конечно, не изменился. Он ловко манипулировал людьми, преследуя собственные цели и ни в чем не полагаясь на волю случая. Но разгадав уловку Делани и поняв, что Морис был вынужден прибегнуть к ней, Джек испытал к Морису одну лишь жалость. Когда они только познакомились, любой газетчик мог написать о Делани, что режиссер насилует мальчиков из церковного хора — Морис и пальцем бы не пошевелил, чтобы заставить журналиста выбросить из статьи хоть строчку. Годы, неудачи…

Пять тысяч долларов, подумал Джек, глядя на красивое и пустое лицо Стайлза. Пять тысяч долларов.

Шагая по виа Венето сквозь праздную полуденную толпу, состоящую из туристов, клерков, киношников и полногрудых девиц, Джек увидел Деспьера, сидящего за маленьким столиком на веранде кафе. Благодаря солнечному теплу всем казалось, что зимой нет места на земле более приятного, чем Рим, — это было написано на лицах прохожих, слышалось в их радостном многоязычном гомоне.

— Садись. — Деспьер коснулся рукой соседнего кресла. — Наслаждайся итальянским солнцем.

Джек сел и, подозвав одного из официантов, раздраженно протискивающегося между людьми с подносом, на котором стояли чашечки с кофе, тонкие бутылочки с кампари и другими винами, заказал вермут.

— Dottore, — сказал Деспьер, — вчера вечером ты меня испугал. У тебя был вид тяжело больного человека.

— Нет, — Джек вспомнил ночь, — все обошлось. Просто я немного устал.

— Ты вообще-то здоров, Dottore?

— Конечно, — ответил Джек.

— На вид ты крепок, как скала. Я бы назвал тебя бессовестным обманщиком, если бы узнал, что на самом деле изнутри ты изъеден болезнями. Другое дело — я. — Деспьер усмехнулся. — Увидев меня, ученые сломя голову бегут в лаборатории, спеша изобрести чудесный эликсир, способный помочь мне. Тебе известно, что я получал инъекции препаратов, изготовленных из плаценты недавно рожавших женщин, а также из мужских сперматозоидов?

— Зачем ты это делал? — недоверчиво спросил Джек.

— Чтобы продлить жизнь. — Деспьер помахал рукой мужчине и светловолосой женщине, проходившим мимо столика. — По-твоему, мне не стоит пытаться продлить жизнь?

— Ну и как, помогает? — поинтересовался Джек.

Деспьер пожал плечами:

— Я жив.

Официант поставил перед Джеком бокал и налил в него вермут. Деспьер помахал рукой двум длинноволосым девушкам, на бледных лицах которых не было следов косметики; они покинули киностудию на час, чтобы перекусить. Похоже, Деспьер знал каждого второго человека, проходившего мимо столика; он приветствовал всех одним и тем же вялым движением руки и живой, насмешливой улыбкой.

— Скажи мне, Dottore, — не вынимая сигареты изо рта и щурясь от дыма, произнес развалившийся в кресле Деспьер, — какое впечатление произвел на тебя шедевр Делани, который ты смотрел сегодня утром?

— Ну, — осторожно начал Джек, — монтаж еще не завершен. Пока рано что-либо говорить.

— Ты хочешь сказать, получилась дрянь. — На лице Деспьера появилось любопытство.

— Вовсе нет, — возразил Джек.

И Делани, и Деспьер были друзьями Джека, и он не считал нужным приносить одного из них в жертву другому ради какой-то журнальной статьи.

— Дай Бог, чтобы ты был прав, — заметил Деспьер.

— Что ты имеешь в виду?

Сегодня Джек в обществе Деспьера испытывал неловкость.

— Тебе известно не хуже, чем мне, — наш друг Делани прижат к канатам. Один слабый фильм, и ему не найти работы. Ни в Голливуде, ни в Риме, ни в Перу…

— Я ничего об этом не слышал, — сухо сказал Джек. — Я не слежу за прессой.

— Ах, — ироническим тоном произнес Деспьер, — если бы у меня были такие преданные друзья…

— Слушай, Жан-Батист, что ты напишешь в статье? Ты хочешь его прикончить?

— Я? — Деспьер с наигранным удивлением коснулся рукой груди. — Неужто я слыву человеком, способным на такое?

— Ты слывешь человеком, способным на многое, — заметил Джек. — Что ты собираешься о нем писать?

— Еще не решил. — Деспьер улыбнулся, поддразнивая Джека. — Я бедный и честный газетчик, служащий, как все бедные и честные газетчики, одной лишь правде.

— Каким будет твой материал?

Деспьер пожал плечами:

— Я не намерен петь ему дифирамбы, если ты спрашиваешь об этом. За последние десять лет, как тебе известно, он не сделал ни одной приличной картины, хотя по-прежнему держится так, словно изобрел кинокамеру. Позволь задать тебе один вопрос. Он всегда был таким?

— Каким? — Джек изобразил на лице недоумение.

— Ты меня понял. Высокомерным, нетерпимым по отношению к тем бездарностям, с которыми вынужден работать, обожающим лесть, глухим к критике, считающим дерьмо, которое он создает, шедеврами; никого не уважающим, ревнивым к работе своих коллег, транжирой — когда речь идет о чужих деньгах, не пропускающим ни одной юбки, словно ирландская ассоциация коннозаводчиков выдала ему лицензию на совокупление со всеми хорошенькими дамочками, которые попадутся на пути…

— Достаточно, я уже все понял.

Джек на мгновение вообразил, какой будет вид у Делани, когда кто-нибудь переведет ему с французского эту статью. Надо предупредить Мориса, чтобы держался подальше от Деспьера или попытался найти с ним общий язык. Любопытно, чем Делани удалось пробудить в Деспьере такую антипатию, подумал Джек. Как помочь Морису?

Деспьер насмешливо улыбался; тонкими длинными губами француз сжимал дымящуюся сигарету. Жан-Батист пригладил рукой свои волосы, подстриженные по моде, родившейся в Сен-Жермен-де-Пре; он явно наслаждался бурей, вызванной им в душе Джека, и сейчас походил на бледного, болезненного и чрезвычайно смышленого мальчишку, которому удалось разыграть взрослых.

— Скажи, Dottore, правда я — мерзкий, коварный француз?

— Ты его не знаешь по-настоящему. Он совсем не такой, каким ты его видишь. Или, во всяком случае, ты разглядел только одну сторону. Худшую.

— Хорошо, Джек. Я весь внимание. Расскажи мне о его достоинствах.

Джек заколебался. Он устал, голова была тяжелой после бессонной ночи; Джек ловил на себе взгляды людей, рассматривавших его нос и синеватую припухлость под глазом. Сегодня он не испытывал желания защищать кого-либо. Ему хотелось сказать Деспьеру, что он не в восторге от той легковесной, жалящей язвительности, с какой журналисты представляют своих жертв публике. Джек вспомнил, как Делани, сидя вчера в зале кинотеатра, глухо произнес после сеанса: «Я был великим человеком», как потерявший веру в себя Морис попросил его сегодня утром: «Будь другом, соври ему немного».

— Я познакомился с ним, — начал Джек, — еще до войны, в 1937 году. Я был занят в спектакле, который проходил апробацию в Филадельфии…

Он замолчал. Деспьер улыбался двум девушкам, остановившимся перед столиком. Не вставая, Деспьер заговорил с ними по-итальянски. Солнце находилось за их спинами, и Джеку не удавалось разглядеть девушек. Его раздражало, что Деспьер отвлекся, помешав ему продолжить рассказ о Делани. Джек внезапно поднялся.

— Послушай, Жан-Батист, — перебил он француза, — поговорим в другой раз. Ты сейчас занят, и я…

— Нет-нет. — Деспьер протянул руку и сжал плечо Джека. — Немножко терпения. Помни, ты находишься в Риме, а не в Нью-Йорке. Dolce far niente.[57] Девушки хотят с тобой познакомиться. Они видели твою картину и восхищены ею. Правда, девушки?

— Какую картину? — глупо спросил Джек

— «Украденная полночь», — ответил Деспьер. — Мисс Хенкен. Синьорина Ренци.

— Здравствуйте, — неприветливо произнес Джек.

Он слегка передвинулся, чтобы солнце не слепило глаза, и наконец рассмотрел девушек. Джек, не страдавший избытком патриотизма, решил, что наименее привлекательная из них, вероятно, американка. У нее были песочного цвета волосы и сухая кожа; на тонких губах мисс Хенкен играла безрадостная улыбка, которая словно говорила о том, что к своим тридцати годам девушка успела познакомиться со многими городами и мужчинами и везде с ней обошлись плохо. У ее спутницы, молодой итальянки, были живые темные глаза, длинные черные волосы и оливковая кожа. Высокая синьорина Ренци распахнула свое бежевое шерстяное пальто, спасаясь от жары; она застыла перед столиком, и Джек подумал, что она прекрасно сознает, какое воздействие оказывают на проходящих мужчин ее длинные волосы и роскошная фигура. Она часто улыбалась, ее глаза постоянно двигались, девушка оценивающе поглядывала на людей, потягивающих напитки. Иногда она наклоняла голову, и ее волосы свободно свисали набок. Наверняка, подумал Джек, какой-нибудь поклонник сказал ей, что эта маленькая хитрость волнует мужчин, после чего привычка укоренилась. Удлиненное, пышущее здоровьем лицо итальянки показалось Джеку самодовольным и неумным. Эффектная, бездушная самка, с неприязнью подумал он. Отрывистые музыкальные звуки, вылетавшие из ее горла, напоминали негромкое пение флейты. Девушка периодически облизывала кончиком языка уголок рта. Джек был уверен, что дома она репетировала перед зеркалом этот трюк, будивший чувственность и таивший в себе некое обещание.

Деспьер придвинул ей кресло, стоящее у соседнего столика; официант принес кресло для блондинки. Они непринужденно сели, и Джеку ничего не оставалось, как опуститься на свое место.

— Тебе есть о чем побеседовать с Фелис, Джек, — заметил Деспьер. — Вы занимаетесь одним делом.

— Которая из них Фелис? — грубовато спросил Джек.

— Я, — сказала блондинка. — Вы разочарованы, да?

Мисс Хенкен выдавила из себя улыбку.

— Она тоже дублирует фильмы, — пояснил Деспьер. — На английском.

— А…

«Знает ли Деспьер, что моя миссия в Риме — тайная, — мелькнуло в голове Джека. — Конечно, знает, — решил он, — просто сегодня Жан-Батист не в духе, он настроен против Делани и хочет насолить режиссеру».

— Я делаю это первый и последний раз в жизни, — заявил Джек, подумав, что Деспьер, наверное, не без какого-то тайного умысла ввел девушек в заблуждение относительно его основной профессии. — Вообще-то я зарабатываю на жизнь подделкой чеков.

— Не будь с девушками таким сердитым, Dottore. Они тебя обожают. Верно, девушки?

— Мистер Роял, — сказала итальянка по-английски, — на этой неделе я смотрела ваш фильм три раза. Я плакала как ребенок.

По-английски она говорила медленнее, чем по-итальянски, более резко, менее мелодично, ее голос уже не напоминал пение флейты; судя по акценту, она много общалась с американцами.

— Моя фамилия — не Роял, — сказал Джек, подумывая о бегстве, — а Эндрюс.

— Он ведет двойную жизнь, — заявил Деспьер. — В свободное от работы время подыскивает места для размещения пусковых установок.

Девушки вежливо, смущенно заулыбались.

— Я искала другие фильмы с вашим участием, — произнесла итальянка, склонив голову набок отчего ее волосы упали на плечо, — но оказалось, что никто не знает, где они идут.

— Они нигде не идут. Я не снимаюсь более десяти лет.

— Очень жаль, — с искренностью в голосе заметила синьорина Ренци. — Подлинно талантливых актеров очень мало, они должны работать.

— Я перерос эти забавы, — пояснил Джек. — Жан-Батист, позвони мне позже, и мы…

— Позже я буду занят, — произнес Деспьер. — Джек рассказывал мне о мистере Делани.

Он повернулся лицом к девушкам.

— О событиях столетней давности. Продолжай, Джек. Я уверен, девушки охотно послушают.

— В молодости, — заметила итальянка, — когда Делани делал эту картину, он был очень интересен.

— А сейчас? — спросил Джек.

— Я видела другие его ленты. — Девушка пожала плечами, как бы извиняясь. — Они скучноваты. В них много голливудского. Я не права?

— Не знаю, — сказал Джек.

«Похоже, в Риме мне придется постоянно заступаться за Делани», — подумал он.

— Теперь я редко хожу в кино, — добавил он, глядя на девушку с интересом.

Она была умнее, чем показалось Джеку вначале.

— Это произошло в Филадельфии в 1937 году, — напомнил ему Деспьер. — Ты играл в спектакле…

Джеку не нравилось присущее Деспьеру стремление делать из работы событие светской жизни; находясь в женском обществе, Деспьер, похоже, постоянно проявлял подобную склонность.

— Девушкам будет скучно.

— Я очень хочу услышать о Филадельфии тридцать седьмого года, — заявила светловолосая американка. — Мне исполнилось тогда десять лет. Это был лучший год моей жизни.

В ее сдержанной, печальной улыбке сквозило неприятное самоуничижение.

— А сколько лет было тогда тебе, cara mia?[58] — спросил Деспьер итальянку. — И где ты находилась в тридцать седьмом году?

— Два года, — с неожиданной застенчивостью ответила девушка. — Я жила в испанском городе Сан-Себастьяне. Если мистер Роял, извините меня, мистер Эндрюс, не хочет рассказывать нам, настаивать невежливо.

— Не забывай, Вероника, я — газетчик, — сказал Деспьер. — В нашем деле…

Тут он попал в точку, подумал Джек. Вероника. Вот, оказывается, какое у нее имя. Вероника. Классический элемент корриды, выполняемый с плащом. Сан-Себастьян, Испания. В его голове мелькнуло воспоминание о виденном им сне, и эта ассоциация встревожила Джека.

— У меня есть идея, mesenfants.[59] —Деспьер лениво поднялся с кресла. — Мы перекусим, а заодно поведаем друг другу тайны нашего прошлого.

Они неуверенно встали.

— Если мистер Эндрюс не возражает… — Вероника серьезно, с прежней неожиданной застенчивостью посмотрела на Джека.

— Конечно, нет, — сдался Джек. «Все равно мне надо где-то поесть», — подумал он.

— Следуйте за мной, — сказал Деспьер, взяв Веронику под руку и направившись в сторону улицы. — Я отведу вас в такое место, где с двенадцатого века не было туристов.

Джек задержался, чтобы заплатить официанту сто лир. Потом вместе с мисс Хенкен пошел за Деспьером и Вероникой. «Этот хитрец собирается угостить свою девушку ленчем за мой счет», — подумал Джек.

На лице мисс Хенкен появилась радость с оттенком сомнения — она была из тех девушек, которых приглашают на ленч только случайно.

Джек не спускал глаз с пары, шагавшей впереди. Деспьер с видом собственника держал Веронику за плечо; их смех, долетавший до Джека, звучал вполне интимно. Раскачивающиеся полы пальто частично закрывали великолепные ноги девушки — длинные, загорелые, в туфлях на высоком каблуке. Настроение Джека испортилось окончательно. «Ручаюсь, после ленча они найдут предлог покинуть нас, чтобы заняться любовью», — возмущенно подумал он.

— Господи, — тихо сказала мисс Хенкен, глядя на идущую впереди девушку, — почему я не родилась итальянкой?

Джек посмотрел на нее с жалостью и отвращением.

— К тридцати годам она расплывется, — заметил он, помогая мисс Хенкен утешать себя.

Мисс Хенкен сухо рассмеялась и похлопала себя по плоской груди:

— Что ж, мне уже тридцать. Вы меня успокоили.

«Я приехал в Рим не для того, чтобы утешать обделенных, — подумал Джек. — Заставлю Деспьера заплатить за себя и свою девушку. Это будет моим единственным достижением за день».

Деспьер ошибся, сказав, что в том ресторане, куда он привел их, не было туристов с двенадцатого века. Напротив Джека в углу небольшого зала сидела тихая американская пара, казавшаяся четой молодоженов. Они серьезно изучали меню; девушка, подняв голову, обратилась к стоявшему перед ней официанту:

— Я хочу что-нибудь типично итальянское. Омлет — это итальянское блюдо?

Джек готов был поцеловать ее в чистый, прекрасный американский лоб.

Интерьер этого типичного римского ресторана не радовал глаз: стены были расписаны кричаще яркими видами Неаполитанского залива; люстры в виде безвкусных модернистских конструкций висели под потолком столь высоким, что благодаря какому-то акустическому эффекту посетителям приходилось кричать, чтобы их услышали соседи по столику. Деспьер заказал для всех местное фирменное блюдо — spaghetti alle vongole,[60] официант поставил на стол открытый графин с широким горлом, наполненный вином.

— По мнению Джека, в характере Мориса Делани есть тайные красоты; сейчас он поведает нам о них, и я смогу нарисовать объективный портрет великого человека.

Джек попытался вспомнить, как однажды вечером, более двадцати лет назад, он познакомился с Делани. Случилось это в гримерной; кроме режиссера, в убогой полутемной комнате находились Лоренс Майерс и девушка, впоследствии ставшая женой сценариста. Только что закончился спектакль, в течение недели апробировавшийся в Филадельфии. Майерс и его невеста сидели рядом на старом диване, Джек очищал перед зеркалом лицо кольдкремом.

— Это была первая пьеса Майерса, — сказал он. — Драматург радовался положительным откликам прессы и успеху, который вещь имела у публики, все говорили, что Хэрри Дэвис — он играл главную роль — станет звездой. Дэвис уже умер. Майерс — тоже.

Джек замолчал, пытаясь понять, зачем сказал об этом, ради чего воздвиг над заброшенными могилами забытых американцев надгробия из слов, объявив своим слушателям об их смерти. В этот миг Джек как бы воочию увидел живого Майерса — бледного, нервного молодого человека в изношенном костюме, сидящего возле смущенной девушки, которая напоминала гувернантку, отпущенную на выходной; она любила Майерса так неистово, что превратила их жизнь в цепочку ужасных сцен ревности, оборвавшуюся в тот день, когда Лоренс покинул кислородную палатку, чтобы умереть.

— Майерс где-то познакомился с Делани, все знали, что режиссер находится в зрительном зале и следит за спектаклем, — продолжил Джек. — Делани недавно закончил свою первую полнометражную картину, она имела шумный успех; прилетев на восток, он заехал в Филадельфию, чтобы посмотреть спектакль и поделиться своим мнением с Майерсом.

Пока подошедший официант расставлял тарелки, Джек, смежив веки, вспоминал, как выглядел Делани, когда ворвался в гримерную. Молодой, грубоватый, самоуверенный, с хриплым голосом, одетый артистически-небрежно, Делани был в дорогом пальто из верблюжьей шерсти, на его шее развевался, как флаг, кашемировый шарф; его разъяренное лицо пылало, в движениях чувствовался избыток жизненных сил, казалось, он обладал неистощимым запасом энергии.

— Он заявил следующее, — продолжил Джек, когда официант ушел, — «Забудьте о прессе, Майерс, вы — конченый человек. Что они тут смыслят, в Филадельфии? В Нью-Йорке вас разорвут на куски!»

— Это на него похоже. — Деспьер сухо усмехнулся, его вилка замерла над тарелкой. — О таком Делани я и пишу.

— Он пожалел Майерса. — Джек вспомнил побелевшее лицо сценариста и слезы, выступившие на глазах его девушки. — Лучше знать правду заранее, чем ринуться в Нью-Йорк полным радужных надежд и испытать сильнейшее разочарование.

Джек увидел, что Вероника понимающе кивнула. Мисс Хенкен ела торопливо, как бы украдкой, словно ей редко удавалось наесться досыта и она боялась, что в любую секунду ошибка, по которой она попала сюда, может раскрыться и ее попросят покинуть ресторан.

— Что еще хорошего он сказал? — спросил Деспьер.

— В гримерную зашли режиссер и продюсер постановки, — продолжал Джек, — они тоже хотели узнать мнение Делани; повернувшись к ним, Морис закричал: «Вы собираетесь везти этот балаган в Нью-Йорк? Что происходит с театром? Неужели театральные деятели окончательно утратили самоуважение? Неужто у них совсем не осталось вкуса, чувства меры, любви к своей профессии?»

Даже сейчас, спустя два десятилетия, Джек отчетливо слышал резкий, раздраженный голос, звучавший в темной комнате, он вспомнил, какие чувства испытывал, сидя перед зеркалом и восхищаясь Делани; Джек, видевший недостатки спектакля, разделял оценку Делани и презирал окружавших его людей, которые из-за слабости и сентиментальности обманывали себя. «Если бы в те годы, когда я впервые приехал в Нью-Йорк, — продолжал Делани, размахивая кулаком перед носом продюсера, словно собирался ударить его, — мы увидели бы такой прогон, то поспешили бы скрыться в горах, надеясь, что мусорщики сожгут театр дотла. А сегодня у вас хватает нахальства стоять здесь и заявлять мне, что вы собираетесь везти это в Нью-Йорк! Позор! Позор!»

— Что ответил продюсер? — спросил Деспьер.

— Продюсер сказал: «Мне кажется, мистер Делани, вы пьяны», после чего вместе с режиссером театра выскочил из гримерной.

Джек усмехнулся, вспомнив их паническое бегство.

— Видите, — сказала Вероника, — я вам говорила, что в молодости мистер Делани был интересен.

Она слушала Джека так внимательно, что совсем забыла о еде; Джек постоянно чувствовал, что она не отводит глаз от его лица.

— А что стало с бедолагой-сценаристом? — спросил Деспьер. — Он прыгнул в реку и утопился?

— Нет. Делани посоветовал ему забыть о пьесе. В конце концов, как сказал Делани, если первая вещь автора проваливается, это приносит ему только пользу. Делани поведал Майерсу о том, как семь лет вкалывал в театре, пока к нему пришло хоть какое-то признание, о том, как его выгоняли из съемочной группы в самом начале работы над первыми двумя картинами. А еще он заявил: «Послушайте, молодой человек, эта вещь никуда не годится, но у вас есть талант, и в конце концов вы создадите нечто стоящее».

Джек задумался. У Майерса действительно был талант; но жизнь его сложилась неудачно, он стал алкоголиком и умер в возрасте тридцати трех лет, но мог ли Делани предвидеть все это в тот вечер?

— Затем он спросил Майерса, есть ли у того деньги, на что драматург, засмеявшись, ответил: «Шестьдесят пять долларов». Морис заявил, что приглашает Лоренса в Голливуд для работы над сценарием кинокартины; получив гонорар, Лоренс сможет заняться новой пьесой. И еще он порекомендовал Майерсу не приглашать друзей и родственников на нью-йоркскую премьеру и не обсуждать ее с ними, а прийти к нему в отель. Майерс и его девушка воспользовались советом Делани. Премьера провалилась, зрители начали уходить уже в середине первого действия, невеста Майерса плакала в последнем ряду. Это был к тому же день ее рождения; она, конечно, не поверила Делани, считая, что пьеса уступает только «Гамлету», и взяла на работе отпуск, чтобы отпраздновать с Майерсом его успех. Но ее ждало горькое разочарование. Они с Майерсом отправились в отель к Делани; войдя в «люкс», они застали там режиссера; он ждал их, сидя перед тортом со свечами, приготовленным для девушки. Они спустились в бар, немного выпили; Делани запретил им читать завтрашние рецензии, которые, по его выражению, будут способны искалечить человека. Затем он спросил, где они планируют провести ночь. Майерс вместе с двумя актерами жил в квартире без горячей воды, он не мог пригласить девушку к себе, и она собиралась заночевать у родственников на Морнингсайд-Хейтс. Делани заявил, что в эту ночь им не следует расставаться. Он отвел их к портье и сказал ему: «Послушайте, это мои друзья. Они не женаты; я хочу, чтобы они получили просторную комнату на одном из верхних этажей, где тихо, а воздух свеж, с выходящими в сад окнами, из которых виден мост Джорджа Вашингтона и Джерси. Я хочу, чтобы у них было все, чем располагает этот отель. Они закажут шампанское, икру и жареного фазана, а вы все запишите на мой счет». Затем, поцеловав их обоих, Делани пообещал заказать билеты в Калифорнию на послезавтра и удалился.

Джек умолк, предавшись воспоминаниям о далеких днях, пережитых катастрофах, несбывшихся надеждах, пролитых слезах, безжалостной честности, целительном прямодушии, юношеской вере. Он не стал говорить им о себе, о том, как Делани мимоходом, как бы случайно, не расточая комплиментов, нанял и его; он не рассказал им о своей первой жене, ненавидевшей Делани за то, что он занял важное место в жизни Джека. Все это не имело прямого отношения к Делани и не представляло ценности как материал для статьи.

— Вот что произошло сто лет назад в Нью-Йорке, когда я был молод, — закончил Джек, снова принимаясь за спагетти.

— Если бы эту статью писала я, — сказала Вероника, и Джек обратил внимание на то, что она по-прежнему не спускает с него глаз, — я бы включила в нее эту историю. Точно в том виде, в каком мы ее услышали.

— О чем она говорит? — Деспьер пожал плечами. — О том, что в молодости мы все были лучше? Это общеизвестно.

— Возможно, — согласилась Вероника, — но эта мысль не испортит статью.

— Он пользовался колоссальным успехом у женщин, — заметила мисс Хенкен, поглощая спагетти и моллюсков. — Сплетен ходило предостаточно… Он спал со всеми подряд. Напишите это. Читатели придут в восторг.

— К совету Фелис стоит прислушаться, — серьезно сказал Деспьер. — Она держит руку на пульсе публики.

— Уверена, — мисс Хенкен лукаво посмотрела на Джека из-под белесых бровей, — в молодости, когда вы выглядели так, как в «Украденной полночи», вы тоже могли переспать с любой.

— Я составлю для вас список, мисс Хенкен, — с неприязнью в голосе произнес Джек, — прежде чем уеду из Рима.

— Теперь он — женатый человек, — усмехнулся Деспьер, — и государственный деятель. Не береди ему душу сладостными воспоминаниями.

— Я просто сделала ему комплимент, — обиженно произнесла мисс Хенкен. — Что, теперь и комплимент мужчине сделать нельзя?

Джек встретился глазами с Вероникой; девушка загадочно улыбнулась, склонив голову. «Похоже, она считает, что я и сейчас выгляжу недурно», — подумал удивленный Джек.

От Деспьера, замечавшего все, не укрылось, что Джек еле заметно переглянулся с Вероникой; француз откинулся на спинку кресла, из-под прикрытых век посматривая на них обоих и, как показалось Джеку, обдумывая план мести.

— Будь осторожна в разговорах с ним, — лениво сказал он. — Его жена ужасно ревнива. И к тому же она очень красивая. Настолько красивая, что стоит Джеку покинуть город, как она тотчас становится самой популярной женщиной в Париже. Между прочим, Джек, я тебе говорил, что утром мне звонила знакомая из Парижа? Она видела твою жену. Я тебе говорил?

— Нет, — ответил Джек, — не говорил.

— В три часа утра Элен видели в «Белом слоне». Она танцевала с каким-то греком. Моя приятельница его не знает, но, по ее словам, танцует он великолепно. Она сказала, что Элен выглядела сногсшибательно.

— Не сомневаюсь, — сухо произнес Джек.

— Они — самая счастливая семейная пара из всех известных мне, — завершил свою месть Деспьер. — Правда, Джек?

— Не знаю. Я не знаком со всеми твоими женатыми друзьями.

— Если бы я мог надеяться на успех, — сказал Деспьер, — то обязательно бы приударил за Элен. Она прелестна, а с ее мужем не скучно. Нет ничего хуже, чем роман с женщиной, муж которой — зануда. Никакая женская привлекательность не послужит достаточной компенсацией за те часы, что вам придется проводить в его обществе, изображая из себя друга семьи.

Мисс Хенкен нервно рассмеялась: журналист дал ей возможность заглянуть в бесконечно далекий от нее мир адюльтера. Деспьер, радуясь одержанной победе, занялся спагетти.

Не дождавшись кофе, он взглянул на часы и вскочил с кресла.

— Придется вас покинуть. У меня свидание. Мы обязательно должны каждый день встречаться за ленчем.

Помахав рукой, он отошел от столика. Хозяин ресторана поспешил к французу. Деспьер обнял итальянца за плечи и вместе с ним направился к двери. Джек проводил их взглядом, сердясь на себя за то, что позволил Деспьеру уйти, не оплатив хотя бы половину счета. Он посмотрел на Веронику, желая понять, как она реагирует на то, что Деспьер внезапно покинул ее, но девушка с невозмутимым видом ела грушу.

«Похоже, я ошибся», — подумал Джек.

А через несколько минут, когда они допили кофе и Джек попросил счет, подошедший к нему хозяин ресторана, широко улыбаясь, заявил, что ленч уже оплачен.

— Синьор Деспьер, — добавил итальянец, — сказал, что сегодня вы все — его гости.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда они вышли на улицу, мисс Хенкен сообщила, что отправляется в Чинечита[61] узнать насчет работы; они поймали для нее такси, и она уехала. Судя по выражению ее лица, она привыкла обходиться без провожатых.

— Вам в какую сторону? — спросила Вероника.

Она стояла, распахнув пальто, и Джек догадался, что девушка демонстрирует свою фигуру.

— Я пройдусь пешком до отеля.

Собираясь попрощаться, Джек задумался, должен ли он из вежливости спросить ее телефон. «Не буду, — решил он, — все равно я им не воспользуюсь».

— Можно ли прогуляться с вами? — Вероника снова облизала языком уголок рта.

— Конечно. Я буду только рад. Если вы никуда не торопитесь.

— До пяти часов я свободна.

— А что вы делаете потом? — спросил Джек.

— Работаю. В бюро путешествий. Отправляю людей в те места, где хотела бы побывать сама.

Солнце скрылось за зловещими, свинцово-черными тучами, которые наступали на Рим с севера; ветер рвал в клочья края афиш, расклеенных на желтых стенах домов.

Они прошли мимо двери, возле которой просила милостыню согбенная, плохо одетая женщина с грязным ребенком. Держа малыша одной рукой, нищенка бросилась вслед за Джеком, повторяя: «Americano, americano».[62] Вторую руку, скрюченную, давно не мытую, она протягивала вперед.

Джек, остановившись, дал ей столировую монету; женщина, не поблагодарив, вернулась к двери. Джек почувствовал, что она смотрит ему вслед, не испытывая признательности и удовлетворения; сотня отданных лир не избавила его от ощущения вины, вызванного вкусной горячей пищей, обществом хорошенькой девушки, роскошью гостиничного номера.

— Это напоминание, — серьезно сказала Вероника. — Я о женщине.

— Напоминание о чем?

— О близости Африки и о той цене, которую мы за нее платим, — пояснила девушка.

— В Америке тоже есть нищие, — заметил Джек.

— Не такие. — Вероника ускорила шаг, словно спеша уйти подальше от женщины с ребенком.

— Вы бывали в Америке? — спросил Джек.

— Нет. Но я знаю.

Они молча перешли улицу, свернули за угол, миновали витрину бакалейного магазина, уставленную сырами, колбасами и оплетенными узкогорлыми бутылками с кьянти.

— Вам безразлично, — негромким голосом спросила внезапно Вероника, — что ваша жена танцует с кем-то в Париже в три часа утра?

— Да, — сказал Джек и подумал: «Это не совсем верно».

— Американские семьи счастливее итальянских, — с досадой произнесла она.

«Ну, — подумал Джек, — тут я мог бы с ней поспорить».

— И вообще, — заметил он, — я не уверен, что она на самом деле танцевала в три часа утра.

— Вы хотите сказать, Жан-Батист соврал?

— Сочинил, — поправил ее Джек.

— В нем плохое перемешано с очень хорошим, — сказала Вероника.

Джек почувствовал влагу на верхней губе. Он понял, что из носа снова потекла кровь. Смутившись, он остановился, вытащил платок и приложил его к носу.

— Что с вами? — Вероника испуганно посмотрела на Джека.

— Пустяки, — глухо ответил он. — Нос кровоточит. Королевская болезнь, — пытался пошутить Джек.

— Это всегда так начинается? Без всякой причины?

— Только в Риме. Вчера какой-то человек меня ударил.

— Ударил вас? — изумленно спросила она. — Почему?

— Понятия не имею. — Джек тряхнул головой, раздосадованный усилившимся кровотечением и вниманием прохожих. — Как предупреждение.

Он стоял посреди оживленной улицы, расстроенный, подавленный снами, недобрыми предчувствиями, образами мертвых, близостью опасности, одиночеством, страхом, который внушала ему грядущая ночь.

— Надо поскорей добраться до вашего отеля, — сказала Вероника.

Остановив такси и держа Джека за локоть своей сильной и нежной рукой, она усадила его, точно инвалида, в машину. Сейчас Джек радовался тому, что в такую минуту был не один.

Возле отеля Вероника, не позволив Джеку расплатиться с водителем, сделала это сама; потом она взяла ключ у портье и остановилась у двери лифта рядом с Джеком, готовая в любой момент подхватить его, если он начнет падать. Кровь шла не переставая.

В кабине лифта перед глазами Джека, старавшегося ничем не привлекать внимания рослого парня в ливрее, нажимавшего кнопки рукой, обтянутой белой перчаткой, возникло странное видение. Он явственно осознал, что, пока девушка ходила за ключом, в дальнем конце коридора он заметил Деспьера и женщину в голубом платье; они сидели рядом и серьезно беседовали о чем-то. Джек был уверен в том, что в какое-то мгновение Деспьер поднял голову, узнал его, кивнул и отвернулся.

— Вы их видели? — спросил он Веронику, которая замерла возле него.

— Кого?

— Деспьера и какую-то женщину. В вестибюле.

— Нет. — Вероника удивленно посмотрела на Джека. — Я никого не видела.

— Наверно, мне показалось, — тихо произнес Джек.

«Теперь живые преследуют меня средь бела дня», — подумал он.

Зайдя в номер, Джек снял пиджак, расстегнул воротничок рубашки, ослабил галстук и прилег на кровать. Вероника повесила пиджак в шкаф; нашла в ящике стола чистый платок и дала его Джеку. Она остановилась возле него; черты ее лица исчезали в полумраке зашторенной комнаты. Капли дождя застучали в окно. Затем Вероника молча легла рядом с Джеком, обняв его. Они слушали дождь, нарушавший тишину затемненного номера. Спустя некоторое время он отнял платок от лица; кровь остановилась. Джек повернул голову, поцеловал девушку в шею, плотно прижимая губы к упругой теплой коже; его сознание освобождалось от всего, что существовало вне этой комнаты, этого момента, этой кровати, — от недобрых предчувствий, ран, крови, воспоминаний и привязанностей.

Он лег на спину; девушка положила голову ему на плечо. Длинные темные волосы Вероники разметались по его груди. Джек медленно возвращался к реальности, снова становясь обитателем номера 654, мужем, отцом, человеком сдержанным, здравомыслящим, рациональным. Он посмотрел на лицо Вероники, которое еще два часа назад казалось ему глупым и самодовольным. Ее широко раскрытые глаза смотрели в потолок, на губах девушки застыла безмятежная улыбка. Да, снова подумал он, у нее и в самом деле глуповатое лицо. Джек вспомнил первую характеристику, которую мысленно дал ей, сидя в уличном кафе, — эффектная, бездушная самка. «Какую радость способна подарить эффектная, бездушная самка?» — подумал он улыбаясь.

Они лежали, внимая дождю, слушали звуки Рима, пробивавшиеся сквозь окна и шторы.

Джек еле заметно усмехнулся.

— Почему ты смеешься? — прозвучал возле уха Джека ее нежный, похожий на пение флейты голос.

— Я смеюсь, потому что я оказался весьма проницательным.

— Ты о чем?

— Я все вычислил, — произнес Джек. — За ленчем. Решил, что в конце концов ты уйдешь с Жаном-Батистом.

— Ты думал, что я — его девушка?

— Да. Это не так?

— Нет, я не его девушка. — Она взяла руку Джека и поцеловала его ладонь. — Я — твоя девушка.

— Когда ты так решила? — спросил он, приятно удивленный.

«Как давно со мной не случалось ничего подобного», — подумал Джек.

Теперь пришел ее черед усмехнуться.

— Два дня назад, — заявила она.

— Два дня назад мы не были знакомы. Ты даже не знала о том, что я существую.

— Да, мы не были знакомы, но я знала о том, что ты существуешь. И даже очень хорошо. Я видела твой фильм. Ты был так прекрасен, так умел любить, что я за полчаса, проведенных в кинозале, стала твоей девушкой.

«Возможно, позже, — с грустью подумал Джек, — все это будет вызывать у меня смех, но сейчас мне не хочется смеяться».

— Но, детка, там я на двадцать лет моложе. Мне было тогда даже меньше лет, чем тебе сейчас.

— Я знаю, — ответила Вероника.

— Теперь я — другой человек. — Джек с горечью ощутил, что эта очаровательная, простодушная, не слишком умная девушка обманута, обманута временем и коварной долговечностью целлулоида, а он бесчестно воспользовался этим. — Совсем другой.

— Сидя в кинотеатре, я знала, как все было бы у нас с тобой.

Джек рассмеялся:

— Кажется, я должен вернуть тебе деньги.

— Что это значит?

— Ты не получила то, за что заплатила. — Он вытащил руку из-под ее головы. — Тот двадцатидвухлетний паренек, за которого ты заплатила, давно не существует.

— Нет, — медленно выговорила Вероника, — я ни за что не платила. И тот двадцатидвухлетний паренек никуда не исчез. Когда я сидела в ресторане и слушала твой рассказ о мистере Делани и несчастном сценаристе, я поняла, что тот юноша жив. — Усмехнувшись, она теснее прижалась к нему, повернула голову и зашептала Джеку на ухо: — Нет, это еще не вся правда. Все было не так, как я представляла себе в кино. Все было гораздо, гораздо лучше.

Они оба рассмеялись. «Благодарю тебя, Господи, за то, что на свете существуют поклонницы», — подумал Джек, стыдясь своих мыслей. Он снова обнял ее, коснувшись рукой густых темных волос Вероники. «А я-то считал, что давно получил весь гонорар за эту картину, — мелькнуло в голове Джека. — Сейчас, похоже, мне обломилось то, что гильдия киноактеров называет „побочными дивидендами“. Щедрые побочные дивиденды».

Он повернулся к Веронике и положил свою руку на кисть девушки.

— Что ты хочешь? — шепнула она.

— Что-нибудь типично итальянское.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Джек услышал какой-то стук. Неохотно открыл глаза. В комнате было темно. Погруженный в сладостное забытье, он не знал и не хотел знать, где он находится, который сейчас час, день это или ночь. Робкий стук повторился; он увидел, что дверь гостиной со скрипом приоткрылась и на пол спальни упала узкая полоска желтого света. Джек понял, что он один и покоится в своей кровати в номере 654 римской гостиницы.

— Войдите. — Он натянул до шеи смятую простыню, потому что лежал совершенно голый.

Дверь отворилась шире, и он увидел горничную. Она стояла, улыбаясь ртом, в котором недоставало нескольких зубов, и держа в руке вешалку с пиджаком, как охотничий трофей. «Посмотри, что я поймала сегодня в римских джунглях: американский пиджак, окропленный американской кровью».

— La giacca, — радостно произнесла она. — La giacca del signore. E pulita.[63]

Горничная, тяжело волоча ноги по ковру, источая еле уловимый запах пота, прошла к шкафу и повесила пиджак; при этом она с нежностью поглаживала его, словно это было ее любимое домашнее животное. Джек хотел дать ей чаевые, но не мог подняться с кровати. Он понимал, что вряд ли шокировал бы пожилую женщину, за тридцать лет вдоволь насмотревшуюся в спальнях римских гостиниц на наготу тела и души, но все же Джек решил, что свою сотню лир она получит в другой раз.

— Grazie,[64] — сказал Джек, вдыхая тонкий аромат, который оставила после себя Вероника. — Grazie, tanti.[65]

— Prego, prego,[66] — жалобно пропела горничная, внимательно осматривая комнату, не упуская из виду ничего, новоявленный Шерлок Холмс в голубом переднике, составляющий в своей каморке опасное, как динамит, досье на обитателей христианского города.

Не получив своей сотни лир и возмущаясь скупостью богатых, она покинула номер. Горничная не закрыла за собой дверь, и Джек услышал, как она идет по гостиной, ворча себе под нос; стихающий шум ее шагов казался далеким отзвуком людского рева, раздававшегося в 1917 году под стенами Кремля. Наконец хлопнула наружная дверь, и Джек блаженно вытянулся в теплой кровати, слушая урчание воды в батареях, предаваясь сладостным воспоминаниям о прошедшем дне. «Не так уж и плохо, что из носа потекла кровь, — подумал он, — иначе какой предлог нашла бы Вероника для того, чтобы подняться ко мне в номер? Если встречу снова того пьяного, возможно, пожму ему руку».

Джек зажег ночник и посмотрел на часы. Семь часов. От бессонницы есть неплохое средство. Единственным подтверждением того, что недавно здесь была Вероника, служил тончайший аромат, испускаемый простынями. Когда она ушла? Одна француженка сказала ему, что мужчина, засыпающий после любви, поступает невежливо. «Я — грубый, невоспитанный американец, дикий индеец», — подумал Джек.

Он вспомнил о жене и попытался понять, испытывает ли чувство вины. Лежа в теплой смятой постели, Джек испытывал гамму чувств, но чувства вины среди них не было. Прожив с Элен восемь лет, он ни разу не изменил ей. Раз или два он был близок к тому, чтобы вступить в связь с другой женщиной, но в самую последнюю минуту воздерживался от этого. Не по соображениям нравственности — этические табу играли важную роль в иных вопросах; пройдя через несколько браков, хорошо зная, как живут другие семейные пары, Джек считал физическую верность скорее исключением, чем нормой. Хранил ли он верность Элен потому, что любил ее? Но порой он вовсе не любил ее — как, например, в день отлета из Парижа. Или потому, что недостаточно сильно любил жену и испытывал чувство вины, заставлявшее его блюсти внешнюю сторону брака в надежде, что когда-нибудь изображаемое превратится в реальность? А может, потому, что он был благодарен Элен за ее доброту, красоту и любовь к нему? Или причина крылась в том, что он был женат слишком много раз, страдал сам и приносил страдания другим? Или в том, что после бурной молодости его устраивали покой и размеренность жизни, дополняемые искусно поддерживаемой страстью? Сегодня, подумал он, душевному покою и размеренности жизни пришел конец. Если бы он чувствовал, что может влюбиться в Веронику, говорил себе Джек, он не позволил бы ей подняться в номер. Но случившееся (о благословенный случай!) никому не принесло вреда. Он лениво переместился на то место, где недавно лежала Вероника, оставившая на подушке два длинных темных волоса. В конце концов, подумал Джек, это всего лишь две недели.

Он ничего не знал об Элен. Даже фраза о том, что она в три часа утра танцевала в клубе, в равной степени могла быть и правдой, и ложью. Она была парижанкой, истинной француженкой, умевшей хранить свои тайны. У привлекательной, нравящейся мужчинам Элен было до замужества несколько романов, о которых Джек знал; наверняка были и другие, неведомые ему. Она почти каждый день выходила из дома, придумывая себе, как все парижские женщины, разнообразные поручения; он не пытался проверить, на что она тратит это время. Если бы Джек, приехав в Париж, увидел ее в чьей-нибудь гостиной, он решил бы, что у этой женщины, несомненно, есть любовники. Пережитая радость делала Джека терпимее: «Если у нее кто-то есть и благодаря этому ей сейчас так же хорошо, как и мне, я благословляю Элен».

Отбросив простыню, он встал с кровати, негромко насвистывая себе под нос. Зажег светильник и посмотрел, не оставила ли Вероника на столе записку. Ее там не оказалось. Джек был уверен, что девушка не могла уйти, не оставив адреса или номера телефона, и голый босыми ногами зашагал в гостиную. Но там тоже ничего не нашел. Он пожал плечами. «Может, так даже лучше, — подумал он, — похоже, она умнее, чем мне показалось».

Насвистывая, Джек вернулся в спальню. Он понял, что за мелодия привязалась к нему. «Провожая домой мою крошку». Перестав свистеть, он прошел в ванную, чтобы пустить воду. Включив свет, Джек увидел большую букву V, выведенную губной помадой на зеркале, висящем над раковиной. Он усмехнулся. Нет, это не похоже на расставание. Телефон еще зазвонит.

Обрадованный, Джек повернул краны. В стену ванной было вделано большое, в человеческий рост, зеркало; он задумчиво посмотрел на отражение своего обнаженного тела, за которым поднимался идущий от воды пар. В молодости он часто разглядывал свое тело в зеркале. Учась в колледже, Джек играл в футбол, пока не повредил колено, доктора пригрозили ему, что хромота останется на всю жизнь, если он не откажется от спорта. Тогда у него было тело атлета, и он с гордостью рассматривал округлые мощные плечи, плоский мускулистый живот, длинные, сильные ноги. При каждом движении мышцы играли под гладкой кожей. Поступив в театр, Джек четыре раза в неделю занимался в гимнастическом зале, делая упражнения на кольцах, брусьях, турнике, чтобы легче справиться с любой ролью. Но после госпиталя, утратив из-за длительного приема морфия упругость мускулатуры, приобретя красные рубцы, следы пересадки кожи, и утолщение челюсти, он старался избегать зеркал. Джек не хотел причинять себе боль. Случайно оказываясь перед зеркалом, он смотрел на себя с отвращением, замечая появляющуюся с годами грузность. Он частично восстановил свою форму: дряблость мышц исчезла, тело снова стало налитым, крепким, но гибкость и стройность пропали. От паренька, мощным ударом вводящего мяч в игру, в прыжке перехватывающего пасы, осталось только смутное воспоминание.

Но сейчас Джек ощутил, что разглядывает свое тело с одобрением. Вспоминая, как славно оно послужило ему сегодня, он как бы заново открывал его для себя. «Не так уж я плох, — подумал Джек, посмеиваясь над своим тщеславием, — ушедшая молодость не все забрала с собой, зрелость принесла не только разрушение. Скинь десяток фунтов, — сказал он себе, критически изучая талию, — и ты будешь в полном порядке. Животик пока не наметился, и все основные линии сохранились».

Забравшись в ванну, Джек долго лежал в ней, каждые две-три минуты добавляя горячую воду; очищающий пот тек по его лбу. На запотевшем зеркале над раковиной алела буква V. «Надо попросить горничную не стирать ее в течение двух недель, до моего отъезда», — подумал Джек.

Одевшись, он почувствовал, что идти на коктейль совсем не хочется: слишком хорошо было у него на душе. Джек спустился в холл и попросил швейцара передать шоферу, что сегодня машина ему не понадобится. Пройдя в бар, он заказал мартини, радуясь одиночеству, перспективе провести вечер наедине с собой. Он заметил уже знакомую ему компанию молодых итальянцев, сейчас они не пробудили в нем ревность.

Джек допил мартини, вышел из гостиницы и направился вдоль улицы, поглядывая в окна; несмотря на холодный порывистый ветер, Джек распахнул пальто. Он обнаружил, что (и вряд ли случайно) движется в сторону кинотеатра, где демонстрировалась «Украденная полночь». Дойдя до кинотеатра, Джек остановился и стал с любопытством, но без волнения и грусти рассматривать фотографии — кадры из фильма. Увидев Карлотту, он захотел узнать, где она сейчас, как выглядит, что он пережил бы, если бы она вошла сегодня в его номер. Он на мгновение испытал соблазн снова посмотреть картину, изучить себя прежнего и попытаться понять, чем пленилась Вероника. Но потом Джек отверг эту идею, решив, что он уже исчерпал дневную норму нарциссизма.

Он пообедал в маленьком безлюдном ресторане. Вспомнив про десять фунтов, отказался от хлеба и pasta. Поев, зашагал в сторону Форума, по дороге выпил чашечку кофе и рюмку итальянского бренди. Над пустынным Форумом с запертыми на ночь воротами висел месяц. Джек застегнул пальто на все пуговицы.

Стоя с непокрытой головой на зимнем ветру, он испытывал радостное чувство свободы от всяческих уз. Сейчас никто на свете не знал, где он находится, никто не мог потребовать что-либо от него в этот миг; он был недосягаем для всех, принадлежал лишь самому себе. «Я спрятался в центре Европы, у корней континента, среди руин», — подумал он.

Джек вспомнил отрывок из речи Цицерона, некогда произнесенный среди этих камней. Школьная программа по латыни, шпаргалка, лежащая на парте. О времена! О нравы! Сенат все это понимает, консул видит, а этот человек все еще жив. Да разве только жив? Нет, даже приходит в Сенат, участвует в обсуждении государственных дел, намечает и указывает тех из нас, кто должен быть убит.[67]Цицерона задушили далеко от места его триумфа, спустя годы после того, как стихли аплодисменты. Несчастный старик, должно быть, проклял свой ораторский дар, когда его схватили.

«Я — римлянин», — мысленно произнес Джек, вспомнив игру, любимую им в детстве, когда он лежал вечером в постели с закрытыми глазами и говорил себе: «Я — эскимос, в моем углу тепло, я слышу крики тюленей». Или: «Я — Натан Хейл,[68] утром меня повесят». Или: «Я — Джабел Эрли,[69] объезжающий войска конфедератов на вороном коне». «Я — римлянин, — подумал Джек, перенесшийся в тот век, когда родился и был распят Христос. — Я только что пообедал, зимний ветер приносит стужу с Апеннин, я немного перебрал и слышу, как старик из Афин играет на флейте, а мальчик аккомпанирует ему на лире. Благословенны безмолвие и темнота, царящие на ступенях Сената. Говорят, на завтра назначен выход Августа, состоятся игры, гладиатор, вооруженный сетью и трезубцем, сразится с африканским львом. Даже сейчас слышен рев зверя, запертого под Колизеем в подвале с каменными стенами. Ретиарий готовится к завтрашнему утру: чинит сеть, проверяет прочность узлов, точит трезубец.

Римлянин, ты прогуливаешься в одиночестве на холодном полночном ветру, среди высоких мраморных колонн; думаешь о жестоких, безжалостных людях, коварных сластолюбцах в тогах, заполняющих это место днем, понимаешь, насколько вечно и неискоренимо зло, процветающее и на этих холмах».

Он услышал шаги в отдалении, увидел двух полицейских, на которых падал свет уличного фонаря. Они остановились, посмотрели на него; Джек представил себе, что в их глазах застыло извечное подозрение; они ждали, когда он совершит нечто предосудительное, полезет на стену, поднимет с земли кусочек мрамора, сунет в карман отколовшуюся частицу истории.

Полицейские снова сделали его американцем, отняли призрачное римское гражданство. За ним следили две пары глаз; он утратил свою недосягаемость, мир предъявлял ему свои требования; он был объектом наблюдения, его инкогнито грозили нарушить. Грохот мчащейся колесницы превратили в шорох, львы смолкли, в подвалы сквозь распахнутые двери проник лунный свет. Из соседнего бара доносилась джазовая мелодия. С появлением полицейских звуки, льющиеся из флейты, сменились чиханьем мотоциклетного мотора, доносящимся с улицы. Христос и Цицерон давно умерли, и лишь ночной ветер дул с гор так же, как и две тысячи лет назад.

Джек двинулся вдоль стены, глядя на неровный тротуар. Полицейские проводили его взглядом, наверно, думая: «Если понадобится, мы задержим его в другой раз».

Устав от ходьбы, он поймал такси. Возле отеля пересек улицу и подошел к газетному киоску, заваленному журналами с портретами кинозвезд на обложках. Джек купил парижскую «Трибюн» и посмотрел на стопки англоязычных книг в ярких мягких обложках. Его внимание привлекла книга, сдержанностью своего оформления выделявшаяся среди изданий, украшенных изображениями шикарных полулежащих красоток и джентльменов с револьверами. Он взял в руки неброский томик. Это был сборник стихотворений Катулла, переведенных английским поэтом. Джек решил, что Катулл — это именно то, что ему требуется после видений, навеянных стенами Форума; купив книгу, он направился в отель.

Забирая свой ключ у портье, он испытал легкое разочарование — в его ящике не лежало никакой корреспонденции. «Что ж, — сказал себе Джек, — обойдусь обществом Катулла».

Скинув туфли и пиджак, расстегнув воротничок рубашки, он устроился в гостиной и начал читать.

Значит, время пришло — поспешно юноши встали.

Смело встали, сейчас запоют: нужна им победа!

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену![70]

Внезапно зазвонил телефон. Джек дал ему прозвенеть дважды, наслаждаясь предвкушением того, что сейчас услышит в трубке знакомый голос. Подняв ее, он произнес:

— Алло.

— Мистер Эндрюс? — спросил какой-то мужчина.

— Да.

— Вы меня не знаете. Я — Роберт Брезач. Не могли бы мы с вами встретиться, мистер Эндрюс?

Голос, как показалось Джеку, принадлежал вежливому, молодому, образованному американцу.

Джек взглянул на часы. Уже перевалило за полночь.

— Нельзя ли обождать до завтрашнего дня?

— Я — друг мистера Деспьера, — сказал незнакомец. — Дело не терпит отлагательства.

Джек вздохнул:

— Ладно. Я в номере 654.

Джек опустил трубку, испытывая раздражение. Это было так похоже на Деспьера — послать к нему друга, способного настаивать на встрече в первом часу ночи.

Джек отнес Катулла в спальню. Он постеснялся оставить томик на виду, тем более что он был тут единственной книгой, не считая путеводителя по Риму, купленного Джеком в лавке на берегу Сены и привезенного сюда в надежде, что удастся посмотреть достопримечательности. Если гость окажется наблюдательным и сообщит Деспьеру о том, что видел эту книгу в номере Джека, Жан-Батист, несомненно, решит, что томик Катулла — декорация, с помощью которой Джек пускает своим посетителям пыль в глаза.

Раздался стук Джек подошел к двери гостиной и открыл ее. У порога стоял высокий человек в пальто цвета хаки с капюшоном и деревянными застежками.

— Входите, — сказал Джек и сделал шаг в сторону, чтобы Брезач мог пройти через маленькую прихожую в комнату. Закрыв дверь, Джек проследовал за гостем. Оказавшись в комнате, Брезач повернулся и посмотрел на Джека. У русоволосого, коротко подстриженного и очень красивого молодого человека лицо было таким же худым и нервным, как у Стива, сына Джека. Брезач стоял, с любопытством разглядывая Джека сквозь стекла очков серьезными внимательными глазами.

— Я убью вас, Эндрюс, — сказал Брезач.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Кажется, он произнес что-то еще, подумал Джек, недоумевающе улыбаясь своему гостю, но разобрал только эти слова.

— Что вы сказали? — спросил Джек.

Молодой человек держал руки в глубоких карманах пальто. Вдруг он резко вытащил правую руку, и Джек увидел в ней складной нож. Раздался щелчок, и свет лампы отразился тусклым зайчиком на длинном лезвии. Блестящая стальная поверхность играла в дрожащей руке Брезача. Высокий, крупный, в свободно скроенном пальто, с окаменевшим лицом и глазами, прикованными к Джеку, он молча стоял посреди комнаты; выражение его лица было жалобным, умоляющим.

Так вот что все это значило — удар, кровь, сон, недобрые предчувствия, воскресшие мертвецы. Его предупреждали об этом ноже.

— Уберите нож, — решительно приказал Джек.

Дверь прихожей была захлопнута; если бы Джек вздумал броситься к ней, парень догнал бы его, не дав открыть ее даже наполовину. К тому же дверь открывалась внутрь.

Брезач не двигался. Только едва уловимое подрагивание ножа выдавало его волнение. Он периодически втягивал в себя воздух через приоткрытый рот, как бы вздыхая. Брезач явно старался дышать спокойно. Других звуков не было слышно. Закрытые окна, шторы, двери и толстые стены не пропускали их в номер. «Мой крик никто не услышит, даже если парню не удастся вонзить мне нож в горло за минуту-другую», — подумал Джек.

В двух или трех фильмах были подобные сцены — безоружный Джек стоит перед человеком с ножом, собирающимся убить его. В кино Джеку всегда удавалось спастись, внезапно перехватив руку нападавшего, неожиданно бросив лампу, опрокинув стол, выключив свет. Во время просмотра поведение его героя всегда казалось Джеку разумным. Но сейчас он находился не на съемочной площадке, и нож был стальным, а не бутафорским, сценарист не мог росчерком пера отвести лезвие от Джека.

— Где она? — спросил Брезач. — Она здесь?

Он указал ножом на спальню; рука Брезача неохотно подчинялась юноше.

— Кто?

— Не считайте меня глупцом. Я сюда пришел не затем, чтобы мне морочили голову. — Глубокий, чистый, приятный баритон Брезача не годился для угроз. — Вероника.

— Нет, — ответил Джек, — ее здесь нет.

— Вы мне лжете.

— Проверьте сами, — небрежно сказал Джек.

Он знал, что не должен демонстрировать парню свой испуг.

Брезач неуверенно шагнул в сторону спальни. Джек заметил, что рот его искривился, а на скулах заходили желваки. Лицо парня заострилось, черты стали более резкими, на впалых щеках образовались треугольные тени.

— Хорошо. — Брезач шагнул к Джеку. — Вы пойдете первым.

Джек заколебался. Здесь, в гостиной, где лишь свободное пространство отделяло Эндрюса от Брезача, Джек был во власти его ножа. В спальне он мог укрыться от Брезача за кроватью, схватить лампу или тяжелый чемодан и использовать их как средство защиты, а может, нападения. Он повернулся и быстро прошел в спальню; юноша следовал по пятам.

В тускло освещенной комнате горел лишь ночник у постели. Яркая полоска света падала через приоткрытую дверь ванной на пол спальни. Войдя в комнату, Джек увидел половину буквы V, выведенной на зеркале Вероникой. Джек подошел к большому шкафу. Брезач не отставал от Джека.

— Стойте, — сказал Брезач.

Джек остановился. Между ним и парнем не было кровати, но в двух футах от Джека лежал кожаный чемодан. Если бы Брезач бросился сейчас на Эндрюса, Джек успел бы схватить чемодан. Юноша стоял возле расстеленной двуспальной кровати; одеяло и простыня с одной стороны были отогнуты аккуратным треугольником, две подушки — тщательно взбиты.

— Так вот где это случилось, — произнес Брезач.

Он коснулся коленом кровати. Юношу немного качнуло, его голова заметно ходила из стороны в сторону, и Джек понял, что Брезач пьян.

— Славно провели время, мистер Эндрюс? — хрипло спросил он, и уголок его рта слегка опустился, словно в тике. — В постели наша маленькая Вероника — просто чудо, верно?

Резким движением ножа он сорвал одеяло и простыни с кровати.

— Вот здесь, на этой самой постели, — произнес Брезач.

Его глаза наполнились слезами, но это не успокоило Джека, напротив, молодой человек показался ему еще более опасным.

— Приятная картина, не правда ли? — продолжал Брезач. — Вероника с раздвинутыми ногами.

— Прекратите, — сказал Джек, не рассчитывая на то, что его слова подействуют на плачущего юношу. — Какой смысл в подобных разговорах?

— Большой, — сказал Брезач, сделав рукой, держащей нож, неуклюжий ораторский жест. — Хочу все представить себе, понимаете? Воссоздать точную картину. Эта девушка мне небезразлична, я хочу знать обо всем, что с ней происходит. Когда вы ввели в нее член, она прошептала: «О Боже»? Я не обижу вас, если скажу, что со мной она всегда произносит эти слова? Да?

Он криво улыбнулся, всхлипнув.

— Старое католическое воспитание. Господь должен благословить каждое совокупление. — Брезач снова страдальчески усмехнулся сквозь слезы. — Ну? Она шептала: «О Боже»?

— Я не желаю с вами разговаривать, — твердо произнес Джек, — до тех пор, пока вы не уберете нож.

— Я уберу его тогда, когда он будет мне уже не нужен. — Брезач снова яростно махнул ножом и уставился припухшими голубыми глазами на Джека. — Она засовывала язык вам в ухо, когда вы предавались любви? Вам известно, как будет по-итальянски «трахаться»? Где она?! — Он перешел на крик. — Она сбежала от меня. Где она сейчас?!

Брезач приблизился к Джеку; его красивое худое лицо было мокрым от слез. Джек отступил на полшага и взялся за ручку кожаного чемодана, готовясь защищаться.

— Вы, вероятно, находились сегодня днем в превосходной форме, — сказал Брезач. — Были так великолепны, что, вернувшись домой, она тотчас бросилась собирать свои вещи и ушла от меня. Она не могла дождаться… Кто вы — бык, жеребец? Сняли девушку в кафе, повалялись с ней в постели полчаса, и вся ее жизнь изменилась. Люблю, заявляет она, люблю, люблю, люблю. Что у вас там?

Брезач опустил нож ниже пояса, и Джек ощутил, что у него внезапно сжалась мошонка.

— Должно быть, нечто потрясающее, восьмое чудо света. Расстегните брюки, я хочу увидеть восьмое чудо света, отдать ему дань восхищения.

Брезач задыхался, хищно обнажая зубы; его руки тряслись, он конвульсивно чуть разжимал их и тут же снова сжимал, отчего нож вздрагивал.

Джек сильнее стиснул ручку чемодана. Правую руку он согнул в локте, выставив ее вперед и не отводя глаз от ножа. «Если парень сделает движение, — решил Джек, — я пойду ему навстречу и попытаюсь перехватить его правое запястье».

— Послушайте, — миролюбиво произнес Джек, — сейчас вы взволнованы и не соображаете, что творите. Обождите немного, подумайте, и тогда…

— Где она? Где вы ее прячете?

Брезач обвел комнату безумным взглядом. Резким движением руки распахнул дверцу шкафа, внезапно решив, что девушка может находиться в нем. Костюмы Джека закачались на вешалках.

— Послушайте, Эндрюс, — умоляющим тоном произнес он, — скажите мне, где она. Я должен это знать.

— Я не знаю, где она, — заявил Джек. — И если бы знал, то не сказал бы вам. Во всяком случае, пока вы размахиваете ножом.

— С вами бесполезно говорить, — хрипло сказал Брезач.

Сняв очки, он вытер глаза рукавом пальто.

— И чего я жду? Только зря теряю время. Мне следовало сразу же вонзить в вас нож. Я исправлю свою ошибку. — На его лице появилась вымученная улыбка. — Реализовать благое намерение никогда не поздно.

Ну вот, подумал Джек, начинается. Его пальцы, сжимавшие ручку чемодана, были влажными от пота. Он напряженно ждал, когда Брезач сделает движение.

И тут зазвонил телефон.

Они замерли, парализованные внезапным звуком.

Раздался второй звонок. Парень неуверенно посмотрел на аппарат. «Ему явно недостает опыта по части убийства, — подумал Джек. — Как и мне. Мы оба — новички. Это занятие для профессионалов».

— Ответьте, — дрожащим голосом произнес наконец Брезач. — Возможно, это она. Пусть поднимется сюда. Ответьте!

Джек отправился к столику мимо Брезача. Сняв трубку, он плотно прижал ее к уху, чтобы парень не услышал голоса звонившего.

— Алло. — Джек удивился тому, как спокойно звучит его голос.

— Это Делани. Где ты пропадал весь вечер? Я думал, ты придешь на коктейль.

— Извини. — Джек чувствовал, что Брезач настороженно следит за ним. — Я не смог.

— Это она? — прошептал юноша.

Задумавшись на мгновение, Джек кивнул.

— Скажите ей, пусть поднимается. Немедленно, — добавил Брезач.

— Послушай, — сказал Делани, — я хочу тебя кое с кем познакомить. Мы сейчас находимся в вестибюле. У тебя найдется что-нибудь выпить?

— Конечно, приходи… — Бросив взгляд на Брезача, он добавил: — Моя радость.

— Что? Ты что сказал? — раздраженно спросил Делани, и Джек испугался, не услышал ли Брезач громкий голос Мориса.

— Я говорю, приходи. Ты помнишь мой номер? Шестьсот пятьдесят четвертый, — отчетливо выговаривая слова, произнес Джек.

Повесив трубку, он повернулся к Брезачу.

— Теперь, — сказал Джек с уверенностью в голосе, которую вовсе не испытывал, — теперь, вероятно, мы сможем все уладить мирным путем, как подобает цивилизованным людям.

Он неторопливо прошел в гостиную мимо Брезача, застывшего в нерешительности возле кровати с ножом в едва сжатой руке. Брезач бросился вслед за Джеком и встал возле входной двери, отрезая путь в коридор.

— Без фокусов, — сказал он.

— Помолчите, — устало выговорил Джек.

Он опустился в кресло, возле которого стояли его туфли. Принялся медленно натягивать их. Они были ему тесноваты, поэтому Джек, не имея под рукой рожка, немного помучился с задником. Потом аккуратно завязал шнурки и вытянулся в кресле, разглядывая туфли. Массивные, на толстой подошве, они могли ему пригодиться. Точным ударом ноги, обутой в такую туфлю, можно было вывести из строя кого угодно.

— Выпейте, — Джек указал на столик, где стояли бутылки с шотландским виски и бурбоном. — Это поможет вам успокоить нервы.

— Не тревожьтесь о моих нервах, — произнес Брезач тоном агрессивного и неуверенного в себе школьника. — Они у меня в порядке.

— Вы потеряли голову. Если вы и впредь будете вести себя подобным образом, вас посадят в психушку. — Наконец ситуация стала забавлять Джека. — Даже в Италии всему есть предел.

Юноша вздохнул. Он казался усталым, измученным; пальто было ему велико, его шили на более крупного мужчину.

— О Господи, — тихо произнес Брезач, — о Господи.

Он смущенно посмотрел на опущенный нож. Медленно сложил его и убрал в карман.

— Верните ее мне, — прошептал он. — Пожалуйста, верните ее мне.

В номер постучали; не успели они пошевелиться, как дверь открылась, зазвучали голоса, и в комнату вошли Делани, трое мужчин и две укутанные в меха женщины. Один из мужчин был в серой ковбойской шляпе с узкой коричневой лентой.

— Надевай пальто, — сказал Делани. — В лифте девушки решили, что хотят танцевать.

Остановившись, он уставился на Брезача. Парень замер напротив компании, выставив руки вперед и растопырив пальцы; он, похоже, испугался, что сейчас все разом набросятся на него. Угол его рта подергивался, вид у юноши был разочарованный, жалкий, он близоруко смотрел поверх женских плеч в коридор, словно надеясь, что произошла какая-то ошибка и сейчас в номер войдет та, которую он ждал. Делани по-прежнему с любопытством разглядывал Брезача. Джек встал, улыбаясь гостям.

— Послушай, Джек, — сказал Делани, не спуская глаз с Брезача, — ты назвал меня по телефону «моя радость»?

— Кажется, да, — ответил Джек. — В тот момент я испытывал к тебе исключительно нежные чувства.

Брезач резко повернул голову в сторону Джека.

— Негодяй, — пробормотал он и бросился к двери, растолкав обладательниц меховых шуб. Джек услышал постепенно стихающий топот бегущих ног.

— Черт возьми, кто это? — спросил Делани.

— Старый друг, — сказал Джек. — Я сейчас. Только немного освежусь. Вот бутылки.

Указав на стол, он направился в спальню, закрыл за собой дверь; компания осталась в гостиной.

Пройдя в ванную, он посмотрел на себя в зеркало. Лоб его был покрыт капельками пота, щеки запали от усталости, вид у него был такой, словно он только что пробежал милю в гору. Дрожащими руками Джек открыл кран и начал плескать ледяную воду на лицо и волосы; его душил нервный спазматический кашель. Он энергично вытерся, и щеки снова порозовели; Джек тщательно причесался, поправил галстук. Увидел свое лицо на фоне буквы V. Пройдя в спальню, надел пиджак; из соседней комнаты донесся женский смех. Прежде чем вернуться в гостиную, Джек накрыл постель покрывалом, заметив, что Брезач проткнул простыню ножом. Завтра утром горничная получит пищу для размышлений, подумал Джек. Пусть поищет спрятанный американский кинжал.

Раскрытый Катулл лежал на столе обложкой кверху. Значит, время пришло — поспешно юноши встали…

Он направился в гостиную знакомиться со спутниками Делани.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Своим убранством интерьер ночного клуба напоминал дворец эпохи Возрождения; на стенах висели гобелены; свечи, стоящие в золоченых канделябрах, бросали неяркий свет на столики. Заведение занимало последний этаж здания, построенного в шестнадцатом веке на берегу Тибра. На первом этаже находился бар с негром-пианистом, на втором — ресторан со струнным ансамблем из трех музыкантов. В ночной клуб можно было пройти через второй бар, размещенный на третьем этаже. У стойки Джек заметил молодых итальянцев с напомаженными волосами, которых он уже видел в гостинице. Бодрые, развращенные, веселые, даже в столь поздний час не ведающие усталости, они добавляли яркие краски в палитру римской ночи.

Джек сидел за столиком в углу зала, слушая игру музыкантов, с удовольствием допивая третью порцию виски, испытывая приятную отстраненность от окружающих его людей. Одной из дам, укутанных в меха, оказалась синьора Барзелли, исполнявшая главную роль в фильме, который снимал сейчас Делани. Она сидела рядом с Делани на другом конце стола, потягивая шампанское и нежно, методично поглаживая бедро режиссера; на ее прекрасном, благородном, смуглом лице застыло скучающее выражение; казалось, после окончания рабочего дня она не желала брать на себя труд говорить по-английски и понимать этот язык. Возле нее находилась вторая женщина в норковой шубке, тоненькая крашеная блондинка лет сорока пяти, на которой было девичье платье с кружевами; она тоже пила шампанское. Ее звали миссис Холт. Она была немного пьяна. Время от времени поглядывая на людей, танцующих в разноцветных лучах прожекторов, искусно разбросанных по залу, она вытирала слезу огромным кружевным платком.

Напротив блондинки сидел Тачино, продюсер картины, маленький человек с глазами неаполитанца; он был так красив, что мог играть главные роли в своих фильмах, если бы сумел подрасти дюйма на четыре. Он увлеченно беседовал с Делани, не подозревая, что происходит под столом. Возле Джека сидел другой итальянец — приземистый крепыш Тассети с лицом печального гангстера; он был у Тачино не то телохранителем, не то секретарем, не то администратором. Иногда Тассети поворачивался в кресле и окидывал зал настороженным взглядом, выискивая среди полумрака ночного клуба убийц, кредиторов или нежелательных претендентов на роли. Он не говорил по-английски, но, похоже, его забавляло окружение; иногда он обращался к Джеку с несколькими словами на ломаном французском.

Человек в ковбойской шляпе тоже находился здесь. Он оказался мужем миссис Холт, приехавшим из Оклахомы. Мистер Холт часто повторял весьма дружелюбным тоном: «Италия — просто чудо». Когда его жена вытирала слезы, он с нежностью улыбался и подбадривал ее, поигрывая пальцами поднятой руки. У выглядевшего лет на пятьдесят Холта было изборожденное морщинами, худое, обветренное лицо; он напоминал управляющего ранчо. Он поведал Джеку о том, что картина Делани снимается на его средства. Холт собирался основать компанию, чтобы снять в Европе совместно с Делани и Тачино еще три фильма. Выяснилось, что Холт владеет нефтепромыслами в Техасе, на побережье Персидского залива и в Оклахоме. Он говорил медленно, почти застенчиво, с вежливостью фермера, и как только уровень жидкости в бокалах Джека или Тассети немного опускался, Холт тотчас подливал туда виски из бутылки, оставленной для них на столе официантом.

В другой ситуации Джек давно бы сбежал с подобного мероприятия, где люди говорили о сексе, вложениях капитала, интриговали и накачивались спиртным. Но сегодня, после того что произошло с ним этим вечером, он механически улыбался мистеру Холту, произносил: «Oui, vous avez raison»[71] или, отвечая Тассети, говорил: «Non, c'est exact»,[72] наслаждался этрусской красотой Барзелли, избавленный от необходимости беседовать с ней, поглядывал на хорошеньких женщин в нарядных вечерних туалетах, проплывавших в полумраке площадки для танцев, — все это возвращало Джеку спокойствие, уверенность в себе. Здесь не было плачущего юноши, одержимого жаждой мести и проткнувшего простыню ножом. После третьего бокала виски, слившись с нежной ночью, напоенной ароматом Ренессанса, Джек был готов просидеть здесь безучастным зрителем хоть до рассвета. Если он и испытывал к кому-то жалость, то разве что к Кларе, жене Делани, скучавшей в одиночестве арендованной барочной спальни; ее супружеские права беззастенчиво ущемлялись опытной крестьянской рукой, умело гладившей бедро Делани.

Когда Джек услышал в трубке гостиничного телефона голос Делани, он решил прибегнуть к помощи режиссера, чтобы избавиться от Брезача. Морис, как большинство людей, пользующихся влиянием в Голливуде, был мастером по части публичных скандалов; он мог дать Джеку дельный совет. Но сейчас, убаюканный музыкой, размягченный алкоголем, Джек решил, что справится с ситуацией самостоятельно. Брезач превратился в смутное, нереальное видение, гротескную фигуру; плачущий, нелепо вооруженный, он наверняка исчезнет так же внезапно, как появился. Благодаря воздействию виски и кубинских мелодий Джеку было трудно представить, что всего час назад его жизни угрожала опасность. Утро все поставит на свои места. Завтра, подумал он, Вероника, возможно, пожалеет о своей поспешности и вернется в квартиру, где проживала с юношей, попросит прощения, и на этом история завершится. Сейчас Джек относился к такой перспективе без эмоций. «Мне не двадцать пять, — сказал он себе, — я не умру от ревности. Ни от своей собственной, ни от чужой».

— Знаете, я не сам до этого дошел, — говорил ему Холт. — Я плачу дорогому нью-йоркскому адвокату сотню тысяч в год не для того, чтобы пренебрегать его советами. Я прислушиваюсь к ним. Он показал мне, как вкладывать по полмиллиона долларов в год на протяжении пяти лет без риска остаться в убытке даже в случае неудачи. Правительство платит десять тысяч в год человеку, пытающемуся отобрать у нас часть наших доходов, в то время как мы отдаем сто тысяч тому, кто помогает нам сохранить их. Так какая голова лучше справится со своей задачей — стоящая десять или сто тысяч?

— Да, конечно, — сказал Джек.

«Кажется, это виски обходится мне слишком дорого», — подумал он.

— Если вы с женой хотите жить в Европе, говорит этот хитрец, — приятным тягучим баритоном продолжил мистер Холт, — надо найти такое место, где это не будет стоить вам ни цента. Разумно, верно?

— Конечно, — повторил Джек.

— Мы с Мамой не собираемся оставаться здесь весь год. Шесть, от силы семь месяцев, если с погодой повезет. В наше время самое главное — избегать лишних трат. И уважать закон. Еда, питье, путешествия, слуги, развлечения — все за счет старого доброго дядюшки Сэма. А теперь ответьте мне: есть ли занятие более законное, чем съемка фильма в Риме с таким кристально честным итальянским продюсером, как мистер Тачино? Он — незаурядный человек.

Холт улыбнулся, сверкнув идеальными вставными зубами, и кивнул головой в сторону Тачино.

— Вы знали, что в 1945 году он торговал с тележки на улицах Неаполя излишками, оставшимися у американской армии?

— Нет, не знал, — ответил Джек.

— Обувь, одеяла, фляги, сухие пайки, — словом, Тачино был вроде старьевщика. Но он умел смотреть вперед. Я ценю это качество, — заявил Холт, торжественностью тона напоминая президента фирмы, выступающего с годовым отчетом. — Люблю предприимчивых людей, сделавших себя своими собственными руками. Легко нахожу с ними общий язык. Какой бы национальности, мистер Эндрюс, они ни были. Мистер Тачино — итальянец, но вы посмотрите, чего он добился. Что у него общего с теми графами-дегенератами, которых можно встретить в этих краях?

Холт бросил неприязненный взгляд на площадку для танцев; презрительно изогнутые губы говорили о том, что среди танцующих мужчин, по его мнению, немало графов-дегенератов.

— Самое притягательное в кинобизнесе, — пылко произнес Холт, — возможность общения с интересными людьми.

— Верно, — согласился Джек. — Иногда здесь встречаются забавные типы.

— Возьмем, к примеру, мистера Делани. Где еще можно встретить столь интересного человека?

Холт наградил режиссера той улыбкой, которой раньше выразил свое уважение к Тачино. Делани все еще беседовал с Тачино, не замечая восхищенного взгляда, устремленного на него с другого края стола; ласковые пальцы исполнительницы главной роли, унизанные кольцами, по-прежнему касались бедра режиссера. Джек тоже посмотрел на Делани, но не столь восхищенно, как Холт. Десять лет назад Делани не сидел бы здесь, радуясь, как глупец, этим расчетливым тайным ласкам. Десять лет назад он бы рассерженно схватил эту руку, шлепнул ею об стол, чтобы привлечь внимание людей, и велел женщине вести себя прилично.

— А эта прелестная девушка… — Холт почтительно наклонил голову в сторону Барзелли. — Когда вы видите кинозвезд на экране, вам и в голову не придет, что они могут быть такими простыми, добрыми людьми. И благодарными.

Холт постучал костяшками по столу, желая подчеркнуть сказанное. Как многие люди, обладающие большими возможностями, он весьма высоко ценил чувство благодарности.

— Это просто трогательно, какое чувство благодарности испытывает она к мистеру Делани. Мисс Барзелли сказала мне, что Делани — первый режиссер, который понял ее. Она даже готова сняться в трех его следующих картинах бесплатно, только ради удовольствия работать с ним.

«Как же, — подумал Джек, глядя на вялое, скучающее лицо Барзелли, — даром. Подожди, когда ее агент явится с контрактом».

— Мама от нее просто без ума, — сказал Холт.

— Кто-кто? — спросил Джек, решив, что он что-то прослушал. — Извините.

— Мама, — повторил американец. — Миссис Холт.

— А, — сказал Джек и, желая увести беседу подальше от кино, спросил Холта: — У вас есть дети?

— Нет. — Холт вздохнул.

Миссис Холт одновременно прикладывала платок к глазам и пила шестой бокал шампанского. Мистер Холт, смешно вытянув губы, помахал ей пальцами, как няня, забавляющая лежащего в коляске младенца.

— Нет, — снова повторил он, — у нас нет детей. Здесь для Мамы идеальное место. Я имею в виду Рим. Она все дни проводит в музеях. Уже посетила все церкви. Моя жена — католичка. У нее очень аристократическая натура. До замужества она преподавала игру на фортепиано в Талсе. У нас дома два больших рояля. Мы здесь живем в палаццо — по-итальянски это значит «дворец», — но пианино там сломано. Во время войны дом занимали немцы.

«Вероятно, мне следует встать, вернуться в отель и поискать Брезача. Он хоть и держал в руке нож, но разговаривать с ним было интереснее».

— Мама очень хочет, чтобы я основал компанию с мистерами Тачино и Делани. Для производства трех картин. — Холт смаковал терминологию волшебного мира. — К тому же ей нравится жить за границей в недорогом палаццо. У нее есть брат — знаете, какими иногда бывают братья. — Холт виновато улыбнулся. — Он ее моложе. Неплохой, в сущности, парень, только никак не может найти применение своим талантам. Я взял его в свою фирму, но через два года мои партнеры взбунтовались. Сейчас мы хотим сделать из него помощника продюсера, это такой человек, который…

— Я знаю, — перебил его Джек.

— Сейчас он обходится мне ежегодно в двадцать, двадцать пять тысяч, — продолжал Холт. — Но став помощником продюсера, он будет получать пятьдесят тысяч в год, не стоя мне ни цента. Мама будет счастлива, — с нежностью в голосе добавил Холт.

Джек внезапно как бы увидел нового Холта — сильного, способного, трудолюбивого нефтедобытчика, работягу, игрока, босса, возвращавшегося из своей конторы в Оклахоме, где идет отчаянная схватка, где рушатся и переходят из рук в руки империи, домой, к жене-алкоголичке, бренчащей на одном из двух больших роялей, возле которого стоит на полу бутылка виски, к ее непутевому братцу, потерпевшему очередную неудачу и просящему очередные десять тысяч (клянусь, это в последний раз…). Нежный поцелуй, спасительная чековая книжка. Вся решимость и твердость оставлены за порогом; подпись на чеке служит страстным признанием в любви к несчастной гибнущей женщине, на которой он женился.

Джек забыл всю пустую болтовню, которую ему пришлось слушать ранее; разглядывая морщинистое фермерское лицо с живыми добрыми глазами, он сочувственно улыбнулся Холту.

На лице Холта появилось новое, как бы отраженное выражение; он словно уловил перемену, происшедшую в душе Джека, и неожиданно слегка похлопал Эндрюса по тыльной стороне руки, благодаря его за понимание. Его ладонь была твердой и мозолистой. «Я его недооценил, — подумал Джек, — за банальностью фраз и простоватой внешностью управляющего ранчо скрывается умный и чуткий человек. Чтобы добраться до Персидского залива, надо иметь голову на плечах».

— Мы все благодарны вам, мистер Эндрюс, — торжественным тоном произнес Холт, — за то, что вы согласились приехать сюда и помочь нам выбраться из того затруднительного положения, в которое поставил нас мистер Стайлз.

— Приглашение в Рим оказалось для меня приятным сюрпризом, — признался Джек.

— Мистер Делани поведал мне историю вашей жизни, — продолжал Холт, — и я рад, что имею сегодня возможность поделиться с вами некоторыми своими мыслями. Я знаю, что вы работаете в государственном аппарате.

— В НАТО, — уточнил Джек.

— Ну, это то же самое. — Холт отказывался различать организации, которые содержатся общественной казной.

Он улыбнулся, сверкнув вставными зубами.

— Надеюсь, что ваше чувство долга не заставит вас сообщить властям все, что я говорил сегодня о налогах.

— Ваше отношение к налогам, мистер Холт, я унесу с собой в могилу, — торжественно заявил Джек.

Холт непринужденно рассмеялся.

— Было бы хорошо, если бы все чиновники в правительстве обладали вашим чувством юмора, Джек. — Он бросил на Эндрюса неуверенный взгляд. — Вы позволите называть вас Джеком? Знаете, у нас в Оклахоме, среди нефтедобытчиков…

— Разумеется.

— Меня все называют Сэмом, — почти застенчиво сказал Холт, он словно просил об одолжении.

— Да, Сэм.

— Ecco, — произнес Тассети, с сердитым видом посмотрев на танцующих; он вытянул губы, точно собирался плюнуть. — La plus grande puttain de Roma. La principessa.

Джек тоже взглянул на площадку для танцев. Двадцатилетняя светловолосая девушка с конским хвостом, прыгавшим по ее обнаженным плечам, танцевала с невысоким толстяком лет тридцати. На ней было белое платье.

— Что он сказал? — спросил Холт. — Что сказал итальянец?

— Это самая известная в Риме проститутка, — перевел Джек. — Принцесса.

— Да? — сухо произнес Холт.

Выждав из вежливости мгновение, он повернулся и поглядел на девушку.

— Она очень мила, — сказал он. — Прелестная девушка.

— Elle fasse tutti, — добавил Тассети. — Ell couche avec son fratello.

— Что он говорит? — снова спросил Холт.

Джек заколебался. Сейчас ты в Риме, Сэм, подумал он, терпи и привыкай.

— Она делает все, — бесстрастно поведал Джек. — Она спит со своим братом.

Холт окаменел. Краска медленно поднялась от его шеи к щекам, достигла лба.

— Я полагаю, люди не должны распространять такие сплетни, — с трудом выговорил он. — Уверен, это всего лишь беспочвенные слухи. — Холт с тревогой посмотрел на жену. — Слава Богу, Мама не слышала. Это испортило бы ей вечер. Извините меня, Джек.

Поднявшись, он обошел стол, придвинул свободное кресло, сел возле жены, точно желая защитить ее от чего-то, и, улыбнувшись, взял миссис Холт за руку. Спустя минуту, когда принцесса и ее кавалер покинули площадку, Холт повел жену танцевать. Джек с удивлением отметил, что танцуют они умело: Холт с легкостью и мастерством исполнял сложные движения румбы. Должно быть, они тратят немало времени на уроки танцев, подумал Джек. Чтобы оторвать ее от бутылки, он готов, похоже, на все.

— Ессо, — грустно сказал Тассети, указывая на седого мужчину с лицом кардинала, который танцевал с девушкой в красном платье, — le plus grand voleur de Roma.[73]

С дальнего конца стола, где сидели Делани и Барзелли, донесся взрыв хохота. Тачино только что кончил рассказывать какую-то историю. Итальянец сидел, посмеиваясь, а Делани сказал:

— Иди сюда, Джек, послушай это.

Джек встал, радуясь предлогу уйти от Тассети, награждавшего посетителей клуба нелестными титулами. Делани освободил для Джека место на краю стола и произнес:

— Марко рассказывал нам о своем отце. Марко, повтори для Джека.

— Allora,[74] — радостно улыбаясь, сказал Тачино, бодрый и полный энергии, словно школьник; он постоянно жестикулировал и говорил по-английски бегло, но с комичным итальянским акцентом. — Allora, моего отца зовут Себастьяно. Ему не то семьдесят три, не то семьдесят шесть, волосы у него белые как снег, а спина абсолютно прямая. Он всю жизнь гоняется за девчонками, просто помешан на них, понимаете, он южанин; отец уже пятьдесят лет сводит мою мать с ума. В его последний день рождения она заявила: «В этом году, Себастьяно, я, наверно, брошу тебя навсегда, мне надоели твои похождения». Она заставила его поклясться при священнике, что больше никаких девчонок не будет, после чего мы вручили ему подарки. Я купил отцу «фиат» и «лейку»: он фотографирует собор Святого Петра. Но его похождения не прекратились. Каждый день он появляется у меня в студии, чтобы выпить с сыном чашку кофе и показать новые снимки. Этот файв о'клок стал традицией. Каждый день сотрудники студии ждут, когда появится старик. Проходя через ворота и зная, что на него смотрят, он поднимает над головой палец — вот так.

Тачино поднял руку над головой, вытянув вверх указательный палец.

— Знаете, что это значит? Нет? А сотрудники знают и всегда смеются. Каждый день снизу в мой кабинет доносится смех, и я знаю, что через пару минут отец появится на пороге. Его жест означает следующее: сегодня он имел одну девушку один раз. Мои служащие его обожают, они смеются вместе с ним и говорят: «Старый Себастьяно — молодчина, он доживет до ста лет». И вот однажды, — Тачино резко сутулит спину, опускает плечи, глаза его гаснут, он превращается в немощного старца, стоящего на краю могилы, — мой папа прибывает ко мне в студию, но смеха не слышно. Вид у него такой печальный, словно он только что похоронил своего лучшего друга, которого, несомненно, ждет ад. Я молчу. Мы, как всегда, пьем кофе. Он не показывает мне фотографии. Потом медленно покидает кабинет. Проходит месяц, папа ежедневно появляется в студии, он двигается еле-еле, смеха у ворот не слышно, мои люди смотрят на него с грустью, они говорят: «Бедный Себастьяно, теперь он не доживет до ста лет, дай ему Бог дотянуть до весны». Мама помолодела на десять, двадцать лет. Она набрала вес, стала хохотать как девчонка и играть в бридж, купила себе три новые шляпы с цветами. Мне жаль папу, он потерял прежнюю осанку, почти не ездит на «фиате». Я думаю: «Папа совсем плох, конец близок». Я пытаюсь заставить его сходить к доктору, но он говорит мне: «Закрой свой поганый рот. Не хватало еще, чтобы мои дети начали учить меня, как я должен жить». За последние тридцать лет я впервые услышал от отца резкое слово. Я заткнулся. Погрустнел, не раскрываю рта. И вот сегодня, в пять часов, я слышу громкий хохот, потом аплодисменты; папу встречали, как героя войны. Я выглянул в окно — он шел через ворота, прямой как палка, волосы стоят торчком, словно накрахмаленные, на лице — улыбка от уха до уха, рука поднята. Пальцы расставлены в виде буквы V. — На лице Тачино появилась нежная, добрая улыбка. — Сегодня он показал два пальца.

Делани и Эндрюс усмехнулись. «В конце концов, — подумал Джек, — речь идет не о моем отце». Но Барзелли, которая уже слышала эту историю пять минут назад, откинулась на спинку кресла и громко, раскатисто, по-крестьянски расхохоталась. Ее вульгарный, мощный смех напоминал мужской, хотя вырывался он из тонкого горла и идеально женственного рта. Высокомерная, красивая, самоуверенная итальянка была своей в мире средиземноморских мужчин и разделяла радость их побед. Старая дама с тремя новыми шляпами, ежедневным бриджем и нескончаемыми жалобами не вызывала у нее сочувствия.

Джек посмотрел на часы и встал:

— Пожалуй, мне пора, если мы собираемся продолжить работу завтра в семь тридцать утра.

Делани небрежно махнул рукой:

— Не спеши, Джек. Бог с ним, с утром, начнем в десять.

Джек заметил, как сузились глаза Тачино, когда Делани с легкостью перенес начало работы. Они немедленно напомнили о том, что Делани тратит деньги и время продюсера; Джек подумал, что, если в дальнейшем между Тачино и Делани возникнут трения, итальянец использует эпизод как рычаг для оказания давления.

Джек пожал руку мисс Барзелли, которая посмотрела на него без интереса. Он не был ни продюсером, ни режиссером, от него не зависели условия ее контрактов или количество крупных планов в фильме; познакомившись с Джеком в его номере, она поняла, что он никогда не станет ухаживать за ней. Завтра она вряд ли вспомнит его имя.

Он подошел к другому краю стола, чтобы попрощаться с Тассети. Итальянец изогнулся в кресле, с отвращением глядя на компанию, расположившуюся в противоположном углу зала. Пожимая руку Джека, он указал на гостя, сидевшего за дальним столиком, и произнес, понизив голос: «Ессо, le plus grand pederaste de Roma».[75]

Джек усмехнулся, думая: «Все пороки, процветающие в Риме — проституция, воровство, извращения, — представлены мне сегодня один за другим. У Тассети выдался удачный день, он, должно быть, счастлив».

Джек приблизился к площадке для танцев и помахал рукой Холтам, которые, касаясь друг друга щеками, двигались в такт с музыкой. Остановившись, они подошли к Эндрюсу.

— Джек, — сказал Холт, — вы не могли бы уделить мне пару минут? Хочу поговорить с вами.

— Конечно, — ответил Джек.

— Спокойной ночи, Джек, — произнесла миссис Холт; язык ее слегка заплетался. На лице женщины появилась блуждающая улыбка. — Сэм только что говорил мне, как вы ему нравитесь, какой вы добрый.

— Спасибо, миссис Холт.

— Берта, — умоляющим тоном промолвила миссис Холт. — Пожалуйста, зовите меня Бертой. — По ее лицу скользнула кокетливая гримаска. — Когда меня называют миссис Холт, я кажусь себе старухой.

— Хорошо… Берта.

— Arrivederci, Джек, — произнесла она и, держа мужа под руку, поплыла к столу; Холт усадил ее в кресло, обращаясь с ней так, словно она была только что выкопанной из земли драгоценной амфорой. Затем Холт вернулся к Джеку. Его дыхание после быстрого танца было легким, ровным.

— Если позволите, — церемонно сказал Холт, — я провожу вас до двери.

Выходя из комнаты, Джек оглянулся назад и успел заметить, как рука Барзелли снова скользнула под стол.

Джек и мистер Холт спустились по лестнице вниз, мимо закрытого ресторана на втором этаже, мимо картины с обнаженной женщиной, висевшей в холле, мимо бара с негром-пианистом, негромко игравшим для американской пары, которая о чем-то спорила в углу.

— Знаете, — сказал Холт, когда гардеробщица подала Джеку пальто, — я бы немного подышал свежим воздухом. Вы не хотите прогуляться?

— С удовольствием, — ответил Джек.

Теперь, уже направляясь к себе в отель, Джек почувствовал, что не спешит оказаться в пустых (или не пустых) комнатах один на один с бессонницей.

Холт взял пальто и шляпу, аккуратно надел ее на свою лысеющую голову; они шагнули в ночь. У подъезда, кутаясь в пальто, что-то оживленно обсуждали таксисты; полная женщина с корзиной фиалок поджидала в темноте влюбленных. На противоположной стороне улицы стоял фиакр с зажженным керосиновым фонарем; лошадь, накрытая попоной, дремала стоя.

Джек и Холт свернули за угол и зашагали по набережной. Сейчас спавший Рим принадлежал им.

— Берта предпочитает возвращаться домой лишь после того, как уйдут музыканты, — Холт улыбнулся, демонстрируя свою терпимость. — Вы бы удивились, если бы узнали, сколько раз в году я встречаю рассвет.

Он посмотрел на Тибр.

— Вода почти не движется, верно? Бурлящий Тибр меж берегов несется, — внезапно продекламировал Холт. — Думаю, я мог бы переплыть эту реку даже в доспехах. Наверно, Шекспир никогда не видел ее воочию.

Он застенчиво улыбнулся, испугавшись своего смелого экскурса в область литературы.

— Странные люди эти итальянцы, — продолжал Холт. — Живут в Риме так, словно он ничем не отличается от прочих городов. Словно здесь никогда ничего не происходило.

Джек шел молча, разглядывая большое темное здание Дворца правосудия, думая о своей спальне, ожидая, когда Холт начнет разговор, ради которого он вышел с Джеком на улицу.

Холт смущенно прочистил горло.

— В клубе, — махнул он рукой в сторону оставшегося за их спинами здания, — мы говорили о том, что вы работаете в государственном аппарате.

Джек не счел нужным снова поправлять его.

— Вероятно, у вас есть знакомые в здешнем посольстве?

— Кое-кого знаю.

— В течение последнего месяца я был там дюжину раз. Меня прекрасно встречали. Со мной говорили предельно вежливо и любезно, но… Всегда лучше действовать через знакомых, правда?

— Наверно, — уклончиво ответил Джек, гадая, что за неприятности могут быть у Холта по линии госдепартамента.

— Понимаете, мы с Мамой хотим взять ребенка на воспитание. — Голос Холта прозвучал робко, виновато, словно он признавался в том, что они с Мамой замышляют нечто криминальное. — Вы не представляете себе, с какими трудностями мы столкнулись.

— Взять ребенка на воспитание? — удивился Джек. — Здесь?

— Я уже говорил вам в клубе, — скованно произнес Холт, — мне чужды националистические предрассудки. Я родился и вырос в Оклахоме, но…

Он замолчал.

— Я хочу сказать, — теперь в его голосе появился вызов, — итальянские дети ничем не хуже американских.

— Разумеется, — охотно согласился Джек. — Но разве не проще взять ребенка дома, в Штатах?

Холт смущенно покашлял; взявшись обеими руками за поля шляпы, передвинул ее на четверть дюйма, чтобы она сидела на голове более ровно.

— Дома свои сложности. Джек, я чувствую, что могу говорить с вами откровенно. Я ощутил это, еще сидя за столом. Вы способны меня понять. Мистер Делани сказал мне, что у вас двое детей…

— Трое, — машинально поправил его Джек.

— Трое, — повторил Холт. — Извините. Вы знаете, что это такое. Женщина испытывает потребность иметь детей. В ее жизни образуется некая пустота, если у нее их нет… Да вам наверняка это известно. Она пытается заполнить вакуум чем-то иным…

Его монолог оборвался, и перед глазами Джека возникла бутылка, стоящая возле рояля.

— По каким-то причинам это счастье обошло нас стороной, — продолжал Холт. — Доктора говорят, что мы оба — совершенно нормальные, здоровые люди. Просто почему-то нам не везет. Подобная ситуация не столь редка, как можно думать. Посмотрите вокруг — в мире полно бедных, голодных, заброшенных детей.

В голосе Холта звучала горечь и боль, американца возмущала безответственная плодовитость бедноты.

— И вы наверняка не представляете себе, сколько домов мертвы и обречены оставаться мертвыми всегда. Вся наука с ее вакцинами, пенициллином, водородными бомбами и ракетами бессильна что-либо изменить. Что только мы не пробовали…

Холт посмотрел на темную воду, зажатую бетонными берегами и пахнущую деревней, перегноем, прелой травой.

— В конце концов, вы взрослый человек, — глухо сказал он, — у вас есть дети; я вас не шокирую. Мы прибегали к химиотерапии, следили за биоритмами, измеряли температуру в шесть часов утра…

Он смолк; у него, похоже, перехватило дыхание. Затем продолжил своим спокойным, ровным оклахомским баритоном:

— Мы пытались произвести искусственное осеменение в кабинете врача. Безрезультатно. Несчастная Берта.

Его голос выдавал двадцатилетнюю любовь и жалость.

— Вы видели ее только час или два и вряд ли заметили, но… — Отбросив сомнения, он решительно продолжил: — Если бы она не была женщиной, ее следовало бы назвать алкоголиком. Даже закоренелым алкоголиком.

— Да, я этого не заметил, — согласился Джек.

— Конечно, Берта — настоящая леди, она может пить с утра до вечера, и все же из ее уст не вырвется слово, которое нельзя произносить в приличных домах, но — я буду с вами откровенен, Джек, — она с каждым годом опускается все ниже и ниже. Если бы у нее был ребенок — хотя бы один..

— И все же я не понимаю, — удивленным тоном произнес Джек, — почему нельзя взять ребенка на воспитание в Штатах.

Холт громко вздохнул. Шагов десять прошел молча.

— Берта — католичка, — сказал он наконец. — Я, кажется, уже говорил вам об этом.

— Да.

— А я родился и вырос в семье баптистов. И сейчас я, наверно, все еще баптист. В Америке администрация детских домов придает подобным вещам большое значение. Принцип такой — детей католиков отдают католикам, протестантов — протестантам, даже евреи. — Холт замолчал, испугавшись, не сказал ли он что-то не то. — Не подумайте, будто я что-то имею против евреев. Я ничего против них не имею, — устало вымолвил он. — Наверно, эта политика правильна для большинства случаев. Вероятно, если бы я принял католическую веру… Берта никогда не просила меня об этом, — поспешно добавил он. — Мы даже не обсуждали такую возможность, никто из нас не намекал на нее. Но, должен признаться, я не раз испытывал соблазн подойти к Берте и сказать: «Мама, отведи меня к ближайшему католическому священнику».

Они миновали собор с запертыми на ночь старыми бронзовыми дверьми; похоже, служители храма не были готовы ответить сейчас на их вопросы, отпустить грехи или принять новообращенных в лоно католицизма. Холт задумчиво посмотрел на глухие, массивные двери и скульптуру святого, стоящую в нише возле портала.

— Влияние церкви огромно, — прошептал Холт. Он тряхнул головой, как бы пытаясь навсегда освободиться от религиозности. — Не такой уж я истовый баптист. Годами не бываю в церкви, разве что на похоронах или свадьбах. Но я не католик. Я никому не могу сказать, что я католик или стану им. Человек не должен идти на такой подлог, верно, Джек? Ни при каких обстоятельствах.

Рим — неподходящее место для такой постановки вопроса, подумал Джек, вспоминая всех низвергнутых здесь, снова восстановленных в правах, уничтоженных, вознесенных богов и ставки в этой игре.

— Да, верно. — Джек знал — Холт ждет от него именно такого ответа. — И все же время от времени я слышал о парах, где муж и жена исповедовали разную веру и брали детей на воспитание…

— Это случается, — согласился Холт. — Иногда. Но мой случай — особый.

— Почему?

— Разве Делани вам не говорил? — недоверчиво спросил Холт.

— Нет.

— Я думаю, это не слишком интересная тема. — Холт рассмеялся вполголоса. — Разве что для меня одного. Для меня это чертовски интересная тема.

Холт застегнул пальто, словно ему стало холодно.

— У меня судимость, Джек, — тихо сказал он. — Я отсидел срок в Джолиете, штат Иллинойс, за ограбление.

— О Боже, — непроизвольно вырвалось у Джека.

— Вот именно, «о Боже».

— Извините, — произнес Джек.

— Вам не за что просить прощения. Когда мне было двадцать лет, я ограбил владельца скобяной лавки, забрал из кассы сто восемьдесят долларов и в дверях натолкнулся на полицейского. Он хотел в свободное от службы время купить молоток и фунт гвоздей, но вместо этого схватил меня. Я и раньше проворачивал такие дела, — тихо признался Холт. — В моем послужном списке уже значилась пара зарегистрированных проступков; полиции было известно далеко не все. Так вот, — ожившим голосом продолжил он, — сейчас я пытаюсь усыновить маленького мальчика в Легхорне. Дома все говорили мне, что сделать это несложно. — Он горестно усмехнулся. — Вы, наверно, тоже так полагаете, да? Перенаселенность, дома, разрушенные в годы войны, разговоры о лишних пяти миллионах, о вынужденной эмиграции.

Он покачал головой, удивляясь своей былой наивности.

— Вы бы ужаснулись — я не преувеличиваю, именно ужаснулись, если бы узнали, на какие унижения приходится идти ради того, чтобы поместить несчастного голодающего маленького итальянца в дом с бассейном и семью слугами, а впоследствии отправить парня в Гарвард.

Холт остановился, обвел настороженным взглядом вокруг, словно заблудился в спящем городе.

— Пожалуй, мне пора возвращаться. Берта будет волноваться.

— Если я могу вам чем-то помочь, — начал Джек.

— Я не хочу отнимать ваше время. Мне известно, что у вас тут важная работа, вы — занятой человек. Но если вы случайно окажетесь в посольстве и встретите там друга, у которого хорошие отношения с итальянскими властями… — Он посмотрел на часы. — Уже поздно. Может, на этой неделе мы пообедаем втроем — вы, я и Берта, и тогда я расскажу вам, у кого я уже был, какие шаги предпринял…

— Обязательно, — сказал Джек.

— Вы славный человек, Джек. Я рад, что этот разговор состоялся. Признаюсь, поначалу вы мне не слишком понравились. Но сейчас я знаю, что вы мне очень нравитесь, — искренне сказал он. — Очень.

Повернувшись, он зашагал по улице в сторону клуба — уголовник-миллионер, отсидевший шесть лет в Джолиете, штат Иллинойс, воспитавший в себе терпимое отношение к итальянцам, администраторам детских приютов, католикам, евреям, протестантам, старьевщикам, владелец ковбойской шляпы и нефтяных скважин, живущий в скромном римском palazzo. Честный и беспомощный, он шел мимо мрачной, запертой церкви к своей жене, которую, будь она мужчиной, следовало бы назвать алкоголиком и которую (по мнению Холта) способны оторвать от бутылки лишь детские пальчики.

Джек смотрел на рослого, плечистого мужчину в широкополой шляпе, вынужденного скрывать свои доходы и прибегать к искусственному осеменению; американец шагал, освещенный уличными фонарями, вдоль реки, которую он, по его словам, мог переплыть, вопреки свидетельствам литературных источников, даже в доспехах.

«Дома, в Париже, — с усмешкой сказал про себя Джек, — мне приходится думать лишь о пустяках — например, сбросят русские бомбу до конца года или нет».

Провожая взглядом Холта, который вскоре превратился в безликую точку, затерявшуюся среди камня, фонарных столбов и мертвых деревьев, Джек понял, почему Делани счел необходимым познакомить его с американцем. Делани в чем-то зависел от Холта — возможно, контракт на три картины был способен восстановить его престиж и финансовое положение на ближайшие десять лет. В свою очередь, Делани был готов оказать Холту любую ответную услугу. Если посредничество Делани приведет к тому, что Джек окажет содействие Холтам в их борьбе с итало-американской бюрократией и усыновлении вожделенного легхорнского сироты, режиссер сможет рассчитывать на благодарность нефтедобытчика. Джек усмехнулся. «Знакомый прием. Деспьер и его статья. Делани никогда не остановится. Его мозг работает круглосуточно. Наверно, мне следует потребовать прибавки к жалованью. Эндрюс, актер на любые роли, обращаться в случае неприятностей — деловых, творческих, связанных с алкоголизмом».

И вдруг улыбка сползла с его лица. Делани хитрил всегда, это правда, но играл он по-крупному; ставки были значительными. В молодости он не опускался до мелкого обмена услугами. Какую бы самоуверенность ни источал сегодня Делани, на карту была поставлена его жизнь, и он, зная об этом, использовал в борьбе любые подручные средства, способные спасти его. «И если он считает, — подумал Джек, — что в моих силах помочь ему выплыть, я сделаю все от меня зависящее как сейчас, так и в дальнейшем».

Понимая это, Джек сознавал, что не только просьба Делани привела его в этот город, не ради одного Мориса он находился тут. Джек прибыл сюда и ради себя самого. Морис был частью времени, которое Джек считал лучшим в своей жизни, частью тех незабываемых предвоенных лет, когда он любил Делани так, как сын может любить отца, брат — брата, солдат — солдата, воюющего на его стороне; судьба каждого из них зависела от силы, мужества и таланта партнера. Выручая Делани, он спасал чистейшие воспоминания своей молодости. Если Делани потерпит крах, он, Джек, тоже испытает горечь поражения. «Я спасу Мориса, — подумал он, — любой ценой. Еще не знаю как, но спасу».

Эти две недели, похоже, будут насыщенными, сказал себе Джек, возвращаясь в отель мимо закрытых окон, запертых церквей, фонтанов, бьющих посреди безлюдных площадей, разрушенных храмов и обломков стен, укрывавших две тысячи лет назад горожан от врагов.

«Желаю хорошо провести время, cheri», — вспомнил он слова, произнесенные женой в аэропорту.

Возле отеля он замер в нерешительности. Двое полицейских шагали по тротуару мимо входа в здание. Глядя на них, Джек подумал, как будет по-итальянски: «Друзья, несколько часов назад один молодой человек угрожал убить меня. Пожалуйста, поднимитесь в мой номер и проверьте, не прячется ли он под кроватью?»

Полицейские удалились. «Не переночевать ли в другом месте, где мне удастся поспать без помех, без риска снова увидеть Брезача?» — мелькнула мысль в голове Джека. А утром он решит, как избавиться от парня раз и навсегда.

Идея была соблазнительной. Но Джек возмущенно покачал головой, сердясь на себя за трусость. Он вошел в отель и взял ключ. Записки не было.

Джек без колебания вошел в свой номер. Уходя, он не погасил свет. В гостиной никого не было. Он заглянул в спальню и ванную. Вернувшись в гостиную, запер дверь, выключил лампы; снова переступил порог спальни, начал раздеваться. Лег в постель. Она оказалась ледяной, Джек поежился. «Если бы Делани не позвонил, где бы я был сейчас?» — подумал он.

Джек согревался, лежа под одеялом на порванной простыне.

— О Гимен, Гименей, — тихо произнес он в темноте, потом закрыл глаза и стал ждать, когда придет сон.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Утро не сулило ничего хорошего. Джек проснулся поздно; голова болела, вчерашняя выпивка не прошла бесследно. Боясь опоздать в студию, он наспех принял душ. Внизу он не обнаружил в своей ячейке послания от Вероники; когда Джек садился в автомобиль, ему показалось, что он заметил Брезача, застывшего у стены магазина, расположенного напротив отеля; юноша, похоже, следил за входом в здание. Во всяком случае, там определенно стоял человек в пальто с капюшоном; он явно кого-то поджидал с настороженным, агрессивным видом.

Делани и секретарша режиссера встретили Джека в проекционном зале; невыспавшийся Морис нервничал, глаза у него были красными.

— Господи, Джек, — произнес Делани, когда Эндрюс перешагнул порог комнаты, — у нас нет в запасе десяти лет.

Джек взглянул на часы.

— Я опоздал лишь на пять минут.

— Пять минут, — проворчал Делани, — пять минут. Приступим к работе.

Он дал сигнал, комната погрузилась в темноту, и на экране возник бормочущий Стайлз.

— Я вернулся, — произнес актер. — У меня не хватило сил. Без тебя я не могу быть счастлив.

Джек вздохнул.

— Воздержись от критических замечаний, — сказал Делани. — Лучше подумай, как произнести эти слова, чтобы они не звучали глупо.

Его голос был резким, раздраженным. «Хорошо, — подумал Джек, — что вчера интуиция не подвела меня и я не был слишком откровенен, говоря с Делани о картине. Надо дождаться удобного момента для искренности. Наступит ли он когда-нибудь?»

Они в течение часа работали над одной сценой, репетируя и ничего не записывая. Даже сам Джек слышал, что его голос звучит неубедительно, фальшиво. Делани не пытался ему помочь, не давал советов; он лишь недовольно сопел и периодически просил киномеханика прокрутить эпизод снова, говоря Джеку: «Попробуем еще раз».

Через час произносимый текст потерял всякий смысл для Джека; слова, повторяемые им, казалось, не могли иметь отношения к происходящему на экране. Внезапно Делани сказал:

— Ладно, теперь запишем на пленку. Ради Бога, Джек, попытайся думать о том, что говоришь. Это важное признание, признание в любви, он мечтал об этой девушке десять лет и наконец случайно встретил ее. Его голос не может звучать так, словно он произносит: «Я хочу на обед суп с лапшой».

— Постой, Морис. Вероятно, ничего не выйдет. Похоже, прошло слишком много лет, и я утратил дар. Если он у меня когда-либо был.

— Был, был, — нетерпеливо сказал Делани.

— И вообще, — продолжил Джек, — если у тебя есть подходящая замена, я немедленно откланяюсь. Ты сбережешь свое время, а я — свое. Дневным рейсом улечу в Париж; кажется, такой вариант обрадует многих.

— Не торопись сдаваться в конце первого часа. Что с тобой? В какое положение ты меня ставишь?

— Я не хочу, чтобы ты считал себя обязанным работать со мной, если необходимость в этом отпала.

— Послушай, Джек. — На лице Мориса появилась добрая, обезоруживающая улыбка. — Ты что, обиделся на меня? Господи, ты — единственный актер, с которым я мог дружить, потому что ты был мужчиной, а не жалким…

Он замолчал, посмотрев на свою секретаршу, сидевшую на ряд дальше от экрана.

— Извините меня, Хильда, — сказал Делани. — Я чуть было не произнес грубое слово. Уж-жжасно оскорбительное для женщин, — добавил он с утрированной эмоциональностью. — Им во все времена называли излишне чувствительных, легкоранимых актеров.

Он дружески похлопал Джека по плечу.

— Все не так трагично, Джек. Вот увидишь, дело пойдет на лад.

— Надеюсь. Но так ли уж это важно? В конце концов, это не самая главная роль…

Джек замолчал. Время откровенности еще не пришло, и он не стал говорить о том, что, познакомившись со сценарием и уже готовым материалом, заметил много неудачных сцен, которые следовало переснять или выбросить; по мнению Джека, сделать это было важнее, чем отдублировать голос Стайлза, какой бы удачной ни оказалась замена.

— Это не какая-нибудь эпизодическая роль, — возразил Делани, — это — краеугольный камень всей картины. И даже если бы речь шла о второстепенном персонаже, такой брак все равно способен превратить произведение искусства в жалкую подделку. Ты знаешь не хуже моего — тут не существует мелочей.

Фанатизм, звучавший в голосе Делани, питался его убежденностью.

— Один кадр, одна строка, одно движение, совершенное в критический момент, могут погубить двухчасовую картину. Или превратить ее в шедевр. Такова природа кинематографа, Джек. Почему, ты думаешь, я так бьюсь над каждой деталью?..

— Я знаю, что теоретически это так. — Неудивительно, что он выглядит столь молодо, подумал Джек. Одержимые люди не стареют. — Но здесь…

— И здесь, и везде, дружище, — тоном, не допускающим возражений, заявил Делани. — Начнем все сначала.

Они поработали еще полчаса; Джек добросовестно и безуспешно пытался вдохнуть жизнь в реплики. В середине одной фразы Делани поднял руку, и зажегся свет.

— На сегодня хватит.

— Плохо, — произнес Джек.

— Так себе. — Делани добродушно улыбнулся. Потом он внимательно посмотрел на Джека. — Ты о чем думаешь?

В душе Джека происходила борьба.

— Ни о чем я не думаю, — выдавил он из себя.

— Счастливый человек, — заметил Делани. — Пообедаем?

Джек снова заколебался:

— Я должен сначала позвонить в отель. У меня назначено свидание.

Джек набрал номер. Портье сообщил ему, что синьорина Ренци собирается перекусить в ресторане «У Эрнесто», на площади Святейших Апостолов. Она будет рада, если синьор Эндрюс составит ей компанию в час дня.

— Спасибо. — Джек опустил трубку. — Я занят, — обратился он к Делани.

Морис пристально глядел на Джека. «Любопытно, — подумал Эндрюс, — что прочитал он на моем лице, когда я говорил по телефону — страх, сладостное ожидание, радость?»

Делани хмыкнул, собрал бумаги, и они вышли на улицу, под моросящий дождь, к автомобилям, оставленным у подъезда.

— Джек, Холт вчера говорил с тобой?

— Да, — ответил Джек.

— Ты в силах ему помочь?

— Побеседую кое с кем.

Делани удовлетворенно кивнул.

— Он — славный человек, этот Холт, — произнес режиссер. — Было бы хорошо, если бы мы сумели помочь бедняге.

— Я постараюсь. — Джек не стал упоминать контракт на три картины.

— Спасибо. Ты ему здорово понравился. Вчера вечером, вернувшись в клуб, он сказал мне, что у тебя доброе сердце.

— Это точно. Я — человек с добрым сердцем.

— Сегодня Холты устраивают у себя коктейль. Они очень хотят, чтобы ты пришел.

— Хорошо.

— И не сиди, забившись в угол, как вчера вечером.

— Ладно. — Джек подумал: «Надеюсь, вчерашний вечер не повторится».

— Гвидо знает адрес.

Делани сел в машину и уехал вместе с Хильдой.

Гвидо повез Джека на площадь Святейших Апостолов. Оказалось, что итальянец, как и Джек, говорит по-французски. Они отметили это открытие, выкурив по сигарете. Потом обменялись первыми суховатыми фразами. Гвидо пояснил, что овладел французским в итальянской армии; его часть во время войны стояла под Тулоном. Джек сообщил, что уличное движение в Париже еще ужаснее, чем в Риме, а пасмурных дней в году больше. Теперь в зеленом «фиате» установилась более теплая атмосфера; Джек заметил, что, разговаривая, Гвидо ездил медленнее и реже подвергал их обоих опасности. «Может оказаться, — подумал Джек, — что знание французского спасет мне жизнь».

Вероника сидела у белой стены напротив двери. На девушке была та же одежда, что и вчера. Она без стеснения разглядывала компанию из трех мужчин, расположившихся в другом углу зала. Когда Джек направился к ней, она не сразу повернула голову в его сторону, и он успел подумать — где бы она ни была, чем бы ни занималась, она постоянно находится в контакте с мужским полом. Вероника улыбнулась Джеку, и его смутила нескрываемая животная радость, мелькнувшая на ее лице. Чувствуя, что трое мужчин смотрят на него, Джек испытал ту неловкость, что охватывала его в юности, когда он появлялся на людях с девушкой, которая была слишком накрашена, или вызывающе одета, или имела чересчур пышные формы. В таких случаях ему казалось: все окружающие догадываются, что их связывает.

Он опустился в кресло возле Вероники, коснулся ее руки и сказал:

— Я без ума от одной девушки, которая исчезла, не оставив ни адреса, ни телефона. Ты не знаешь, где ее можно найти?

Они закончили есть и принялись за кофе. Остальные посетители уже покинули ресторан. Джек произнес:

— Вчера ты куда-то перебралась. Не скажешь, куда именно?

— Что? — удивленно отозвалась Вероника.

— Вчера вечером, — неторопливо пояснил Джек, — когда я спал в отеле, ты вернулась туда, где живешь, собрала вещи и ушла. Куда ты направилась?

Вероника растерянно посмотрела на него.

— Откуда это тебе известно?

И тогда он рассказал о визите Брезача, не упуская деталей, упомянув дождь, слезы, сцену в спальне. Лицо Вероники постепенно каменело, становилось все более безжалостным, полным презрения.

— Il cafone, — сказала она.

— Что это значит?

Она пожала плечами:

— Многое. Ничего хорошего. Дурак, подлец…

— Как он узнал обо мне?

— Я ему сказала, — заявила Вероника. — Ты недоволен?

— Ну, — начал Джек, — сейчас мне это безразлично. Но когда он размахивал ножом, несколько секунд я…

— Если хочешь знать… — Она обиженно поджала губы. — Иначе он не выпустил бы меня из дома. Устроил бы грандиозную сцену, пошел бы за мной следом. Он пообещал, что, если я назову ему фамилию мужчины, он перестанет меня задерживать. И заверил меня, что не будет беспокоить этого человека, кем бы он ни оказался.

— Возможно, он не считает, что воткнуть человеку нож между ребер — значит побеспокоить его.

— Не шути так. Он на это способен. — Она негромко рассмеялась. — А я-то решила, что с ним, американцем, я буду наконец избавлена от безумной итальянской ревности.

— Кто он? — спросил Джек. — Что делает в Риме? Что вас объединяет?

Вероника открыла рот и тут же закрыла его, не вымолвив и слова. Она посмотрела на свои руки. На ее хорошеньком кукольном лице появилось хитрое, лукавое выражение, она словно раздумывала, стоит ей говорить правду или нет.

— Почему ты хочешь это знать? — Вероника стремилась выиграть время.

— Если бы кто-то попытался убить тебя, разве ты не захотела бы узнать об этом человеке как можно больше?

— Он живет в Риме уже почти два года. Американская армия платит ему небольшую пенсию. Говорит, что его семья очень богата, но, похоже, родные не высылают ему значительных сумм. Сюда приехал изучать кино. Он помешан на итальянском кинематографе. Хочет стать режиссером или продюсером. Фильм с твоим участием я посмотрела благодаря ему. — Она озорно улыбнулась. — Он говорил, что я непременно должна познакомиться с твоей игрой. Я это сделала, верно?

— О Господи.

— Он переводит с итальянского на английский, — продолжала Вероника. — Ради денег.

— Он талантлив? — с любопытством спросил Джек.

— По его мнению, да. Он считает себя самым талантливым человеком в Риме.

— А кто-нибудь еще разделяет его мнение?

— Он вращается в среде полуголодных, никому не известных молодых актеров и литераторов; они твердят ему, что он — гений. — Вероника презрительно рассмеялась. — Они ненавидят всех, кто не принадлежит к их кругу. Он написал сценарий, но не может никому его продать, хотя друзья говорят о его опусе так, словно это «Божественная комедия».

— А что думаешь о нем ты?

— Если все гении такие, как он, то пусть ищут себе других женщин.

— Давно вы познакомились?

— Примерно год назад.

— Как долго живете вместе?

Вероника снова заколебалась, выбирая между правдой и ложью.

— Всего три месяца. Он не давал мне проходу. Он очень красив, — сказала она, как бы оправдываясь.

— Да, верно, — подтвердил Джек.

— Я говорила, что не люблю его, — жалобным тоном продолжала Вероника; ее глаза бегали смущенно и лживо, словно сейчас она не беседовала с Джеком, а оправдывалась перед брошенным ею любовником, обвиняя его. — Я сразу сказала ему, что считаю себя свободной и буду встречаться с другими мужчинами, когда пожелаю. Он сначала согласился, но, добившись своего… — Она пожала плечами. — Словом, он стал вести себя как настоящий итальянец. Если я здоровалась с кем-то на улице, для него это была трагедия. Неудивительно, что он любит Рим. В душе он — итальянец. И теперь эта выходка с ножом… — Она презрительно фыркнула. — Я бы хотела потолковать с ним. Чего он добивается — чтобы я спала с ним, признавшись, что влюблена в другого? А я-то думала, у американцев есть гордость.

— Ты сказала ему, что влюблена в меня? — недоверчиво спросил Джек.

— Конечно.

Длинные нежные пальчики Вероники играли замочком сумки.

— И как он отреагировал на твои слова? — поинтересовался Джек.

— В очередной раз назвал меня шлюхой. Его следовало бы сделать почетным гражданином Италии.

— Тебе он тоже угрожал?

— Нет. Пока нет, — легкомысленным тоном ответила она. — Это еще впереди.

— Что ты собираешься делать? — спросил Джек.

Перед его мысленным взором возникла Вероника, лежащая в луже крови, заголовки газет, заседание суда. «Жаль, я не могу сказать ей, что люблю ее. Хотя бы немного. Она заслужила такое признание».

— Что я собираюсь делать? — Вероника снова пожала плечами. — Ничего. Я не скажу ему, где буду жить. Он меня не найдет.

— Он отправится к тебе на работу, — сказал Джек.

— Он уже там был. Сегодня утром. Мне позвонила подруга. Я возьму двухнедельный отпуск. — Вероника нежно улыбнулась Джеку. — Посвящу это время тебе. И вообще, мне надо отдохнуть. Было бы замечательно, — она опустила ладонь на руку Джека и ласково погладила ее, — если бы мы смогли на эти две недели куда-нибудь уехать.

— Верно, это было бы чудесно, — сказал Джек, кривя душой; его не вдохновляла перспектива провести в ее обществе две недели. — Только я сейчас занят и должен быть в Риме. Он знает, где я остановился. Если я сменю отель, он найдет меня за десять минут.

— Думаю, тебе следует обратиться в полицию. Скажи, что он угрожал тебе ножом. Его поместят на пару недель в камеру, и он перестанет преследовать нас.

Джек убрал свою руку:

— Как ваша фамилия, леди? Де Медичи? Борджиа?

— Что? — недоумевающе произнесла Вероника. — Что ты сказал?

— Пока обойдемся без полиции.

— Мое предложение вполне разумно, — обиженно сказала Вероника.

— Позволь кое-что у тебя спросить. Что ты собираешься делать, когда эти две недели кончатся и я уеду?

— Это я решу потом, — простодушно ответила Вероника.

Джек вздохнул. Будь проклят Деспьер, подумал он. Вчера на виа Венето француз здоровался едва ли не с каждым, кто проходил мимо их столика.

— Есть другой выход, — сказал Джек. Проглотив слюну, он добавил тихим голосом: — Мы можем расстаться.

Сейчас она показалась ему обиженным ребенком.

— Ты этого хочешь?

Джек задумался. Любой ответ не был бы абсолютно правдивым.

— Нет, — произнес он.

Вероника улыбнулась, облизала край рта языком. «Когда-нибудь, — сказал себе Джек, — если я познакомлюсь с ней ближе, я отучу ее от этой привычки».

— Я в этом не сомневаюсь. А, ладно, — она резким движением стряхнула крошки с юбки, — я напишу ему письмо. Очень сухое. Посоветую вести себя прилично. Оно остудит его пыл.

— Возможно, — с сомнением в голосе произнес Джек.

Внезапно, теперь, когда решение было принято, он страстно захотел ее. Сидя здесь, держа ее за руку, любуясь гладкой оливковой шеей, поднимавшейся из V-образного разреза свитера, он почувствовал, что поток воспоминаний о вчерашнем дне обрушился на него со всей силой.

— Пойдем ко мне в гостиницу, — произнес он.

Вероника покачала головой.

О Господи, теперь она будет кокетничать. Это уже чересчур.

— Нет, — сказала она. — Он наверняка крутится где-то возле твоего отеля, караулит нас. Вот свинья.

— Тогда поедем к тебе, — предложил он.

Она снова покачала головой.

— Нельзя. Я живу в маленькой семейной гостинице. Тебя ко мне не пустят. Там полно священников из Германии, помешанных на вопросах морали.

— Тогда что же мы будем делать? Дождемся темноты и поищем укромный уголок в саду Борджезе?

— Завтра, — сказала Вероника, — я переберусь к подруге. Она весь день на работе; в квартире, кроме меня, никого не будет.

— А как нам быть сегодня?

Вероника усмехнулась:

— Ты не можешь дождаться завтрашнего дня?

— Нет.

— И я тоже. — Она взглянула на часы. — Я буду занята еще два часа. В пять приду к тебе.

— Ты же считаешь, что он может появиться возле отеля, — напомнил Джек.

— Только не в пять часов.

— Почему ты так думаешь?

— Ежедневно в пять часов, — Вероника, собрав свои вещи, встала, — он посещает психоаналитика. При любых обстоятельствах. Не беспокойся. Он не придет сюда.

Она нагнулась и поцеловала его.

— Я выйду первой. Обожди пять минут. На всякий случай.

Он проводил ее взглядом. Длинные темные волосы ниспадали на плечи девушки; бедра Вероники покачивались чуть заметнее, чем обычно, — она знала, что Джек и два официанта смотрят ей вслед; высокие каблуки итальянских туфель кокетливо простучали по мозаичному полу.

«Господи, — подумал Джек, когда дверь закрылась за девушкой и он откинулся на спинку кресла, — в какую историю я ввязался? Стоит ли игра свеч?»

Покинув ресторан, Джек попросил Гвидо отвезти его в посольство и добавил, что потом машина не понадобится ему до восьми вечера. Из любопытства Джек поинтересовался у Гвидо, как итальянец распорядится свободным временем.

— Поеду домой, — серьезно ответил Гвидо, — и буду играть с тремя моими малышами.

— У меня тоже трое детей, — сказал Джек.

— В них — смысл жизни, — заметил Гвидо и неторопливо отъехал от тротуара.

У подъезда посольства стоял молодой, рослый морской пехотинец. Часовой напомнил Джеку о той поре, когда Эндрюс заканчивал учебу в школе. На груди розовощекого парня висели медали, полученные за участие в боевых действиях на Тихом океане и в Корее, а также Серебряная звезда и Пурпурное сердце. Он приветливо, открыто улыбнулся Джеку; солдат выглядел слишком молодо для ветерана любой из войн и не походил на человека, перенесшего ранение. Глядя на высокого, румяного пехотинца, Джек вспомнил о Брезаче. «Какие личные драмы пережил этот часовой? — подумал Джек, заходя в здание. — Чьи двери охраняет он в свободное от службы время? Когда посещает психоаналитика?»

Джек представился девушке, сидящей в приемной, сказал, кого хочет увидеть, и через пару минут уже сидел в пресс-бюро, среди грохота пишущих машинок, напротив Хэнсона Мосса, молодого человека, до перевода в Рим несколько лет прослужившего в Париже.

Мосс располнел на итальянской пище; уютно устроившийся в комфортабельном кресле у стола, заваленного газетами, он казался человеком, лишенным честолюбивых амбиций. Первые пять минут занял вежливый обмен информацией о семьях; Джек объяснил, что взял отпуск на пару недель. Мосс посетовал на то, что итальянская пресса критикует американскую политику не менее яростно, чем французская, а тон статей еще хуже. Наконец Джек назвал причину своего визита.

— У меня есть один знакомый, его фамилия Холт. Он из Оклахомы. Владеет несколькими нефтедобывающими компаниями.

— Госдепартамент, — серьезно произнес Мосс, — расшибется в лепешку ради нефтедобывающей компании. Это известно каждому итальянцу. Какие сложности у мистера Холта? Его поймали на черном рынке, когда он разменивал пятидолларовую купюру?

— Он хочет взять ребенка на воспитание, — пояснил Джек.

— Зачем это ему понадобилось? Хочет увезти из Италии сувенир на память о путешествии?

Джек вкратце обрисовал некоторые из проблем Холтов. Упоминать шестилетнее заключение он не счел нужным.

— Здесь, наверно, есть специалисты по таким делам, — сказал Джек. — Я решил, что вы можете посоветовать, к кому обратиться.

Мосс почесал затылок.

— Я думаю, вам нужен Керн из консульства. Вы его знаете?

— Нет, — ответил Джек.

Мосс поднял трубку и набрал номер:

— Мистер Керн, это Мосс из пресс-бюро. У меня тут один мой друг. У него проблема. Мистер Эндрюс из парижской штаб-квартиры НАТО. Он приехал ненадолго. Вы не могли бы принять его прямо сейчас? Спасибо.

Он опустил трубку.

— Колеса смазаны. Передайте вашему приятелю — если у него есть старая заброшенная скважина, которую он не использует, пусть пригласит меня. Я буду с радостью присматривать за ней.

— Непременно. — Джек встал.

— Погодите-ка. — Мосс отыскал на столе среди бумаг визитную карточку. — Сэмюэл Холт. Это он?

— Да.

— Сегодня я приглашен к нему на коктейль. — Мосс уставился на карточку. — Палаццо Павини. Недурно, а? Вы там будете?

— Да, — ответил Джек.

— Прекрасно. Тогда до встречи. Будьте осторожны с Керном. Он гомосексуалист.

Керн оказался крупным печальным мужчиной с лысеющей головой, большим носом и землистым лицом. На нем был строгий черный костюм и рубашка с накрахмаленным воротничком. На столе у Керна царил идеальный порядок в пластиковых пеналах для входящих и исходящих документов лежали аккуратные стопки бумаг. Угрюмый, подозрительный, он производил впечатление человека, наводящего страх на своих подчиненных и выдающего визы на въезд в Соединенные Штаты крайне неохотно. Джеку, повидавшему за годы службы в НАТО немало чиновников государственных учреждений, уже попадались подобные лица. Их обладатели смотрели на всех иностранцев как на реальных или потенциальных врагов Америки. «Уж я-то знаю цену союзническим обязательствам», — как бы говорил Керн. Он слышал скрытые грозные ноты в кротких голосах претендентов на получение визы, видел фальшь и корысть, поселившиеся в их душах.

— А какой у вас тут интерес, мистер Эндрюс? — спросил Керн, когда Джек рассказал о Холтах и их желании взять ребенка на воспитание.

Сам вопрос и тон, которым он был задан, содержали намек на то, что Джеком, несомненно, руководит какой-то неблаговидный мотив.

— Никакого, — ответил Джек. — Просто мистер Холт — мой друг…

— А, — протянул Керн, — друг. Давно вы его знаете?

— Нет. — Джек не мог сказать Керну, что познакомился с Холтом вчера вечером. — Я подумал, что мое личное участие может немного ускорить процедуру…

— Личное участие. — Керн произнес эти слова так, словно речь шла о взятке. — Понимаю. У нас нет твердой политики в таких вопросах, но вообще-то подобные акции нами не поощряются. Дети, различие в вероисповедании…

Керн медленно развел руками; жест этот не предвещал ничего хорошего.

— Всегда есть опасность нежелательных осложнений. И все же, поскольку он ваш друг, а вы друг Хэнсона Мосса… Я поговорю с итальянской стороной.

— Я буду вам крайне признателен. — Джек обрадовался, что визит подходит к концу.

Керн пристально посмотрел через стол на Джека:

— Вы готовы поручиться за вашего протеже?

Одолев сомнения, Джек произнес:

— Конечно.

— Это может способствовать благоприятному исходу дела, — торжественно провозгласил Керн; выдвинув ящик стола, он извлек оттуда папку и положил ее перед собой. — Оно уже попало ко мне. Предварительные материалы. — Раскрыв папку, он уткнулся в документы. — Человек, желающий взять ребенка, должен удовлетворять некоторым требованиям. Прежде всего медицинским.

— Я уверен, они оба совершенно здоровы, — поспешно сказал Джек.

— Итальянское правительство ставит следующие условия. — Керн посмотрел на лежащие перед ним бумаги. — Глава семьи, желающей взять ребенка, должен быть не моложе пятидесяти лет; он также обязан представить справку от итальянского врача, удостоверяющую его неспособность иметь собственных детей, то есть стопроцентную стерильность. — На лице Керна появилась гнусная улыбка. — Ваш друг может принести такую справку?

Джек поднялся:

— Если не возражаете, мистер Керн, я предложу мистеру Холту зайти к вам и ответить на ваши вопросы.

Ради Морриса Делани Джек был готов совершить многое, но он не мог поручиться за стопроцентную стерильность миллионера. Это выходило за пределы обязательств, налагаемых долгом дружбы.

— Очень хорошо. — Керн тоже встал. — Я с вами свяжусь.

Шагая в сторону отеля, Джек испытывал облегчение оттого, что визит к Керну завершился и он покинул его кабинет. «Кабинет чиновника, — с отвращением подумал он, вспоминая собственный офис. — Вот наилучшая питательная среда для бунтарских и анархических настроений».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Открывая дверь своего номера, он услышал в безлюдном коридоре какой-то шорох. Дверь подсобного помещения, находившегося в двадцати футах от того места, где стоял Джек, открылась, и Эндрюс увидел выходящего из комнаты Брезача. Парень, прятавшийся среди тазов и кофейников, покинул свое укрытие и быстро направился к Джеку. Полы расстегнутого пальто хлестали по ногам юноши.

— О Господи, — рассерженно произнес Джек, шагнув к Брезачу и сжимая увесистый ключ в кулаке, как оружие. — Не вздумай что-нибудь выкинуть.

Брезач остановился.

— Я вас ждал, — произнес он, нервно моргая. — Я не вооружен. Вам нечего бояться. Честное слово. У меня нет ножа. — Его голос звучал умоляюще. — Клянусь вам, я без ножа. Можете меня обыскать. Я хочу только поговорить с вами. Я вас не обманываю. — Брезач положил ладони на затылок. — Обыщите меня.

Джек заколебался. «Такой пустяк я могу для него сделать», — подумал он.

— Ладно. Заходи.

— Вы не хотите меня обыскать? — Брезач не опускал рук.

На юноше были измятые вельветовые брюки, темно-синяя рубашка и коричневый твидовый пиджак. Галстук отсутствовал. Ноги Брезача были обуты в поношенные высокие армейские ботинки.

— Нет, я не хочу тебя обыскивать, — сказал Джек.

Брезач почти разочарованно уронил руки; Джек вошел в номер. Юноша медленно проследовал за ним. Джек снял пальто, бросил его на кресло и повернулся лицом к парню.

— Ну, — резко сказал Джек, — что тебе от меня надо?

Посмотрев на висевшие над дверью позолоченные часы, Джек увидел, что они показывают пять минут пятого. Вероника обещала прийти к пяти. Времени на долгий разговор нет, подумал Джек, надо его побыстрей выпроводить отсюда.

— Вы позволите мне сесть? — неуверенно спросил Брезач.

— Садись, садись.

Вид у Брезача был утомленный, измученный, он напоминал студента, который, боясь провалиться на экзамене, несколько ночей подряд корпел над учебниками. Сейчас невозможно было не испытывать к нему жалости.

— Хочешь виски?

— Спасибо.

Брезач опустился на стул. Смущенно закинул ногу на ногу и положил руку на лодыжку, словно позируя перед объективом фотоаппарата.

Джек налил ему виски с содовой. Брезач неловко поднял бокал:

— Будьте здоровы.

— Твое здоровье, — отозвался Джек.

Они выпили. Брезач жадно отхлебнул сразу четверть содержимого бокала. Он заложил одну руку за спинку стула, стремясь продемонстрировать, что чувствует себя как дома.

— Шикарный у вас номер. Неплохо устроились.

— Ты явился сюда, чтобы восторгаться моими апартаментами?

— Нет, — застенчиво произнес Брезач. — Конечно, нет. Это я так — чтобы растопить лед. После вчерашнего. Хочу вам кое-что сказать, мистер Эндрюс.

Он уставился на Джека сквозь очки, словно школьник с плохим зрением, который пытается с задней парты разобрать выведенную на доске формулу.

— Сегодня я пришел без ножа. Но это не значит, что я не захвачу его в другой раз и не воспользуюсь им. Имейте это в виду.

Джек, держа бокал в руке, опустился в кресло и посмотрел на парня:

— Спасибо. Это очень благородно с твоей стороны — предупредить меня.

— Я не хочу, чтобы у вас создалось обо мне ложное представление, — приятным, серьезным голосом произнес Брезач. — Не думайте, будто я простил вас и стерплю любое ваше поведение.

Джек медленно поставил бокал на стол, стоящий возле кресла. Возможно, сейчас самое время подняться и ударить парня пару раз по голове. Крепко. Французы называют это жесткими методами воспитания. Наверно, ему удастся подобным образом вправить юноше мозги. Брезач был высоким, но худощавым, его тонкие руки, высовывавшиеся из-под потертых рукавов пиджака, казались не слишком сильными.

После войны Джек ни разу не дрался, но он был атлетически сложен, обладал могучими плечами и крепкими кулаками. К тому же в детстве и юности ему приходилось драться довольно часто. До ранения он регулярно занимался боксом и вряд ли полностью утратил навыки. Чтобы преподнести урок Брезачу, не требовалось быть абсолютным чемпионом мира. Трех-четырех хороших ударов будет достаточно. Джек тряхнул головой, отвергнув эту идею. Будь Брезач крупнее и сильнее, Джек поколотил бы его. Но даже мальчишкой Джек не связывался с теми, кто был слабее его. Он ненавидел любое проявление хамства и, даже понимая, что малое насилие способно предотвратить серьезное кровопролитие, не мог заставить себя подняться, подойти к Брезачу и врезать ему как следует.

— Хорошо. Если я правильно тебя понял, ты сохраняешь за собой право убить меня.

— Да, — подтвердил Брезач.

— Что тебя заставило пойти на временное перемирие? — поинтересовался Джек.

— Я хочу поговорить с вами. Мне надо кое-что у вас узнать.

— Почему ты решил, что я стану с тобой разговаривать?

— Вы же впустили меня в номер. Говорите со мной, верно?

— Послушай, Брезач, я тоже предупрежу тебя кое о чем. Я могу через пару минут взять телефонную трубку и попросить администратора прислать сюда полицию. У тебя будут серьезные неприятности, если я заявлю под присягой, что ты грозил убить меня.

— Вы этого не сделаете, — произнес Брезач.

— Не уверен.

— Тогда все раскроется, — спокойно сказал Брезач. — Попадет в прессу. Ваша жена узнает. Ваше начальство — тоже. Как долго вам удастся оставаться на государственной службе после того, как газеты сообщат о том, что у вас в Риме возникли неприятности из-за связи с молодой итальянкой?

«Он хоть и тощий, — подумал Джек, — а все-таки, наверно, мне следует ему вмазать».

— Нет, вы не позовете полицию. — Брезач с жадностью отпил виски с содовой. — Это я вычислил.

Опустошив бокал, юноша поставил его на пол.

— Вы сегодня виделись с Вероникой?

— Да, — ответил Джек. — Мы обедали в ресторане. Тебе сообщить меню?

— Какое у нее настроение?

Брезач поднялся вперед, пытаясь понять по лицу Джека, правду ли он говорит.

— Превосходное, — безжалостно произнес Джек, мстя Брезачу за то, что юноша упомянул его жену и работу. — Она вся трепещет от счастья.

— Не издевайтесь надо мной. — Брезач попытался придать своему голосу грозную окраску, но он прозвучал обиженно, печально. — Где она сейчас? Куда переехала?

— Не знаю. Если бы и знал, то не сказал.

— Что она обо мне говорила?

Джек задумался. Желание быть жестоким прошло.

— Ничего, — соврал он.

— Я вам не верю. Не обманывайте меня. Я и так очень нервный. Если будете лгать, я за себя не ручаюсь.

— Если ты будешь угрожать, — сказал Джек, — я вышвырну тебя отсюда.

— Ладно, ладно. — Брезач выставил вперед руки, раздвинув пальцы, словно бейсбольный тренер, который подает игроку команду оставаться на своей базе. — Я буду спокоен. Изо всех сил буду стараться не терять самообладания. Я пришел сюда не для того, чтобы драться с вами. Хочу задать вам несколько вопросов. Вполне разумных вопросов. Все, чего я хочу, — это услышать честные ответы на них. Я имею на это право, — с вызовом произнес он. — Вы со мной согласны? Ответьте хотя бы на пару вопросов.

— Что ты хочешь узнать? — спросил Джек.

Нескрываемые страдания Брезача, его душевная незащищенность вызвали у Джека инстинктивное стремление уменьшить его боль.

— Первый и весьма важный вопрос, — невнятно пробормотал юноша. — Вы ее любите?

Джек молчал, но не потому, что хотел поточнее сформулировать искренний ответ — это не составило бы ему труда; он боялся причинить Брезачу дополнительные мучения.

— Черт возьми, Эндрюс, — повысил голос Брезач, — не сочиняйте ничего. Ответьте: да или нет?

— Ну, тогда — нет, — сказал Джек.

— Значит, — произнес юноша, — она для вас — ну, просто развлечение?

— Возможно, ты обрадуешься, узнав, что тебе удалось его сильно испортить.

— Вы ей об этом сказали? — не унимался Брезач.

— О чем?

— Что не любите ее.

— Так вопрос не ставился.

— Я люблю ее, — глухо сказал Брезач.

Он уставился на Джека, следя за его реакцией. Джек молчал. Брезач возбужденно потер руки, как бы согревая их.

— Вы что-нибудь скажете? — спросил Брезач.

— Каких слов ты от меня ждешь? Я должен прийти в умиление?

— Я хочу жениться на ней, — прошептал Брезач. — Я десять раз делал ей предложение. Только формальность мешает нам зарегистрировать брак.

— Что? — с недоумением в голосе произнес Джек.

— Формальность. Она католичка. Ее родители весьма религиозны. Я — атеист. Даже ради нее я не смог бы совершить этот лицемерный шаг…

— Понимаю. — Джек вспомнил Холтов.

Похоже, в Риме религия порождает еще больше проблем, чем в любом ином месте.

— Но она колебалась, — продолжал Брезач. — Каждый уик-энд она отправляется к своим родителям во Флоренцию, и они оказывают на нее давление, принуждают ходить к мессе. Но это — вопрос времени. Она знает, что рано или поздно я пойду на все. Знает, что я не могу без нее жить.

— Ерунда, — отрезал Джек. — Любой человек может прожить без кого угодно.

— Какая гадость! — воскликнул Брезач.

Вскочив, он принялся расхаживать по комнате.

— Гадость. Бездушный цинизм. Это то, из-за чего я ненавижу старость. Если бы я позволил себе стать таким бездушным циником, я бы наложил на себя руки. Лучше умереть до тридцати лет, чем превратиться в человека, подобного вам. Уверен, в моем возрасте вы не были таким. Я вас видел. На экране. Вы тогда еще не начали портиться.

Джек не спускал глаз с Брезача; теперь, когда юноша поднялся со стула, он был способен в любой миг совершить нечто опасное. Джек ощутил, что в нем опять закипает злость. Отчасти это обусловливалось тем, что в каком-то смысле Брезач был прав — в двадцать пять лет Джек не сказал бы, что любой человек может прожить без кого угодно.

— Следи за своим языком, — предупредил Джек юношу. — Я тебя слушаю, сам не знаю почему, но оскорблять себя не позволю.

— Когда мы познакомились, она была девушкой, — громкой скороговоркой выпалил Брезач. — Прошло четыре месяца, прежде чем я попытался поцеловать ее. Когда она перебралась в мою комнату, я сказал себе: «Наконец моя жизнь чего-то стоит». И вот она встречает вас; вы за каких-то полчаса отняли ее у меня. Вы — старый, — он усмехнулся, глядя на Джека, и уголок его рта, как всегда в минуту волнения, дернулся, — толстый, женатый. — Последнее слово Брезач произнес таким тоном, будто оно означало какое-то постыдное извращение. — Самодовольный клерк. Человек, которому не хватило мужества постоять за свой талант. Чиновник, с утра до вечера изобретающий у себя в кабинете всевозможные способы взорвать земной шар…

— Мне кажется, — заметил Джек, — у тебя превратное представление о том, чем я занимаюсь в НАТО. Похоже, ты начитался коммунистических газет.

— Да это все написано на вашем лице! — взорвался Брезач, шагая по гостиной. — Слабоволие, развращенность, коварство, похоть. Вы безобразны! Вы безобразный старик! А она из-за вас бросила меня. Я вам скажу кое-что еще, — исступленно закричал Брезач. — Я красавец! Спросите ее сами, называла она меня красавцем или нет.

Услышав, как Брезач расхваливает себя, Джек не удержался от смеха.

— Хорошо, смейтесь. — Брезач в угрожающей позе застыл над Джеком. — Мне следовало ждать подобной реакции от такого человека, как вы. Чтобы скрыть растерянность, в которую повергает вас одно слово правды, вы смеетесь. Испытанный прием. Светский, дипломатичный смех. В один прекрасный день этот смех застрянет у вас в горле.

— Хватит, парень, — тихо сказал Джек. — Я думаю, тебе пора уходить.

— Что вы ей наобещали? — спросил Брезач.

Его лицо стало мертвенно-бледным, только два маленьких круглых пятна алели на скулах. «Вдруг он болен и приехать в Рим его заставил туберкулез?» — подумал Джек. Он вспомнил Китса, умиравшего в Испании, румяных англичанок, чьи голоса не смолкали в кафе; они убегали от смертоносных лондонских туманов, кашляя в платки. Он чуть было не посоветовал Брезачу сходить к врачу.

— Что вы пообещали ей во время этого проклятого ленча? — закричал юноша. — Какую хитрость применили? Напоили ее? Что вы ей дали — деньги, драгоценности? Что наврали? Обещали развестись со своей женой, жениться на ней и увезти в Америку?

— Давай внесем ясность в этот вопрос, — сказал Джек, вставая. — Никаких обещаний я ей не давал. Мне и в голову не приходило, что я ее хочу. Если тебе не терпится узнать правду — пожалуйста. Она забралась ко мне в постель без приглашения. Инициатива принадлежала ей, — безжалостно произнес Джек, желая раз и навсегда избавиться от Брезача; он сделал шаг в сторону юноши.

Брезач с ненавистью посмотрел на Джека и внезапно бросился вперед, делая замах рукой. Удар не был достаточно резок; Джек автоматически уклонился от кулака и ответил прямым ударом в голову. Он бил вполсилы, не желая нанести юноше серьезную травму. Но все равно парень получил хорошую встряску. Брезач не упал, но, потеряв равновесие, раскинул руки в стороны и отлетел назад, к стене с гравюрами средневекового Рима. На лице юноши появилась мученическая гримаса.

— О Господи. — Джек уже стыдился своего поступка, хотя ударить парня его заставил защитный рефлекс.

Брезач медленно приходил в себя, повернувшись спиной к Джеку и тяжело дыша.

— Извини. — Джек коснулся грубого материала, из которого было сшито пальто Брезача. — Я не хотел…

— Вам всегда везет, — прошептал Брезач, не поворачивая головы. — У вас есть все. Она ничего для вас не значит. Вы ее даже не хотите. В Риме десять тысяч девушек. Еще более красивых. Почему вы не хотите вернуть ее мне?

Находясь в комнате наедине со страдающим юношей, которого он ударил, Джек чувствовал, что готов вернуть девушку Брезачу, если бы это было в его силах. Или хотя бы сказать, что постарается сделать это. Сейчас она совсем не интересовала Джека. Он хотел ее лишь тогда, когда она сидела рядом с ним и кокетничала, то отбрасывая волосы с лица, то облизывая уголок рта, то поглаживая своими длинными, нежными пальчиками его руку. Если бы Джек два дня не видел Веронику, он бы забыл ее. Сейчас он сердился больше на девушку, чем на Брезача, за то, что она втянула его в эту историю. Но не мог сказать все это ни ей, ни парню. И также обещать Брезачу, что вернет ему Веронику. После всего того, что наговорила Вероника о юноше во время ленча, Джек считал ее возвращение к нему невозможным. «Не все принадлежащее нам, — с грустью подумал Джек, — может быть подарено».

— Хочешь еще выпить? — неуверенно предложил Джек, снова касаясь плеча парня.

Брезач выпрямился и, повернувшись к Джеку лицом, посмотрел ему в глаза. Левая щека юноши была красной.

— Мне ничего от вас не надо, — прошептал он. — Я совершил ошибку. Большую ошибку. Мне следовало прийти с ножом.

Подняв высокий воротник, он покинул номер. Джек вздохнул и потер костяшки пальцев. Жжение в них прошло быстро, удар был несильным. Он подошел к окну и посмотрел вниз на узкую улицу. «Альфа-ромео» рычала, как лев, на красный свет; девушка в белом фартуке шла по тротуару, держа в руках серебряный поднос с тремя чашечками кофе.

Он подумал, а не уйти ли из отеля, объяснив в записке Веронике, что его срочно вызвали. Потом Джек решил, что идея ухода отчасти связана с угрозами Брезача; его охватил приступ почти детского упрямства, и он стал ждать девушку.

— Вы безобразный старик, — пробормотал он, вспомнив слова Брезача.

Джек приблизился к большому зеркалу, висящему над камином, и посмотрел на себя. Уже смеркалось, и отражение его лица было таинственным, сумрачным. Джек показался себе печальным, задумчивым, уставшим от жизни; только глаза оставались ясными и живыми. «Нет, — подумал он, — я вовсе не безобразный старик». Он принялся искать на своем лице следы самодовольства, цинизма, сломленности. Нет, парень лгал, успокоил себя Джек. Или говорил полуправду. Или предсказывал, каким будет его лицо в старости, если не принять надлежащих мер. «Я сделаю все, — сказал себе Джек, — чтобы его пророчество не сбылось».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Стоит провести три дня в Италии, среди коренных жителей Средиземноморья, — сказал композитор, приехавший из Штатов, — как лица американцев начинают казаться вам отвратительными. Незавершенными.

Он прибыл в Италию на год по приглашению Академии; Джек вспомнил прекрасные мелодии, сочиненные им, и подумал, что человек, который создает такую хорошую музыку, не должен говорить подобные вещи.

С бокалом виски в руке Джек направился к бару, устроенному в углу одной из просторных гостиных палаццо Павини, убранной красным шелком. Сейчас здесь присутствовали друзья Холтов, друзья их друзей, члены съемочной группы, несколько начинающих актрис, журналисты, сотрудники посольства, пара священников из Бостона, стайка студенток колледжа, путешествующих по Европе, три-четыре разведенные американки, жившие в Риме, потому что здесь алиментов хватало на более длительный срок, чем в Америке, а также пресс-секретарь одной из авиакомпаний, два пилота в сопровождении французских стюардесс, группа американских и английских врачей — участников симпозиума по костным заболеваниям, компания элегантно одетых молодых итальянцев, среди которых было немало титулованных особ (по выражению Холта, графы-дегенераты); юные аристократы развлекали двух самых хорошеньких студенток, высокомерно пренебрегая прочими гостями, среди которых также был добродушный лысеющий человек из Чикаго, он консультировал американские компании, собиравшиеся заниматься бизнесом в Европе; ходили слухи, что он — сотрудник ЦРУ.

В числе приглашенных были два итальянца, представлявшие в Риме интересы американских кинокомпаний; эти люди умели быстро менять валюту, бронировать гостиничные номера, им можно было доверить вручение цветов женам важных персон, прибывающих в Рим. Тут же находились две еврейские семейные пары из Нью-Йорка, только что посетившие Тель-Авив, египтянин, бывший владелец хлопковых плантаций, конфискованных Насером, и две англичанки с горящими глазами на худых лицах — эти дамы делали вид, будто никогда не болели туберкулезом; они зарабатывали на жизнь машинописью и пили все, что им предлагали. Был тут и актер, шесть-семь лет назад обвиненный в коммунистической деятельности; с тех пор он не мог найти работу в Штатах, потому что к тому дню, когда он признал себя виновным и выдал своих товарищей, мода на него прошла, режиссеры и продюсеры забыли о нем. Он овладел итальянским в объеме, позволявшем играть небольшие роли в итальянских картинах; в конце концов, по прошествии ряда лет, ему удалось выторговать у Госдепартамента полноценный заграничный паспорт.

Джек увидел здесь Тачино, его помощника Тассети, Барзелли, Делани и жену режиссера, Клару. Стайлз стоял, пошатываясь, возле бара с застывшей на лице презрительной улыбкой. В центре комнаты Деспьер беседовал с Моссом, знакомым Джека из посольства, и молодым итальянским режиссером, получившим год назад приз в Венеции. Холты, держась за руки, прогуливались среди гостей, источая радушие; временами по их лицам скользили смущенные улыбки; они были счастливы, потому что в Оклахоме им никогда бы не удалось устроить такой прием. Миссис Холт еще не успела напиться.

Уровень шума в изысканно убранной гостиной только начал повышаться; хриплый мужской смех заглушал звонкое женское щебетанье, усиленное алкоголем. Охотники и охотницы, возбужденные обилием дичи, стреляющие по всему, что движется, переходили от одной группы к другой, стремясь занять наиболее удобную позицию в многоязычной толпе. В молодости, до первой женитьбы и в промежутках между браками, Джек охотно посещал подобные многолюдные сборища, где ничто не связывало приглашенных друг с другом, почти никто никого прежде не знал и практически не мог встретить в будущем; это общество не признавало условностей и не обладало четкой инфраструктурой. Точнее, инфраструктура формировалась каждый раз заново, она существовала с семи часов вечера до десяти, а позже разрушалась; каждый вечер во всех столицах мира подогретые алкоголем люди ухаживали, флиртовали, знакомились, расставались, обижали друг друга, льстили, интриговали. Сегодня эта ярмарка не захватывала Джека, он пытался определить, когда сможет покинуть палаццо, не нанеся своим уходом обиды Холтам. Джек приглашал Веронику пойти сюда с ним, но она отказалась.

«Наш роман продлится только две недели, — сказала она, расставаясь сегодня с Джеком в отеле, — и я не хочу афишировать его. Не хочу попусту растрачивать наше время на таких вечеринках. Мне даже не хочется ни с кем разговаривать в течение этих четырнадцати дней».

Они договорились встретиться в девять тридцать и поужинать вместе. Джек не торопился опустошить свой бокал, желая остаться трезвым для Вероники. «Готов поспорить, — подумал Джек, — ни один из присутствующих не может похвастаться тем, что сегодня днем ему довелось выслушать угрозу, подобную произнесенной Брезачем».

— Возьмите, к примеру, меня, — произнес молодой режиссер-итальянец, стоявший возле Мосса и Деспьера; ради сотрудника посольства он говорил по-французски. — Во мне смешаны черты двух этнических групп, населяющих Италию. Посмотрите на мой затылок.

Он повернулся, демонстрируя слушателям заднюю часть своей головы.

— Он плоский. Я родился в Венеции, мой отец — венецианец. На севере Италии много швейцарцев, баварцев, тирольцев, это люди строгие, прямодушные, не отличающиеся красотой. Но лицом я похож на мать, она родом с Калабрии. Видите печальные темные сиротские глаза? Южный темперамент, чувство юмора, внезапные приливы энергии, долгие периоды бездействия. Обитатели севера практичны, они активны и, как большинство современных людей, не проявляют большого интереса к собственной личности. Южане — мечтатели и философы, лишенные деловой хватки, они — вымирающий интеллект Италии; без внешнего принуждения они никогда бы не стали пользоваться электрическими моторами или тракторами, они предпочли бы и поныне пахать деревянным плугом, приводимым в движение волом или ослом. Сочетание двух начал, воображения и деловитости, порождает взрывчатую, созидательную итальянскую смесь, способствующую реализации свежих идей. Дон-Кихот и Эдисон, Генри Форд и Бенедетто Кроче.[76] Мы в любой момент способны совершить удивительное открытие. Даже сейчас мы можем многому научить Европу. Например, мы первыми оправились от потрясений войны. Спрашивается, почему? Да потому, что быстро признали себя побежденными. Поражение для итальянцев — вещь естественная, мы смирились с ним, как люди мирятся с плохой погодой. Не удалось одно, сказали мы себе, займемся другим. Французы же, эти рассудительные французы, — он с усмешкой поглядел на Деспьера, — до сих пор делают вид, будто они не потерпели поражения. Они вечно стоят в агрессивной позе и готовы броситься на каждого, кто скажет: «Вы проиграли». Они столь усердно защищают мифическое прошлое, что никак не могут шагнуть в настоящее. Я скажу вам кое-что еще об итальянцах и французах. Мир отпустил нам, итальянцам, наши грехи так быстро, потому что мы раньше всех простили себя сами. Французы до сих пор не прощены — обратите внимание на ту горечь, что звучит и поныне в голосах ваших американских и английских друзей, а причина заключается в том, что французы сами не могут простить себе Ставиского, Блюма, линию Мажино, Петена, Лаваля, Дорио, даже Де Голля,[77] итальянцы тем временем охотно простили себе не только свои поражения, но и победы — Аддис-Абебу, Гернику, Албанию, Грецию, Муссолини и короля, вторжение во Францию и тайную капитуляцию после сдачи Сицилии.

Слушая интеллигентный голос с легким акцентом, Джек думал: «Где ты был, когда Муссолини ораторствовал с балкона, как высоко ты вскидывал руку?»

— Что касается немцев, — продолжал режиссер, отчаянно жестикулируя, усмехаясь, восторгаясь собой, своими доводами, вниманием недавних врагов, — они, конечно, не испытывают потребности прощать себе что-либо. Они чувствуют, что были, как всегда, правы — разве ход истории это не подтверждает? — просто их одолела еще большая сила. Немцы — счастливая нация; их дух укрепляют две могущественные силы — чувство собственной правоты и жалость к себе…

Джек отошел от режиссера, извергающего поток полуправды; его раздражал красивый, складно говорящий человек с густой темной шевелюрой, манипулирующий набором четко определенных категорий — север, юг, плоский затылок, округленный затылок, бесплодные мечты, практическая деятельность, победители, побежденные, прощенные и непрощенные; после третьего бокала всякому понятию легко находилось место на полочке.

Клара Делани, сидевшая у стены, затянутой шелком, улыбалась, делая вид, будто ее занимает то, о чем говорили по-итальянски люди, находившиеся неподалеку от нее. Она перехватила взгляд Джека и махнула ему рукой. Он подошел к ней и поцеловал ее в щеку. Лишенная привлекательности, мертвенно-бледная, худая Клара разменяла пятый десяток; она работала секретаршей Делани в годы его второго и третьего браков. У нее были выпуклые, слегка навыкате, темные глаза и обиженное выражение лица.

— Как дела, Джек? — спросила она своим сухим, скрипучим голосом. — Как семья? Как тебе удается выглядеть так молодо? Ты больше не бываешь в Америке?

Джек старался как можно добросовестнее отвечать на все вопросы Клары; слушая его, женщина поминутно нервно посматривала через плечо на Делани, Барзелли и Тачино, которые беседовали, стоя у бара. Годы ничего не изменили, подумал Джек, Клара по-прежнему одна; она, как обычно, несет свою вахту бдительности, издали шпионя за мужем; сейчас жена Делани напоминала солдата, следящего за передвижением войск противника.

— Какое впечатление произвел на тебя Рим? — спросил Джек, немедленно переходя на банальности — неизбежная дань, отдаваемая миром Кларе Делани.

— Ненавижу его. Люди здесь такие фальшивые. Никто не скажет хотя бы одно искреннее слово. — Она указала скорбным кивком головы на мужа и Барзелли. — Он неисправим. Неизлечимая слабость к исполнительнице главной роли. Не может пропустить ни одну. Если бы Морис снимал фильм про убангийских каннибалов, он бы затащил в постель негритянку, играющую королеву людоедов.

— Ну, Клара, — пытаясь успокоить ее, сказал Джек, — я уверен, ты преувеличиваешь.

— Ха! — резко выдохнула Клара, не спуская глаз с мужа. — Преувеличиваю! Я могла бы сказать тебе, где я находила следы губной помады.

Клара никогда не относилась к числу женщин, хранящих в себе свои беды. Джек понял, что годы не сделали ее более сдержанной. Он сочувственно хмыкнул ей в ответ, боясь дальнейших признаний.

— Говорю тебе, Джек, если бы он не нуждался так во мне, я бы давно его оставила. Клянусь тебе. Если теперешняя картина окажется удачной, я это, наверно, сделаю. Посмотрим, кто пожелает нянчиться с ним, как с ребенком, а когда в прессе появятся отрицательные рецензии, говорить ему, что он — великий режиссер. Знаешь, когда в Нью-Йорке состоялась премьера его последнего фильма, он три дня плакал в своей комнате, как дитя. В такие минуты он зовет меня, — сказала Клара с нотками удовлетворения в голосе, — тогда я становлюсь его единственной любовью, он говорит, что погиб бы без меня. Это происходит, когда он истекает кровью и мучается. Зато посмотрите на него сейчас — деньги уже два месяца текут на счет, все говорят: «Да, синьор Делани, нет, синьор Делани, как вам будет угодно, синьор Делани», слушают его истории и смеются его остротам, и он уже забыл, как рыдал в течение трех дней, забыл, чем обязан мне. Он до того обнаглел, что не берет на себя труд, возвращаясь вечером домой, стереть помаду.

— Вообще-то, Клара, — произнес Джек, чувствуя, что дружеский долг обязывает его произнести слова утешения, — ты не можешь сказать, что не знала, за какого сложного человека выходишь замуж. Тебе это было известно лучше, чем кому-либо.

— Да-да, — согласилась Клара. — Я много лет лгала его женам. Точно так, как сейчас Хильда лжет мне. Но я надеялась, что теперь-то он изменится. В конце концов, ему уже пятьдесят шесть. А что ты скажешь о себе? — Она пристально посмотрела на Джека. — Ты не доводишь свою жену до безумия, нет?

— Ну, — осторожно начал Джек, — у нас, как у всех, есть свои проблемы.

— Таких проблем, как у меня, нет ни у кого, — подавленно сказала Клара. — Взгляни на нее.

Она презрительно скривила губы, указывая на Барзелли, которая стояла возле Делани; их плечи соприкасались.

— Вульгарная толстая итальянка. Хотела бы я посмотреть, во что она превратится, когда ей будет столько лет, сколько мне сейчас. Они совсем потеряли стыд. Не считают нужным что-либо скрывать от людей. Весь город уже в курсе. Ему наплевать, что о нем говорят.

Это одна из лучших черт Делани, подумал Джек, ему всегда было безразлично, что болтают о нем люди.

— И ведь не в том причина, что он вынужден искать усладу на стороне, — продолжала Клара. — Он теряет со мной голову. Спросите его, он вам скажет. Бог видит, я сейчас не красавица и никогда ею не была, но у меня по-прежнему фигура юной девушки…

Замолчав, она метнула на Джека яростный взгляд, как бы предлагая ему оспорить ее слова. Джек неторопливо зажег сигарету.

— Порой он вспыхивает страстью, — во всеуслышание заявила Клара. — Такую любовь, как правило, испытывают только в ранней молодости. Он бывает ненасытен. — Замолчав на мгновение, она неуверенно добавила: — Иногда. В некоторые месяцы.

«Рим, — подумал смущенный Джек. — Здесь всех тянет исповедоваться. Передо мной. Наверно, сейчас у меня на лице написана готовность отпустить грехи и сочувствовать».

— И это далеко не все. — Клара продолжила пересказ тысяча первой главы из нескончаемой книги, повествующей о любви, жалости к себе, самооправдании, ревности, тоске, чувстве собственности; эту историю начала писать сама жизнь в тот день, когда молодая некрасивая женщина переступила порог кабинета голливудской студии и произнесла: «Мистер Делани, меня направили к вам из стенографического бюро». Она понизила голос, словно информация предназначалась только для Джека, и ему пришлось приблизиться к ней, чтобы услышать слова, заглушаемые шумом, стоящим в гостиной. — Есть еще и работа. Кто, по-твоему, помогает ему доводить сценарии? Кто переписал заново сценарий этой картины?

Преступника всегда подмывает сознаться в содеянном, подумал Джек.

— Наши головы работают как единое целое, — прошептала Клара. — Когда мы трудимся вдвоем, мы ближе друг к другу, чем когда лежим в постели. Потом он отправляется на съемочную площадку, где какая-нибудь толстая шлюха вертит задом, и я ему больше не нужна. Он забывает о наших днях и ночах, проведенных над рукописью, забывает о…

Клара фыркнула. Потом, взяв себя в руки, улыбнулась.

— Я не жалуюсь. Не жаловалась раньше и не собираюсь делать это впредь. На сей раз результат оправдывает все жертвы. Ты ведь читал сценарий, да? Видел отснятый материал?

— Да, — сказал Джек.

— Он прекрасен, — умоляющим тоном произнесла она. — Правда ведь?

— Да, — подтвердил Джек. — Он прекрасен.

— Эта картина сыграет решающую роль в его карьере, — доверительно промолвила Клара. — Она вознесет его на вершину. Ты со мной согласен?

— Конечно.

«Моя дружба с Делани не обязывает меня быть искренним с его женой», — подумал он.

— Ты слышал, ему предлагают снять в Риме по контракту три фильма, — гордо заявила Клара.

— Мистер Холт что-то говорил мне об этом.

— Я подыскиваю здесь квартиру на год. С хорошей поварихой. Чтобы по вечерам его тянуло домой. Если у него будет постоянная, надежная крыша над головой, он угомонится. Последние годы были такими…

Она замолчала, бросив задумчивый взгляд на Делани и Барзелли.

— Знаешь, что я сейчас сделаю, Джек? Я уйду отсюда. Морис не любит, когда я, как он говорит, проявляю собственнические чувства. Незаметно скроюсь. С таким человеком, как он, надо уметь обращаться, Джек. Надо знать, когда можно становиться на его пути, а когда — нет. Не говори никому о моем уходе.

Она протиснулась сквозь толпу к двери и исчезла. Через два часа Делани начнет лениво озираться по сторонам, ища ее, потом пожмет плечами и уйдет вместе с Барзелли, радуясь тому, что ему не придется выдумывать предлог, чтобы отправить жену домой одну.

Джек вздохнул. «А ведь было время, — подумал он, — когда я считал, что люди ходят на вечеринки ради удовольствия».

Он ощутил чье-то легкое прикосновение. Это была миссис Холт, сопровождаемая, как всегда, своим мужем.

— Вы так добры, что пришли к нам, — ангельским голосом виновато произнесла миссис Холт. — У вас, верно, столько дел в Риме, столько знакомых, которых надо повидать…

— Вовсе нет. — Джек пожал руку Холта.

Американец был в строгом атласном пиджаке, явно сшитом в Риме, а миссис Холт была единственной из женщин, кто надел вечернее платье. Девичье, нежно-голубое, оно подходило к ее голосу; на плечах миссис Холт лежала легкая узорчатая шаль. Она постоянно поправляла ее руками.

— Я тут почти никого не знаю, — сказал Джек. — Кстати, Сэм, насчет нашей вчерашней беседы…

— Да, — отозвался Холт, бросив испуганный взгляд на жену. — Если это сложно…

— Я говорил с одним человеком из консульства, — продолжил Джек. — С мистером Керном. Вам надо зайти к нему. Он, кажется, может чем-то помочь.

Холт просиял:

— Вы весьма любезны, Джек. Так быстро сделали это.

— Ему требуются кое-какие сведения, — Джек не хотел вдаваться в подробности. — По-моему, будет лучше, если теперь вы сами побеседуете с ним.

— Конечно, конечно, — согласился Холт. — Это о детях, — пояснил он жене.

— У них такой грустный вид. — Глаза миссис Холт увлажнились. — Они поразительно вежливые. У меня просто сердце разрывается, когда я гляжу на них. После последнего визита я не могла уснуть всю ночь. Несчастные, печальные маленькие леди и джентльмены в ужасных черных одеждах. Мне хотелось взять их всех к себе.

— Джек, хочу спросить вас — вы всю жизнь собираетесь оставаться на государственной службе?

— Ну, — удивленно произнес Джек, — я не задумывался на сей счет. Я не прикован цепями, если вы имеете в виду это…

— Я вот о чем подумал. Если бы вам сделали выгодное, очень выгодное предложение, вы не отвергли бы его с ходу?

— Наверно, нет. — Джек подумал, не собирается ли Холт пригласить его в свою фирму после часовой беседы в клубе и короткой прогулки вдоль Тибра. — Я свободен, как и всякий другой человек. Честно говоря, я не думал на эту тему. Ничего исключительно заманчивого последние десять лет мне не подворачивалось.

— Отлично, — четко произнес Холт, словно они только что уже скрепили договоренность рукопожатием. — Рад это слышать.

— Я хочу вам кое-что поведать, Джек, — улыбнулась миссис Холт. — Когда мы вернулись из клуба домой, Сэм сказал: «Этот молодой человек мне симпатичен. В нем есть какая-то надежность. Он не похож на прочих американцев, много лет проживших за границей, — легкомысленных, развязных и циничных».

— Ну, — серьезно сказал Джек, — это приятно слышать. Особенно про молодого человека.

— Не знаю, сколько вам лет, Джек, но выглядите вы очень молодо.

— Спасибо, Берта. — Джек подумал: «Не попросить ли ее поговорить обо мне с Брезачем?»

— Мы очень рады видеть вас у себя, — сказал Холт. — Вы знаете, где мы живем. Вы здесь всегда желанный гость. К тому же, — он гордо окинул взглядом всех, кто пил его спиртное, — у нас вы сможете познакомиться с замечательными людьми.

— Я приобретаю тут новый интеллектуальный опыт, — заметила миссис Холт. — Я чувствую, как расширился мой кругозор после прибытия в Рим. Представляете, до этого вечера я никогда не видела настоящего живого композитора, сочиняющего современную музыку.

Они поплыли, излучая радушие, навстречу только что прибывшему сицилийскому писателю, который недавно выпустил книгу о войне: главным отрицательным героем ее был капитан американской армии.

— Джек. — Его плеча коснулся Деспьер. — Я надеялся, что ты придешь сюда.

— Я не успел поздороваться с тобой. — Джек пожал руку француза. — Пытался понять, кто я — круглоголовый вымирающий мыслитель или Генри Форд с плоским затылком.

Деспьер усмехнулся:

— Этот итальянец мне нравится. У него хотя бы есть теории. Ты удивишься, как часто я вижу нынче людей, которые не желают строить никакие теории.

— Да, кстати, — небрежным тоном сказал Джек, — я тут встретил парня, который отрекомендовался твоим другом. Его фамилия Брезач.

— Брезач? — Деспьер сдвинул брови, напрягая память. Потом убрал со лба прядь волос. — Моим другом?

— Так он представился, — невозмутимо произнес Джек.

— Что ему от тебя понадобилось?

— Ничего, — соврал Джек. — Случайное знакомство.

— Будь с ним осторожен, — предупредил Деспьер. — Однажды он пытался покончить с собой в чужой ванной. Он очень вспыльчив. На моих глазах он как-то залепил пощечину Веронике в ресторане, когда она улыбнулась кому-то из старых приятелей.

— А как она отреагировала на его поступок? — Джек не поверил Деспьеру.

— Перестала улыбаться.

Деспьер огляделся по сторонам и отвел Джека в угол.

— Можешь кое-что для меня сделать, Джек? — спросил Деспьер своим обычным голосом, но глаза его стали серьезными, они испытующе смотрели на Джека.

— Конечно, — ответил Джек. — Что именно?

Деспьер вытащил из внутреннего кармана длинный заклеенный конверт:

— Пусть он временно полежит у тебя. — Он протянул конверт Джеку.

Джек сунул пухлый конверт к себе в карман.

— Что я должен с ним сделать?

— Просто сохрани. Я вернусь и заберу его.

— Откуда вернешься?

— Завтра я уезжаю в Алжир. Утром получил телеграмму из редакции. Им требуется статья. Я проведу там шесть-семь дней. Ты ведь еще не уедешь?

— Нет.

— Газета заказала мне материал на пару тысяч слов о зверствах, которые творятся в Алжире, — пояснил Деспьер. — Я специалист по насилию. Такой человек, как я, имеется в каждой уважающей себя современной редакции. Спасибо. Ты славный парень.

— Больше ничего не хочешь мне сказать?

Деспьер пожал плечами.

— Ну… — протянул он, — если я не вернусь, вскрой его.

— Послушай, Жан-Батист… — начал Джек.

— Знаю, это несерьезная война, — рассмеялся Деспьер, — но, говорят, там стреляют настоящими пулями. И вообще, специалист по насилию должен предусмотреть все возможные потери. Да, вот еще что. Не говори никому, что я отправился в Алжир. Никому, — медленно повторил он.

— А где ты? Если спросят.

— В Сент-Морице. Там хороший снег. В гостях у друзей. Их адрес тебе неизвестен.

— А что со статьей о Делани?

— Я закончу ее, когда вернусь. Это двадцатый век — насилие важнее искусства. — Деспьер посмотрел на часы. — Я опаздываю.

Он похлопал Джека по плечу; на его лице появилась дружелюбная, мальчишеская улыбка, в ней не было ничего злого. Повернувшись, Деспьер направился сквозь подогретую алкоголем толпу гостей на свою несерьезную войну. Джек проводил взглядом невысокого покачивающегося человека в безукоризненно скроенном итальянском костюме. Он заметил, что француз ни с кем не попрощался.

Джек коснулся рукой оттопыривающегося кармана. Увесистый пакет вселял тревогу.

Внезапный порыв заставил Джека броситься к двери, за Деспьером. На какую бы войну ни уезжал человек, он заслуживает того, чтобы его друг ушел с вечеринки и проводил его. Хотя бы до такси.

Но у двери путь ему преградила многочисленная компания вновь прибывших гостей, и не успел Джек протиснуться сквозь нее, как чья-то рука крепко схватила его за плечо и потянула назад.

— Привет, братишка, — сказал Стайлз. — Весь вечер собираюсь с вами поздороваться.

— Если позволите, в другой раз.

Джек попытался высвободиться, не привлекая внимания окружающих, но крупный Стайлз сжал его плечо еще сильнее.

— Нельзя так обращаться со старыми друзьями, братец. Только не говорите, будто вы меня не помните, мистер Роял.

— Я вас помню, — произнес Джек.

Он попытался высвободиться из цепкой хватки Стайлза, но актер с поразительной быстротой преградил ему путь к двери. Мужчины посмотрели друг на друга. На лице Стайлза появилась пьяная агрессивная улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Он явно был готов устроить скандал. «Ладно, — подумал Джек. — Наверное, мне уже все равно не догнать Деспьера».

— Что вам угодно? — сухо произнес Джек. В присутствии актера он испытывал смущение, чувство вины.

— Кажется, нам есть о чем потолковать. — У Стайлза была странная манера говорить, он почти не раскрывал рта, словно боясь выдать степень своего опьянения. — Об искусстве, игре актера и связанных с ними вещах. Я ваш давнишний поклонник. В молодости пытался имитировать ваш голос. — Он выдавил из себя деланный смех. — А теперь вам платят за то, что вы имитируете мой голос. Жизнь подшучивает над нами, а, Джек?

Стайлз закачался; приблизившись к Джеку и обдав его запахом джина, он нечаянно плеснул из бокала себе на брюки.

— Вы ведь не станете этого отрицать, Джек? Тайные уединения в студийном зале. Вы слыли честным человеком, Джек, признайтесь, я прав?

— Я не собираюсь ничего отрицать.

— Вы видели мою игру. Сегодня вы — крупнейший в мире знаток моей игры, — громко произнес Стайлз. — Подскажите, что я должен сделать, чтобы улучшить ее?

— Пожалуйста. Вступите в Общество анонимных алкоголиков.

— Спасибо, — глухо сказал Стайлз. — Вы мне очень помогли. Моя мать твердит то же самое. — Он шумно отхлебнул мартини. — Скажите, — продолжил он, — как будет звучать мой голос? Услышат ли в нем зрители искренность и волнение? Горечь и силу? Мужество и грусть? Понравлюсь ли я девушкам, Джек? Моя судьба в ваших руках. Отнеситесь к этому серьезно.

— Я отношусь серьезно к любой работе, — заявил Джек.

— Когда картина выйдет на экран, я, возможно, вчиню вам иск — за иск-кажение художественного образа. — Стайлз громко засмеялся над своим каламбуром. — Тысяч на пятьсот. Эти полмиллиона будут для меня не лишними. Особенно когда станет известно, что в Риме режиссер пригласил какого-то клерка дублировать мою роль. Дома цена на меня здорово подскочит, верно?

— Прекратите паясничать, — сказал Джек; облитый джином, пахнувший перегаром, вцепившийся в него актер, который приблизил свою искаженную гримасой физиономию к лицу Джека, уже начал порядком раздражать его. — Вам некого винить в своих неудачах, кроме самого себя.

— Самая печальная фраза из всех когда-либо произнесенных и написанных. — Рот Стайлза растянулся в улыбке, на губах пузырилась слюна.

Сделав неловкое движение рукой, он задел бокалом плечо Джека. Бокал упал на пол и разбился. Стайлз даже не поглядел на осколки.

— Так им и надо. — Актер воинственно посмотрел по сторонам. — Мерзавцы даже не пригласили меня. Я тут — пария. Меня сторонятся как прокаженного. Но я все равно пришел. И у них не хватило духу сказать: «Вали отсюда, приятель, эта вечеринка — только для леди и джентльменов». Я пришел из-за вас, Джек. Я ваш старый поклонник. Захотел увидеть вас. Вы тронуты?

— Почему бы вам не пойти домой и не проспаться?

— Вы ничего не понимаете, Джек, — Стайлз скорбно покачал головой. — Большой, взрослый человек а ничего не понимаете. Чтобы заснуть, мне надо выпить еще кварту…

— Желаю хорошо провести время.

Джек собрался отойти, но Стайлз своими дрожащими, но цепкими пальцами удержал его за рукав пиджака.

— Минуту, Джек. У меня есть предложение. — Его голос понизился до громкого, хриплого шепота. Губы как-то обмякли, расслабились. — Уезжайте. Уезжайте из города. Скажите этому подонку Делани, что передумали. Что вам мешает гордость. Что ваша жена при смерти. Что угодно. Уезжайте сегодня вечером. А, Джек? Я компенсирую ваши потери, сколько бы они ни собирались вам заплатить. Из моего собственного кармана, — с отчаянием произнес он; Стайлз поморгал, словно пытаясь удержать слезы, глаза его налились кровью. — Устройте себе отпуск. За мой счет. Если согласитесь, я дам вам обещание до окончания работы над картиной не притрагиваться к бутылке.

Стайлз замолчал и отпустил рукав Джека. Затем громко рассмеялся и вытер рот.

— Я, конечно, пошутил. Черта с два, я не дам вам и цента. Я хотел увидеть вашу реакцию. Какое мне дело до всего этого? Фильм в любом случае получается дерьмовый. Может быть, я найму вас дублировать мой голос во всех моих будущих картинах. Возможно, я обрету новую жизнь в кинематографе. Не скучайте в Риме, братец.

Хлопнув Джека по плечу, он отошел к окну, распахнул его и замер перед ним, всматриваясь в темную улицу, вдыхая свежий воздух, широко улыбаясь.

Джек собрался уйти, хотя до свидания с Вероникой еще оставалось время, но тут заметил, что Делани жестом подзывает его к себе. Вдыхая аромат духов, он пробрался сквозь беседующих гостей.

— Что этот мерзавец Стайлз говорил тебе? — спросил Делани, когда Джек подошел к нему.

— Он пожаловался, что его сюда не пригласили.

— Это не помешало ему явиться, верно? — заметил Делани. — Что-нибудь еще он сказал?

— Обещал заплатить мне, если я уберусь из города. Чтобы остановить дублирование.

— Значит, ему все известно.

— Морис, — снисходительно улыбаясь, сказал Тачино. — Что вы хотите? Это Рим. Последние три тысячи лет здесь никому не удавалось сохранить что-либо в тайне.

— Если он что-нибудь выкинет на съемочной площадке, я дам ему по физиономии. — Делани посмотрел на стоящего у окна Стайлза.

Тачино бросил пренебрежительный взгляд на актера:

— Отныне он будет вести себя хорошо. Я задержал ему на месяц выплату гонорара. У него нет денег на выпивку.

— Теперь я бы голосовал за «сухой закон». Особенно для актеров и писателей. — Делани пожал плечами, как бы закрывая тему, и воинственно добавил: — А еще Клара. Я видел, как она что-то шептала тебе. Что у нее на уме?

— Она собирается нанять хорошую повариху, — сообщил Джек, — чтобы по вечерам тебя ждал дома превосходный обед.

— О Господи, — вырвалось у Делани, а Барзелли негромко рассмеялась. — Повариху. Тогда я заточу себя в четырех стенах и буду выходить на волю только к началу съемок.

— Джек, друг мой, — Тачино погладил Эндрюса по плечу, — я просто счастлив. Морис сказал мне, что вы дублируете роль превосходно, с большим чувством.

— Морис — обманщик, — произнес Джек.

— Мы все это знаем, — согласился Тачино. — Морис — обманщик. Иначе что бы он делал в Риме?

Он засмеялся, гордясь своим городом.

— Здравствуйте, Джек.

Незаметно появившийся откуда-то Браттон, актер, который не мог больше работать в Голливуде, присоединился к ним. Он радостно, возбужденно хлопнул Джека по плечу и остановился, протягивая руку. На его печальном, напряженном лице застыла неуверенная улыбка.

— Вы меня помните, Джек?

— Конечно, — Эндрюс пожал ему руку.

— Я услышал, что вы в Риме, — сказал Браттон.

Он торопливо произносил слова хриплым голосом; Браттон явно стремился продемонстрировать добродушие и непринужденность, но всем, в том числе и самому актеру, была очевидна тщетность его потуг. На лбу у него выступили капельки пота. Он напоминал человека, пытающегося попасть на спортивные соревнования по поддельному билету.

— Все дороги ведут в Рим, верно, Джек? — произнес Браттон.

Он громко рассмеялся и тут же, как почувствовал Джек, пожалел об этом.

— Здравствуйте, мистер Делани. — Браттон повернулся к Морису, протягивая ему руку. — Я недавно спросил себя: «Когда же мистер Делани решит, что ему нужен хороший актер, и позовет меня?» Знаете, я еще не забыл английский язык.

— Здравствуйте, Браттон, — бесстрастно сказал Делани, не желая замечать протянутой руки.

Пот блестел на лбу Браттона; актер смущенно поморгал:

— Я протянул вам руку, мистер Делани.

— Вижу, — отозвался режиссер.

Тассети придвинулся к Делани, наблюдая за ним с удовольствием и интересом. Тассети жил ради подобных сцен, он улыбнулся, готовый в любой миг защитить своих хозяев, покарать их обидчика, выполнить свои функции сторожевого пса.

Браттон опустил руку. Сделал пару резких вдохов, издавая свистящий звук.

— Джек пожал мою руку, — громко произнес Браттон. — Он не строит из себя гордеца. Хоть и занимает ответственный пост.

— Джек — дипломат. — Делани смерил Браттона ледяным взглядом. — Ему приходится пожимать руки всяким негодяям, которые протягивают их.

— Прикусите язык. Я не позволю так разговаривать со мной.

Делани повернулся спиной к актеру и, нежно коснувшись руки Барзелли, сказал ей:

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, carissima.[78] Мне нравится твоя новая прическа.

Браттон снова оказался перед Делани; Джек заметил, как сжались кулаки Тассети в предвкушении работы.

— Я скажу, что о вас думаю, — обратился актер к Делани. — Вы втайне симпатизируете коммунистам. В Голливуде осталось много таких, как вы. В последний раз, когда я был там, я заглянул в «Чейзенс». Проходя мимо одного из столиков, я повернул голову в сторону, и кто-то плеснул в меня содержимым своего бокала… Там сидели шесть магнатов кинобизнеса, спонсоров республиканской партии, и когда я спросил их, кто это сделал, они только рассмеялись…

— Успокойтесь. — Джек испытывал стыд за кинобизнес, за американцев, находящихся в Штатах и за рубежом. Он коснулся рукава Браттона. Актер дрожал. — Делани не способен делать что-либо втайне. Всем известно, что он был противником коммунизма в те годы, когда вы каждый вторник ходили на собрания. Почему бы вам не отправиться домой?

— Комиссия вручила мне свидетельство о том, что с меня сняты все обвинения, — исступленно заявил Браттон. — Заслушав мои показания, они пожали мне руку и сказали, что я — истинный патриот Америки, который осознал свою вину и нашел в себе мужество искупить ее. Я могу показать вам документ.

— Комиссия выдала бы карантинное удостоверение тифозной вши, — заметил Делани, — если бы та помогла, как вы, поймать другую тифозную вошь. Я думаю, что в душе вы по-прежнему коммунист, если вы вообще способны иметь какие-то убеждения. Вы — трус, заговоривший, чтобы спасти свою шкуру; вы предали многих несчастных из числа ваших бывших друзей, самый отважный поступок которых заключался в подписании в 1944 году приветственного послания, адресованного русской армии. Мне жаль вас, но я не пожимаю руки из жалости. Если вы на мели и нуждаетесь в подаянии, зайдите завтра в мой офис, я дам вам несколько долларов; я всегда считаю своим долгом спасти от голодной смерти любого актера, даже такого плохого, как вы, поскольку получаю доходы благодаря их труду. А теперь убирайтесь отсюда, вы и так уже всем здесь надоели.

— Мне следовало бы ударить вас, — прошептал Браттон, не поднимая висящих вдоль туловища рук.

— Попробуйте, — тихо сказал Делани и повернулся к Барзелли: — Пойдем выпьем, carissima.

Делани взял актрису под руку, и они направились к бару. Тассети улыбнулся, с удовольствием наблюдая за Браттоном. Тачино пожал плечами.

— Вот что я скажу, — заявил продюсер. — Я никогда не пойму Америку.

Готовый расплакаться Браттон вытер лоб зеленым шелковым платком, суетливо переводя взгляд с одного лица на другое.

— Его самовлюбленность беспредельна, — громко заявил актер. — Делани еще получит по заслугам.

Он вымученно улыбнулся, обнажив зубы.

— Не стоит принимать всерьез слова такого эгоиста. — Браттон махнул рукой, изо всех сил стараясь скрыть обиду. — Мы еще увидимся, Джек. Я приглашу вас пообедать. Покажу вам, как живут бедняки.

Он бросил последний умоляющий взгляд на стоящих рядом с ним мужчин. Никто не произнес ни слова. Тассети сунул руки в карманы, разочарованный тем, что ему не пришлось применить силу. Браттон повернулся и отошел, неуклюже изображая своей походкой раскованность и безразличие; он направился к двум молодым итальянским актрисам, беседовавшим друг с другом в углу комнаты. Браттон заговорил с ними, жестом собственника обняв обеих за плечи. Его громкий смех разнесся по гостиной, перекрывая шум голосов.

— В чем дело? — спросил Тассети на ломаном французском языке; Джек с трудом понял сицилийца. — Делани увел у него девушку?

— Возможно, — ответил Джек.

Пожав руки Тачино и Тассети, он зашагал к двери. «С меня довольно», — подумал Джек.

В прихожей, ожидая, когда ему подадут пальто, он заметил хорошенькую студентку колледжа. Она сидела, согнувшись, на мраморной скамейке у стены и плакала. Ее губа кровоточила, девушка прикладывала к ней розовую салфетку. Две подружки стояли перед студенткой с озабоченными лицами, пытаясь спрятать ее от глаз прибывающих и уходящих гостей. Из вежливости Джек не стал разглядывать девушку и лишь на следующий день узнал, что она оказалась в одной из спален с юным итальянским графом, который повалил американку на кровать и укусил в губу, когда она попыталась помешать ему поцеловать ее. Ей наложили два шва.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наступило время прилива, и Средиземное море медленно наступало на пляж. Джек и Вероника сидели у подножия дюны, защищавшей их от порывов ветра. Погода была не по сезону теплая. Близилась полночь, и в стоявших на побережье домиках, большая часть которых пустовала зимой, светилось лишь несколько окон. После шума и суеты вечеринки Джеку показалось заманчивым предложение Вероники пообедать во Фреджене. Они поели в небольшом загородном trattoria,[79] выпили графин сухого красного вина, а потом отправились на край сосновой рощи, тянувшейся вдоль пустынного песчаного пляжа. Джек обнял Веронику за талию; опьяненные запахами морской воды и сосен, они любовались лунной дорожкой.

Картина называется, умиротворенно подумал Джек, «Влюбленные у берега моря». Сейчас Делани, Барзелли, Стайлз и Браттон, все конфликты и проблемы казались ему бесконечно далекими.

— Я вот что подумала, — сказала Вероника, — наверно, мне следует переехать в Париж.

Она замолчала, прижавшись головой к Джеку; он знал, что сейчас Вероника ждет его слов: «Да, тебе следует переехать в Париж». Но он не произнес их.

— Я устала от Рима. Не могу же я постоянно скрываться от Роберта. В конце концов он отравит мне жизнь.

— На приеме Деспьер сказал мне, что однажды Брезач ударил тебя в ресторане. Это правда?

— Да, — смеясь, подтвердила Вероника. — Однажды.

— Что ты сделала?

— Я сказала ему, что, если это повторится, я уйду от него. Он больше так не поступал, а я все равно оставила его. — Вероника снова засмеялась. — Роберт мог бы не отказывать себе в удовольствии.

Девушка зачерпнула свободной рукой песок и стала сыпать его тонкой струйкой.

— Я говорю по-французски. Меня бы взяли в бюро путешествий. Ежегодно Италию посещают миллионы французов. — Вероника на мгновение задумалась. — Мне всегда хотелось жить в Париже. Я бы нашла маленькую квартирку, а ты бы навещал меня.

Джек смущенно пошевелился. Он увидел себя торопящимся поскорее покинуть свой офис, проклинающим за рулем автомобиля вечерние парижские пробки, взбирающимся наверх по шаткой лестнице дома, находящегося где-нибудь в районе Сен-Жермен-де-Пре; вот он занимается любовью с Вероникой, стараясь не смотреть на часы, затем покидает ее, замечая на лице девушки огорчение и укор. Потом спешит домой, чтобы поцеловать Элен, пожелать детям спокойной ночи, пока они не уснули, по дороге сочиняя, что ответит Элен, когда она, подавая предобеденную рюмку, спросит его: «Сколько часов длится твой рабочий день, дорогой?» Cing a sept[80] — так называют это французы; многим из них, как мужчинам, так и женщинам, подобные свидания не осложняют жизнь и приносят удовольствие.

— Ты не хочешь, чтобы я переехала в Париж, — произнесла Вероника.

— Конечно, хочу, — почти не кривя душой, заверил ее Джек. — С чего ты это взяла?

— Ты так странно молчишь.

«О Господи, еще одна женщина пытается угадать, что скрывается за моим молчанием», — подумал он.

— Я глупая. Не хочу принимать правила нашей игры.

— Что ты имеешь в виду?

— Все кончится в ту минуту, когда я посажу тебя на самолет в Чампино. — Она улыбнулась в темноте. — В учебниках географии это называется естественной границей: Рейн, Альпы. Чампино — наш Рейн, наши Альпы, верно?

— Послушай, Вероника, — тщательно подбирая слова, произнес Джек. — У меня в Париже жена. И я ее люблю.

«Для данной беседы эта фраза достаточно точна», — мысленно заметил он.

Вероника пренебрежительно фыркнула:

— Я устала от мужчин, которые спят со мной и говорят мне о том, как сильно они любят своих жен.

— Упрек принят. Отныне я никогда не стану говорить кому-либо о том, что люблю жену.

— Тут ты отличаешься от итальянцев, — заметила Вероника. — Они всегда говорят, что ненавидят своих жен. Часто это правда. В Италии разводы запрещены, поэтому мужчины могут позволить себе говорить любовницам, что ненавидят своих жен. Американцам приходится быть более осторожными.

Они замолчали, испытывая неловкость и некоторую враждебность друг к другу. Затем Вероника начала тихо напевать.

— Volare, oh, oh! Cantare… oh, oh, oh, oh, nel blu, dipinto di blu, felice di store lassu…[81] — Она резко, грубовато рассмеялась. — Любовная песня для туристического бизнеса.

Вероника нарочито вялым голосом пропела с иронической интонацией еще две-три строки, затем освободила свою руку из руки Джека и замолчала.

Джек почувствовал, что его начинают раздражать переменчивые и растущие претензии Вероники, ее внезапно насмешливый тон.

— Ты кое-что сказала минуту назад, хочу тебя спросить об этом.

— О чем? — небрежно промолвила Вероника.

— Ты сказала, что устала от мужчин, которые спят с тобой и говорят тебе о том, как сильно любят своих жен.

— Верно, — согласилась Вероника. — Это тебя обидело?

— Нет. Но, по словам Брезача, до встречи с ним ты была девушкой.

Вероника рассмеялась.

— Американцы готовы поверить во что угодно. Это — проявление их оптимизма. Ну и что? — с вызовом в голосе произнесла она. — Ты бы предпочел, чтобы до встречи с Робертом я была девушкой?

— Мне это совершенно безразлично. Просто стало любопытно. Ты недовольна, что я заговорил об этом?

— Вовсе нет. — Вероника взяла руку Джека и нежно поцеловала его пальцы.

— Деспьер сказал мне, что Брезач однажды пытался покончить жизнь самоубийством. — Джек почувствовал, что Вероника замерла. — Это правда?

— Можно сказать, что да.

— Из-за тебя?

— Не совсем. Он ходил к психоаналитику еще до знакомства со мной, чтобы избавиться от стремления к смерти. К какому-то австрийцу из Инсбрука. Доктору Гильдермейстеру. — Вероника произнесла фамилию врача, насмешливо имитируя немецкий акцент. — Мне пришлось тоже сходить к нему, когда я переехала к Роберту. Вот что он мне сказал: «Должен предупредить вас — у Роберта весьма неустойчивая психика». Тоже мне, открыл Америку.

— Что еще он сообщил?

— По его мнению, Роберт склонен к насилию, жертвой которого может стать он сам или я. Volare… cantare… — запела она.

Вероника повернулась, обняла Джека и притянула его к себе; потом откинулась спиной на песок, не выпуская Джека из объятий.

— Я приехала сюда с тобой, — прошептала она, — не для того, чтобы говорить о ком-то другом.

Девушка поцеловала Джека и коснулась пальцами его щеки.

— Знаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты любил меня. Сейчас. Здесь.

Джек едва не поддался соблазну. Затем он представил их лежащими без одежды на холодном песке; на пляже могли появиться люди. Нет, подумал он, это забавы для молодых. Ласково поцеловав Веронику, он сел:

— В другой раз, дорогая. Какой-нибудь теплой летней ночью.

Вероника лежала, не двигаясь, подложив руки под голову, глядя на небо. Затем внезапно поднялась:

— Какой-нибудь летней ночью. Смотри, когда-нибудь я перестану проявлять инициативу.

Ее голос звучал недовольно, сердито; она поправила юбку, стряхнула песчинки, не глядя на Джека. Он нерешительно встал, уже начиная жалеть о своей осторожности. Вероника молча повернулась и быстрыми шагами направилась к оставленному под деревом автомобилю. Джек неторопливо проследовал за ней; несмотря на раздражение, он любовался легкой, раскованной походкой девушки; Вероника шла по песку босиком, держа туфли в руке.

Они сели в машину. Джек завел мотор. Когда Вероника предложила поехать к морю, он отпустил Гвидо на весь вечер. Зажженные фары выхватили из тьмы зловещие деревья, которые окружали автомобиль. Дорога была узкой, ухабистой, Джек вел «фиат» медленно, молча; он заметил, что Вероника прижалась к правой двери, держась от него на максимальном расстоянии.

Лишь когда он вырулил на шоссе, ведущее в Рим, девушка снова заговорила:

— Скажи мне, сколько раз ты был женат?

— Почему тебя это интересует?

— Если не хочешь, можешь не отвечать.

— Три раза.

— О Господи, — сказала она.

— Вот именно. О Господи.

— Это нормально для Америки?

— Не совсем.

— Какой была твоя первая жена?

— Зачем это тебе?

— Я хочу знать, как ты будешь говорить обо мне, когда мы расстанемся. Она была хорошенькая?

— Очень.

Фары встречного автомобиля ослепляли Джека; выждав, когда машины разминутся, он продолжил:

— Но характер у нее был несносный.

— Обо мне ты тоже так скажешь? — спросила Вероника.

— Нет. Я никогда не говорил так о других моих женщинах. Только о первой жене.

— Почему ты женился на ней?

— Мне не удавалось получить ее иным способом, — пояснил Джек, глядя на дорогу и вспоминая прошлое с его странными решениями, бессмысленными жертвами, неодолимыми, гибельными желаниями.

— Тогда ты не знал, что у нее несносный характер?

Вероника подложила одну ногу под себя на сиденье; она с интересом смотрела на Джека, охотно слушая его признания; в ее глазах горела женская страсть к сплетням.

— У меня были некоторые подозрения, но я заставил себя забыть о них. К тому же я думал, что мне удастся переделать ее после свадьбы.

— А какой она была?

— Глупой, ограниченной собственницей, ревнивой, бездарной…

— Ты добился успеха?

— Нет, конечно. — Джек еле заметно усмехнулся. — Она стала только хуже.

— И она действительно отказывалась спать с тобой до свадьбы? — недоверчиво спросила Вероника.

— Да.

— Она что, была итальянкой?

Джек громко расхохотался и похлопал Веронику по колену:

— Ты забавная девушка. По-твоему, все плохое — обязательно итальянское.

— У меня есть основания так говорить, — заявила Вероника. — Так она правда была итальянка?

— Нет.

Вероника удивленно покачала головой:

— Я считала, что в Америке такого не бывает.

— В Америке бывает все, — возразил Джек. — Как и в других местах.

— Твоя жертва не была напрасной? — с любопытством спросила Вероника. — Я имею в виду женитьбу ради…

— Конечно, была, — ответил Джек.

— Что ты сделал, влюбившись в другую женщину?

— Сел в самолет — я находился тогда в Голливуде, а жена с ребенком оставалась в Нью-Йорке — и, прилетев к ней, сказал, что встретил другую женщину и собираюсь завести с ней роман.

— Погоди, — изумленно произнесла Вероника. — Ты хочешь сказать, что предупредил ее заранее?

— Да, — ответил Джек.

— Но зачем?

— У меня были своеобразные представления о чести, — сказал Джек. — В те годы.

— И она сразу дала тебе развод?

— Нет. Я же сказал тебе, что она была глупой, ограниченной собственницей. Она согласилась на развод спустя шесть месяцев, когда сама собралась вновь выйти замуж.

— У вас был ребенок. Мальчик?

Джек кивнул.

— Где он сейчас? — спросила Вероника.

— В Чикагском университете. Ему двадцать два года.

— Какой он?

Джек помедлил с ответом. Ну и вопрос, подумал он.

— Он очень умный, — уклончиво сказал Джек. — Пишет диссертацию по физике на соискание ученой степени Д. Ф.

— Д. Ф., — повторила Вероника. — Что это значит?

— Доктор философии.

— Он тебя любит?

Джек снова заколебался:

— Вряд ли. Доктора философии в наше время не любят своих отцов. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Почему? Разговор о твоем сыне причиняет тебе боль?

— Наверно, — ответил Джек.

— А что скажешь о той женщине из фильма? — спросила Вероника. — Как ее зовут?

— Карлотта Ли.

— Ты был на ней женат?

— Да.

— Она принесла тебе счастье?

Джек улыбнулся — фраза, произнесенная Вероникой, казалась дословным переводом с итальянского.

— Да, она принесла мне счастье.

— И все же ты развелся с ней, да? — Вероника удивленно покачала головой. — Должно быть, очень трудно разводиться с такой красивой женщиной.

— Не так уж и трудно. К тому же, когда мы разводились, она уже не была так красива. Это ведь случилось после войны. И она была старше меня…

— Тем не менее…

— Она постаралась облегчить мои страдания, — сказал Джек. — Для этого она спала со всеми моими друзьями, врагами, моими знакомыми, чьими-то знакомыми…

— Она, наверное, была очень несчастна, — тихо промолвила Вероника.

— Наоборот, — возразил Джек. — Это делало ее очень счастливой.

— Ты ее ненавидишь?

— Возможно. Во всяком случае, тогда, помню, я ее ненавидел.

— А твоя теперешняя жена?

— Кажется, ты не хотела, чтобы я говорил о ней.

— Я передумала. Не говори мне о том, как сильно ты ее любишь. Просто расскажи, какая она.

— Она миниатюрная, красивая, с нежным, музыкальным голосом, а еще волевая, ловкая, женственная, заботливая. Она опекает меня, управляет мной; дети слушаются ее беспрекословно. Когда я впервые встретил ее, мне показалось, что в ней соединены все типично французские добродетели и лучшие черты французского характера.

— А теперь? — спросила Вероника. — Какого ты сейчас о ней мнения?

— Оно не изменилось очень сильно.

— И тем не менее ты спишь с другими женщинами, — с вызовом произнесла Вероника.

— Нет, — возразил Джек.

— Ну, Джек. — Вероника впервые назвала его по имени. — Не забывай, с кем ты говоришь.

— Я не забываю. Ты — первая.

Вероника изумленно тряхнула головой:

— Давно ты женат?

— Восемь лет.

— И все это время ничего не было?

— Ничего, — ответил Джек. — До тебя.

— А потом, всего через полтора часа после того, как мы познакомились?..

— Да.

Из темноты вынырнул старик, ехавший на велосипеде по краю дороги; Джек аккуратно объехал его, сбросив скорость. Он не попытался объяснить ни Веронике, ни даже себе, что случилось с ним на девятом году брака дождливым днем после ленча с Деспьером и мисс Хенкен. Все происшедшее казалось естественным, правильным, необходимым; события развивались помимо его воли, он не предвидел их.

— Всего через полтора часа после того, как мы познакомились, — повторил Джек.

Он не мог сейчас обсуждать отношения с женой — свою неспособность отдавать себя полностью, тягостное чувство вины, обусловленное тем, что он недостаточно сильно любил ее, скуку, нередко посещавшую его, ощущение несвободы, опутанности сетями домашнего уюта, которые она ловко набрасывала на него. Джек не собирался рассказывать девушке об облегчении, которое испытал, расставшись с Элен в аэропорту, о том, что в последние две недели перед отъездом в нем ни разу не вспыхнул огонек желания, о других подобных серых периодах в их жизни. Он смутно сознавал, что эти факты сами по себе свидетельствовали не в его пользу; заговори Джек о них сейчас, он упал бы не только в глазах Вероники, но и в своих собственных.

— Ты расскажешь обо мне своей жене, когда вернешься в Париж?

— Вряд ли, — ответил Джек.

— Теперь ты уже не столь благороден, как в молодости?

В голосе Вероники звучала ирония.

— Да, — согласился Джек. — Это не единственное изменение, которое произошло со мной с тех пор.

— Твоя жена ушла бы от тебя, если бы узнала?

— Не думаю. — Джек усмехнулся. — Не забывай, она француженка.

Вероника помолчала несколько секунд.

— Наверно, было бы замечательно, — с нежностью в голосе сказала она, — встретиться с тобой молодым.

— Не уверен, — произнес Джек. — Я страдал высокомерием, самоуверенностью и так старался быть честным с самим собой, что с легкостью причинял людям боль…

— Ты хочешь сказать, что был похож на Роберта? — Вероника сухо рассмеялась.

— Возможно. Чем-то. Правда, я никогда не угрожал никого убить. И никогда не пытался покончить с собой.

Вероника придвинулась к Джеку, внимательно разглядывая его лицо, ненадолго освещенное фарами встречного автомобиля.

— Я хотела бы понять, что с тобой произошло.

— Я сам часто спрашиваю себя об этом.

— Ты разочаровался в себе? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответил он, помедлив. — Не думаю.

— Если бы ты смог снова стать молодым, ты прожил бы жизнь иначе?

Он засмеялся:

— Что за вопрос. Да, конечно. Как и любой другой человек, верно?

— Ты думаешь, она сложилась бы удачнее?

— Нет. Наверно, нет.

— Но ты круто изменил свою жизнь, — заметила она. — Начал как актер, а теперь ты — нечто совсем иное… чиновник, политик…

— Сегодня один пьяный актер, — Джек вспомнил Стайлза, — назвал меня клерком.

— Кем бы ты ни был сейчас, — настаивала Вероника, — ты отказался от своей первой профессии, которая приносила тебе успех, известность…

— Это не совсем верно, что я отказался. Скорее она отказалась от меня. После ранения, которое я получил на войне, у меня испортилось лицо. Оно стало асимметричным. Во всяком случае, таким оно выглядело на экране. И я долгое время не снимался. Зрители почти забыли меня.

— И все же, — заметила она, — со временем для тебя нашлись бы роли… Я в этом уверена.

— Наверно, — согласился Джек и добавил более твердо: — Да. Я мог остаться актером при желании. Но оно пропало. Божественный голливудский огонь погас, — с иронией произнес он. — После войны, двух лет, проведенных в госпиталях, после Карлотты…

Он пожал плечами.

— Война пробудила во мне новые интересы. Прежде я никогда не был в Европе; после победы меня потянуло туда… И вообще, тут нет ничего необычного. В молодости мы все отчасти актеры. Позже многие актеры понимают, что игра для них — всего лишь дар молодости, вроде способности быстро бегать или бодрствовать семь ночей подряд, и расстаются с профессией.

— Без сожаления? — спросила Вероника.

— За всю жизнь я не совершил почти ни одного поступка, — задумчиво произнес Джек, — о котором ни разу бы не пожалел. Ты устроена иначе?

— Да, наверно.

— Ты не жалеешь, например, о разрыве с Робертом? Или знакомстве с ним? Не будешь позже жалеть о встрече со мной?

— Нет. Не в том смысле, в каком это понимаешь ты. — Вероника провела острием ногтя по его руке. — Ты жалеешь о том, что встретил свою первую жену?

— Конечно. По сотне причин.

— А о Карлотте?

— Несомненно.

— Тоже по сотне причин?

— По тысяче.

— А о встречах с другими женщинами? Сколько их у тебя было?

Джек засмеялся:

— Бесчисленное множество.

— Ты был испорченным мальчишкой в свое время, да?

Девушка вытянула губы, напомнив ему о том неприятном впечатлении, которое произвела на него при знакомстве.

— Когда-то я был очень испорченным мальчишкой, — подтвердил он, — но об этом я тебе не расскажу.

— Ты не сердишься на меня?

— Нет, конечно.

— Знаешь, почему я задала тебе все эти вопросы? — еле слышно спросила Вероника.

— Почему?

— Чем больше я узнаю о тебе, — серьезно сказала она, — тем дольше ты сохранишься в моей памяти. Станешь для меня более реальным, и все это превратится в сон гораздо позже… Это плохая причина?

— Нет, моя дорогая, — ласково сказал Джек. — Очень хорошая.

— Я не стану сердиться, если ты тоже будешь задавать мне вопросы. Даже обрадуюсь. Я бы хотела остаться в твоей памяти надолго. Спрашивай о чем угодно.

Вероника замерла в ожидании; он понял, что по содержанию вопросов она будет оценивать его отношение к себе. Джека охватило чувство вины, поскольку до настоящего времени он не воспринимал ее как личность и не испытывал потребности узнать о ней нечто сверх того, что она сама рассказывала о себе без каких-либо просьб с его стороны. Знание порождает эмоциональную вовлеченность, привязанность. Вероника, очевидно, догадывалась об этом, движимая вечной женской тягой к осложнению отношений, она хотела, чтобы он узнал ее получше.

— Вчера за ленчем, — сказал Джек, — у меня появилось желание задать тебе один вопрос.

— Какой?

— Ты сказала, что, когда тебе было два года, ты находилась в Сан-Себастьяне, в Испании…

— А, да.

Ее голос прозвучал тускло, разочарованно. Она явно ждала иного вопроса.

— Я догадываюсь, что это было во время гражданской войны.

— Да, — нетерпеливо, без интереса произнесла она.

— Как ты оказалась там во время гражданской войны?

— Мой отец был кадровым военным, — небрежно пояснила она.

— Он служил в испанской армии? — недоумевающе спросил Джек.

Вероника засмеялась:

— Ты что, не читал в 1937 году американских газет? В итальянской армии. Она помогала Франко. Ты не забыл об этом?

— Конечно, нет, — ответил Джек. — Просто мне не приходило в голову, что можно воевать, не расставаясь с семьей.

— Мой папа был очень домашним человеком. Он обожал свою семью. Он был полковником, и нас доставили к нему в Испанию.

— Как это все происходило? Ты что-нибудь помнишь?

— Все знакомые американцы, когда я говорю им, что мой отец сражался на стороне Франко, проявляют большой интерес. Я думала, люди забыли те времена. С тех пор столько людей убито…

— Это была очень интересная война для американцев, — сухо сказал Джек. — Если хочешь знать правду, она до сих пор мучает нас.

— Странно, — удивилась Вероника. — А нас — нет.

— Возможно, тот, кто сам участвует в войне, быстрее ее забывает. И все же, какой она была?

Вероника пожала плечами:

— Я мало что помню. Помню пляж. Прекрасный детский пляж. В центре залива — остров. Меня привозили туда на лодке. И дыни. Дыни были восхитительные. Сейчас, когда я ем в ресторане дыню, я вдруг снова становлюсь маленькой девочкой, живущей в Испании.

Война ассоциируется у нее с дынями, подумал Джек. У него же с теми годами были связаны горестные воспоминания об одноклассниках, погибших в Испании. Убитых, возможно, отцом Вероники, этим домашним человеком.

— Где сейчас твой отец? — спросил он.

— Он погиб, — упавшим голосом произнесла Вероника.

«Наша маленькая победа», — подумал Джек. Почему-то образ полковника, с комфортом ведущего войну на прибрежной вилле в Сан-Себастьяне (Он качал тебя на колене в промежутках между перестрелками?), уничтожил жалость, которую Джек испытывал ко всем погибшим, на чьей бы стороне они ни воевали.

— Его убили в Испании?

— Нет, — ответила Вероника. — Там отца ранили, но не слишком тяжело. Второе ранение он получил в Эфиопии. Он всегда был на переднем крае. Многие люди рассказывали мне о его мужестве. Отец был одним из первых итальянцев, убитых во время Второй мировой войны. Мы находились вместе в Триполи. Его генерал только что вернулся от Муссолини, дуче поклялся ему в том, что Италия не вступит в войну. Это происходило тем летом, когда пала Франция. Моя мама устроила прием в саду по поводу того, что мы не будем участвовать в войне. Надев розовое платье и белые перчатки, я обносила гостей пирожными и напитками. Затем, конечно, начались боевые действия, и через неделю отца не стало. Он летел осматривать позиции англичан на самолете, который не имел вооружения и был сбит.

Три войны, цинично подумал Джек, и тройное невезение. Отец Вероники явно занимался не своим делом. Чрезмерное увлечение приемами в саду.

— Мой отец ненавидел Муссолини, — продолжала Вероника. — Конечно, он никогда не говорил об этом ни мне, ни моей сестре. Мы были слишком малы. Но он вел дневник. Позже я прочитала его.

Ведение дневников — болезнь полковников, подумал Джек.

— В ту пору генерал отправился к Муссолини, чтобы сообщить ему о том, что в Северной Африке итальянцы не располагают достаточным для отражения англичан количеством техники и живой силы. Они с отцом вместе составляли рапорт. Все это описано в дневнике отца. Характерная для итальянской армии история, — с горечью заметила она. — Нехватку техники восполнили людьми, и они погибли. В вашей армии такого не бывает.

— Ну, — возразил Джек, — наша армия тоже понесла кое-какие потери.

— Ты меня понял. Мы увлекались демагогией и пропагандой, эффектной формой, парадами, речами; Муссолини вдохновенно лгал и лицемерил. А позже выяснилось, что снаряды не подходят к орудиям, танки стоят без бензина; офицеры вместо того, чтобы учиться чтению карт, устраивали танцы. В Африке англичане убили и моего брата. Ему было восемнадцать. Он тоже был на приеме, который мать устроила в саду после того, как Муссолини пообещал командиру моего отца, что Италия не вступит в войну.

Вероника вытащила сигарету из сумочки, чиркнула спичкой о коробок и закурила. Джек бросил взгляд на руки девушки и заметил, что они дрожат, хотя голос ее звучал тихо, ровно, спокойно.

— Говорю тебе, — прошептала она, — когда-нибудь я уеду из Италии. Куда угодно.

Когда они подъехали к отелю, где жила Вероника, было уже поздно; здание возвышалось на безлюдной маленькой площади. Сквозь приоткрытую входную дверь виднелась часть узкого, ярко освещенного вестибюля. Едва погасив фары автомобиля, Джек заметил ночного портье, сидящего в деревянном кресле спиной к входу; служащий рассматривал свое отражение в зеркале, висящем на дальней стене вестибюля. Молодому красивому портье, наверное, требовалось полчаса, чтобы привести свои блестящие черные волосы в тот идеальный порядок, в каком они сейчас находились. Задумчиво любуясь густотой своей шевелюры, чистым смуглым лбом, умными темными глазами, полными чувственными губами, мощным подбородком, прекрасно вылепленной римской шеей, портье не скучал в часы ночной смены; созерцание своего яркого, всегда одинакового отражения приносило ему удовольствие и развлекало. Сейчас немецких священников не было видно.

— Посмотри на него, — гневно произнесла Вероника. — Где еще в мире ты увидишь такое? И он не испытает ни малейшего смущения, когда я войду и застану его за этим занятием. Он вручит мне ключ с таким видом, будто это две дюжины роз; не успею я пройти половину лестничного марша, как он уже снова будет сидеть в своем кресле.

Джек усмехнулся:

— Действительно, это одна из самых забавных картин, какие мне довелось увидеть в Риме.

— Меня она не забавляет, — заявила Вероника.

Она потянулась к ручке дверцы и начала открывать ее, собираясь выйти из машины. Джек задержал девушку. Он обнял Веронику и поцеловал ее. Несколько мгновений она оставалась напряженной, скованной, неуступчивой, потом прильнула к нему, взяла его лицо в свои ладони, жадно поцеловала.

— Что я сейчас хочу, — сказал он, — так это зайти к тебе.

Вероника покачала головой:

— Он тебя не пропустит.

— Я суну ему в лапу.

— Он боится потерять место. Священники снуют по коридору, как мыши.

— Ну, — произнес Джек, — тогда поедем ко мне.

— Готова поспорить, Роберт караулит нас там.

— У меня появилась блестящая идея. Я попрошу предоставить мне здесь комнату на ночь. Прямо сейчас.

Вероника на мгновение задумалась. Потом улыбнулась:

— Вот он, американский натиск. Неудивительно, что вы выиграли войну. Идем.

Выйдя из машины, они направились в гостиничный вестибюль. Медленно, неохотно оторвавшись от зеркала, портье поднялся на ноги, поклонился им и произнес:

— Buona sera, signorina.[82] — Легкой, величественной походкой он прошел за стойку, чтобы снять ключ с крючка.

— Скажи ему, что мне нужна хорошая просторная комната с ванной, — произнес Джек.

Вероника перевела его просьбу на итальянский. Лицо портье приобрело грустное, беспомощное выражение. Он склонился над планом отеля, приколотом кнопками к столу, и принялся изучать его с таким видом, словно это была карта, указывающая место, где зарыт клад. Портье отрицательно покачал головой. Сокровища оказались уже выкопанными. Голосом, исполненным сочувствия, он обратился к Веронике по-итальянски.

— Не получится, — сказала она. — Свободных комнат нет. Он с радостью забронирует номер на завтра…

— Очень мило с его стороны, — огорченно произнес Джек. — Завтра ты переезжаешь к подруге, верно?

— Да.

Вероника улыбнулась; разочарование Джека радовало девушку, тешило ее тщеславие.

— Не переживайте, — сказал Джек портье.

— Scusi, signore.[83]

Неискренняя печаль появилась на красивом лице портье, который чувствовал себя помехой для ночи интернациональной любви.

— Desolato.[84]

— Я тоже desolato, — сказал Джек. — Вы даже не представляете, в какой степени я desolato.

Он повернулся к Веронике.

— Когда мы увидимся?

— Я позвоню тебе завтра утром, когда перееду на квартиру.

— Я уйду из гостиницы рано. Давай пообедаем вместе.

Вероника кивнула.

— В том же ресторане. «У Эрнесто». Я его полюбил. В четверть второго.

— Хорошо, — Вероника пожала его руку; портье с интересом следил за ними. — Мне очень жаль, что так вышло. Я тебя предупреждала, верно?

— Да, ты меня предупреждала.

Вероника усмехнулась:

— Сам виноват. Упустил шанс на пляже.

— Спокойной ночи, — сказал Джек.

Не обращая внимания на портье, он поцеловал ее в щеку. Мужчины проводили взглядами поднимающуюся по лестнице девушку; она покачивала бедрами чуть сильнее, чем обычно. Ее каблучки дразняще застучали по мраморным ступеням, Джек посмотрел на портье; служащий отеля следил за ногами Вероники, и его лицо светилось нескрываемым юношеским вожделением.

— Спокойной ночи, дружище, — сказал Джек.

— Buona notta, signore,[85] — вздохнув, отозвался портье.

К тому времени, когда Джек сел в машину и включил фары, портье уже занял деревянное кресло, стоящее в вестибюле перед зеркалом, и снова с благодарностью и восхищением уставился на свое отражение.

Священники опять победили, подумал Джек, заведя мотор и быстро набрав скорость. Чего еще ждать от Рима?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я нахожусь в ярко освещенной, прокуренной комнате. Потом появится другая комната, освещенная не столь ярко, с менее густым дымом, но это случится позже и покажется более страшным. А пока пятеро человек в измятой форме сидят вокруг стола; они курят и играют в карты. В помещении жарко, на закрытых окнах висят плотные шторы затемнения, мы играем в покер. У меня на руках отличные карты, но я все равно проигрываю. Ставки принимаются только наличными. Справа от меня сидит игрок с тремя десятками; он забирает купюры, широко улыбаясь белозубым ртом. Я смотрю на остальных четырех мужчин и внезапно понимаю, что все они — мертвецы. Победитель погибнет на пляже через пару недель; остальные умрут позже от рака, алкоголизма, старости; кто-то покончит с собой. Шелестят фунты, однорукий лифтер приносит очередную бутылку шотландского виски, раздобытую на черном рынке, деньги переходят из одних рук в другие.

Я знаю, что проиграю сегодня сто двадцать фунтов и что весь Лондон утонет в дыму пожаров, которые начнутся после бомбежки. Становится темно; я приближаюсь по сосновой аллее к деревянной хижине. Пахнет сырой глиной, виски, больницей. Сквозь щели в стенах домика наружу пробивается свет. Я спускаюсь по ступеням. Смотрю. Двое рослых лысых мужчин в запачканных белых фартуках что-то делают у стола, оживленью разговаривая. Я вижу — они склонились над телом, лежащим на столе; оно очень бледное; они разрезают его на куски. Люди в фартуках, залитые ярким светом, не обращают на меня внимания. Я хочу убежать, но не могу, потому что я и есть тот человек, который лежит на столе; это меня расчленяют ножом на части. Я пытаюсь закричать, но из моего горла не вырывается ни звука. Я парализован ужасом, потом испытываю внезапное облегчение. Все кончено, с радостью думаю я. Дело сделано. Я умер. Мне уже ничто не грозит. Бояться больше нечего. Звенят похоронные колокольчики. На моем лице выступает холодящая влага…

Перезвон колокольчиков сменяется одним пронзительным звонком, дощатая хижина превратилась в гостиничный номер, роса на лице стала кровью. Джек проснулся. Возле кровати звонил телефон. Он попытался нащупать в темноте выключатель лампы. Нашел его, нажал кнопку; зажегся свет. Джек автоматически посмотрел на часы, стоявшие на туалетном столике. Они показывали половину четвертого. Он поднес руку к лицу. Из носа текла кровь. Джек зажал его платком. Охваченный страхом, предчувствием недобрых вестей, которые способен принести ночной звонок, он снял трубку.

Его вызывал Париж. Через несколько мгновений Джек услышал ясный, бодрый, спокойный голос жены. По тону первых слов, произнесенных Элен, он понял, что плохих новостей можно не опасаться. Джек тотчас испытал раздражение из-за того, что жена разбудила его.

— Я пробовала дозвониться до тебя раньше, но телефонистка сказала, что тебя нет в номере. Тебе передали, что я звонила?

— Это же Италия, — заметил Джек. — Здесь ничего не передают.

Она усмехнулась в тысяче миль от Рима. Женщины могут позволить себе не спать хоть до утра, возмущенно подумал Джек, у них в запасе весь следующий день.

— Что-нибудь случилось? — спросил он и отнял платок от носа. Кровотечение заметно ослабло.

— Нет, — ответила она. — Просто я соскучилась и захотела услышать твой голос. Ты только что вошел?

Ведет разведку, с досадой подумал Джек.

— Нет. Я давно сплю.

— Я звонила в час, и мне сказали…

— Я вернулся в пять минут второго. Тебе требуются письменные подтверждения свидетелей?

— Ну, Джек… — Ее голос прозвучал обиженно. — Ты ведь не сердишься на меня за то, что мне захотелось поговорить с тобой?

— Нет, конечно.

Он мысленно поблагодарил судьбу за то, что отель Вероники оказался до отказа заполнен священниками. Если бы Элен не застала его в номере до утра, ему не удалось бы избежать неприятных объяснений.

— Хорошо проводишь время, cheri? — спросила Элен.

— Великолепно.

— Ты один?

Ее тон заметно похолодел.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Сознание собственной сиюминутной безгрешности придавало его голосу воинственные ноты.

— Ты как-то странно это говоришь. Неестественно.

— Ты угадала, — безразличным тоном произнес Джек. — Я не один. У меня тут пять кубинских музыкантов, мы курим марихуану.

— Я всего лишь задала вопрос, — не теряя достоинства, сказала Элен. — Возмущаться не из-за чего.

— Извини. Я еще не совсем проснулся.

— Ладно, можешь спать дальше. Больше я тебе звонить не стану. Если захочешь, позвонишь мне сам.

— Не говори глупости, дорогая. — Джек старался, чтобы в его голосе звучала нежность, которой он не испытывал. — Звони мне в любое время.

— Как идет работа?

— Нормально. Я ужасен, но на гонораре это не отразится.

— Я уверена, что ты вовсе не ужасен, — возразила Элен.

— Мне тут на месте виднее.

— Тебе плохо, cheri?

«Что сказать ей? — подумал Джек. — Да, мне плохо. Мне снилась смерть, мой нос кровоточит, я не получил сегодня комнату в гостинице, где живет моя любовница». Как бы она отреагировала на это?

— Вовсе нет, — ответил он. — С чего ты взяла?

— Просто показалось. По тону твоего голоса. Интуиция…

— Нет. Мне хорошо. Правда.

— Как дела у твоего друга? — спросила Элен. — Мистера Делани? Ты разрешил все его проблемы?

— Не совсем. Он еще не поделился со мной всеми своими проблемами.

— Чего он ждет? — с нетерпением в голосе спросила Элен.

— Не знаю. Психологически удобного момента. Подходящей фазы луны. Падения курса акций. Усиления боли. Не беспокойся — когда придет время, он скажет, что его мучит.

— Поторопи его, — попросила Элен. — Я хочу, чтобы ты побыстрее вернулся домой.

Она замолчала, и Джеку показалось, что жена ждет от него каких-то слов. Затем она продолжила:

— Кое-кто еще тоже ждет твоего возвращения. Это Джо Моррисон. Анна говорит, что с каждым днем он все чаще жалуется на твое отсутствие. Когда я спросила ее, существует ли опасность того, что осенью тебя переведут на новое место, она напустила на себя таинственный вид.

— Почему бы вам, мадам, не заняться вашими делами? — суровым тоном произнес Джек. — Это касается только меня и Джо Моррисона.

— Если тебя пошлют куда-нибудь в джунгли, — Элен повысила голос, — это коснется и меня, верно? Или ты собираешься оставить нас на три-четыре года одних в Париже?

— Извини, — устало произнес Джек.

Упоминание о Джо Моррисоне вернуло ощущение скуки и раздражения, которые в течение последних месяцев вызывала у Джека его работа; он рассердился на Элен, напомнившую ему о ней. Сейчас он обрадовался бы, узнав, что никогда больше не увидит Джо Моррисона; сознание своей зависимости от настроения начальника обострило ощущение несвободы, вызвало внутренний протест.

— Я стал излишне раздражительным. Сделай одолжение — когда позвонишь в следующий раз, не говори о Джо Моррисоне.

— А о чем мне говорить? — враждебно спросила она.

— О нашей счастливой семейной жизни, — сказал он упавшим голосом. — О детях. Кстати, как они?

— У них все в порядке. Только Чарли сегодня перепугался.

— Что случилось? — насторожился Джек.

— Днем он решил, что забеременел.

— Что?

— Решил, что он — беременный. Перед ленчем, когда я — сегодня у прислуги выходной — хозяйничала на кухне, он подошел ко мне и спросил, как рождаются дети. Я была занята и обещала ему все рассказать в другой раз. Но Чарли не отставал; в конце концов мне это надоело — всему свое место и время, — и я сказала: «Они вылезают из ушей…»

— Мудрый ответ, — произнес Джек.

— Он отправился в школу, а вернувшись домой, сказал, что плохо себя чувствует, и лег в постель. Через час я зашла к нему и обнаружила, что он держится за ухо. Оказалось, что последние два дня у него болело ухо — во время купания туда попала вода. Чарли заявил мне: «Я знаю, почему у меня болит ухо. У меня будет ребенок!»

Джек не удержался от смеха. Спустя мгновение Элен тоже рассмеялась.

— Надеюсь, ты его успокоила.

— Я пыталась. Рассказала ему всю правду. Но он, кажется, не поверил. Засыпая сегодня, он держался рукой за ухо.

Джек снова засмеялся:

— Скажи ему — я приеду и все растолкую.

— Я бы хотела, чтобы ты сейчас оказался здесь, — нежно сказала Элен.

— Я тоже. Скоро вернусь, дорогая…

— Береги себя, — прошептала она. — Спи подольше. Не скучай… Sois sage.[86]

— Поцелуй за меня детей. — Джек медленно опустил трубку.

Звонок, напомнивший ему о ее правах на него, об ответственности и проблемах, расстроил Джека. Элен, в отличие от большинства женщин, не получала удовольствия от конфликтов и воздерживалась от споров по принципиальным вопросам. Проницательная, с развитой интуицией, она не стремилась обострять противоречия, проявляла выдержку и терпение в расчете на то, что время сыграет свою целительную роль. Но сейчас недовольство и упрек, прозвучавшие в ее словах, напомнили ему о сцене, спровоцированной Элен год назад и оставившей след в их душах.

Они обедали с Анной и Джо Моррисон в бистро за театром Сары Бернар. Джо несколько перебрал. Моррисон редко пил, но когда с ним это случалось, он становился громогласным и категоричным в суждениях. Он был высок, худ; издали казалось, что ему лет тридцать пять — сорок, но, подойдя поближе, можно было заметить густую сеточку морщин, которая появляется у человека после пятидесяти.

— Джек, — сказал Джо, склонившись над столом и поигрывая бокалом, — ты для меня — загадка. Анна, подтверди — правда, я всегда говорю тебе, что Джек — это загадка?

— Только когда выпьешь лишнего, — невозмутимо заметила Анна.

— Загадка состоит в следующем — почему такой способный человек, как ты, не стремится сделать карьеру. — Моррисон пристально, почти враждебно уставился на Джека. — Посмотри вокруг — все куда-то несутся, карабкаются наверх; люди вдвое глупее тебя строят планы на десять лет вперед… а ты… — Моррисон покачал головой. — Ты напоминаешь мне бегуна, имеющего огромный резерв скорости, но не считающего нужным его использовать. В чем причина?

— Я делаю все, что нахожу нужным, — миролюбиво ответил Джек.

— Не всегда, — возразил Моррисон. — Или чисто механически.

— По-твоему, я не справляюсь со своими обязанностями?

— Конечно, справляешься. Не хуже других. Возможно, даже лучше всех. Но не так хорошо, как мог бы. Вот что я тебе скажу — ты… — Моррисон поискал слово, — ты как бы отсутствуешь. Находишься где-то далеко. Демонстрируешь великолепную технику владения мячом, не слишком волнуясь о том, удастся ли забить гол.

В молодости Моррисон играл в футбол; выпив, он пользовался спортивной терминологией.

— Порою трудно понять, играешь ли ты на поле или сидишь на трибуне, даже не болея за свою команду. В чем дело, Джек, что с тобой?

— Просто я сдержанный человек. — Джек надеялся, что сухой тон его ответа отобьет у Моррисона охоту обсуждать эту тему.

Он заметил, что Элен еле заметно кивала головой, когда Моррисон говорил, и это тоже не понравилось Джеку.

— Молодежь теперь вся такая. Мы не афишируем наши чувства.

— О Господи, — сердито произнес Моррисон и повернулся к Элен: — А что скажешь ты, его жена? Что ты об этом думаешь?

Элен задумчиво посмотрела на Джека. Потом засмеялась:

— Я думаю, Анна права, Джо. Ты слишком много выпил.

— О'кей, о'кей, — покорно произнес Моррисон, откидываясь на спинку стула. — Ты не хочешь говорить об этом. О'кей. Но в один прекрасный день вы вспомните мои слова. Оба.

Вскоре Джек и Элен ушли из ресторана и отправились домой. В автомобиле они напряженно молчали.

Джек лежал в постели, глядя на потолок и размышляя, стоит ему принять снотворное или нет, когда в спальне появилась пришедшая из ванной Элен. Одетая в пижаму, она расчесывала волосы. Джек не посмотрел на жену, даже когда она подошла к кровати и присела на нее, продолжая расчесывать свои короткие темные волосы.

С улицы доносилось непрерывное шуршание автомобильных шин; машины быстро мчались вдоль набережной, шум, издаваемый ими, приглушался закрытыми окнами и шторами.

— Джек, знаешь, а ведь Джо Моррисон прав.

— Насчет чего? — Джек постарался, чтобы его голос прозвучал сонливо, равнодушно.

— Насчет тебя.

В спальне был слышен шорох гребня.

— И не только в отношении работы.

— Ты считаешь? Тогда почему ты не сказала ему о том, что согласна с ним, когда он спросил тебя?

— Ты знаешь, что я никогда бы этого не сделала.

— Знаю.

— Джек. — Элен повернула его голову так, чтобы он смотрел на нее. — Почему ты женился на мне?

— Чтобы освежить в памяти мой французский.

— Джек. — Она коснулась пальцами его лица, на котором оставили свой след бессонница, годы, тревоги. — Не шути. Почему ты женился на мне?

— Посмотри на себя в зеркало. Там найдешь ответ.

Вздохнув, она отняла руку от щеки Джека, прошла к туалетному столику и принялась очищать кожу лица кольдкремом, сидя спиной к мужу. Он задумчиво посмотрел на Элен, обеспокоенный ее вопросом. За семь лет брака Джеку ни разу не доводилось слышать от жены подобных слов. Почему он женился на ней? От одиночества, скуки, нагоняемой на него однообразными, легко предсказуемыми гамбитами, которые неизбежно приходится разыгрывать неженатому мужчине, любящему женщин и общающемуся с ними? Она вызывала у него желание. Это Джек знал точно. Восхищала его. Ее жизненные цели были исключительно реалистичными, здравыми, разумными. Элен была цельной натурой. Хотела любить и быть любимой, хранить верность мужу и требовать того же от него; не испытывала сомнений в истинности счастья, связанного с браком, заботами о муже, детях. К тому же обладала веселым, живым нравом, была приятной в общении, нежной любовницей, с легкостью и невозмутимостью улаживала все бытовые проблемы.

Но если бы в то время, когда он женился на ней, кто-либо спросил его, любит ли он Элен, Джек не смог бы ответить утвердительно, не покривив душой. Возможно, он не смог бы сделать этого и сейчас. Во всяком случае, если бы стал сравнивать свои теперешние чувства с теми, которые он испытывал к Карлотте в первые годы их брака.

Не отходя от туалетного столика и не поворачиваясь к мужу, Элен произнесла:

— Джо сказал, что ты как бы отсутствуешь. И он прав, Джек.

— Я заметил, как ты кивала.

— Извини, но это верно. И когда Джо сказал, что ты находишься где-то далеко, он не ошибся. Иногда мне хочется, чтобы ты не был таким безукоризненно внимательным. Ты словно чувствуешь за собой какую-то вину. Иногда мне кажется, что я шепчу тебе что-то через огромное разделяющее нас поле или толстую стену и ты не слышишь меня.

Джек сомкнул веки, не желая видеть стройную гладкую спину, поднятые прелестные руки, маленькую хорошенькую головку…

— В чем дело, Джек? — тихо спросила она, повторяя слова Джо Моррисона. — Может, причина во мне? Я могу тебе помочь?

Он не открыл глаз. Ее вины тут не было, она ничем не могла ему помочь, поэтому Джек безжалостно произнес:

— Дай мне снотворное, пожалуйста.

— Пошел ты к черту, — вырвалось у нее.

Джек вздохнул, лежа на римской кровати и думая о близких ему людях, надежды которых он не оправдал. В темноте он чувствовал себя лучше. Потянувшись рукой к выключателю лампы, он услышал шаги в коридоре — кто-то приближался к его двери. Джеку показалось, что человек остановился возле нее. Брезач, подумал он и замер в напряжении. Но потом человек зашагал по коридору дальше, и все стихло.

Джек выждал несколько секунд, не выключая лампы. Он заметил лежащий на столе пухлый конверт, оставленный ему Деспьером, и решил утром прежде всего спрятать его в надежное место. Сейчас от сна его уже не осталось и следа; Джеку захотелось почитать, но в номере не было иной книги, кроме томика Катулла; сейчас Катулл не соответствовал его настроению.

Решительным движением он погасил свет. Ему надо было встать без четверти семь с достаточно свежей головой, чтобы хотя бы попытаться выполнять указания Делани при дублировании. Чем бы он ни занимался эти две недели, во что бы ни оказался втянут, будь то любовь, взаимные упреки или убийство, он должен честно отработать пять тысяч долларов. «У меня буржуазное чувство коммерческой честности, — подумал Джек, подтрунивая над собой. — Честность превыше всего».

Он заставил себя закрыть глаза ради Делани. Но никогда Джек не был так далек от сна. Он вспомнил голос Элен, звучавший в трубке, — едва уловимый, ненавязчивый, восхитительный французский акцент придавал английским словам очаровательное своеобразие. Ее голос был совсем не похож на тот, которым произнесли: «Я устала от мужчин, которые спят со мной и говорят мне о том, как сильно они любят своих жен». Лежа в темноте без сна, Джек думал об Элен; она, верно, тоже не спала сейчас в тысяче миль от него, тоже беспокоилась, думала о нем; не без помощи телепатии, присущей всем любящим людям, она, несомненно, догадалась о том, что с ним что-то происходит. Он увидел миниатюрную, прелестную, теплую Элен, она лежала в своей мальчишеской пижаме на кровати, накрутив волосы на бигуди (она всегда занималась своей внешностью в его отсутствие). Связанная с мужем тысячью незримых нитей и уз, она размышляла о нем, одновременно прислушиваясь, не донесется ли шорох из детской. Надежная, умелая, бдительная, Элен находилась в центре семейной паутины, тревожась, защищая, любя, радуясь, молясь о том, чтобы муж вернулся здоровым, невредимым и любящим… Если бы Джек лежал в кровати рядом с ней, он не играл бы в этот страшный покер, не видел бы лысых мужчин в фартуках, занятых зловещим делом.

Джек поднес к носу платок. Кровотечение, похоже, остановилось. Вспомнив свой сон, он подумал: «Как мудро со стороны жен молиться в тягостные часы, что начинаются после полуночи».

Не желая разгадывать значение сна, в котором его бывшие друзья играли в карты, а на столе лежало его собственное тело, Джек заставил себя подумать о сыне, спавшем в эту ночь, подложив руку под тревожащее его ухо. Он улыбнулся; детская ручка отвела смерть в сторону. Джек вспомнил, как однажды зимним вечером, вернувшись с работы, застал сына вытирающимся после ванны. Он поцеловал влажную головку, задумчиво наблюдая за сыном, небрежно прикладывающим полотенце к своему маленькому, но крепкому тельцу. Внезапно мальчик повернулся к отцу; на лице ребенка появилась улыбка заговорщика.

— Папа, — сказал он, коснувшись пальцем кончика своего пениса, и горделиво, отчетливо добавил: — Это я.

В пятилетнем возрасте мы впитываем мудрость из воздуха, мыслители всех веков шепчут нам на ухо откровения.

Лежа без сна в темной комнате, заполненной призраками бывших товарищей по оружию, Джек коснулся себя.

— Это я, — с улыбкой прошептал он, повторяя вслед за сыном магическое мужское заклинание; Джек прогонял силы тьмы с помощью тайной церемонии, изобретенной его сыном, наивным и мудрым одновременно; он пытался избавиться от тягостных, мучительных видений, хлынувших из прошлого.

Но таинство не сработало. Он закрыл глаза, но сон не приходил; Джек уже был во власти воспоминаний, навеянных сном и беседой с Вероникой…

Наша армия тоже понесла кое-какие потери…

Ферма горела. Она была построена из камня, но в ней находилось на удивление много вещей, вспыхнувших после того, как в дом угодил снаряд. Джек спал на полу кухни; взрывной волной его выбросило из комнаты; нога у него была сломана. На голове тлело одеяло. Люди, находившиеся с ним на ферме, куда-то исчезли. Им повезло больше, чем ему. Они растворились в темноте. В сумятице они забыли о нем, а потом приблизиться к зданию было уже невозможно.

Пять часов ушло на то, чтобы доползти до окна. Он многократно терял сознание, ощущал запах собственных обожженных волос и кожи; нога вывернулась окончательно. Он задыхался в дыму. Одно он знал точно: умирать он не хотел. Цепляясь ногтями здоровой руки за доски пола, он добрался до окна; потянувшись, выглянул наружу. Пространство перед домом периодически обстреливали из пулемета, но кто-то заметил его голову, появившуюся в оконной раме, пришел за ним и забрал его. Дальше в памяти был провал: когда его вытаскивали из окна, он снова потерял сознание. Ему кололи морфий; следующие несколько недель он провалялся в полузабытьи, словно окутанный какой-то мутной пеленой; он не понимал, жив он или мертв. Он так и не узнал, кто его спас. Затем — два года в госпиталях, восемнадцать операций. «Эта рука функционировать не будет», — сказал молодой врач. Ему принесли огромный букет цветов, заказанный Карлоттой по телеграфу… Больше она ничего не сделала…

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Свадьба была необычной. Наверно, подобные церемонии случались во всех частях света, но все же присутствующих не покидало ощущение, что было в ней нечто специфически голливудское, что только в Голливуде двести пятьдесят человек могут собраться для того, чтобы отпраздновать заключение союза между бывшими супругами, которые когда-то развелись, вступили в другие браки, затем расстались со своими новыми супругами и снова связали себя брачными узами. В любом ином месте виновники торжества, наверно, отправились бы в какой-нибудь тихий провинциальный городок и зарегистрировались бы (как оказалось, снова не навечно) в присутствии пары свидетелей. Но такой вариант не годился для Голливуда тридцать седьмого года. Среди двух с половиной сотен гостей, приглашенных на свадьбу, были фотографы, журналисты, руководители студий, а также члены съемочных групп двух картин, в которых снимались молодожены. Невеста появилась в роскошном белом платье, подаренном ей костюмерным отделом одной из кинокомпаний.

Свадьбу сыграли в доме Делани. В ту пору он был женат на женщине, которая впоследствии стреляла в него из охотничьего ружья. Красивая, легкомысленная, она оказалась, к счастью, плохим стрелком. Делани, не любивший торжеств, устраивал их, чтобы сохранять мир в семье. Морис провел почти весь вечер в баре за картами.

Отис Кэррингтон, жених с изысканными манерами и глубоким грудным голосом, сидел, улыбаясь, между двумя своими бывшими женами на ступенях широкой, колониального стиля лестницы. Он пил черный кофе из большой чашки, воздерживаясь от алкоголя. Ни разу не взглянув на женщину, на которой он женился днем, Кэррингтон говорил своим прежним супругам: «Мне не нужен психоаналитик. Я сам знаю, что со мной. До тридцати лет я был влюблен в свою сестру. Осознав это, я почувствовал, что могу спиться. Однажды утром, проснувшись в Неаполе, я понял, что мне необходимо полностью отказаться от спиртного. За две недели до этого я отправился на вечеринку в Чикаго. Поднявшись с кровати в Неаполе, я увидел, что нахожусь в шикарном гостиничном номере, заставленном цветами и пустыми бутылками из-под виски. Я не помнил, как пересек океан, как добрался до Дирборнского вокзала».

В трезвом состоянии он был любезен и остроумен. Джек не знал второго человека со столь безукоризненными манерами. Напившись, Отис крушил гостиные, срывал приемы, премьеры, губил браки и многолетнюю дружбу. В последние годы, чувствуя после нескольких месяцев воздержания, что кризис близок, он нанимал могучего санитара, который, сопровождая Кэррингтона повсюду, не позволял ему слишком расходиться. Порой случалось, что санитар не отходил от актера две недели кряду. Кэррингтон принадлежал к той старой, уже тогда вымиравшей породе актеров, которые в жизни вели себя как на сцене. Раскованные, броско одевающиеся, галантные, они отличались непредсказуемостью поведения, тягой к эффектному поступку. В апреле 1917 года, в первый день войны, Кэррингтон вышел из нью-йоркского театра, только что сыграв главную роль в спектакле; он воткнул цветок в петлицу своего дорогого костюма и, помахивая тросточкой, отправился в ближайший вербовочный пункт, где заявил о своем желании вступить в армию. Родившийся в другую эпоху, воспитанный в ином, менее романтическом духе, Джек безмерно восхищался Кэррингтоном, и когда началась его война (это произошло в середине съемок), Делани и агенту Джека пришлось проявить изрядное красноречие, чтобы удержать его от аналогичного поступка.

Однажды на съемочной площадке подошедший к Кэррингтону юный актер попросил его выразить одной фразой секрет их профессии. Кэррингтон изобразил на лице глубокую задумчивость, потер крупный нос и произнес: «Радуйтесь жизни, молодой человек, радуйтесь жизни».

В тот же вечер после свадьбы Кэррингтон рассказывал о том, как они с женой отмечали свое первое бракосочетание.

«Это было еще более грандиозное мероприятие, чем сегодняшнее, — говорил он своим бывшим супругам, отпивая кофе. — Проходя мимо дивана, на котором сидели моя жена и английский граф, с которым я познакомился в Лондоне, я услышал, как она заявляет своему собеседнику: „Конечно, мой дорогой, всем известно, что Кэррингтон — импотент“». — Он добродушно усмехнулся, вспоминая былые празднества.

Джек большую часть вечера провел в спорах. Так получалось, что, приехав в Голливуд двумя месяцами ранее, он почти каждый вечер с кем-то спорил. Темы были разные, но в то время чаще всего в гостиных Беверли-Хиллз говорили о достоинствах и недостатках кинофильмов и о гражданской войне в Испании. «Сделать здесь хороший фильм, — заявил переполненный новыми впечатлениями Джек, снимавшийся в одной из главных ролей, — можно лишь по чистой случайности. Слово правды в кино — редчайшее событие. Нельзя обидеть никого — ни бедных, ни богатых, ни трудяг, ни буржуа, ни евреев, ни аристократов, ни матерей, ни священников, ни политиков, ни бизнесменов, ни англичан, ни немцев, ни турков — ну абсолютно никого. Над воротами каждой студии светится девиз: „ТРУСОСТЬ“. Никто не произносит тут ни одного слова правды. Я еще не встретил здесь ни одного человека старше двадцати лет, который не развелся бы по меньшей мере дважды, однако каждый фильм — это поэма, прославляющая постоянство и верность. Все люди, живущие между побережьем Тихого океана и Лос-Анджелесом, тратят столько сил на добывание долларов, что дышать успевают только по субботам, однако если верить создателям фильмов, быть счастливым можно, лишь получая не более двенадцати долларов в неделю. Девяносто процентов людей настолько боятся Гитлера, что он снится им в кошмарах каждую ночь, однако в кинокартинах не найти и намека на опасность, исходящую от него. В баре Ласи о Франко говорят с большей ненавистью, чем в траншеях возле Мадрида, но стоит кому-нибудь заявить о своем намерении снять фильм об этой войне, как тотчас появляется письмо от одного из последователей отца Кофлина, и все планы рушатся. Господи, в этой комнате полно людей, всю жизнь нарушавших законы, лгавших, прелюбодействовавших с чужими женами; все они сейчас богаты, счастливы и пользуются уважением сограждан; они снимают фильмы, в которых преступник всегда наказан, а девушка, переспавшая со своим женихом до свадьбы, умирает или кончает жизнь в бесчестии. Впервые в истории любого из искусств столько средств, таланта, техники было собрано в одном месте ради того, чтобы множить ложь… создавать исключительно дорогую маску… большую счастливую американскую улыбку…»

Стоя посреди комнаты в новом смокинге, сшитом у портного по рекомендации Делани, окруженный красивыми, загорелыми, благоухающими, элегантно одетыми людьми, чьи имена не сходили с газетных полос, Джек радостно разглагольствовал; возбужденный выпитым шампанским, он самоуверенно критиковал законы, не боясь последствий. Он испытывал высокомерное чувство собственного превосходства над этими известными деятелями кино, которые слушали его; кто-то молча соглашался с ним, на чьих-то щеках вспыхивал румянец негодования. Джек сознавал, что они алчны и готовы на все, лишь бы нажить или сохранить состояние; у него же не было ни счета в банке, ни ценных бумаг, ни облигаций, ни недвижимости, ни акций нефтедобывающих компаний; обладая лишь молодостью и талантом, он с пренебрежением относился к богатству. С таким чувством абсолютно здоровый человек проходит по коридорам больницы, где лежат неизлечимо больные, с жадностью поглощающие яды, которые постепенно убивают их. Зная, что новый смокинг великолепно сидит на нем, он продолжал говорить и вдруг заметил среди гостей Карлотту Ли; она наблюдала за ним с еле заметной улыбкой на губах, говорившей о том, что актриса долго оценивала его и наконец сегодня пришла к заключению, которое должно обрадовать Джека. Днем он поцеловал ее — правда, случилось это на съемочной площадке, в присутствии сотни актеров, статистов, рабочих; за время съемок он обменялся с ней всего лишь несколькими фразами, не считая предусмотренных сценарием; однако сегодня он решил, что влюблен в нее, и тайная улыбка Карлотты, мелькнувшая в водовороте торжества, поведала ему о том, что его чувство не осталось безответным.

О таком вечере Джек мечтал давно, еще будучи неуверенным, сомневающимся в себе юношей, и теперь извлекал из него максимальное удовольствие. Здесь царила раскованность; все дискуссии были всего лишь словесными упражнениями; он знал, что скоро подобные приемы наскучат ему, но сегодня Джек наслаждался новой для него обстановкой.

— Послушайте, — сказал человек по фамилии Бернстейн, поставивший десятки фильмов; он слушал Джека, сердито поджав губы. — Вы ведь снимаетесь сейчас у Делани, верно?

— Да, — Джек кивнул в сторону подошедшего к ним Делани.

— Я полагаю, это исключительный случай, — с усмешкой произнес Бернстейн. — Вы-то, конечно, создаете Произведение Искусства.

— Вовсе нет. Это такая же мура, как и все остальное.

Все притихли, потом Делани рассмеялся; спустя мгновение рассмеялись и все остальные, за исключением Бернстейна. Делани похлопал Джека по плечу:

— Парень тут всего два месяца, поэтому его иногда заносит. Скоро он станет терпимее.

— Что вы здесь делаете при таком отношении к Голливуду? — воинственно спросил Бернстейн. — Почему бы вам вместе с прочими коммунистами не отправиться обратно на Бродвей?

— Я намерен разбогатеть здесь, мистер Бернстейн, — поддразнивая собеседника и получая удовольствие от его гнева, ответил Джек. — А потом, через год-другой, куплю ранчо, буду разводить коров и выращивать орхидеи вдали от людских глаз.

— Ранчо, — сказал мистер Бернстейн. — Это нечто новое. Я подожду, когда выйдет ваш фильм, молодой человек. Возможно, вам придется скрыться от людских глаз гораздо раньше, чем вы намереваетесь.

Мистер Бернстейн — оскорбленный, разгневанный патриот волшебной и прекрасной страны, создаваемой ежедневно на съемочных площадках его любимого царства, — медленно отошел в сторону.

— Сколько тебе лет, Джек? — спросил Делани.

— Двадцать два.

— Прекрасный возраст. Сейчас ты можешь так говорить. Но постарайся успеть выговориться. Когда тебе стукнет двадцать три, тебе не простят подобных речей.

Усмехнувшись, невысокий, сильный, мудрый Делани удалился, чтобы разобраться с инцидентом — ему сообщили, что один из гостей, английский поэт, перебрал мятного ликера и стал приставать к дворецкому.

Карлотта улыбнулась уже более открыто; в ее удлиненных зеленых глазах все явственнее читалась благосклонность к Джеку.

— По-моему, вечеринка близится к завершению, — сказала Карлотта. — Я собираюсь уходить. Ты меня не проводишь?

— С удовольствием, — ответил Джек.

У меня были своеобразные представления о чести. В те годы.

Другой вечер. Они снимали в павильоне. Работа закончилась в двенадцатом часу, и Карлотта снова предложила Джеку отвезти ее домой, поскольку автомобиль актрисы после очередной аварии находился в мастерской — меняли облицовку радиатора. Она неплохо водила машину, но увлекалась скоростью и часто попадала в аварии.

Они молча ехали по извилистой дороге вдоль каньона в сторону дома Карлотты. Время от времени собака актрисы, громадная бельгийская овчарка, которую она брала с собой повсюду, тянулась с заднего сиденья к хозяйке, лизала ее шею; Карлотта отталкивала пса, произнося: «Черт возьми, Бастер, веди себя прилично». Тяжело, обиженно дыша, пес отодвигался назад; из его раскрытой пасти свисал длинный язык. Спустя некоторое время он снова тянулся к хозяйке.

Карлотта иногда посматривала на сидящего за рулем Джека; ее треугольное бледное лицо выражало насмешливый интерес. Он уже в который раз с вечера свадьбы замечал этот ее взгляд — волнующий, ироничный, дразнящий. Джек старался не оставаться с ней наедине и не смотреть на нее слишком часто, но неиссякаемая энергия Карлотты, чувственность ее лица, оттенок недоброго любопытства на нем действовали на его воображение, преследовали в сновидениях.

— Ты прекрасно владеешь собой, да? — сказала Карлотта. — Не то что ласковый, простодушный старина Бастер.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джек, прекрасно понявший смысл сказанного ею.

— Ничего, — смеясь, произнесла Карлотта. — Ничего. Ты, случайно, живя на востоке, не дал обет грубить киноактрисам?

— Если я был груб, — церемонно произнес Джек, — прошу меня извинить.

— Ты хамишь тут всем, за это тебя и любят. Это город мазохистов. Чем сильнее их бьешь, тем большее удовольствие они получают. Не меняйся. Это убило бы твой шарм.

Ее манера говорить отличалась своеобразием. Она выросла в Техасе, в семье бурового мастера, у которого было семеро детей; отец Карлотты постоянно переезжал со своими домочадцами, словно цыган, с места на место в пределах штата, но в ее речи не было даже следа техасского акцента. Она два года, не жалея сил, занималась с учителем дикции и теперь говорила, как выпускница лучшей английской школы; Карлотта сознательно не употребляла некоторые разговорные обороты, подхваченные уже здесь. У нее был низкий голос, который она умело использовала; многие мужчины, знавшие Карлотту, испытывали в ее присутствии смущение, неловкость, потому что она была способна в любой момент высмеять глупость или претенциозность. На съемочной площадке Карлотта была собранной, самолюбивой, жестко отстаивающей свои интересы, уверенной в собственном таланте, беспощадной к любой неискренности. Делани сразу сказал Джеку: «Я постараюсь защитить тебя от нее, но ты и сам не зевай. Если на мгновение расслабишься, она тотчас задавит тебя в кадре».

В ее теле, вызывавшем всеобщее восхищение, казавшемся нежным и девичьим, таилась сила атлета; Карлотта не жалела времени на занятия спортом, она следила за своим питанием, как чемпион по боксу в тяжелом весе, готовящийся к соревнованиям. Карлотте исполнилось двадцать шесть, но она могла выглядеть на восемнадцать, когда ей это было надо. Она много читала, правда, без всякой системы; наверно, стремилась возместить недостаток образования, которое получила дочь постоянно переезжающего с места на место буровика, и ее мозг был хранилищем всевозможных сведений и цитат из самых неожиданных источников. Всецело поглощенная своей карьерой, она не выходила замуж.

Все это Джек узнал о ней за последние несколько недель. Сначала он восхищался Карлоттой, потом желал ее и наконец влюбился. Но до сих пор не признавался ей в своих чувствах.

Забравшись по серпантину на вершину холма, Джек остановил машину возле большого белого дома. Собака заскулила, спеша выбраться наружу.

— О Господи, — сказала Карлотта.

— Что случилось?

Карлотта указала на «кадиллак», стоявший у входной двери:

— Ко мне пожаловал гость. Тебе нельзя заходить.

— Почему?

— Гость будет ревновать.

— Кто он?

Джек уставился на автомобиль. Он был новым, огромным, дорогим, но в Голливуде это ничего не значило. Его хозяин мог наскрести тысячу долларов на первый взнос, надеясь разбогатеть в будущем. Сам Джек ездил на подержанном «форде» с откидным верхом.

— Кто он? — повторила Карлотта. — Неужели ты не знаешь?

— Нет.

— Ты меня разыгрываешь?

— Я обязан знать?

Карлотта рассмеялась; потянувшись к Джеку, она поцеловала его в лоб, как ребенка:

— Это за твою беспрецедентную для Голливуда неосведомленность.

Она назвала ему фамилию владельца «кадиллака». Это был Катцер, хозяин студии, человек, придумавший Джеку псевдоним.

— Я полагала, это всем известно, — небрежно сказала Карлотта. — Это началось еще за два дня до потопа.

— Он тебе нравится?

— Перестань скулить, Бастер, — обратилась она к собаке.

Катцер, разменявший пятый десяток, был женат и имел двоих детей. У него была лысина и маленькое брюшко; Катцер, как и любой другой человек его положения, внушал страх сотрудникам студии и служил для них объектом насмешек. Джек ни разу не слышал, чтобы кто-то заявил о своей симпатии к Катцеру.

— Скажем так, — произнесла Карлотта, — сегодня он мне не нравится.

— Передай ему от меня привет, — упавшим голосом сказал Джек. — Спокойной ночи.

Карлотта приоткрыла дверцу машины, потом решительно захлопнула ее.

— Я не хочу сейчас с тобой расставаться, — заявила она. — Хочу еще выпить.

— Я уверен, там найдется бутылка. — Джек указал на дом.

— Я хочу выпить с тобой, только с тобой. И не будь ты таким надутым. Успокойся, Бастер, не шуми. — Она прильнула к плечу Джека. — Ты знаешь, как отсюда доехать до твоего дома?

Джек бросил взгляд на таинственное, темное здание с зашторенными окнами и дорогим сверкающим лимузином у подъезда. Затем он завел мотор «форда», быстро развернулся и поехал вниз по извилистой горной дороге.

Джек снимал квартиру в доме, расположенном в бедном районе Беверли-Хиллз, куда не доходил трамвай. Здание имело форму каре, войти в подъезд можно было через арку и густой сад, разбитый во дворе и рассеченный надвое гравийной дорожкой.

Остановив машину, Джек увидел владельца соседнего коттеджа. Человек в подтяжках и рубашке с короткими рукавами сосредоточенно поливал лужайку. Трудно было сказать, что выгнало его в столь поздний час на улицу — любовь к земле или отвращение к домашнему очагу.

Они вышли из «форда» и вслед за принюхивающейся собакой направились через арку во внутренний сад. Кое-где еще горел свет, а из одного окна доносились звуки радио — эстрадный ансамбль исполнял «Валенсию». Воздух был насыщен ароматом лавровых деревьев и эвкалиптов. Джек открыл дверь своей квартиры и тотчас зашторил окно, чтобы соседи не увидели их. Прежде чем он повернул выключатель, Карлотта преградила ему путь к стене и замерла в темноте.

— Ну, сейчас, — сказала она.

Он обнял ее и поцеловал. Держа Карлотту в своих объятиях, он почувствовал, что собака обнюхивает его брюки. Он вспомнил, как они целовались на съемочной площадке, под лучами прожекторов, перед объективом камеры, в присутствии других актеров, парикмахеров, звукооператоров, электриков. Теперь число наблюдателей сократилось до одного. Эта мысль помешала ему получить максимальное удовольствие от объятий.

Словно угадав, о чем думает Джек, Карлотта оттолкнула его и коснулась кнопки на стене. Раздалось жужжание, но свет не зажегся.

— Что это? — с недоумением спросила она.

— Отопление.

Джек включил лампу, стоящую на столе возле окна, и, к своему удивлению, обнаружил, что у Карлотты на лице остался грим. Он забыл, что они оба только что снимались. Джек посмотрел на себя в зеркало. Его лицо было восковым, безжизненным, лишенным признаков какого-либо определенного возраста. Отвернувшись от зеркала, он увидел, что Карлотта уже забралась на диван с ногами; она подтянула колени к подбородку.

— Ты обещал, что дашь мне выпить.

Он ушел на кухню и принес оттуда бутылку виски, два бокала и графин с водой. Актриса обвела неодобрительным взглядом комнату; Джек понял, какой неуютной, голой показалась она Карлотте.

— Когда люди приезжают сюда впервые, — сказала Карлотта, — они всегда выбирают для себя подобное жилье. Я называю его антидомом.

Она взяла протянутый Джеком бокал и сделала глоток.

— Мы оба выглядим ужасно. — Карлотта коснулась грима, лежащего на ее лице. — Правда, Бастер?

Собака вытянулась в центре комнаты и смотрела на хозяйку; услышав свое имя, Бастер вильнул хвостом.

— Люди боятся пускать здесь корни, — быстро проговорила Карлотта.

Впервые с момента их знакомства Джек видел ее неуверенной, смущенной.

— Они чувствуют, что под яркой, зеленой травой находится нездоровая почва, а вода в здешних бассейнах отравлена.

Она указала рукой, сжимающей бокал, на темную резную мебель, на зеленоватые оштукатуренные стены.

— Этой квартире требуется женская рука. — Карлотта изучающе, неуверенно посмотрела на Джека; ее светлые волосы свободно падали на плечи, обтянутые свитером. — Похоже, она к ней еще не прикасалась.

— Да, — подтвердил Джек, сидя на краю стола лицом к Карлотте и не приближаясь к ней.

— Так мне и говорили. А еще — что ты женат. Это правда?

— Да, — ответил он.

— Теперь вас ловят совсем молодыми, — заметила она.

Карлотта повернулась на диване, вытянув ноги; ступни ее касались друг друга. Она оперлась спиной о валик, держа бокал обеими руками.

— Где она — твоя жена?

— В Нью-Йорке.

— Почему она отпустила тебя одного?

— Она не смогла поехать со мной из-за своей работы.

— Чем она занимается?

— У нее роль в пьесе. Она актриса.

— О Господи! Но спектакль идет не бесконечно. Ты предлагал ей отправиться сюда с тобой?

— Предлагал.

— Она отказалась?

— Да.

— Как ее фамилия — ну, театральный псевдоним?

— Ты его никогда не слышала. У моей жены крошечная роль.

— И тем не менее она не захотела ехать?..

— Да. Она очень серьезно относится к своему делу.

— Она хорошая актриса?

— Нет, очень плохая.

— Ей это известно?

Джек покачал головой:

— Нет, она считает себя американской Сарой Бернар.

Карлотта зло усмехнулась:

— Ты говорил ей об этом?

— О чем?

— Ну, что она — плохая актриса?

— Да, — ответил Джек.

— И как она отреагировала на твои слова?

На лице Джека появилась горькая улыбка.

— Она сказала, что я завидую ее таланту, что мне не понять ее преданности искусству, что я гожусь только для Голливуда.

— Дай ей Бог счастья в нью-йоркском театре. — Допив виски, Карлотта опустила бокал на пол; собака подошла к нему и обнюхала. — Как долго, по-твоему, продлится ваш брак?

— Два дня, — ответил Джек.

— Когда ты это решил?

— Этим вечером.

— Почему?

— Ты сама знаешь.

Карлотта поднялась, подошла к Джеку и встала перед ним, легонько коснулась рукой его плеча; ее живые огромные зеленые глаза горели на фоне маски из грима.

— Знаешь, я приехала сюда не только ради того, чтобы выпить.

— Знаю. Сейчас я отвезу тебя домой.

Она отступила на шаг; нахмурившись, посмотрела на Джека, пытаясь понять его.

— Что ты за человек? — произнесла она.

— Послушай меня. Сейчас я отвезу тебя домой, а завтра слетаю в Нью-Йорк и сообщу жене о том, что влюбился и хочу немедленно развестись с ней, чтобы жениться на тебе.

Карлотта, обхватив голову Джека своими ладонями, заглянула ему в глаза, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

— Я бедная, простодушная, испорченная маленькая девочка, которая очень рано оказалась в Голливуде, Джек, — лукаво улыбаясь, сказала она. — Я просто теряюсь перед таким благородством и чистотой…

Он нежно поцеловал ее, как бы скрепляя печатью свои слова.

— А я? — сказала Карлотта. — Чем мне заняться в твое отсутствие?

— Прогони прочь от своего дома всех владельцев «кадиллаков». Раз и навсегда.

Карлотта сделала шаг назад, неуверенно коснулась пальцами своих губ:

— Что ж, это будет по-честному.

Когда они садились с Бастером в машину, человек в подтяжках все еще поливал лужайку. Он посмотрел на них через улицу; Джеку показалось, что мужчина удивлен тем, как скоро они вернулись.

— Скажи мне, сколько раз ты был женат?

— Три раза.

— О Господи.

— Вот именно. О Господи.

— Это нормально для Америки?

— Не совсем.

— Ты безжалостен, — сказала Джулия.

Она стояла посреди комнаты с искаженным ненавистью лицом, раздвинув ноги на ширину плеч. Они жили на Двенадцатой Западной улице в старом доме с высокими потолками и облезлыми стенами. После его отъезда Джулия повесила новые кричащие оранжевые шторы и купила уродливую мебель с трубчатыми ножками. В детской надрывался малыш, но на него никто не обращал внимания.

— Ты твердишь о том, что хочешь прожить жизнь честно, — громко говорила она. — Не обманывай себя. Честность тут ни при чем. Просто ты тщеславен и бессердечен. Чтобы добиться своего, ты готов перешагнуть через кого угодно. Через жену. Через ребенка. Любой другой на твоем месте тихонько развлекся бы в Голливуде с этой старой шлюхой, а потом вернулся бы домой к жене. Тебе же понадобилось предупредить меня заранее. Господи, что ты за человек? Новоявленный сэр Галахад.

Ее голос звучал резко и язвительно, но даже у себя дома, отстаивая то, что считала своими законными супружескими правами, она говорила, как бездарная актриса в плохой пьесе, старающаяся казаться резкой и язвительной. В эту минуту он не мог представить себе, что когда-то был уверен в своей любви к Джулии, находил ее красивой, что когда-то они лежали в постели, охваченные нежностью и желанием.

— Не стоит говорить об этом, — сказал он, стараясь придать своему голосу мягкое, успокаивающее звучание. — Я не могу поступить иначе. Я буду содержать тебя и ребенка…

— Не нужны нам твои деньги. — Джулия заплакала.

Ее фальшивые всхлипывания, с легкостью брызнувшие слезы вызывали у Джека не жалость, а раздражение.

— Я не дам тебе развода, — произнесла она сквозь всхлипывания. — Я останусь здесь, буду заниматься ребенком и ждать, когда ты образумишься и приедешь назад. Мне тоже надо побыть одной. Без тебя никто не будет лишать меня веры в себя, смеяться надо мной, говорить о моей бездарности, о том, что я ничего не добьюсь на сцене. Когда ты вернешься, я буду одной из самых известных театральных актрис, мне будут предлагать лучшие женские роли на Бродвее… Когда ты вернешься, я смогу содержать тебя.

Джек вздохнул. Он не собирался возвращаться сюда. Она была упорна и энергична, как Карлотта, но сочетание этих качеств с талантом делало Карлотту неотразимой, в то время как честолюбие, работоспособность, самоуверенность Джулии подчеркивали ее глупость.

— Джулия, — сказал он, не в силах удержаться от предостережения, — если у тебя есть разум, ты оставишь сцену. Сделай это как можно скорее, найди порядочного человека и посвяти себя обязанностям жены и матери.

— Вон! — закричала она. — Вон из моего дома.

Он прошел в детскую и посмотрел на сына, плакавшего в своей кроватке. «Я попрошу у тебя прощения, когда ты немного подрастешь», — подумал Джек. Сейчас он испытывал лишь сожаление по поводу того, что у них родился ребенок. Не поцеловав маленькое влажное красное личико ребенка, он покинул квартиру. Через два часа Джек уже летел обратно в Калифорнию.

— Volare, oh, oh.. cantare, oh, oh, oh…

Летнее утро в саду возле белого дома на вершине холма. На столе под тентом в полоску накрыт завтрак. Две аккуратные пачки писем, адресованных мистеру Джеймсу Роялу и мисс Карлотте Ли, лежат рядом с большими бокалами апельсинового сока, сценариями, конвертами из бюро вырезок; картина напоминает начало первого акта в пьесе: занавес уже раздвинут, и актеры ждут за кулисами, когда стихнут аплодисменты, адресованные художнику. Голубое небо Калифорнии, в те годы еще не загрязненное смогом; на заднем плане — заросли авокадо с густой блестящей листвой и тяжелыми круглыми плодами. Сад, нарисованный ребенком. Запах апельсинов и лимонов. Солнечное утро. Десять часов.

Вот они уже сидят напротив друг друга, Карлотта — в облегающих брюках и голубой мужской рубашке с закатанными до локтя рукавами, Джек — в сандалиях, джинсах и футболке. Между ними цветы в вазе, корреспонденция, поступившая из внешнего мира, до которого им нет дела.

Джек наблюдает, как Карлотта быстрыми и точными движениями вскрывает конверт, солнечные лучи, пройдя сквозь полосатый тент, окрашивают ее руки в розовый цвет. Посмотрев на Джека, Карлотта спрашивает:

— О чем ты думаешь?

— О сегодняшней ночи и о всех других наших ночах, о твоей красоте, о том, как я опутан, повязан, поглощен, пленен греховным сексом, как замечательно, что ты сбежала от нефтяных вышек, а я — от отцовских сушеных слив.

Карлотта засмеялась:

— Не вздумай уверять меня, будто это экспромт.

— Конечно, нет. Я сочинил это во время бритья, чтобы прочитать перед завтраком вместо молитвы. Тебе не понравилось?

— Продолжай, — попросила она.

— Завтра утром. Мои литературные способности на сегодня иссякли. О, проклятие, опять этот пес!

Бастер вернулся с утренней прогулки из зарослей кустарника. Он заплясал вокруг стола, приветствуя хозяйку истерическим лаем.

— Замолчи, Бастер. — Карлотта кинула собаке гренок, намазанный джемом.

Когда Джек перебрался к Карлотте, пес стал предметом первого спора.

— Выгоняй его из комнаты, — попросил Джек, — когда мы занимаемся любовью.

— Бастер — очень спокойный пес, — возразила Карлотта.

— Какой бы он ни был спокойный, он лежит тут, дышит и наблюдает за нами. Я не могу избавиться от чувства, что он вот-вот укусит меня за задницу или продаст подробности газетчикам.

— Он умеет хранить тайны. Если мы запрем Бастера, он обидится.

— В конце концов я стану импотентом.

— Ну, тогда надо его убрать. Но он будет лаять.

— Пусть лает.

Бастер не унимался две ночи, но потом неохотно сдался. Теперь он лежал в коридоре под дверью и громко дышал.

— Какой чудесный день! — Карлотта посмотрела на безоблачное небо. — Знаешь, что я предлагаю? Давай сядем в машину и поедем вдвоем купаться, а ленч устроим на берегу океана…

Зазвонил телефон, соединенный с розеткой длинным шнуром.

— Твоя очередь. — Карлотта состроила гримасу.

Джек снял трубку.

— Алло, — произнес он.

— Прочитал новый сценарий?

Это был Делани, никогда не тративший времени на пустые вводные фразы.

— Прочитал.

— Ну?

— Это ужасно оригинально, дорогой, — сказал Джек, растягивая слова.

— Мерзавец, — беззлобно произнес Делани. — Что ты понимаешь? Ты разбираешься в литературе, как мясник. Ты неотесанный жлоб, не видящий разницы между Генри Джеймсом и «Вечеринкой с дамами в турецкой бане». По-твоему, лучший фильм из всех когда-либо снятых — это «Ребекка с фермы Саннибрук». Твоему отцу следовало отправить тебя на десятилетние курсы для умственно отсталых детей.

Улыбающийся Джек устроился поудобнее в кресле.

— Ты еще не превратился в ходячий скелет, специалист по сушке слив? — спросил Делани.

— Откинувшись на спинку кресла, я пью апельсиновый сок в обществе самой красивой женщины в мире.

— Сексуальные излишества отняли у тебя всякую способность к умственной деятельности. Передай это своей даме.

— Непременно, — с усмешкой пообещал Джек.

— Скажи мне, — произнес Делани, — хотя, конечно, мнение темного, необразованного актера не имеет для меня никакого значения, но все же — это просто ужасно оригинально или ужасно, ужасно оригинально?

— Местами — первое, местами — второе, — дружелюбно ответил Джек.

— Меня посетила одна неприличная мысль, касающаяся твоей матери. — Делани вздохнул. — Боюсь, ты прав. Заезжай за мной в полдень. Отправимся на пляж и постараемся родить какие-нибудь идеи, которые помогут этому безмозглому Майерсу доработать сценарий.

— Хорошо. До встречи. — Джек опустил трубку.

Карлотта вопросительно посмотрела на него:

— Сегодня, похоже, на пляж ты не едешь.

— С тобой — нет. Я еду с Делани.

— Будь я настоящей женщиной, — заметила Карлотта, — я бы стала ревновать.

— Если бы ты была такой настоящей женщиной, я бы сейчас не сидел тут.

— Знаешь, ты, кажется, — первый человек в жизни Мориса Делани, которого он слушает.

— Это я слушаю его.

— К этому он привык.

— Мы отправимся на пляж завтра, если погода не испортится, — пообещал Джек.

— И если ты не понадобишься Делани.

— И если я не понадоблюсь Делани.

— Ну, — откусила гренок Карлотта, — слава Богу, что у меня есть терпение и несколько трубок с опиумом, которые помогут мне скоротать день.

Джек усмехнулся и начал просматривать почту. Он получил письмо от Джулии — первое за четыре месяца, прошедших с момента их нью-йоркского свидания. Сначала он отложил его в сторону, чтобы прочитать в одиночестве, но потом решил, что это было бы проявлением трусости, и вскрыл конверт.

«Дорогой Джек, — прочитал он слова, написанные неестественно красивым, почти каллиграфическим почерком, — я была у адвоката и в ближайшее время подаю на развод. Я не стану просить у тебя денег для себя, потому что собираюсь сразу после завершения формальностей выйти замуж за человека, которого встретила и полюбила. От алиментов на ребенка я, разумеется, не отказываюсь. Я не хочу подавать заявление в Нью-Йорке, поскольку здесь причиной развода пришлось бы назвать адюльтер, а я предпочла бы, чтобы это обстоятельство не стало известно ребенку, когда он подрастет и начнет задавать вопросы. Поэтому я отправлюсь в Рино. Я рассчитываю на то, что ты оплатишь расходы, связанные с этой поездкой. Джулия».

«Почему она все время пишет „ребенок“? — раздраженно подумал Джек. — Я помню его имя». Когда Джек полностью осознал содержание письма, его раздражение исчезло.

— Где ты хочешь устроить нашу свадьбу? — спросил он Карлотту, просматривавшую свою почту.

— Что это? — произнесла она.

Джек протянул ей письмо. Она прочитала его без всякого выражения на лице.

— Где она училась писать письма? — Карлотта закончила читать. — В школе менеджеров?

— По-моему, это самое замечательное письмо из всех, какие я когда-либо получал.

— Ты правильно поступил, бросив ее. Она идиотка.

— Ты пришла к такому заключению на основании одного письма?

— Она не требует денег, — заметила Карлотта, откусывая гренок. — Она могла бы обобрать тебя до нитки.

— Ты потребуешь денег, когда мы будем разводиться? — с усмешкой спросил Джек.

— Руку и ногу, — сказала Карлотта.

— В таком случае мне не следует расставаться с тобой.

— Согласна. — Карлотта подошла к нему, поцеловала в макушку, потом взъерошила его волосы.

— Оказывается, в Калифорнии бывают замечательные утра, — заметил Джек. — Ты не находишь?

— Нахожу. — Карлотта снова поцеловала его и вернулась на свое место, чтобы закончить завтрак.

— А что скажешь о той женщине из фильма? Ты был на ней женат?

— Да.

— Она принесла тебе счастье?

— Да, она принесла мне счастье.

«Этого бы не случилось, — произнес говоривший на кокни молодой однорукий лифтер, — если бы я спал в своей кровати, но к нам пришла моя тетя Пенелопа, и мама уговорила ее заночевать у нас, поэтому я отправился к Альфреду, моему другу, жившему на соседней улице, и лег спать у него. Когда прилетели бомбардировщики, я вскочил с кровати и бросился к окну, чтобы распахнуть его, потом услышал свист. Бомба угодила в соседний дом; пол подо мной вздрогнул, а зеркало, висевшее на стене, сорвалось с крюка; все происходило у меня на глазах, словно в замедленном кино; плавно вращаясь, зеркало начало падать вниз и начисто отрезало мне руку выше локтя…»

Им недавно выдали деньги, и они играли в покер в отеле; лейтенант ВВС, только что вернувшийся из Штатов, молодой, возбужденный, радостный, чувствовавший себя асом после двух боевых вылетов, легко проматывал свои полетные. «Честное слово, — сказал лейтенант, — такого отпуска у меня еще не было. За три дня я надевал трусы два раза. Перед моим отъездом из Викторвилла в Лос-Анджелес приятель дал мне один телефон и посоветовал позвонить по нему; леди дает всем, сообщил он, зато делает это мгновенно, без проволочек и с огромным воодушевлением. Я позвонил ей. Она спросила, как меня зовут; я представился: „Лейтенант Дайнин, мэм“. Она сказала: „Лейтенант Дайнин, приходите в восемнадцать ноль-ноль“. И я пришел. Она оказалась старой, тридцатилетней, но еще привлекательной и умелой. Она едва дала мне допить бокал, а прервали мы наши забавы лишь в половине двенадцатого, чтобы поужинать. Она сказала, что недавно кончила сниматься в одной картине, а работа над следующей еще не началась, поэтому она располагала временем; мы три дня ходили голые по большому белому дому, стоящему на вершине холма возле глубокого каньона; на нас обоих не было ничего, кроме ее обручального кольца, а ее огромный полицейский пес неотступно следовал за нами по пятам, наслаждаясь зрелищем. Наконец я взмолился: „Леди, если это война, пощадите противника“. Я заслужил вечную благодарность летчиков целой эскадрильи В-17, передав им перед возвращением в Европу ее телефон».

— Три короля, — спокойным тоном произнес Джек. — Я выиграл.

Он придвинул к себе лежащие на столе деньги. Семьдесят два фунта.

— Ей уже за тридцать, лейтенант, — сказал Джек. — Ей тридцать два.

Чуть позже он прошел в соседнюю комнату и позвонил. Этой ночью впервые после женитьбы на Карлотте он спал с другой женщиной. В письме, отправленном Карлотте, он не упоминал ни молодого лейтенанта, ни эскадрилью В-17. Когда Джек писал Карлотте, что любит ее, он был совершенно искренен и не кривил душой. Он слишком часто страдал от ревности, живя с Джулией, чтобы сохранить способность изводить себя этим чувством; это война, сказал себе Джек, а почти все связанное с войной гадко, печально, мерзко, и брак не является исключением.

Но последние цепи юношеского целомудрия теперь пали, и Джек стал встречаться напропалую со всеми доступными девчонками, которых в этот последний военный год было полно в Лондоне. Он спал с красавицами, испытывая при этом эстетическое наслаждение. Он спал с дурнушками, испытывая к ним чувство жалости. Но удовольствие от секса Джек получал всегда. Он стал пользоваться большой популярностью после того, как все узнали о перемене, происшедшей с ним. Джек ни разу не сказал женщине, что любит ее, какой бы хорошенькой она ни была. Лгать он не мог. Когда наступил день высадки десанта, Джек вместе с киногруппой войск связи, в которую его включили как человека, имевшего опыт работы в кино, покинул Лондон со вздохом сожаления, поскольку в этом городе осталось триста или четыреста девушек, с которыми он еще не переспал.

Через несколько дней самолет молодого лейтенанта сбили над Руром. Из экипажа не спасся никто.

Ставки принимаются только наличными…

В палате было тихо, тускло горел ночник, освещая темно-бордовые халаты, висевшие на стене у кроватей; один раненый негромко похрапывал, другой повернулся во сне и пробормотал какое-то слово, похожее на «саванну». Джек не спал. Боль усилилась, она захватила его целиком. Тяжелые молоточки ритмично стучали в голове, горле, теле. Когда он пошевелился на подушке, ему показалось, что его голова сделана из тонкой прозрачной резины и ее медленно, безжалостно накачивают горящим бензином. Ему хотелось закричать, но он сдержался. В палате спали пятнадцать человек, он не мог их разбудить. «Если через пять минут боль не ослабнет, — решил Джек, — я позвоню снова». Спустя две минуты он нажал кнопку.

Ему показалось, что медсестра пришла через два или три часа. Джек не узнал ее. Молодая, хорошенькая, она работала недавно и боялась совершить какую-нибудь ошибку.

— Вам же дали таблетку, лейтенант, — прошептала она. — Почему вы не спите?

Медсестра сочувственно коснулась рукой подушки.

— Я умираю, — сказал Джек.

— Ну-ну. Нельзя падать духом.

Девушка снова дотронулась до подушки. Она, видно, почему-то считала, что этот жест делает ее похожей на настоящую медсестру.

— Мне кажется, надо позвать доктора, — произнес Джек, — и сказать ему, что я умираю.

— Доктор смотрел вас в восемь часов, лейтенант. — Медсестра старалась скрыть свое раздражение. — Он сказал, что у вас небольшое воспаление; утром он посмотрит вас снова.

Теперь Джек узнал эту медсестру. За ночь он уже трижды вызывал ее; она напоминала ему секретаршу в конторе отца, которая всегда бросала важные бумаги в корзину для мусора. Он видел девушку сквозь красную пелену, но все же вспомнил ее; все три раза она повторяла одни и те же слова. Это была субботняя ночь, половина госпитального штата отсутствовала, а она появилась здесь недавно и не осмеливалась подвергнуть сомнению слова врача. Доктор сказал в восемь часов, что воспаление не представляет опасности и больной может подождать до утра; это утверждение прозвучало для медсестры как приказ. К тому же в палате лежали раненые, считавшиеся выздоравливающими. Они не должны были умирать, особенно посреди ночи, во время ее дежурства.

Поэтому она снова коснулась подушки и ушла.

Джек полежал с минуту, потом, помогая себе здоровой рукой, сел на край кровати. Но когда он попытался встать, ноги подогнулись от слабости, и он упал, точнее, опустился на пол. Джек лежал, окутанный красным туманом, и думал. Через некоторое время дернул здоровой рукой одеяло соседа.

Уилсон зашевелился. Проснувшись, он поискал глазами Джека.

— Уилсон, — прошептал Джек.

— Где ты, черт возьми? — спросил Уилсон; Джек увидел его приподнятую над постелью голову. Спустя несколько секунд Уилсон сполз на пол. Из его бедер извлекли осколки, поэтому он двигался с большой осторожностью.

— Послушай, Уилсон, если я не доберусь до врача, я умру.

Уилсон в отличие от медсестры провел в госпиталях много времени; он знал, что иногда в них случается. Он кивнул и медленно направился в угол палаты, где стояли два инвалидных кресла. Уилсон подкатил одно из них к тому месту, где лежал Джек. Лишь через десять минут совместных усилий им удалось, обливаясь потом, усадить Джека в кресло. Превозмогая боль, босой Уилсон, толкая кресло, вывез Джека в пустой длинный коридор.

Ни в коридоре, ни в одной из комнат для медперсонала не было ни души. Работники госпиталя либо покинули его на уик-энд, либо спали, пили где-то кофе, занимались тяжелоранеными в другом крыле здания.

— Ты знаешь, куда тебе надо? — тяжело дыша, спросил Уилсон, навалившись на ручки кресла.

Он был техасцем и выговаривал слова протяжно. Его семья владела ранчо, расположенным под Амарильо. Джеку казалось, что он, лежа на постели с израненными ногами и глядя в потолок, мечтает о том времени, когда снова сядет верхом на коня. Его джип подорвался на мине; все говорили, что Уилсон чудом остался в живых.

— Нет, — отозвался Джек, пытаясь сфокусировать взгляд на тускло освещенном красном туннеле, то сужающемся, то расширяющемся. — Отвези меня к ближайшему доктору.

Коридоры расходились под разными углами от того, по которому Уилсон катил коляску, они, казалось, образовывали таинственный, хитроумный лабиринт. Госпиталь построили недавно, он был спроектирован с большой изобретательностью, а они не знали его планировки. Скоро им обоим стало казаться, что они могут бесконечно плутать по темному линолеуму, двигаясь в безлюдной госпитальной ночи под шуршание резиновых колес, шлепанье босых ног Уилсона и его тяжелое дыхание мимо закрытых дверей и огоньков, манящих в тупики, туалеты, пустые кухни.

Наконец они увидели дверь с матовым стеклом, за которым горела лампа. Свет показался Джеку тусклым, красноватым. Из последних сил Уилсон подтолкнул кресло к двери, и она распахнулась. За столом сидел человек с полковничьими погонами на плечах, воротник его рубашки был расстегнут. Маленький, бледный, седой, он ссутулился над бумагами.

Уилсон измученно опустился на свободный стул.

— Полковник, — прошептал он, — полковник…

Полковник ничего не сказал. Он быстро посмотрел на Уилсона, потом подошел к Джеку. Осторожно сняв повязку с головы Джека, он обследовал рану на челюсти. Тихонько присвистнув, подошел к телефону, стоящему на столе, и сказал:

— Это полковник Мэрфи. Подготовьте операционную номер два. Через двадцать минут будем оперировать.

Резиновый шар, наполненный горящим бензином, уже раздулся до предела, но Джек улыбнулся полковнику, который поверил ему. Полковник тоже считал, что жизнь Джека в опасности. Вернуться домой живым — вот что Джек считал своей главной военной задачей.

— Ей уже за тридцать, лейтенант. Ей тридцать два.

— Этого бы не случилось, если бы я спал в своей кровати…

— Не понимаю, почему тебя не могут перевести в Калифорнию, — сказала Карлотта. — В конце концов, там тоже есть госпитали. Я бы постоянно навещала тебя. Виргиния! Господи! Как часто мне удастся приезжать в Виргинию? На этот раз я смогла вырваться из Калифорнии только потому, что в Вашингтоне состоится премьера моего фильма.

Всем казалось, что война кончилась уже давно, хотя после ее завершения не прошло и года. Как и другим пациентам госпиталя, Джеку казалось, что навещавшие их штатские считают раненых упрямцами, цепляющимися за ушедшую эпоху и ведущими себя подобно детям, отказывающимся становиться взрослыми и принимать на себя бремя ответственности. Уилсон выразил общую мысль после очередного визита родственников. «Знаешь, — сказал он, — мы не вписываемся в общую картину. Мы — жалкий утиль, который кто-то по ошибке привез из Европы». Из его ног по-прежнему извлекали осколки.

Джек и Карлотта сидели под деревом в госпитальном дворике. Было тепло, все вокруг зеленело и радовало глаз, только темно-бордовые халаты вносили диссонанс в общую картину; вдали виднелись размытые очертания невысоких гор. Джек уже мог хорошо ходить, а его деформированная, изуродованная шрамами челюсть почти зажила. Его ждали еще две операции на челюсти — врачи называли их косметическими, первая из них была запланирована на следующее утро, но Джек не сказал о ней Карлотте.

Он не хотел портить день. Карлотта заехала к нему всего на два часа, и он решил не омрачать их. Она, конечно, постарела, набрала лишний вес; ее акции в Голливуде стали падать, теперь ей доставались неважные роли в посредственных фильмах, гонорары начали снижаться; она жаловалась, что ее теснят более молодые актрисы.

Джек заметил морщинки на шее, мертвенность крашеных волос, туго затянутый пояс, жалобный взгляд и неуверенные нотки в голосе. Он вспомнил слова молодого лейтенанта, назвавшего ее еще привлекательной и умелой. О встрече с лейтенантом, как и об утренней операции, Джек не стал рассказывать Карлотте.

Он лишь сидел на скамейке рядом с ней, даже не касаясь Карлотты, и думал: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

Джек упрямо продолжал верить в то, что выбрался из горящей фермы, месяцами получал инъекции морфия, провел много часов на операционных столах, совершил с помощью Уилсона путешествие в инвалидной коляске не для того, чтобы потерять Карлотту или свою любовь к ней. Он вернется в сад, к зеленеющим листьям авокадо, к плодам, нарисованным рукой ребенка, к аромату лимонов и апельсинов; им удастся заново создать ту атмосферу праздника, в которой они жили.

— И надо же было такому случиться именно с тобой. Это просто несправедливо, — говорила Карлотта. — Все уже находятся дома и даже не вспоминают о войне. Ладно бы ты еще служил в пехоте, но получить ранение в войсках связи! Как ты оказался под обстрелом?

Джек устало улыбнулся:

— Я спал. Иногда попадаешь в неожиданную ситуацию.

— Мне больно видеть тебя таким, дорогой, — дрожащим голосом произнесла Карлотта. — Худым, измученным, смирившимся. Я помню, каким ты был дерзким, самоуверенным… — Она смущенно улыбнулась. — Очаровательным, несносным, говорившим людям в глаза все, что о них думал.

— Обещаю, выбравшись отсюда, снова стать несносным.

— Мы были счастливы вдвоем, правда, Джек? — сказала Карлотта, как бы умоляя его согласиться с ней, подтвердить справедливость ее слов. — Пять славных лет. Проклятая война.

— У нас впереди еще много хороших лет. Я это гарантирую.

Она покачала головой:

— Все так изменилось. Даже климат. Туман не рассеивается до середины дня, я никогда не видела, чтобы так часто шли дожди. Похоже, я разучилась принимать правильные решения. Я была такой уверенной в себе… теперь превращаюсь в развалину…

— Ты выглядишь прекрасно, — возразил он.

— Скажи это моим зрителям, — с горечью в голосе произнесла она.

Карлотта засунула палец за пояс юбки, туго обтягивавший ее талию.

— Мне необходимо похудеть.

— Ты видела Мориса? — спросил Джек. — Как он?

— Ходят слухи, что студия разрывает с ним контракт и выплачивает неустойку. Последние две его картины провалились. Он тебе об этом говорил, когда был здесь?

— Нет.

Делани дважды навещал Джека в госпитале, но их свидания проходили натянуто. В начале войны Делани забраковала медкомиссия; причину отказа он скрывал. Госпиталь, заполненный ранеными, плохо действовал на Делани. Он часто говорил невпопад, избегал тем, связанных с работой, задавал вопросы о войне и не выслушивал ответы. Он специально приезжал к Джеку из неблизкого Нью-Йорка, но оба раза казался рассеянным, спешащим, испытывающим облегчение, когда подходило время прощаться.

— Знаешь, что он осмелился мне предложить? — сказала Карлотта. — Он заявил, что я должна снять квартиру возле госпиталя, чтобы постоянно быть у тебя под рукой. Именно так и сказал. Под рукой. Я ему ответила, что ты сам не согласился бы на это.

Карлотта вынула пудреницу и недовольно посмотрела на себя в зеркало.

— Я была права, а?

— Конечно, — ответил Джек.

— Потом я попросила у него работу. Он предложил мне зайти к нему после того, как я сброшу десять фунтов, и уехал на два месяца снимать фильм. В этом городе, — с обидой сказала она, — люди считают себя вправе произносить вслух все, что придет им в голову.

— Как поживает Бастер? — спросил Джек, чтобы сменить тему и отвлечь Карлотту от ее проблем.

— Он умер… — Карлотта заплакала. — У меня не хватило мужества написать тебе об этом. Кто-то отравил его. Калифорния уже не та, что прежде. Туда понаехали грубые, злые люди…

Клыкастый зритель мертв, с грустью подумал Джек, глядя на Карлотту, которая приложила платок к глазам.

— Мне очень жаль. — Джек коснулся руки Карлотты. — Я к нему привязался.

Теперь, после гибели пса, он произнес это совершенно искренне.

— Он был единственным близким, дорогим мне существом, которое я потеряла за годы войны, — сказала, всхлипывая, Карлотта.

Во время войны, подумал Джек, каждый должен быть готов к какой-то потере. Но он не сказал ей об этом. Он хотел утешить жену, заставить ее поверить в то, что с его возвращением все изменится, климат улучшится, ей снова будут предлагать хорошие роли, злые люди покинут Калифорнию, гонорары возрастут. Но тут к ним подошел Уилсон в темно-бордовом халате. Он давно мечтал познакомиться с известной и красивой женой своего соседа по палате; времени на утешения не осталось.

Вытерев слезы, Карлотта посмотрела на Уилсона, успешно имитируя беззаботную, обворожительную улыбку, привезенную много лет назад на западное побережье из Техаса и сыгравшую немалую роль в ее карьере. Если Уилсон и заметил ее слезы, то, несомненно, решил, что они вызваны жалостью к Джеку.

— Мисс Ли, — вежливо начал Уилсон, покачиваясь на многострадальных ногах, — позвольте сказать вам, что я еще в юности восхищался вами (сейчас Уилсону было двадцать четыре года) и считал вас самой очаровательной женщиной на свете.

— Как приятно это слышать! — произнесла Карлотта, снова превращаясь в ту самоуверенную, кокетливую и опасную актрису, какой она была, когда Джек впервые увидел ее.

Карлотта провела с ним меньше разрешенных двух часов. Она ушла на тридцать минут раньше, объяснив, что боится опоздать на вашингтонский поезд. Сейчас она не могла позволить себе опаздывать. Те времена, заявила Карлотта, когда она была в зените славы и все ей прощалось, остались в прошлом.

Вечером, когда медсестра, подготовив Джека к операции, потушила свет в палате, он заплакал. Это случилось с ним впервые после ранения.

Оказывается, в Калифорнии бывают замечательные рассветы. Ты не находишь?

— Оставайся на ленч, — сказала Клара.

Она загорала, лежа на надувном матрасе перед домом. На ней был крохотный купальный костюм. Спина ее была почти черной. Джек в очередной раз удивился тому, какое у Клары крепкое, красивое тело, совсем не соответствующее ее суровому, разочарованному, секретарскому лицу.

— Морис где-то там. — Она махнула рукой в сторону океана. — Если не утонул. Ты с Карлоттой?

— Нет, — ответил Джек, — один.

Он перелез через низенькую ограду, отделявшую патио Делани от пляжа, и побрел к воде. В этот рабочий день белая дуга побережья в Малибу с броской бахромой налезающих друг на друга домиков была почти безлюдной. Поднялась приличная волна, крутые зеленоватые гребни накатывались на берег, с грозным шипением превращаясь в белую пену, к которой уже спешил следующий вал. Вдали Джек заметил темную точку. Делани упорно плыл вдоль берега, его голова то взлетала вверх вместе с пенистыми барашками, то проваливалась вниз. Заметив машущего рукой Джека, Делани повернул к пляжу.

Минуту-другую казалось, что Морису не выбраться из воды. Волны отбрасывали его назад, и он застрял на уровне волнорезов. Голова Делани снова и снова скрывалась под водой. Затем очередная волна выбросила его на берег; он вскочил на ноги. С Мориса стекала вода. Мускулистый, загорелый, он напоминал немного постаревшего, но еще сильного боксера-легковеса; он словно смеялся над Тихим океаном, пытавшимся сломить его. Улыбающийся, с покрасневшими от соленой воды глазами, он подошел к Джеку, пожал его руку, потом поднял с песка огромное белое махровое полотенце и принялся энергично вытирать им свои редеющие рыжеватые волосы. Завернувшись в полотенце, как в тогу, Делани сказал:

— Жаль, что ты поздно пришел. Поплавали бы вдвоем. Вода великолепная.

— Если ты не перестанешь заплывать так далеко один, когда-нибудь на побережье найдут утонувшего режиссера.

Делани улыбнулся:

— То-то многие посмеются. Выпьешь чашку кофе?

— Я хочу поговорить с тобой. У меня неприятности.

— У кого их нет? — Делани посмотрел в сторону дома. — Клара еще в патио?

— Да.

— Давай прогуляемся, — предложил Делани.

Они зашагали по плотному песку вдоль полосы выброшенных волнами водорослей; в тридцати ярдах от берега покачивались на волнах пеликаны.

— Я собираюсь начать жизнь заново, — сказал Джек. — Мне нужен твой совет.

— Какую жизнь?

— Семейную. — Джек смотрел на пеликанов. — Профессиональную.

Хмыкнув, Делани кивнул головой. Потом наклонился, подобрал камешек и метнул его, заставив запрыгать по воде. Всякий, кто увидел бы его в эту минуту, поразился бы тому, сколько силы, ловкости, энергии сохранилось в Делани.

— Я ждал этого, — сказал он, не глядя на Джека. — Карлотта тебя измучила, верно?

— Да. Сегодня она явилась домой в восемь утра.

— Ты спросил, где она была?

— Нет. Она сама порывалась мне рассказать.

— А, — произнес Делани, — вы уже дошли до этой стадии.

— Да.

— Что ты ей сказал?

— Когда я вернулся сюда после госпиталя, я сказал ей, что мне кое-что известно о том, как она жила в годы войны, но я ее ни в чем не виню и не осуждаю. Черт возьми, я отсутствовал более пяти лет. Давай все забудем, начнем новую жизнь, попытаемся восстановить прежние отношения, предложил я.

— Наивный рыцарь. Что она тебе ответила?

— Она сказала — прекрасно, и я хочу того же. В течение двух месяцев все было замечательно. Почти как прежде. Потом пошли бесконечные вечеринки, она начала уходить из дома днем. Ты знаешь, как живут здесь женщины. Наконец вчера она вовсе не вернулась домой…

— Она хочет развода?

— Нет. Говорит, что по-прежнему любит меня. — Джек устало улыбнулся. — В некотором смысле это так и есть. Другие мужчины значат в ее жизни немного. Во всяком случае, каждый в отдельности. А все вместе они занимают в ней существенное место.

— У тебя есть догадки насчет того, что ею движет?

— Кое-какие предположения у меня, конечно, есть.

Джек тряхнул головой, заставляя себя говорить; он не мог более таить переживания в себе.

— Карлотта так сильно изменилась за время моего отсутствия. Когда мы встретились, поженились, она была совсем иной… До меня она знала только одного мужчину — Катцера. Услышав об их связи, я решил, что это обычная голливудская история — честолюбивая девушка спит с продюсером ради того, чтобы получать хорошие роли и обрести известность. Но потом я обнаружил, что это иной случай. Карлотта встречалась с ним одним семь лет. Она его любила. С нею он был не тем гангстером в смокинге, каким все его считали, а добрым, благородным, чутким, умным и честным человеком. И я должен признать: когда она сказала ему о том, что выходит за меня замуж, он повел себя очень достойно. Не угрожал ей, не пытался навредить мне — а расправиться со мной в ту пору не составляло для него труда — и с тех пор стал для нас обоих хорошим другом. Живя со мной, Карлотта до войны ни разу не посмотрела на другого мужчину. Как и я — на другую женщину.

— Да, это верно. — Делани невесело усмехнулся. — Вы были весьма необычной парой. Так что же, по-твоему, случилось?

— Во-первых, ей было одиноко. Карлотта не способна находиться одна. Во-вторых, она почувствовала, что ее акции падают. Ей не повезло с двумя-тремя картинами, и режиссеры стали приглашать других актрис на роли, которые она хотела бы сыграть. Нет нужды говорить тебе о том, сколько в ней было честолюбия. Я понимаю, какую боль она испытывала. Она панически боялась постареть. Мне кажется, Карлотта пыталась в постелях укрепить свою пошатнувшуюся веру в себя. А для этого всегда мало чьей-то постели. Приходится их часто менять.

Делани кивнул. Он задумчиво почесал голову, взъерошив просоленные тонкие рыжеватые волосы.

— Ну, доктор, — произнес он, — похоже, в рентгеновском снимке нет нужды. Диагноз ясен. А что скажешь о себе? Какие у тебя планы?

— Я собираюсь расстаться с Карлоттой. Я не в силах помочь ей. Если останусь, то возненавижу ее. Мое терпение иссякло.

— Я знал еще в 1944 году, что когда-нибудь ты придешь ко мне и произнесешь подобные слова. Однажды я был на вечеринке. Карлотта тоже там присутствовала. Она подошла ко мне и сказала: «Морис, говорят, ты самый лучший мужчина в этом городе». — Делани безжалостно рассмеялся. — Конечно, это не соответствовало действительности, но ее слова прозвучали как приглашение.

— Не стану спрашивать тебя о том, что произошло позже, — тихо промолвил Джек.

— Да, не стоит.

Они остановились и посмотрели на волны. Пеликаны, не двигая крыльями, периодически взмывали ввысь на пенистом зеленом буруне.

— Возможно, у них есть свои причины проводить весь день подобным образом. — Делани кивнул в сторону птиц, — но скорее всего они просто рисуются; они как бы говорят: «На песке мы не слишком красивы, зато на гребне волны мы очень хороши». Они, наверно, тайные члены актерской гильдии.

Он плотнее запахнул полотенце. Пляж продувался северным ветром, густой туман поглощал солнечные лучи.

— Ты не хочешь перебраться к нам? — спросил Делани. — Летом здесь прекрасно, в будни людей практически нет, ты сможешь залечивать в тиши свои раны. Над гаражом есть комната для гостей; мы даже не будем видеться, если не захочешь.

— Спасибо, — поблагодарил друга Джек, — но я собираюсь поехать сначала на восточное побережье, а потом, возможно, и в Европу.

— Будешь там сниматься?

— Нет. Кажется, я не хочу больше работать в кино, — медленно произнес Джек. — Все равно, с моим теперешним лицом не приходится рассчитывать на прежний успех.

Он коснулся рукой челюсти.

— Найдутся роли и для тебя. Вроде той, что ты отверг в прошлом году. Возможно, сразу тебе не удастся получить главную роль, но со временем…

— Какой из меня теперь актер. Ты ведь сам это знаешь, да?

— Ну…

— Знаешь, — твердо повторил Джек.

— Да, — согласился Морис.

— Ты предлагал мне ту роль по дружбе?

— Отчасти да, — произнес Делани.

— Кино меня больше не интересует. Возможно, в этом виновата война. Не знаю. Все это кажется мне ерундой. Актерство — неподходящее занятие для взрослого мужчины вроде меня. Наверно, я думаю так потому, что я никогда не был настоящим актером. Я попал на съемочную площадку случайно… — Джек пожал плечами. — И с легкостью покину ее.

— Что ты будешь делать в Европе?

— Ну, я тут поговорил с парой людей, — смущенно произнес Джек, — из общества квакеров… они занимаются беженцами, инвалидами. По-моему, сейчас в Европе косметические дефекты лица не мешают человеку. Мы с таким усердием крушили там все, что сейчас не грех заняться восстановлением…

Делани засмеялся:

— Неверная жена, как никто другой, способна подвигнуть человека на добрые дела.

— Окончательное решение я приму в Нью-Йорке.

— Как у тебя с деньгами? — спросил Делани.

— Мне платят пенсию. Сто девяносто долларов в месяц. Ну, еще я буду получать заработную плату. Перед войной, когда я был богат и не знал, что делать с деньгами, мой агент заставил меня приобрести кое-какие акции и облигации. По его словам, с той поры их стоимость возросла втрое. Я могу выручить за них от ста до ста двадцати тысяч долларов… с голоду я не умру.

— И все же, как обидно… — Делани огорченно покачал головой. — Мы так прекрасно ладили, ты и я. Нам все удавалось. Казалось, нам всегда будет сопутствовать удача. Но дело было не только в везении. Мы владели великим секретом. Не лгали друг другу и умели работать вместе. Проклятая война, — тихо, с горечью произнес он. — Всю войну я строил для нас планы. Я думал, что, когда ты вернешься, мы создадим независимую компанию и покажем всем, как надо снимать фильмы. Если бы в 1945 году ты вернулся со своим прежним лицом, нам был бы гарантирован успех, все спешили бы вложить деньги в наше предприятие…

— Но в 1945 году я не вернулся со своим прежним лицом.

— А теперь, — задумчиво потер щеку Делани, — у меня нет средств на трехминутный ролик, рекламирующий презервативы.

— Тебе известно, Морис, что это временные трудности. Многие хотят заполучить тебя.

— Да. Многие. На их условиях. Чтобы снимать всякое дерьмо. Конечно, положение изменится. Непременно. И когда это случится, я приду к тебе, где бы ты ни был и чем бы ни занимался, и мы еще утрем всем носы. — Делани усмехнулся. — Сообщи свой новый адрес, чтобы мне не пришлось тратить время на розыски.

— Обязательно сообщу, — с трудом выговаривая слова, пообещал Джек.

«Господи, — подумал он, — после госпиталя я готов расплакаться по любому поводу».

— И все же, если тебе нужны деньги…

Джек покачал головой, глядя на песок.

— Так что ты хочешь от меня? — спросил Делани.

— Ты вытащил меня сюда. Скажи, что мне пора уезжать.

— Уезжай, — резко сказал Делани. — Немедленно. Я с радостью составил бы тебе компанию. Не тяни. Собери вещи и отправляйся в дорогу сегодня же. До наступления вечера пересеки границу Калифорнии. И не оглядывайся назад.

Его голос прозвучал жестко, решительно; Делани как бы нес ответственность за все, что произошло с Джеком и некогда юной, очаровательной Карлоттой; Джек был для него воплощением страхов, которые испытывал сам Морис, неудач, пережитых им, предательств, совершенных по отношению к другим.

— Не спорь с ней. Ни с кем не спорь. Просто уйди.

Они расстались без рукопожатия. Джек покинул Делани, который в своей тоге из полотенца напоминал величественного сенатора, произносящего речь у кромки бушующего моря. Джек прошел между двумя соседними коттеджами к дороге, где стоял его автомобиль; ему не хотелось прощаться с Кларой.

Карлотту он дома не застал. Быстро уложил вещи в пару чемоданов и написал записку. В два часа дня Джек уже мчался на восток.

— Ты правильно поступил, бросив ее. Она идиотка.

— Ты пришла к такому заключению на основании одного письма?

— Она не требует денег. Она могла бы обобрать тебя до нитки.

— Я говорил с адвокатами мисс Ли, — сказал мистер Гарнетт, — боюсь, вам грозят неприятности, мистер Эндрюс.

Мистер Гарнетт, лысоватый человек с тихим голосом, владел адвокатской фирмой, специализировавшейся на бракоразводных процессах. Джек с одинаковой брезгливостью относился к юристам подобного профиля и врачам-венерологам.

— Она требует огромную сумму. Поскольку у вас нет постоянного дохода, который мог бы стать источником алиментов, два дня назад ее адвокатам удалось добиться наложения временного ареста на ваши банковские вклады и ценные бумаги. Они утверждают, что вы собираетесь покинуть страну и в связи с этим интересы их клиента нуждаются в дополнительной защите.

— Но это нелепость, — сказал Джек. — Ведь дело о разводе возбуждаю я.

Он не выдвинул обвинения в адюльтере, потому что не хотел мараться в грязи. Джек предполагал, что развод будет спокойным, бесконфликтным, корректным.

— Какие у нее основания для иска?

— Она обвиняет вас в нарушении супружеской верности, мистер Эндрюс, — мягко проговорил мистер Гарнетт. — Боюсь, все козыри в ее руках.

— Господи, — вырвалось у Джека, — вся Калифорния знает, что она спит с кем попало.

— Вы располагаете доказательствами на сей счет, мистер Эндрюс?

— Нет, но всем известно…

— А она может доказать вашу вину, мистер Эндрюс. — Мистер Гарнетт смущенно перевел взгляд с Джека на бумаги, лежавшие на столе. — Ее адвокаты уведомили меня о том, что нанятый ею детектив следил за вами в Нью-Йорке; они располагают компрометирующими вас сведениями.

— О Боже.

Джек как-то встретил сотрудницу Красного Креста, с которой познакомился еще в Лондоне, и скорее от одиночества, чем по какой-либо иной причине, провел несколько ночей в ее квартире, не получив от этого большого удовольствия.

— Разумеется, мистер Эндрюс, вы тоже можете нанять детектива, хотя я полагаю, что до развода она будет проявлять большую осторожность. И все же шансы на успех есть. Я знаю одно очень хорошее калифорнийское агентство, которое в прошлом неоднократно добивалось блестящих результатов, и…

— Нет, — отрезал Джек.

Он вспомнил завтрак в саду. Ни при каких обстоятельствах он не пошлет полицейских следить за женщиной, которая в то далекое утро сидела напротив него.

— Нет, — тихо повторил он. — Забудьте об этом.

— Могу сообщить вам нечто приятное. Ваша пенсия останется нетронутой. Закон это гарантирует.

— Спасибо старому доброму дядюшке Сэму. — Джек встал.

— Мне нужны ваши инструкции, — произнес мистер Гарнетт. — Каким образом я должен оспаривать правомочность ее притязаний?

— Не делайте этого. Меня здесь не будет. Я уеду в Европу.

— Я знаю адвокатов вашей жены, — заявил мистер Гарнетт. — Они… безжалостны. Они пойдут на уступки лишь в том случае, если вы станете защищаться и выдвинете встречный иск… Если ваша жена вела себя так, как вы сказали… вполне возможно, нам удалось бы разыскать свидетелей… гостиничных портье, горничных, шоферов…

— Не надо. Дайте ей то, что она просит. Постарайтесь оставить мне что-нибудь, но если это не удастся сделать без названных вами мер, уступите ей.

— Мне очень жаль, мистер Эндрюс. — Гарнетт встал, собираясь прощаться. — Да, еще кое-что. Ваша жена также претендует на автомобиль, на котором вы уехали в Нью-Йорк. Похоже, она добивается его конфискации. Я, конечно, приму необходимые контрмеры.

Джек расхохотался:

— Отдайте ей автомобиль. У меня все равно не останется денег на бензин. Отдайте леди все.

Не так-то легко спасти то утро в саду, подумал он, покидая контору адвоката.

Скоро над руинами, монументами, телевизионными антеннами Рима забрезжит рассвет. Пора подводить итоги ночи. Он услышал забытые голоса и песни, открылись и стали кровоточить старые раны, призраки ожили и вновь растаяли; оказалось, что хрупкое, неустойчивое настоящее покоится на разрушающихся колоннах прошлого; мертвецы восстали из могил, предостерегающе покачивая указательными пальцами.

Среди этой шумной веселой компании…

Смерть.

Он снова вернулся в Настоящее; терпеливое, ждущее, оно лежало рядом с ним на гостиничной подушке. Он словно попал в осаду. Ночные приступы измучили его, утренний перезвон церковных колоколов звучал как отголоски канонады. Душевные силы, которые помогли Джеку пережить ранения, госпитали, неудачи, потерю любви, теперь, казалось, покидали его. Чувствуя на губах вкус свежей крови, он слышал сквозь полудрему чей-то шепот: «Ты не вернешься живым из Рима».

«Вероника, — подумал он. — Почему ее нет здесь? Почему она отсутствует, черт возьми?» Джек зажмурил глаза и увидел ее прекрасную фигуру. Его охватило желание. Если бы она лежала рядом с ним, все было бы иначе.

Римское утро. Слышен треск «веспы», эхо которого отражается от древних красно-коричневых стен; звонят колокола. Церкви Сант-Андреа делла Валле, Санта-Мария сопра Минерва, Сантиссима Тринита деи Монти, Сан-Луиджи де Франчези, Санта-Мария делла Паче приветствуют ювый день, сменяющий ночь кошмаров.

В церкви Санта-Мария ин Трастевере служат мессу. Пять старух в черных платках согнулись на холодном каменном полу; они внимают молодому сонному священнику, который повторяет: «Господи, помилуй, Господи, помилуй».

Впереди у них трудовой день — мытье полов в больницах, конторах, отелях. Возле дворца Фарнезе оживает рынок; на подстилке из соломы лежат цветы и сицилийские артишоки, апельсины, средиземноморская кефаль, краснобородка, камбала, треугольники пармского сыра, свиная ливерная колбаса, салями. Последние шумные посетители вываливаются из ночного клуба, размещенного в подвале на виа Венето; они громко смеются, говорят на полудюжине языков, садятся в машины; ревут моторы, над улицей стелется голубая дымка. Пьяный, ударивший Джека, беспокойно спит в гостиничном номере; костяшки его пальцев слегка распухли; его ждет тяжелое утро, пробуждение, и еще во сне он готовится принять две таблетки аспирина, за которыми последуют сельтерская и «Кровавая Мэри». Полицейский, дежурящий на виа Боттедже Оскуре, напротив штаб-квартиры коммунистической партии и дома испанского посла, прижался к стене, спасаясь от ветра; он пытается угадать, кто будет митинговать сегодня, на чьи головы опустится его дубинка. Морской пехотинец, охраняющий американское посольство, ждет конца смены, радуясь, что ему досталась ночная вахта — ночью студенты, возмущенные египетскими, венгерскими или алжирскими событиями, не устраивают демонстрации. Морской пехотинец лениво пытается понять, почему итальянские студенты испытывают потребность заявить о своем возмущении произволом властей в Африке и Центральной Европе, что заставляет их маршировать, размахивая флагами, перед посольством США в Риме. Тибр несет свои воды, зажатые каменными берегами, мимо Кастель-Сант-Анджело и Дворца правосудия; узкий, прирученный поток скользит сквозь Историю к морю, мимо Остии, некогда процветающего портового города с населением в двести тысяч человек, от которого остались одни развалины.

На пьяцца Колонна грохочут грузовики с утренними газетами, извещающими о скандалах и кризисах; на улице, ведущей к Колизею, рабочие возводят деревянные трибуны для парада; из открывающихся кафе разносится аромат кофе; последние шлюхи неохотно покидают пьяцца Барберини, где постоянно бьют фонтаны и вода падает на мускулистые плечи, поднятую голову, рыбий хвост бронзовой фигуры, олицетворяющей море и сушу.

По всему городу женщины встают с постелей, чтобы отправиться за хлебом, готовить завтрак, собирать детей в школу; беззвучно стонут мужчины, заставляя себя влезать в пропитанную вчерашним потом одежду, готовясь к тяготам изнурительного трудового дня.

Ясный, ветреный, зеленовато-розовый средиземноморский рассвет касается белых стен Париоли, наспех возведенных миллионерами эпохи Муссолини и достроенных в годы реализации плана Маршалла; первые нежаркие лучи солнца падают на купол Ватикана, вершины ив, растущих в саду Борджезе, обнаженную голову Гарибальди, статуя которого стоит на Яникуле.[87]

Светлеет и в гостиничном номере, где Джек, захваченный в плен прошлым, лежит без сна и слушает голоса ушедшего века…

Джек взглянул на часы в кожаном футляре. Пора вставать. Он поднялся с кровати, побрился. В ярко освещенной ванной собственное лицо показалось Джеку усталым, измученным, он порезал бритвой шею, кровь долго не останавливалась.

Джек оделся. Голова была тяжелой, кончики пальцев — слегка онемевшими. Он взял пакет Деспьера и спрятал его в шкафу под стопкой рубашек. Солнечные очки скроют воспаленные глаза от пристального взгляда Делани.

Собравшись уходить, Джек заметил на полу возле двери конверт. Наклонившись, чтобы поднять его, он испытал легкое головокружение. На конверте не было ни фамилии, ни адреса. Джек вскрыл конверт непослушными пальцами, подозревая, что это очередной ночной приступ, отголосок кошмаров.

«Эндрюс, — прочитал он. Послание было написано красными чернилами нервным, торопливым почерком. — Мне попалась цитата, которая касается вас. Это Плиний в изложении Леонардо да Винчи. Вы интересуетесь естествознанием? Вот она:

Могучие слоны обладают качествами, редко встречающимися у людей, а именно: целомудрием, сдержанностью, чувством справедливости, уважением к традициям. Когда нарождается молодой месяц, они идут к реке и тщательно моются в ней; поприветствовав таким образом планету, они возвращаются в леса.

Они очень стыдливы и спариваются только под покровом ночи, тайком; прежде чем вернуться в стадо, они моются в реке.

Помните о слонах, Эндрюс, будьте стыдливы, смойте с себя грязь. Брезач».

Джек оцепенело уставился на тонкий листок. Значит, к двери подходил Брезач, подумал он. Этот парень — сумасшедший, он способен на все. Только безумец мог подкрасться к его номеру в три часа ночи, чтобы оставить подобное послание.

Аккуратно сложив конверт, он сунул его в карман. Потом заставил себя открыть дверь, ведущую в коридор.

И все же дни были сносными. Ночи давались гораздо труднее.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Он прождал в ресторане до половины третьего, пообедал, долго пил кофе, но Вероника так и не появилась. Джек вернулся в гостиницу, но не нашел там записки от девушки. Раздраженный, он решил забыть о ней, подняться к себе и вздремнуть. После тяжелой ночи сеанс дублирования показался Джеку особенно утомительным. Морис ворчал на друга, иронизировал по поводу его внешнего вида. «Господи, — сказал Делани, — можно ли ожидать хороших результатов, если ты трахался целую ночь?»

Джек резко оборвал Делани и попытался собраться, но последствия истекшей ночи давали о себе знать. Ему следовало выспаться, но он чувствовал, что не заснет, не попытавшись найти Веронику.

Джек назвал Гвидо отель, где жила девушка. Шофер, вероятно, хорошо поел, он был жизнерадостным, разговорчивым. Джек предпочел бы вздремнуть в тишине на заднем сиденье.

— Франция, — сказал итальянец, сорвавшись с места, когда зажегся зеленый свет, и тут же резко затормозив, чтобы не сбить старика с портфелем. — Франция — вот это страна!

Он говорил на французском языке, служившем им связующей нитью.

— Французы — избранники Бога. У них есть все. Плодородные земли, полезные ископаемые, самые красивые женщины. Они не страдают от перенаселения. Это их самая большая удача. Они контролируют рождаемость. А в этом бестолковом итальянском инкубаторе женщины каждый день рожают по двадцать тысяч будущих безработных. Франция даже ввозит к себе рабочую силу.

Гвидо покачал головой, удивляясь небывалой удачливости французов.

— Там человек чувствует себя как король. — Он громко вздохнул. — Мне надо было там остаться. Когда мой батальон передислоцировали, мне следовало дезертировать и остаться во Франции. Позже я смог бы получить гражданство. Лучшие месяцы моей жизни я провел под ТулономМой капитан был жуликом, он продал нас женщине, с которой крутил любовь; она владела виноградниками, на которых мы проработали всю весну и лето. Эта дама была аристократкой. Она говорила нам: «Мои несчастные мальчики, вы проиграете эту войну, многие из вас скоро умрут, так пейте же сейчас столько вина, сколько хотите». Вино, изготовляемое на побережье, весьма крепкое; она относилась к нам с пониманием и, заставая нас спящими под оливами, никогда не жаловалась капитану. Если уж работа неизбежна, — назидательно заметил Гвидо, — всегда лучше работать на аристократа.

Гвидо сообщил, что ему платят тысячу шестьсот лир за каждый отработанный день. Эта сумма соответствовала двум с половиной долларам, он кормил на нее троих детей, но его отглаженные рубашки каждое утро сверкали белизной, туфли блестели, а волосы были аккуратно подстрижены.

Он водил машину, как истинный итальянец. Гвидо считал всех шоферов трусами, а пешеходов — проворными, как газели, поэтому он мчался через перекрестки на предельной скорости в расчете на то, что другие водители испуганно нажмут на тормоза или свернут в сторону. Он несся на всех пешеходов, будь то одноногий калека на костылях или пожилая женщина с ребенком, всегда сохраняя уверенность в том, что в последний миг они каким-то чудесным образом отпрыгнут в сторону. Гвидо с гордостью поведал Джеку, что за всю свою шоферскую жизнь он ни разу даже не помял бампера. Похоже, теория Гвидо, как и другие абсурдные итальянские принципы, подтверждалась практикой.

— Когда я читаю газеты, — продолжал Гвидо, — и узнаю о трудностях, которые переживает Франция, мне становится грустно. Особенно это касается Алжира. Я грущу, потому что в итальянских газетах между строк легко прочитать следующее: «Нас вышвырнули из Африки, мы терпели Муссолини, теперь ваша очередь, ваш Муссолини уже на подходе. Теперь мы будем поучать вас».

В этот момент Джек пожалел о том, что Гвидо выучил французский язык.

— Они не сумеют одержать победу в Алжире, — продолжал Гвидо.

Ожидая часами клиента, Гвидо располагал прекрасными условиями для чтения газет и размышлений на политические темы.

— Это партизанская война, а выиграть партизанскую войну можно только с помощью террора, тотального страха. Конечно, французы прибегают к террору, но они слишком цивилизованная нация, чтобы пойти по этому пути до конца, поэтому они потерпят поражение. Только немцы и русские способны одержать победу в такой войне. Но кто хотел бы быть немцем или русским?

— Вы состоите в какой-нибудь политической партии? — спросил Джек, проявляя невольный интерес.

Гвидо рассмеялся:

— Я работаю день и ночь. Есть ли у меня время заниматься политикой?

— Но вы голосуете на выборах?

— Конечно, — отозвался Гвидо.

— И за какую партию?

— За коммунистическую, — тотчас ответил Гвидо. — За кого еще голосовать человеку, если он зарабатывает тысячу шестьсот лир в день?

Автомобиль замер у светофора, и Гвидо повернулся к Джеку.

— Не обижайтесь, — вежливо сказал он. — Я сказал это, месье Эндрюс, только из уважения к вам. Когда другие американцы спрашивают меня, за кого я голосую, я всегда отвечаю — за монархистов. Американцам этот ответ нравится больше. Но вы живете во Франции и понимаете Европу, хоть вы и богатый американец. Почему бы не сказать вам правду?

Он уставился на дорогу. У следующего светофора Гвидо снова повернул голову.

— Конечно, я не коммунист. Просто таким образом я выражаю свое презрение к властям.

Когда они подъехали к гостинице, Джек вошел в вестибюль, ожидая увидеть ночного портье, созерцающего свое отражение в зеркале. Но сейчас за стойкой сидел сурового вида старик с ключиками консьержа на воротничке формы. Он не владел ни английским, ни французским; когда Джек произнес имя Вероники, служащий отеля сказал:

— La signorina е partita.[88]

Познаний Джека в итальянском не хватило бы на то, чтобы выяснить подробности, но священник-немец, спускавшийся по лестнице, пожалел его и вызвался быть переводчиком.

— Я понял, — сказал Джек священнику, — что синьорина Ренци уехала. Спросите у него, пожалуйста, не оставила ли она свой новый адрес?

Когда священник перевел вопрос, консьерж отрицательно замотал головой.

— В какое время она покинула отель?

— Alle dieci, — ответил старик.

— В десять, — произнес Джек, обращаясь к немцу. — Я понял.

У него стало сохнуть в горле.

— Узнайте, была ли она одна или ее сопровождал джентльмен.

Священник перевел вопрос с сильным тевтонским акцентом. Похоже, консьерж уже начал испытывать раздражение; он принялся делать какие-то пометки на карточках.

— Si, — отозвался он.

— Как выглядел этот джентльмен? Молодой американец в очках и в пальто цвета хаки?

Когда священник кончил переводить, консьерж холодно посмотрел на Джека, не скрывая своей неприязни к немолодым иностранцам, с такой настойчивостью преследующим юных итальянок. Служащий отеля заговорил резким, недовольным тоном.

— Консьерж говорит, что ему некогда запоминать внешность посетителей, — сказал священник.

Зазвонил телефон, консьерж снял трубку и принялся болтать с кем-то. Обождав минуту, Джек решил, что здесь больше ничего не узнает. Он поблагодарил священника, ответившего ему радостной улыбкой, которая означала, что немец был рад помочь Джеку и не держит на него зла из-за проигранной войны; Джек вышел на маленькую площадь перед гостиницей, где Гвидо вытирал тряпкой фары «фиата».

Вторую половину дня Джек провел в своем номере, ругая себя за то, что не спросил у Вероники адрес ее подруги, у которой она собиралась остановиться. Ему никто не звонил, и к шести часам он уже был уверен, что с девушкой случилось нечто ужасное. Он перечитал безумную записку, которую Брезач подсунул под дверь; догадка повергла его в дрожь. То, что Брезач не беспокоил его, показалось Джеку зловещим сигналом. «Если она не даст знать о себе до завтрашнего дня, я обращусь в полицию», — решил Джек.

Этой ночью он несколько раз слышал сквозь сон телефонный звонок. Но когда Джек открывал глаза, в комнате было тихо, аппарат молчал.

Утром он решил, что ему следует разыскать Брезача. Но из всех его знакомых лишь Деспьер и Вероника знали, где живет парень. Вероника исчезла, а Деспьер уехал в Алжир описывать ужасы войны. Уходя в студию, Джек заглянул в телефонную книгу, не слишком рассчитывая на успех. Фамилия Брезача, как он и предполагал, там не значилась.

Утро приготовило ему сюрприз. Неожиданно он почувствовал в себе какую-то легкость и уверенность; Джек прекрасно справился с дублированием очередных сцен.

— На тебя снизошло благословение, мой мальчик, — произнес сияющий Делани. — Ты сегодня в ударе. Я же говорил — тебе надо только выспаться, верно?

— Да, — сказал Джек, — ты говорил.

Днем он отправился в посольство — возможно, в картотеке имелся адрес Брезача, поскольку каждый американец, прибывающий в другую страну на срок более трех месяцев, обязан оставить там свои координаты. Но Джек не питал серьезных надежд. Брезач был не тем человеком, который взял бы на себя труд зайти в посольство.

Выходя из посольства, Джек столкнулся с Керном. Американец, облаченный в темно-серый костюм, имел, как всегда, вид дипломата, который только что беседовал на равных с главой могущественного государства. Керн остановился, на его лице появилась неприятная улыбка.

— Я занимался делом вашего друга, — сказал он.

— Чем? — с недоумением спросил Джек.

Он был так поглощен мыслями о Веронике, что не сразу сообразил, что имеет в виду Керн.

— Вашего друга Холта, — пояснил Керн. — Он был у меня, я обещал ему сделать все, что возможно.

— А, прекрасно. Спасибо.

Джек совсем забыл о Холте и его намерении усыновить ребенка. Со времени первого разговора Джека с Керном произошло так много событий, что та беседа казалась отошедшей в далекое прошлое.

— Я ждал вашего звонка, — сказал Керн, медленно кивая головой. — Мы могли бы где-нибудь выпить вдвоем.

— Я собирался позвонить. — Джек испытывал желание уйти. — Но дела помешали.

— Сегодня вечером у меня будут гости, — сообщил Керн. — Возможно, вам будет интересно. Итальянцы. Наверно, среди ваших знакомых не так много итальянцев?

— Слишком много, — ответил Джек.

Керн напоминал ему охотника, собирающегося угостить гостя только что подстреленным фазаном.

— Я догадываюсь, что вы шутите, — сказал Керн.

— Да.

— Я всегда стараюсь, чтобы моя светская жизнь протекала среди жителей страны пребывания, — сообщил сотрудник консульства, как бы упрекая Джека и ему подобных в том, что они легкомысленно тратят свое время на общение с американцами. — Даже на Ближнем Востоке, несмотря на многочисленные препятствия, я старался следовать этому принципу. Хотите прийти?

— Боюсь, сегодня я буду занят.

— На всякий случай… — Керн сунул руку в карман, вытащил бумажник, извлек из него визитную карточку. — Вот мой адрес. Заходите, если удастся. Мы сидим допоздна.

— Спасибо. — Джек спрятал визитку в карман. — Постараюсь. Ну, до свидания. Я…

— Любопытную вещь я узнал о вашем друге. Он сидел в тюрьме. Вам это известно?

Джек заколебался, чувствуя себя неловко под пристальным, насмешливым взглядом Керна. Черт возьми, он не заставит меня лгать, подумал Джек.

— Да, известно.

Керн кивнул со скорбным торжеством:

— И вы не сочли нужным поставить меня в известность? Вы позволили бы мне поручиться за него перед моими итальянскими друзьями?

— О Господи, Керн, — нетерпеливо произнес Джек, — ему было тогда двадцать лет. Это старая история. Сейчас он — сама респектабельность. Неужели это важно?

— У вас странные понятия о том, что важно, а что — нет, Эндрюс.

— Холт сам сообщил вам об этом?

— Нет. — На лице Керна появилась мрачная, довольная улыбка. — Я выяснил это, занимаясь его делом.

Он недоверчиво уставился на Джека.

— Не располагаете ли вы другими важными сведениями, которые могут представлять для меня интерес?

«Его жена — алкоголичка, — подумал Джек. — Это существенно. Только черта с два я скажу тебе об этом, приятель».

— Он добрый, благородный человек, — произнес Джек. — Это важно?

Керн хмыкнул.

— Вряд ли. — Он протянул руку. — Постарайтесь прийти вечером. Из окна моей квартиры открывается самый лучший вид на Рим.

Величественной походкой посла он направился в здание.

Джек поспешил отойти от посольства, боясь, что кто-нибудь еще отнимет у него время. Он многократно звонил в отель, справляясь, нет ли для него сообщения, и в конце концов в голосах телефонисток, узнававших Джека, появились ноты раздражения. Он выпил не одну чашку кофе, сидя возле «Дони» на виа Венето, хотя на улице было сыро и прохладно; Джек надеялся встретить мисс Хенкен, которую видел здесь с Вероникой, и получить от нее необходимые сведения. Но мисс Хенкен не появлялась.

Допивая десятую чашку кофе за маленьким столиком и едва не опьянев от громадной дозы кофеина, он вспомнил о докторе Гильдермейстере.

«Ежедневно в пять часов, — сказала однажды Вероника, — он посещает психоаналитика». И в другой раз, на пляже Фреджена: «Доктор Гильдермейстер. Австриец из Инсбрука. „Должен предупредить вас — у Роберта весьма неустойчивая психика“. Тоже мне, открыл Америку».

Джек вскочил на ноги и положил купюру достоинством в пять тысяч лир под тарелочку, чтобы ее не сдуло ветром. Вошел в кафе, где стояла телефонная будка, которую занимал молодой парень в кожаной куртке, переписывавший что-то из телефонного справочника в маленький замусоленный черный блокнот. Раздраженному задержкой Джеку юноша показался взломщиком, составляющим список своих будущих жертв на следующий год. Наконец парень в кожаной куртке освободил будку, и Джек раскрыл справочник на букве «Г». В Европе почти невозможно найти нужного человека с помощью справочника, но фамилия доктора, даже если он психоаналитик, должна там быть. Джек удивился, заметив, что его руки дрожат, и когда он наконец нашел Гильдермейстера, буквы потеряли четкость в полутьме кабины, и ему пришлось склониться над книгой, приблизив глаза к странице, чтобы прочитать адрес — доктор жил на виа Монте Париоли — и номер телефона.

Он начал набирать номер врача, потом остановился. Посмотрел на часы. Три пятнадцать. Ежедневно в пять часов, сказала Вероника. Поколебавшись, Джек решил подождать до пяти, чтобы сразу поговорить с Брезачем.

По дороге в отель его едва не сбил человек на «веспе»; мотоциклист дружелюбно, снисходительно улыбнулся ему, и Джек шагнул обратно на тротуар. В Париже при аналогичных обстоятельствах на Джека обрушилась бы нецензурная брань. У Италии были свои достоинства.

На стойке портье его ждало письмо от сына. Он вскрыл его, войдя в свой номер, и начал читать, стоя у распахнутого окна; солнечные лучи падали на листки с машинописным текстом.

«Отец, я только что прочитал письмо, написанное тобой в самолете; не считаю нужным из вежливости скрывать чувства, которые оно пробудило во мне.

Оно вызвало у меня отвращение.

Более того, мне ненавистен сам образ мышления, который позволяет отцу писать подобное письмо сыну».

О Господи, подумал Джек, только не сегодня! У него возникло минутное желание скомкать листки и выбросить их. Затем он заставил себя читать.

«Прежде всего о мисс Маккарти. Уверяю тебя — если мы поженимся, то навсегда. Я не нуждаюсь в советах циничного сластолюбца, погрязшего в разврате. Несмотря на то что ты практически не общался со мной, я многое о тебе знаю».

Джек горестно усмехнулся. Мать его просветила. Погрязшего в разврате. Если бы Стив знал, как я жил на самом деле. Возможно, я напишу ему правду — если я о чем-то жалею, то лишь о слишком долгом воздержании. Посмотрим, как отреагирует Пуританин на это.

«Что касается моей так называемой политической активности, — продолжал Стивен, — тут я почувствовал, что тебя крепко обработала мать, нервная, истеричная женщина; а сделал ее такой ты. Она замужем за робким, заурядным человеком, чьи рассуждения не примет всерьез и десятилетний ребенок. Твое же положение, которым ты так гордишься, заставляет меня усомниться в искренности твоих слов. Престижная должность, высокий оклад, красивая жизнь, которую ты ведешь в Париже со своей легкомысленной женой, — все это делает тебя марионеткой в руках системы. Генералы требуют более мощных бомб и новых ядерных испытаний. Ты вынужден соглашаться. Уровень радиоактивности поднимается до опасной отметки во всем мире. Ты делаешь вид, что это пропаганда коммунистов и профессиональных паникеров. Все здравомыслящие люди на планете считают, что дать атомное оружие Германии — все равно что протянуть заряженный револьвер безумцу. Ты притворяешься, будто считаешь немцев доброй, миролюбивой нацией, репутацию которой испортила кучка мерзавцев. Я так внезапно покинул Париж прошлым летом, потому что не хотел говорить тебе все это. Но сейчас ты вынудил меня написать такое письмо.

Ты рекомендуешь мне быть сдержанным. То есть таким, как ты. Твоя сдержанность куплена; ты даешь мне понять, какое вознаграждение меня ждет, если я воспользуюсь твоим советом. Так вот — если все люди будут продаваться за такую низкую плату, как ты, наша сдержанность превратит мир в руины, а человечество — в сборище калек.

Ты предупреждаешь, что власти немедленно покарают всякого, кто оказывает противодействие их политике. Этим утверждением ты хочешь заставить меня отказаться от противодействия политике, которую я считаю варварской и самоубийственной. С помощью твоих же собственных аргументов я попытаюсь убедить тебя в необходимости порвать с системой. Любой твой шаг, каким бы незначительным и безобидным он ни казался, является актом молчаливой поддержки и одобрения. Твой пост недостаточно высок для того, чтобы противостоять системе изнутри. Ты можешь только подчиняться. Если ты полагаешь, что подчиняешься разумным приказам, которые способствуют созданию мирного, здорового климата, значит, ты глупец, и я не желаю иметь с тобой ничего общего. Если ты подчиняешься из малодушия и любви к комфорту, значит, ты трус, и нам не о чем толковать. Если ты надумаешь порвать с системой, вернуться в Америку и поговорить с сыном начистоту, я буду счастлив обрести отца.

Стивен».

Листочки почтовой бумаги дрожали в руках Джека. Он чувствовал себя израненным, побитым. Вот чем это закончилось, подумал Джек, вспомнив, как он стоял над колыбелью на Двенадцатой улице и жалел о том, что у него родился ребенок.

Все кончено, сказал себе Джек; он смял письмо, бросил его в корзину для мусора и сел на край стола.

Дальнейший диалог невозможен. Пробить брешь в обнаружившейся наконец стене отчуждения и неприязни ему не под силу. Спокойные, убедительные контрдоводы, которые он мог привести, не дадут эффекта.

Он с негодованием вспомнил, как сын назвал Элен: «Твоя легкомысленная жена». Идиот, подумал он, Элен веселая, а не легкомысленная. Даже в двадцать два года человек обязан видеть разницу.

«Я должен переживать сильнее», — подумал Джек, глядя на смятый комок бумаги, лежащий в корзине для мусора. Другой отец пришел бы в отчаяние. Джек был рассержен и огорчен, но не более того. Сегодня ему было важнее отыскать исчезнувшую молодую девушку, которую он случайно встретил на улице Рима, чем найти общий язык с сыном. Возможно, потом все изменится, он испытает потребность увидеться с сыном и ответить ему. Но не сегодня.

Джек прошел в спальню, взял сценарий картины Делани и прилег на кровать, чтобы лучше ознакомиться со сценами, которые ему предстояло дублировать завтра. Ровно в пять он набрал номер доктора Гильдермейстера.

— Pronto,[89] — раздался в трубке мужской голос.

— Синьора Брезача, per favore,[90] — сказал Джек.

Человек секунд тридцать говорил на итальянском, в котором даже Джек уловил сильный немецкий акцент.

— Вы говорите по-английски? — спросил Джек.

— Да.

— Мне нужен мистер Брезач.

— Его здесь нет, — раздраженно произнес мужчина.

— Вы — доктор Гильдермейстер?

— Да, я доктор Гильдермейстер. Кто вы? Что вы хотите?

— Я друг мистера Брезача, доктор, — торопливо сказал Джек; ему показалось, что врач собирается положить трубку. — Мне известно, что мистер Брезач приходит к вам ежедневно в пять часов.

— Его здесь нет, — упрямо повторил врач. — Последние три дня он у меня не появлялся.

В голове Джека зазвенел тревожный звоночек.

— Я понял, — нарочито небрежным тоном сказал он. — Очень жаль. Я хотел предложить ему работу, которая могла бы его заинтересовать.

— Работу? Какую работу?

— Кинокомпания… — начал Джек.

— Ясно, ясно, — перебил доктор. — Его тут нет.

— Не могли бы вы дать мне телефон мистера Брезача? — спросил Джек.

— У него нет телефона.

— А его адрес вы знаете?

В трубке воцарилось напряженное молчание.

— Пожалуйста. — Врач продиктовал адрес. — Передайте ему: пропускать три дня опасно, очень опасно. Больной человек не должен так поступать. Передайте Брезачу, я жду его, беспокоюсь о нем; пусть он обязательно придет завтра.

— Передам. Спасибо. — Джек опустил трубку.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Дом, где жил Брезач, стоял на узкой улочке без тротуаров, вымощенной булыжником. Здание потемнело от времени; во дворике вода сочилась из треснувшего фонтана; окна вдоль истоптанной мраморной лестницы были разбиты, сквозняк гулял по сырому, холодному подъезду. Гипсовые ангелочки, черные от плесени, свидетельствовали о былом достатке и претензиях прежнего хозяина. Тяжелые деревянные двери напоминали тюремные. Ароматы зимы и прокисшего сыра, смешиваясь воедино, создавали неповторимый запах итальянской бедности.

Квартира Брезача находилась на четвертом этаже. Джек замер перед массивной дверью и отдышался. Этажом ниже шумно играли дети. «Volare, oh, oh, oh… cantare… oh, oh, oh!» — надрывался радиоприемник.

Трудно было представить элегантно одетую Веронику с ее блестящими длинными волосами взбирающейся по этим ступеням, открывающей собственным ключом обшарпанную дверь.

Джек постучал. Дверь приоткрылась; кто-то молча стоял возле нее, надеясь, что стук не повторится и нежданный гость уйдет. Мужчина, находившийся в прихожей, придерживал створку. Это был не Брезач. Высокий, худой, одетый в свитер человек немного сутулился; у него было доброе, интеллигентное лицо; он с любопытством разглядывал Джека сквозь очки.

— Да? — произнес мужчина.

Из глубины квартиры донесся торопливый, нервный стук пишущей машинки.

— Я ищу Роберта Брезача, — сказал Джек. — Он дома?

Джек сделал шаг вперед, приготовившись сунуть ногу в щель, если человек надумает закрыть дверь.

Но мужчина обратился к кому-то, находившемуся в квартире:

— Роберт, тебя тут спрашивают.

Джеку не удалось установить по акценту, откуда родом этот человек.

Машинка смолкла.

— Пусть войдет, — раздался голос Брезача.

Мужчина в свитере дружелюбно улыбнулся, застенчиво кивнул и распахнул дверь шире; он жестом пригласил Джека зайти. Машинка застучала вновь; миновав коридор, увешанный одеждой, среди которой находилось и пальто цвета хаки, Джек оказался в тесной комнате неправильной формы. Два высоких окна выходили на маленький балкон с железным ограждением, обвитым лозой; Джек увидел сохнущее белье, крыши зданий, нависшее над Римом вечернее небо с плывущими по нему нежными серыми облаками и ярко-синими просветами.

Перед одним из окон стоял небольшой столик, за ним, спиной к двери, сидел Брезач, он яростно стучал по клавишам, склонившись над рукописью, которую переводил или перепечатывал. Он не обернулся. Брезач курил и, видно, давно, поскольку воздух в комнате, где были закрыты окна, стал сизым от дыма. Джек заметил широкую кровать, застеленную старым покрывалом, и еще один столик, на котором стояли плитка и кофейник. Еще в комнате находились два деревянных стула, один из которых был сломан, и умывальник; на крючках, вбитых в стену, висела одежда. На полу лежали книги. Большая картина, выполненная в черно-желтых тонах, с изображением какого-то животного в состоянии не то экстаза, не то испуга, висела над кроватью. В углу стояло треснувшее деревянное распятие высотой в два фута. Позолота почти полностью сошла с него. Нигде не было следов, указывающих на то, что некогда здесь жила женщина. «Если девушка с внешностью Вероники переезжает, чтобы жить с тобой в такой конуре, легко поверить, что она тебя действительно любит», — подумал Джек.

— Роберт, — позвал Брезача человек в свитере, зайдя вслед за Джеком в комнату.

Брезач допечатал страницу, вырвал ее из машинки и положил сверху на стопку листов, лежавшую на полу. Он обернулся. Внимательно посмотрел на Джека сквозь очки. На щеках Брезача отросла короткая, неровная щетина; парень казался уставшим, совсем юным, несчастным.

— Кто к нам пожаловал, — тихо сказал Брезач. — Что случилось? Вам не понравилось мое письмо?

Он не встал.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Джек.

— Хорошо. Говорите.

Закурив, Брезач протянул измятую пачку сигарет мужчине в свитере. Джека он не угостил.

— Я думаю, лучше нам поговорить наедине. — Джек покосился на человека в свитере, который зажигал сигарету, сложив ладони так, словно находился на сильном ветру.

— Можете говорить при Максе, — заявил Брезач.

На своей территории он казался самоуверенным, бесцеремонным, язвительным.

— У меня нет от него секретов. Макс, это мистер Эндрюс. Я рассказывал вам о нем.

— Рад познакомиться. — Макс кивнул головой. — Роберт много о вас рассказывал.

В его голосе не было иронии или упрека.

— Макс живет здесь, — пояснил Брезач. — Он перебрался сюда, когда тут неожиданно освободилась половина кровати. Вы же не станете прогонять человека из его собственного дома, Эндрюс?

— Роберт, — сказал Макс, — я вполне могу покурить в коридоре, пока…

— Нет, останьтесь, — громко произнес Брезач. — Ну, — он враждебно поглядел на Джека, — как обстоят дела у сорокалетних?

Джек подошел к стулу, стоявшему возле Брезача, и сел:

— Когда ты перестанешь шутить, мы с тобой побеседуем.

— С тех пор как Макс перебрался сюда, — произнес Брезач, — здесь не смолкает счастливый смех. Макс — венгр, а всем известно, что венгры — веселый народ. Мы копим на скрипку, чтобы веселиться под музыку. Он бросил все свои скрипки в Будапеште, когда в город пришли русские танки.

— Брезач, — сказал Джек, — почему ты три дня не был у Гильдермейстера?

— Что? — Брезач нервно передернул плечами и потушил только что зажженную сигарету о стоявшую на столе пепельницу. — Вы о чем?

— Я звонил врачу. Это он дал мне твой адрес. Он о тебе беспокоится.

— Да? — равнодушным тоном произнес Брезач. — А я беспокоюсь о нем. В Италии слишком мало шизонутых, чтобы психиатр не умер с голода. Я обещал ему купить билет до Штатов, когда отец оставит мне наследство. На Пятой авеню он будет процветать.

— Почему ты не ходил к нему последние три дня? — повторил свой вопрос Джек, внимательно разглядывая парня.

— А вы тут при чем? Видите — я занят. Перевожу книгу в шестьсот страниц с итальянского. Мой итальянский хромает. Обещал управиться за месяц. Оставьте меня в покое.

— Где Вероника? — спокойно спросил Джек. — Что ты с ней сделал?

— Я? — удивился Брезач. — О чем вы говорите?

— Где она?

Джек встал. Он испытал желание схватить ехидно ухмыляющегося парня за тонкую шею и выдавить из него правду. Вот когда он впервые понял полицейских, выколачивающих показания из арестованных.

— Откуда мне знать, где она? Я не видел ее с того дня, как она ушла отсюда.

— Почему ты отказался от визитов к Гильдермейстеру?

— Вам-то какое до этого дело? — Уголок его рта дернулся в нервном тике. — Если хотите знать, старик меня утомил. Он начал разыгрывать из себя Бога. Мне это надоело. Я понял, что пора дать отдых моей бедной психике.

Брезач внезапно вскочил на ноги и распахнул окно настежь.

— Тут дышать нечем. Сплошной дым.

Он посмотрел на крыши.

— Попытайтесь найти человека в Вечном городе, — со злостью произнес Брезач, поворачиваясь к Джеку. — Если с ней случилось что-нибудь плохое, вы за это заплатите. Клянусь вам. Тогда уж вы не спасетесь.

— Роберт, — произнес Макс.

— Я пытался забыть эту историю! — прокричал Роберт, обращаясь к Джеку. — Я искал какой-то выход, старался выбросить ее из головы. Приходите вы, и все начинается снова. Что вам от меня надо?

Или Брезач — самый талантливый актер в мире, подумал Джек, или он и вправду не имеет никакого отношения к исчезновению Вероники. Джек немного успокоился, насилие уже казалось ему маловероятным; но куда же пропала девушка? Теперь к чувству ответственности за Веронику, которое испытывал Джек, примешивалось раздражение. Если она жива, почему не дает о себе знать? Разве что… Бывшие любовники — не единственная опасность, подстерегающая девушек в Риме. Нельзя забывать о похищениях, убийствах или о более прозаичном — дорожных происшествиях, внезапных болезнях. Если Вероника лежит сейчас без сознания в больнице, у властей нет оснований уведомлять об этом Джека или Брезача. Джек не мог покинуть город, не разыскав девушку.

— Я задал вам вопрос! — закричал Брезач. — Что вам от меня надо?

— Я хочу, чтобы ты помог мне найти ее.

Брезач уставился на него с мрачным видом. Затем рассмеялся. Смех его напоминал сдавленный кашель.

— Господи, вот это поворот. Почему вы полагаете, что я стану помогать вам?

— Потому что, если мы не найдем ее, ты потеряешь шанс вернуть Веронику.

Рот Брезача снова дернулся в тике. Его холодные безумные глаза смотрели на Джека. Сейчас Джек осознал, как близок был в первый вечер Брезач к тому, чтобы воспользоваться ножом, как мало нужно парню, чтобы то состояние вернулось.

— О'кей, — хрипло выдавил Брезач. — О'кей, жалкий, хитрый негодяй, я вам помогу.

— Хорошо, — спокойно произнес Джек. — Ты знаешь ее друзей. Давай обзвоним их.

Брезач устало опустился на стул. Энергия, похоже, выплескивалась из него неравномерно, периодически.

— Я уже звонил всем. По десять раз. Они не знают, где она. Или знают, но не говорят.

— А как насчет родных? Ты говорил, они живут во Флоренции, и она их навещает по уик-эндам.

— Там у нее мать и сестра с мужем, но сейчас не уик-энд.

— У тебя есть телефон ее матери?

— У нее нет телефона, — ответил Брезач. — И я бы не стал ей звонить.

— Тогда пошлем телеграмму, — предложил Джек. — А потом займемся звонками.

Они отправились в маленький отель, расположенный неподалеку, чтобы послать телеграмму. Макс их сопровождал. Джека уже радовало его присутствие; венгр служил буфером между ними. Роберт накинул свое пальто с капюшоном на рубашку, а Макс лишь обмотал шею красным шерстяным шарфом и надел бледно-зеленую фетровую шляпу. Клерк, сидевший за конторкой, обслуживал двух швейцарских туристов в черных кожаных пальто; времени на составление телеграммы было предостаточно.

— Если Вероника находится там или если родные держат с ней связь, — сказал Брезач, — мы не получим ответа на телеграмму, посланную от моего имени. Они меня не любят, для них я — грязный варвар, имевший виды на Веронику; они обрадуются крушению моих планов. Если подпишете вы… — Он задумчиво посмотрел на Джека. — Как по-вашему, Вероника могла что-нибудь сказать о вас своим родным?

— Вряд ли, — ответил Джек.

— Да, девушки не информируют своих набожных матерей о том, что спят с чужими мужьями. Поэтому, если вы подпишете телеграмму, ничего не объясняя, они удивятся. И потом, мы же не хотим, чтобы они испугались и побежали в полицию? — Брезач зло усмехнулся. — Где вас спросят: «А какие отношения были у вас с этой девушкой, мистер Эндрюс?»

— Если потребуется, мы сами обратимся в полицию, — произнес Джек.

Он на мгновение задумался. Затем взял со стола телеграфный бланк и написал: «Друг вашей дочери, Жан-Батист Деспьер, сообщил мне о желании Вероники работать в парижском бюро путешествий. Бюро, интересы которого я представляю, ищет молодую женщину, владеющую итальянским, французским и английским. Буду признателен, если вы сообщите адрес Вероники или телефон, по которому можно с ней связаться». Джек указал в конце свою фамилию и адрес отеля, где он проживал.

— Думаю, такой текст подойдет. — Джек протянул листок Брезачу. — Переведи.

Парень прочитал послание.

— Она знает еще испанский, — заметил он.

— Добавь это.

Резкость и бравада Брезача исчезли, он казался беспомощным и грустным. Парень закончил переводить, протянул бланк клерку и не позволил Джеку расплатиться.

— Я больше, чем вы, заинтересован в том, чтобы она нашлась, — упрямо сказал он. — Что бы вы ни говорили.

Джек и венгр стояли возле залитой неоновым светом хромированной стойки бара, где размещался громадный аппарат для приготовления кофе espresso. Телефон находился в глубине бара; они видели, как Роберт опускает в щель один жетон за другим и терпеливо набирает номер, с отчаянием вешает трубку и начинает все сначала. Он обзванивал друзей Вероники. Джек пил бренди, венгр потягивал вермут. В дальнем углу бара стоял китайский бильярд. Возле него толпилась молодежь, наблюдавшая за игрой. Когда шарик попадал в цель, раздавался звон.

— Он — добрый человек. — Макс кивнул в сторону Брезача. — Редко встречаешь столь отзывчивых людей его возраста. Я знаю Роберта больше года, с момента моего приезда сюда; он одел меня, порой кормил, а теперь приютил у себя. Несмотря на то что нам приходится спать на одной кровати. Но он знал, что со мной в комнате жили еще четыре человека и что мне приходилось спать на полу. Должен признаться, он изменил мое представление об американцах.

— Не спешите с выводами. — Джек отпил бренди. — Не все американцы такие. И слава Богу.

— Роберт — человек, рожденный для печали. Поэтому хорошо понимает горести других. Жаль, что у него так вышло с девушкой. Он ее сильно любит. Слишком сильно. Поэтому она и ушла от него. Если любишь кого-то столь сильно, это следует скрывать. В целях самозащиты. Роберт хотел владеть каждой минутой ее жизни. Это неправильно. Когда пьешь вино любви, кое-что надо оставлять в бокале.

Джек посмотрел на Макса с любопытством и уважением. Он уже давно не слышал столь верного и трезвого суждения о любви.

— Скажите, — произнес Джек, — где вы научились так хорошо говорить по-английски?

Макс улыбнулся:

— Мне пятьдесят лет. Я родился в состоятельной семье. Когда я был ребенком, богатые люди выписывали нянь из Англии. К тому же я проучился два года в английской школе.

— Во время войны вы находились в Венгрии? — поинтересовался Джек.

Подобный вопрос он задавал многим европейцам, чьи страны воевали на стороне гитлеровской Германии.

— Какой войны? — спросил Макс.

— Второй мировой, — уточнил Джек.

Ему как-то не пришло в голову, что венгр может называть войной несколько кровавых дней будапештского восстания.

— Нет. Я пробыл в Венгрии только до 1943 года. В ту пору еще можно было немного передвигаться по Европе. Я пробрался в Австрию, а потом однажды ночью тайно пересек швейцарскую границу.

— Неужели это было так просто? — недоверчиво спросил Джек.

— Не совсем. Я дал взятку охраннику на железной дороге, и он запер нас в багажном вагоне.

— Нас? — удивился Джек. — Сколько вас было?

— Семеро. Моя жена, сестра, ее муж и трое их детей. Я дал охраннику в Буксе бутылку коньяка и полпачки сигарет. Больше у нас ничего не было.

Семь жизней, подумал Джек, за бутылку коньяка и десяток сигарет. С тех пор цена возросла.

— Швейцария оказалась замечательной страной. — Макс лукаво улыбнулся. — Правда, моя фирма держала там кое-какие капиталы. У нас было чем платить. Нам позволили самим выбрать место интернирования. Я выбрал горнолыжный курорт. К концу войны стал неплохим горнолыжником.

— А потом вы вернулись в Венгрию?

— Конечно, — отозвался Макс. — Некоторое время обстановка там была обнадеживающая. Нам вернули две наши большие трикотажные фабрики. На время. Затем, когда к власти пришли коммунисты, я остался там управляющим.

— Как вам работалось при коммунистах?

Макс вполголоса засмеялся:

— Неплохо. Вначале. Потом они начали затягивать гайки. Устанавливать непосильные нормы выработки. Поначалу с ними можно было спорить. Позже невыполнение плановых заданий стали квалифицировать как саботаж, а виновных в нем сажали в тюрьмы. Большинство людей перекладывало ответственность на нижестоящих, а те, в свою очередь, — на собственных подчиненных. И так далее. В конце концов двух-трех рабочих арестовывали. На месяц-другой спокойствие восстанавливалось; потом все повторялось снова.

— О Господи. Как люди могли жить в подобных условиях?

Джек заметил, что Брезач опустил в автомат десятый жетон.

Макс пожал плечами, покачивая бокалом с остатками вермута:

— Люди живут, как могут. В конце концов, сейчас так живет половина мира.

Макс виновато улыбнулся.

— Я был не в силах вынести это. Не мог отправлять людей в тюрьму, чтобы уберечь от нее себя. Вероятно, тут сыграли свою роль годы, проведенные с английской няней. Я понял, что должен бежать. Когда началось восстание, я перешел границу. Все не так плохо. Мне всегда нравилась Италия.

Джек покачал головой, думая о бесчисленных беженцах двадцатого века, о несчастных эмигрантах, с риском для жизни пересекавших всевозможные границы.

— Ваша жена сейчас тоже в Риме? — спросил Джек.

— Нет. Она умерла пять лет назад в Венгрии. У меня никого нет.

— Что, по-вашему, ждет Венгрию?

— Ничего, — ответил Макс. — Все будет только хуже. А в конце концов русские почувствуют, что они уже достаточно сильны, и бросят бомбы. На всех.

— Вы считаете, это неизбежно?

Макс улыбнулся:

— А вы?

— Не знаю, — произнес Джек.

«Жаль, Стив не имел возможности поговорить с Максом перед тем, как сел писать свое письмо», — подумал Эндрюс.

— Надо быть оптимистом.

— Американцам легче. Быть оптимистами, я имею в виду, — заметил Макс. — Конечно, у вас был шанс, но вы его упустили. Сразу после войны вам следовало бросить бомбу.

— Мы не могли пойти на это.

Макс пожал плечами:

— Наверное, у вас были свои причины. И все же только бомба могла спасти вас.

К стойке подошел Брезач.

— Никто ее не видел, — сообщил он. — Что дальше?

— Выпей, — предложил Джек. — Похоже, ты в этом нуждаешься.

На сей раз они взяли бренди. Пошел девятый час. Джек посмотрел на своих спутников — на сутулого, интеллигентного, тихого человека с красным шерстяным шарфом, блуждающего по Европе, и измученного, обессилевшего парня. Он чувствовал, что связан с ними, несет за них ответственность. Внезапно ему показалось очень важным, чтобы они не потеряли друг друга. К тому же Джек стремился оттянуть тот час, когда останется один на один с ночью.

— У меня есть идея. Пора перекусить. Позвольте угостить вас ужином.

Макс вопросительно взглянул на Брезача.

— Хорошо, — согласился парень. — Почему бы вам и впрямь не накормить нас? Уж это вы можете для нас сделать. Отведите нас в хороший ресторан.

Они выпили еще по бокалу и отправились ужинать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Брезач выбрал ресторан, в котором никогда прежде не был; он слышал о нем от Вероники. Девушка как-то сказала, что это заведение ей не нравится и она туда больше не пойдет. Исходя из предположения, что, если Вероника находится в Риме, она будет избегать те места, которые посещала с Джеком и Брезачем, парень предложил пойти именно в этот ресторан.

Вероники там не было.

В этом обыкновенном маленьком trattoria кормили не хуже и не лучше, чем в сотне других trattoria города; Джек согласился с Брезачем, что Вероника, обходившая стороной это заведение, видно, руководствовалась какими-то неведомыми им соображениями.

Они выпили два графина красного вина; лицо Брезача пылало, он говорил не умолкая. Макс жадно поглощал пищу. В ресторане было тепло, но Брезач не снял пальто, потому что был без пиджака.

— Вернувшись из армии, — рассказывал Брезач, — я послал отца к черту. Мне платили пенсию — пятьдесят долларов в месяц. Я встретил человека, который собирался снимать в Нью-Йорке документальный фильм…

— Почему тебе назначили пенсию? — удивился Джек — В какой войне ты участвовал?

— Ни в какой. Я сделан из иного материала, нежели герои. Я пострадал во время учений. Это на меня похоже. Взорвавшаяся мина едва не оторвала мне ногу. Однако меня неплохо подлатали. Я хромаю, лишь когда идет дождь. Мой отец был в бешенстве. Куда он только не писал. Ему казалось, что страна нанесла ему оскорбление, так обойдясь со мной. Он даже целых две недели ласково обращался со мной. Дал семьдесят пять долларов, чтобы я отдохнул на Кейп-Коде.[91] Но я снял на эти деньги комнату на Четвертой Западной улице и заявил ему, что не собираюсь заниматься его дурацким бизнесом.

— Что он делает? — спросил Джек.

— Издает комиксы. Он — король комиксов, — пояснил Брезач. — Относится к комиксам с религиозным пиететом. Считает, что умение создавать комиксы отличает человека от животного. Отец воспринял мой отказ работать у него так, словно я был сыном епископа, заявившим о своем неверии в существование Бога. Разразился скандал, затянувшийся на всю ночь. Он сказал, что больше не даст мне ни цента, обещал лишить наследства. У него ветхозаветные представления об отношениях отца и сына. Моя мать заламывала руки и обливалась слезами. Вечера в нашем доме казались эпизодами из «Стеллы Даллас». Порой, слушая его пространные речи, я не мог удержаться от хохота. Тогда отец заявлял матери: «Видишь, что ты наделала?» Она снова принималась рыдать. Я думаю, она установила рекорд по количеству слез, пролитых американскими матерями. А ваш отец? — спросил Брезач. — Что он сказал, узнав, что вы собираетесь стать актером?

— Он сказал: «Будь хорошим актером», — произнес Джек.

— Я вам уже говорил в прошлый раз — вы родились под счастливой звездой. У вас и отец что надо.

— Был, — заметил Джек. — Он умер.

— И тут повезло.

Брезач наполнил свой бокал. Скатерть перед юношей уже была залита красным вином.

— Как вы оказались в Италии? — спросил Джек. Ему не хотелось говорить об отце.

— Человек, снимавший документальный фильм, разорился. Под конец я все делал сам — носил камеру, договаривался о кредите с проявочной фирмой, работал в монтажной. Я вкалывал по двадцать часов в сутки. Бесплатно. Одно время питался на двадцать центов в день. Потом голодал. Заболел воспалением легких. Мать забрала меня из больницы под расписку и отвезла домой. Отец не заходил в мою комнату. Он ждал, когда я приползу к нему и, стоя на коленях, скажу, что все понял, пообещаю посвятить свою жизнь комиксам. К моменту выздоровления во мне уже созрело решение поехать в Италию. Только итальянцы создают картины, от которых честного зрителя не выворачивает в кинозале. Это единственная страна, где человеку, серьезно относящемуся к кино, есть чему поучиться. Знаете, почему итальянцы делают хорошие фильмы? Они открыто, без ложного стыда находят радость друг в друге. Они восхищаются всем итальянским — пороками и абсурдом не меньше, чем добродетелью. Они видят комедию в похоронах, порочность в девственнице, святость и нечестивость возле одного алтаря. Когда американский артист смотрит на кого-либо из своих сограждан, он немедленно переполняется чувством отвращения. И я его понимаю, но это не может служить базисом для всего искусства.

— Почему ты решил, что непременно хочешь снимать фильмы?

— В двадцатом веке кино превратится в величайшее из искусств, — торжественно провозгласил Брезач. — Сейчас оно делает лишь первые неуверенные шаги.

Увлекшись, юноша возбужденно замахал руками.

— Вся красота, трагичность и мужество века найдуг свое выражение на пленке, прочие виды творчества уступят пальму первенства кинематографу. Шекспиром этого столетия станет режиссер, работающий не для нескольких сотен зрителей. Он будет творить для всего мира. Обратится к миллионам непосредственно, не прибегая к помощи слов, и люди поймут его. Индейцы, китайцы, сибирские дикари, феллахи, пеоны, кули, фабричные рабы…

Брезач говорил почти бессвязно.

— В вонючем тесном сарае на краю земли гаснет свет, и режиссер проникнет в каждое сердце, он откроет зрителям свой мир, свое видение живого человека — черного, коричневого, желтого, белого — и его чаяний. Он станет для каждого любимым братом, наставником, творцом. Вспомните Чаплина. Кто в наше время создал царство, подобное чаплиновскому? Я честолюбив. Я претендую на подобное царство.

Брезач хрипло рассмеялся.

— Ну и, конечно, мы изгнали его, выбросили вон. В глазах всего мира он олицетворял лучшее, что создала Америка в двадцатом веке, и мы этого не перенесли. Мы не стерпели свет, который он нес, его едкий, дружеский, божественный смех, и избавились от Чаплина. Вы слышали о человеке по фамилии Макгрейнери?

Джек напряг память:

— Да. Это главный прокурор штата, подписавший решение о высылке Чаплина из Соединенных Штатов.

— Вот! — торжествующе воскликнул Брезач, махнув рукой и снова расплескав вино. — Макгрейнери бессмертен. Не обойдись он так с Чаплином, Макгрейнери исчез бы так же бесследно, как лужица собачьей мочи на раскаленной мостовой. Теперь он прославился навеки. Он показал миру, что такое Америка. Макгрейнери, Макгрейнери, — запел Брезач как безумный, — да здравствует Макгрейнери, бессмертный, вечно живой Макгрейнери, символ Америки.

— Успокойся, — сказал Джек, — на тебя смотрят.

Брезач обвел зал надменным взглядом. Лысый толстяк и его полная жена, забыв о lasagne,[92] неуверенно улыбались; четверо джентльменов, сидевших за соседним столиком, перестали есть, они с недовольством смотрели на Брезача. Парень выбросил вперед руку в фашистском приветствии.

— Il duce,[93] — произнес он. — Триест. Фьюме. Bella[94] Ницца.

Смущенные посетители опустили глаза и принялись за еду.

— Вероника тоже делала мне замечание, когда я громко говорил в ресторане, — сказал Брезач. — «Ты производишь столько шума, — заявила она однажды, — в тебе наверняка есть итальянская кровь».

— Что случилось с тобой в Италии? — Джек старался увести беседу подальше от Вероники. Но дело было не только в этом — его охватило любопытство. Выпитое бренди, вино, совместные поиски исчезнувшей девушки сблизили его с юношей, Джеку хотелось побольше узнать о Брезаче, словно парень был его долго отсутствовавшим младшим братом или выросшим вдалеке сыном.

— Что случилось со мной в Италии? — Брезач невесело засмеялся. — Niente. Ничего. Я писал сценарий. Пару дней поработал статистом в латах и шлеме на съемках картины о Нероне, две недели был мальчиком на побегушках в итальянском филиале голливудской компании, которая снимала ряд сцен в Венеции.

— Ты открыл для себя нечто новое?

— Да, я понял, что самое главное — это удача.

— Твой сценарий кто-нибудь читал? — спросил Джек.

— Да. Меня даже удостоили похвалы. — Брезач опять печально усмехнулся. — Мне сказали — он слишком хорош, чтобы обеспечить коммерческий успех.

— Покажи его мне, — попросил Джек.

— Зачем?

— Вдруг мне удастся помочь тебе.

— Я не возьму у вас денег, — заявил Брезач. — Не пойду на сделку с врагом.

— О черт. Во-первых, я тебе не враг. Во-вторых, я не собираюсь давать тебе деньги.

— Тогда зачем это вам?

— Возможно, я смогу заставить Делани прочитать рукопись. Если ему понравится, он, вероятно, возьмет тебя ассистентом, — ответил Джек. — Он почти закончил одну картину, но впереди еще монтаж, озвучивание, подбор музыкального сопровождения. Делани — большой мастер по этой части. Ты бы многому у него научился. Практически уже решено, что в ближайшее время он начнет снимать здесь следующий фильм.

Говоря это, Джек подумал, что от сотрудничества Делани с Брезачем режиссер получит больше, чем юноша. Максимализм Брезача, его наивная вера в значимость кинематографа могли воскресить в душе Делани нечто давно умершее.

— Делани… — Брезач скорчил гримасу.

— Не говори ничего лишнего, — произнес Джек. — Ты хочешь, чтобы я побеседовал с ним?

— Что вами движет, Джек? Чувство вины?

— Черт возьми! — вырвалось у Джека. — Сколько раз надо повторять, что я не считаю себя в чем-либо виновным перед тобой?

— Предупреждаю сразу: если воспользуюсь вашим предложением, — сухо сказал Брезач, — я не буду считать себя вашим должником.

— Я начинаю понимать, почему твой отец был в отчаянии, а мать обливалась слезами.

На лице Брезача неожиданно появилась задорная мальчишеская улыбка.

— Я начинаю действовать вам на нервы, — заметил он. — Прекрасно. В конце концов вы меня возненавидите. Мы движемся вперед.

Джек вздохнул.

— Поговорите с ним, Макс, — произнес он.

— Роберт, — сказал венгр, — нет такого закона, который обязывал бы тебя быть порой абсолютно несносным.

— Я хочу, чтобы между нами все было ясно и просто, — объяснил Брезач. — Не терплю недосказанность.

— Ладно, я поговорю о тебе с Делани, — сказал Джек. — За успех не ручаюсь. По-твоему, у тебя есть талант?

— Огромный, — серьезным тоном произнес Брезач.

Джек засмеялся.

— Опять этот проклятый смех! — закипел Брезач.

— Извини.

Джек не хотел оскорбить парня, смех вырвался непроизвольно. Это был добрый, ностальгический смех; Эндрюс увидел в Брезаче безграничную веру в себя, нескромность юноши, еще не испытавшего безжалостных ударов судьбы.

— На самом деле я засмеялся потому, что, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я точно так же ответил бы на подобный вопрос.

— Вы зарыли в землю свой талант, — сказал Брезач. — Почему?

— Будь вежлив, Роберт, — вмешался Макс. — Тебя никто не хочет обидеть.

— Почему? — повторил Брезач, не обращая внимания на Макса.

— Я напишу тебе длинное письмо, — сказал Джек.

— На что вы его променяли? На вашу работу в Париже? — Брезач рассмеялся. — НАТО — организация выживших из ума старцев, делающих вид, будто они способны спасти мир с помощью парадов, воинственных заявлений в прессе, и смущенно замолкающих, когда у дверей кабинета раздается грубый смех реальности. Что вы сделали, Джек, когда танки вошли в Будапешт? Где вы были, когда английский флот появился у входа в Суэцкий канал? Какой блестящий план разработали, когда десантники пытали алжирских феллахов? Выступили ли вы с гневным осуждением мистера Насера, который стравливает всех и вся? Я вас знаю. Я всех вас знаю… — разгневанно произнес Брезач. — Вы — мягкотелые, сладкоголосые, безмозглые интриганы, просиживающие свои штаны в надежде на то, что ваша болтовня на приемах заглушит грохот ядерных испытаний, тиканье мин, стоны раненых, истошные крики тех, кого убьют, пока вы пьете очередной мартини…

— Я делаю то, что в моих силах, — сказал Джек, не совсем веря в искренность своих слов; яростные нападки Брезача, прозвучавшие как эхо письма, присланного Стивеном, потрясли его. — Черт возьми, любое занятие лучше, чем участие в съемках тех идиотских фильмов, в которых я играл.

— Нет, — громко возразил Брезач. — Вы были хорошим актером. Честным. Вы не становились частью бездумно-оптимистичного заговора. Если вы не спасали других, то вы спасали хотя бы себя. С вами число спасенных душ на земле возрастало на единицу. Это не смешно. Вы излучали свет. А что теперь? Вы тратите жизнь на то, чтобы повергать мир в политический хаос и мрак милитаризации. Скажите честно, Джек: когда вам было двадцать два и вы снимались в первой картине, стали бы вы вести себя так, как сейчас ведете себя в Риме?

— Когда мне было двадцать два, я тоже спал с девушками, если ты это имеешь в виду.

— Вы прекрасно знаете — я о другом. Вы сейчас женаты, да?

— Тебе известно, что женат.

— Что вы говорите своей жене? — спросил Брезач. — Вы говорите, что любите ее?

— Довольно, — оборвал его Джек. — Вернись к политике.

— Ладно, — рассудительным, дружеским тоном продолжил Брезач. — Вы говорите, что любите ее. Но в ваших словах присутствует некая мысленная натяжка. Выразим ее численно. Десять процентов? Двадцать? Что скажете? Две недели вы проводите в Риме, потом служебная командировка в Лондон или Нью-Йорк, а Вероник везде полно, и у меня совсем нет уверенности в том, что вы ведете целомудренную жизнь в Париже…

— Роберт, ты начинаешь оскорблять Джека, — сказал Макс.

— Мы с Джеком перешли за грань оскорблений. Мы вплотную приблизились к точке убийства. Находимся у той черты, когда в глазах пылает правда.

Он снова повернулся к Джеку.

— Так вот, вся ваша жизнь построена на системе ограничений. Вы признаете обязательства любви, но строго ограниченные. То же самое справедливо в отношении вашей работы, но отдаваться ей полностью стал бы только полный кретин. Вы — человек с разорванной душой, современный, бесчестный, бесполезный, ненадежный варвар. Я выражаюсь слишком резко?

— Да, — сказал Джек. — Продолжай в том же духе.

— Поговорим о религии. Где еще обсуждать эту тему, если не в Риме? Вы верующий человек?

— Нет.

— Бываете в церкви?

— Иногда, — сказал Джек.

— А, — протянул Брезач, — ну конечно. Вы же государственный чиновник. С тех пор как у власти оказались республиканцы, путь наверх для ваших коллег проходит через храмы. Вы верите в Бога?

— На этот вопрос я отвечать не стану. Учти, у меня мало времени. Через несколько дней я улетаю в Париж.

— Кто вы, хотя бы номинально? Протестант?

— Лютеранин, — ответил Джек, — если не атеист.

Брезач кивнул:

— Если не атеист. А ваша жена?

Джек заколебался:

— Она католичка.

— А дети?

— Сейчас они ходят к мессе.

— Ага, — с холодным торжеством произнес Брезач. — Сейчас они — жертвы предрассудков, подавления духа, кровавых мифов, нетерпимости, темноты, идолопоклонничества, словом, всего того, что ненавистно их отцу. Сейчас. Вы видите, Макс, — Брезач посмотрел на венгра пылающими глазами. — Тот, кто из всего страждущего человечества надумал спасать именно меня, даже не имеет мужества открыто заявить о своем атеизме, отказывает себе в мало-мальски честном поступке, который позволил бы ему хранить верность его отсутствующему Богу. Он ловкач и приспособленец. Последите за ним, и вы застанете его определяющим направление ветра с помощью облизанного пальца. Иногда он чуть ли не крестится. Хуже того, он позволяет креститься своим невинным и беспомощным детям. Он вечно колеблется, балансирует, улыбается, терпя поражение, смеется над своим талантом, который не сберег, проскальзывает, словно угорь, через сети общества, наживается на том, что человечество боится взлететь в воздух, изменяет жене во время поездок, предает себя при каждом вдохе. Естественно, дамы его обожают и падают к его ногам, потому что он отдает им только часть себя; какая женщина устоит перед человеком, который всегда частично отсутствует? Он ложится в чужую постель так же, как заходит в церковь — не веря в Бога, не получая удовольствия от пения хора, единения с молящимися; аминь, раздвинутые ноги, аминь, кончил, аминь, принял душ, аминь, женат, неженат, аминь, аминь!

— Трезвый он тоже так говорит?

— Очень часто, — ответил Макс.

— Вы с ним, вероятно, не скучаете, — заметил Джек.

— Не шутите, — резко сказал Брезач. — Я на вас нападаю. Придет время, и вы почувствуете силу моих ударов, вы будете рыдать от боли и сожаления…

Он взял большую деревянную перечницу и посыпал перцем кусок сыра, лежавший перед ним на тарелке.

— Его делают из молока буйволицы, — сообщил он светским тоном. — Вы это знали?

— Нет, — ответил Джек.

— Я всегда мечтал жить там, где доят буйволиц, — продолжал Брезач, воткнув вилку в большой кусок сыра и поднеся его ко рту. — Мы у себя в Америке избавились от буйволов и Чарли Чаплина. Хвала Макгрейнери.

— Не заводись, Роберт, — сказал Макс.

— Так вот, когда я поправился, — спокойно произнес Брезач, словно он и не прерывал своего рассказа, — я вынудил мать заложить кольцо и дать мне денег на дорогу в Италию. Я пообещал ей: не найду за год стоящую работу в кино — вернусь домой, посвящу свою жизнь комиксам и буду чтить отца и мать, как подобает порядочному сыну. Кстати, Эндрюс, а чем занимался ваш отец?

— У него был в Калифорнии маленький заводик по производству сухофруктов.

— Господи, на что люди тратят свою жизнь. Он испытывал священный трепет перед сухофруктами?

— Нет, — ответил Джек, — он просто зарабатывал на жизнь. Отец не относился к своей работе слишком серьезно. Она позволяла ему содержать семью и покупать книги, а к большему он не стремился.

— Он был американцем?

— Да.

— Ему повезло, что он успел умереть, прежде чем Макгрейнери добрался до него.

— Роберт, — предостерегающе произнес Макс.

— Я пытаюсь узнать как можно больше о самом важном для меня человеке на свете — о Джеке Эндрюсе. Или о Джеймсе Рояле. Он для меня самый важный человек на свете, потому что он украл у меня то, в чем я нуждался больше всего. Он мой заклятый враг, демон утраты.

Брезач говорил, как безумный, прикрыв глаза; пот блестел на его щеках.

— Когда я смотрю на него, я вижу моего отца, типографию, дверь, захлопывающуюся у меня перед носом, я вижу мою любовь, уходящую вдаль по тысяче темных, незнакомых улиц, вижу постель с лежащим в ней беглецом, заменившим исчезнувшую девушку. Я смотрю на него и вспоминаю день, когда пытался покончить с собой… Для меня чертовски важно, что его отец сушил фрукты в Калифорнии. Я должен узнать все о моем враге.

— Ты напился, — сказал Джек.

— Вполне возможно, — спокойно отозвался Брезач. — Но вы, трезвый или пьяный, тоже должны узнать меня. Вы со мной связаны. Мы — главные элементы в жизни друг друга. Мы сплелись, как змеи. Вы цивилизованный человек. Прежде чем сделать что-либо для меня, вы должны получить полную информацию. Тогда потом, что бы ни случилось, вы не сможете сказать себе: «Я не знал. Это вышло случайно».

Осушив бокал, он вновь наполнил его до краев красным вином. Его руки дрожали, и горлышко графина с гербом Рима нервно позвякивало о стекло.

— Я в отчаянии, — сказал он, — и вы должны знать об этом.

— Роберт, — ласково произнес Макс, — уже поздно. Пора идти домой.

— Без Вероники у меня нет дома. Без нее я нахожусь в абсолютном нуле, при минус 273,1 градуса, там, где протоны останавливают свой бег. Господи, кто мог подумать, что в Риме со мной произойдет такое?

Брезач сделал глубокий вдох.

— Где она? — исступленно спросил он. — Она мне нужна. Может быть, она сидит в соседнем ресторане. Я схожу с ума. Нам следовало бы рыскать по улицам, принюхиваясь к запаху ее духов. Я солгал вам, Джек. Я сказал, что есть десять тысяч девушек более красивых, чем Вероника. Это было дешевой, жалкой, трусливой ложью; я сказал это, потому что чертовски нуждался в Веронике. Я умолял вас вернуть ее мне. Нет девушки прекрасней Вероники.

Сунув руку в карман своего пальто, он вытащил оттуда нож и положил его на залитую вином скатерть между собой и Джеком.

— Пусть он лежит между нами, сукин вы сын, — выдавил из себя Роберт.

— Роберт, — произнес Макс, — это ни к чему. Убери нож.

Брезач коснулся ножа, лукаво поглядев на Джека. Затем неожиданно спрятал нож.

— В моих снах это символ обнаженного стоящего члена, — тихо сказал он. — Видите, я не зря ходил к доктору Гильдермейстеру.

— В следующий раз, встречаясь со мной, — сказал Джек, — будь осторожен. Я могу захватить револьвер.

— Правда? — Брезач закивал. — Да, это было бы нелишне. — Внезапно он встал. — Я ухожу. — Брезач держался очень прямо и изо всех сил старался не качаться. — Оплатите счет, Джек. Завтра я позвоню вам насчет свидания с Делани.

Повернувшись, он скованной походкой покинул ресторан.

Макс поднялся, поправляя шарф:

— Уже поздно. Не беспокойтесь. Я принесу вам сценарий. Спасибо за превосходный ужин. А теперь извините меня…

Он снял с вешалки свою измятую зеленую шляпу, надел ее на голову и удалился.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Снотворное. Прелестные прозрачные изумрудно-зеленые капсулы, надежно хранящие в себе умиротворение, дарующие покой в опасные ночные часы. Не всякий человек двадцатого века отважится на путешествие из вечера в утро без них. Но какие сны можно увидеть, находясь в этом искусственном забытьи… Есть и другие средства. Бутылка. «Хейг», «Дьюарс», «Блэк энд Уайт», «Джонни Уокер», старые надежные друзья, их можно найти в любом баре, в Риме или в другом городе. Быстрое полночное отключение. Алкоголь плюс натрий-этил-метил-бутил-барбитурат равняются шести часам забытья, а что, в сущности, лучше этого состояния?

Расплата приходит позже.

Лишь на мгновение, когда свет уже выключен, перед тем как химия полностью овладеет измученным, беспокойным телом, душу охватывают желания, чувство потери, вины…

А утром — калейдоскоп безумных снов, звонок телефонистки, исполняющей его просьбу: «Семь часов, синьор Эндрюс». Пора в студию. Бензедрин помогает одолеть вялость, сельтерская — справиться с похмельем, черный кофе придает бодрость, избавляет перед бритьем от дрожания рук.

Спи. Платить будешь потом.

Воскресное утро.

Джек спустился в вестибюль, немного опоздав. Худой, бледный, чисто выбритый Брезач ждал его, с презрением глядя на элегантных дам, спешащих в церковь. Джек посмотрел на парня, почти ненавидя его. Макс выполнил свое обещание и принес сценарий Брезача, который оказался блестящим. В нем рассказывалось о трех венгерских эмигрантах и молодом студенте-американце, живущих в Риме в одной комнате, которую им сдала сумасшедшая старая дева, никогда не покидавшая Италии. Тут Брезач явно использовал опыт Макса. Грустную, забавную, горькую историю оживляла комичная и страстная любовь, вспыхнувшая между одним из беженцев и юной американкой, путешествующей с матерью по Европе. Сценарий, простой и ясный по форме, отличался удивительной яркостью образов и языка; он был написан с мастерством, поразительным для молодого человека, практически не имевшего опыта работы в кино.

Увидев Брезача в дальнем конце вестибюля и вспомнив о сценарии, Джек разозлился оттого, что теперь на него свалился еще и груз нового открытия. Теперь он чувствовал себя не только причастным к личной драме Брезача, но еще и несущим ответственность за его талант, будущее.

Худой, уязвимый, требовательный, опасный Брезач направился к Джеку; Эндрюс почувствовал себя попавшим в ловушку.

— Я пришел вовремя, — сказал Брезач.

Это прозвучало как упрек.

— Да, — согласился Джек.

Подойдя к стойке, он положил на нее свой ключ. Портье протянул ему два конверта. Джек раскрыл один из них. Итальянская почтовая служба уведомила его о том, что телеграмма, посланная матери Вероники, не была доставлена получателю ввиду того, что он не проживает по указанному адресу.

Первый подарок воскресного утра, подумал Джек. Священный день отдыха.

Вместе с Брезачем он вышел на улицу, где их ждал Гвидо. Джек без комментариев протянул конверт юноше.

Брезач, остановившись, принялся читать. Покачал головой. Джек разорвал второй конверт. Там была телеграмма, отправленная из Цюриха вчера вечером в десять тридцать. «Не беспокойся, дорогой. С любовью, Вероника». Значит, вчера в половине одиннадцатого она была жива и находилась в Цюрихе. Заметив, что Брезач приблизился к нему, Джек спрятал телеграмму в карман.

— Ничего не понимаю. — Брезач сложил почтовое извещение. — Она же сама дала мне этот адрес.

— Ты когда-нибудь посылал туда письма или телеграммы?

— Нет. Она оставила его мне на тот случай, если произойдет нечто непредвиденное. Ничего непредвиденного не случалось. До настоящего времени. Что у вас там еще? Тоже связано с Вероникой?

— Нет, — ответил Джек.

Они сели в машину, и Гвидо повел ее по солнечным улицам, в столь ранний час уже заполненным итальянскими семьями.

«Позже я покажу ему телеграмму, — решил Джек. — Но прежде обдумаю ситуацию. Цюрих. Кто ездит в Цюрих? Зачем ездят в Цюрих?»

Брезач, запахнув пальто, уставился в окно. Они проехали мимо недавно построенной церкви, новые стены которой выделялись среди потемневших от непогоды соседних зданий. Последние прихожане спешили по ступенькам к мессе; Брезач смотрел на них так, словно их вид оскорблял его.

Вот в чем нуждается этот город. В новых церквах.

Сняв очки, он принялся яростно протирать их галстуком, затем снова надел.

— Ехать к Делани, — произнес Брезач, — пустая трата времени. Между нами — пропасть.

— Не торопись с выводами.

— Вы отдали ему мой сценарий?

— Да.

— Он его прочитал?

— Не знаю.

— А вы?

— Да, — ответил Джек.

Он ждал, что Брезач поинтересуется его мнением. Но парень, забившись в угол, только фыркнул и совсем по-детски сказал:

— Не знаю, почему я позволил вам уговорить себя.

— Ты хочешь здесь выйти? — раздраженно спросил Джек, понимая, что его слова — лишь следствие дурного настроения и демагогия; он не мог оставить Брезача ни здесь, ни в другом месте.

Парень заколебался.

— Какого черта. Теперь-то. — Брезач посмотрел на улицу. — Вы, кажется, говорили, что Делани живет возле Большого Цирка.

— Верно, — подтвердил Джек.

— Он едет в сторону Париоли. — Брезач указал на сидящего за рулем Гвидо.

— Успокойся. Тебя никто не похищает. По утрам Делани берет уроки верховой езды. Он может побеседовать с тобой только в это время.

— Уроки верховой езды? — Брезач снова фыркнул. — Он что, собирается ускакать на Столетнюю войну?

На несколько секунд Брезач погрузился в подавленное молчание.

— Вы спали сегодня ночью?

— Да. — Джек не стал говорить о снотворном и виски.

— А я нет, — мрачно произнес Брезач. — Лежал в постели и слушал крики Макса. Беднягу мучили кошмары, и я будил его, когда ему становилось совсем плохо. Вот что я вам скажу. Если до конца недели Вероника не даст о себе знать, я иду в полицию.

Юноша с вызовом уставился на Джека.

— Тебе не придется идти в полицию, — сказал Джек. — Она уже дала о себе знать.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Где она? — Брезач пристально, недоверчиво посмотрел на Джека.

— В Цюрихе.

— Где?

— В Цюрихе.

— Я вам не верю.

Джек вытащил телеграмму, протянул ее Брезачу. Парень прочитал короткое послание, обиженно сжал губы, смял бланк и сунул его в карман.

— Дорогой, — произнес Брезач.

— У тебя есть какие-нибудь предположения насчет того, где она могла остановиться в Цюрихе? — спросил Джек.

Брезач мрачно покачал головой:

— Понятия не имею, где она могла остановиться.

Он вытащил из кармана смятую телеграмму, бережно разгладил ее на колене и принялся изучать.

— Что ж, во всяком случае, она жива. Вы рады?

— Конечно, — отозвался Джек. — А ты?

— Не знаю. — Брезач разглядывал бланк, лежащий на его ноге. — Я наконец-то по-настоящему влюбился, и вот чем это кончилось.

Он с горечью щелкнул по листку пальцем.

— Я был с ней счастлив три месяца. Как вы думаете — это предельный срок? Максимальная доза? Адальше — безграничное отчаяние? А что чувствуете вы? Представьте, что вы никогда больше ее не увидите, а эта телеграмма — ее последние слова, обращенные к вам. Что будет с вами? Вы вернетесь в Париж, к своему благополучию, к жене и детям, и будете вести себя так, словно ничего не случилось? Забудете ее?

— Я ее не забуду.

— Эндрюс, — произнес Брезач, — вам что-нибудь известно о любви?

— Кое-что. Например, то, что она не кончается одной телеграммой.

— Тогда чем она кончается? Я бы хотел это знать. Вы слышали легенду о мальчике из Спарты и лисе? — спросил Брезач.

— Да.

— Она гораздо более емкая, чем кажется на первый взгляд. Это аллегория, она насыщена символами. Лиса — это любовь, которую вы вынуждены скрывать; вы не выставляете ее напоказ, потому что не можете этого делать, она сидит внутри и сначала лижет вас, потом делает пробный укус, как бы играя, затем, войдя во вкус, начинает пожирать вас всерьез.

— Перестань себя жалеть, — сказал Джек. — Это худшая черта твоего поколения.

— Плевать я хотел на мое поколение. Я ничем с ним не связан. Легенда о спартанце и лисе для меня важнее всех книг, написанных о моем поколении.

Он аккуратно сложил телеграмму и выбросил ее в окно. Она упала и понеслась по солнечной улице, подгоняемая ветром, словно осенний цветок.

— Не беспокойся, дорогой, — произнес Роберт. — Это весточка года. Вы бывали в Цюрихе?

— Да.

— Что там делали?

— Ездил кататься на лыжах, — ответил Джек.

— Кататься на лыжах? — Брезач состроил гримасу. — На мой вкус, вы чересчур здоровы. Нет видимых следов порчи. Не переношу таких людей.

— Заткнись.

— Вам кто-нибудь говорил, что у вас внешность римского императора? — спросил Брезач. — Ну, женщины, которые хотели вам польстить, или захмелевшие актеры на вечеринках?

— Нет.

— Это так. В Риме есть тысяча каменных и бронзовых бюстов, вылепленных с ваших родственников. Крупный нос, мощная шея, чувственный, самоуверенный рот, властное выражение лица. «Все они были талантливыми полководцами, людьми фанатично религиозными, безжалостными и богатыми».

Брезач вспоминал цитату с трудом, прищурив глаза.

— Это Флобер, — сказал Роберт. — У него речь идет о правителях Карфагена, но это описание подходит и для римских императоров, и для вас. С вашим лицом я бы стал по меньшей мере командиром армейского корпуса или президентом сталелитейной компании.

— А я всего лишь мелкий чиновник.

— Наверно, ваш час еще не пробил. — Брезач ехидно улыбнулся. — Возможно, через год под вашим началом внезапно окажутся сорок тысяч человек. Если этого не случится, вы меня разочаруете. «Талантливые полководцы, безжалостные и богатые…» — повторил он. — Как вы полагаете, когда-нибудь все американцы будут похожи на вас, Джек?

— Ты такой же американец, как и я, — заметил Джек. — Ты не думаешь, что когда-нибудь все американцы будут похожи на тебя?

— Нет. Я паршивая овца. Изгой. Боковая ветвь. Если бы закон позволил, меня бы лишили американского гражданства. Я незащищенный близорукий скептик. Такие, как я, становятся эмигрантами.

— Ерунда.

Брезач снова улыбнулся:

— Возможно, вы отчасти правы.

«Фиат» увернулся от «веспы», которая выскочила из боковой улицы; ехавшие на «веспе» молодой человек и девушка сильно наклонились вбок на вираже. Брезач громко, сердито обругал их по-итальянски.

— Что ты им сказал? — спросил Джек.

— Я сказал: «Почему вы не в церкви?»

Роберт все еще злился. Он вытащил мятую пачку сигарет и закурил. Джек заметил, что длинные пальцы Брезача пожелтели от никотина.

— Ты продумал, что скажешь Делани?

Джек чувствовал себя ответственным за итог их беседы и хотел, чтобы она прошла хорошо или хотя бы корректно; его беспокоило настроение Брезача. Днем ранее он взял парня с собой на студию и показал смонтированную часть фильма. Во время просмотра Джек следил за Робертом, но парень смотрел ленту, не демонстрируя своих чувств, и покинул зал, так ничего и не сказав.

— Боитесь, что я скажу великому человеку что-нибудь неподобающее?

— Нет. Просто я хочу, чтобы ты оставался в рамках обычной вежливости.

— Не беспокойтесь. Я буду вежлив, — заверил Брезач. — Чего бы мне ни стоило. В конце концов, мне нужна эта работа.

— Что ты скажешь ему о фильме? — с любопытством спросил Джек.

— Не знаю. Еще не решил. — Брезач выбросил сигарету в окно. — Цюрих — большой город?

— Там три-четыре сотни тысяч жителей.

— Все говорят, что швейцарские полицейские — большие специалисты по розыску людей, — произнес Брезач. — Что им всегда известно, кто сегодня в чьей постели спит. Это верно?

— Приблизительно.

— Наверно, вечером я полечу в Цюрих. Застану ее поющей у озера песни альпийских горцев. Вы дадите мне взаймы денег на билет?

— Нет, — сказал Джек.

— Вы напоминаете мне моего отца, — заявил Брезач.

Произнеся это оскорбление, он отвернулся от Джека и до конца поездки не раскрывал рта.

Делани преодолевал барьер высотой в два фута на крупном нервном чалом жеребце. Поначалу конь был спокойным, но через пятнадцать минут после того, как на него сел Делани, он стал вырывать поводья из рук, на его губах появилась пена, перед каждым препятствием он пятился и бросался в сторону.

Точно так же Морис действует на актеров, с грустью подумал Джек. Любое живое существо, проведя с Делани четверть часа, становилось пугливым, скованным, зажатым.

Джек и Брезач оперлись о железное ограждение большого тренировочного круга. Брезач с едва заметной ухмылкой на лице наблюдал за подпрыгивавшим в седле Делани. В отличие от других всадников, на которых были сапоги, габардиновые бриджи, строгие твидовые кителя, Делани скакал в старых линялых джинсах, красной фланелевой рубашке и высоких, по щиколотку, ботинках из замши. Тренер, маленький шестидесятилетний итальянец в начищенных до блеска сапогах, ярком, тщательно отутюженном пиджаке, при туго затянутом вокруг тонкой шеи галстуке, стоял в центре круга, терпеливо повторяя по-английски: «Пятки вниз, мистер Делани, пятки вниз!» И затем: «Ослабьте поводья, синьор, пожалуйста. Не дергайте их, пожалуйста. Натяжение ровное, постоянное. Не поднимайте пятки. Не нервируйте животное».

Брезач, повернув голову в сторону Джека, усмехнулся.

— Не нервируйте животное, — прошептал он.

Делани совершил очередной прыжок, потерял стремя, резко дернул поводья; конь бросился влево. Режиссер едва удержался в седле. Брезач снова усмехнулся.

— Погодите, синьор Делани, — сказал тренер, — кажется, пора немного отдохнуть. Дайте животному отдышаться.

Молодой грум взял жеребца под уздцы, и Делани неловко слез с коня.

— В следующий раз, — обратился он к тренеру, — я возьму это препятствие.

Делани указал на барьер высотой около трех с половиной футов.

Тренер покачал головой:

— По-моему, вам еще рано…

— Я возьму его.

Делани похлопал итальянца по плечу, снял перчатки, потом подошел к Джеку и Брезачу. Он радостно улыбался; лицо его разрумянилось от верховой езды, на нем блестели капельки пота. От него валил пар. Джек представил Брезача; пожав руку парня, Делани произнес: «Рад познакомиться. Я еще не прочитал ваш сценарий, но Джек уверяет, что у вас несомненный талант».

— Морис, — сказал Джек, — с чего это ты надумал на старости лет учиться верховой езде?

— Потому-то и надумал. Не хочу стареть дальше. Каждый год я учусь чему-то новому. Чтобы компенсировать потери. Вынужденный отказ от непосильных занятий. Как наездник я смогу расти до шестидесяти пяти лет. Молодость — это такое состояние, когда ты еще способен совершенствоваться. Я прав?

Он посмотрел на Брезача.

— Я, наоборот, постоянно теряю все свои умения, — сказал Брезач.

Делани добродушно рассмеялся:

— В вашем возрасте можно позволить себе так говорить.

— Чем ты займешься в следующем году? — спросил Джек. — Прыжками с парашютом?

— Французским языком, — ответил Делани. — Я хочу снять квартиру с французами, прежде чем мне исполнится шестьдесят. В Париже есть два актера, с которыми я не прочь поработать.

В круг на высокой спокойной гнедой кобыле выехала хорошенькая темноволосая девушка. На вид ей было не больше шестнадцати; миниатюрная, серьезная, стройная, она держалась в седле без напряжения. Она начала прыгать через препятствия; трое мужчин следили за тем, как легко, без видимых усилий поднимает она лошадь. Лицо у девушки было собранное, сосредоточенное.

— Посмотрите на нее, — непривычно тихим голосом сказал Делани. — Вот бы успеть испытать те же ощущения, что и она.

— Боюсь, ты прежде свернешь себе шею, — заметил Джек.

— Не уверен.

Делани наблюдал за девушкой, которая повела лошадь к препятствию. В тот миг, когда кобыла преодолела его, не задев копытами верхнего бруса, из горла Делани вырвался короткий восторженный смешок. Затем он покачал головой, прогоняя несбыточные мечты, и повернулся к Джеку и Брезачу.

— Джек, — сказал он, — вчера я говорил с одним твоим старым другом.

— С кем именно? — спросил Джек.

— С Карлоттой.

Делани произнес это имя небрежно, но глаза его внимательно, с любопытством следили за Джеком.

— Это точное определение, — заметил Джек. — Старый друг. Не говори мне, что она в Риме.

— Нет. Она в Англии.

— Где, несомненно, сеет разлад и тревогу, — произнес Джек. — Ты сообщил ей, что я здесь?

— Да.

— Что она сказала?

— Ничего. Просто вздохнула, — ответил Делани. — Во всяком случае, это прозвучало как вздох. Слышимость была плохой, поэтому точно сказать не могу. Карлотта спросила, будет ли ей весело в Риме.

— Что ты ответил?

— Сказал, что вряд ли.

Делани улыбнулся Брезачу.

— Мы говорим об одной из многочисленных жен Джека, — объяснил режиссер.

— Я понял, — сказал Брезач. — Я проделал большую подготовительную работу.

— Обо мне вам тоже многое известно? — спросил Делани.

— Конечно.

— У меня есть для вас свежая новость, — произнес Делани. — Вчера вечером моя жена уехала от меня.

Он вытащил из кармана большой красный платок и стер пот со лба.

— Это серьезно? — спросил Джек.

Прежде такое уже случалось. Клара периодически уходила от Делани, протестуя против его связей с женщинами.

— Не думаю. Она перебралась в «Гранд». — Делани усмехнулся. — Ты не представляешь себе, какой рай может быть в римской квартире, когда жена находится в гостинице.

Он засунул платок в карман грязных джинсов.

— Ну что, — оживленно произнес Делани, обращаясь к Брезачу, — хотите стать режиссером?

— Да, — подтвердил Брезач.

— Почему?

— Я могу произнести монолог на эту тему, лишь когда выпью, — сдержанно ответил Брезач. — На этой неделе я это уже делал. Для Эндрюса. Спросите его.

Делани пристально, словно боксер, оценивающий противника в начале первого раунда, поглядел на Роберта.

— Вы видели мою картину?

— Я видел многие ваши картины.

— Я имею в виду ту, над которой я работаю сейчас.

— Да, — произнес Роберт.

— Ваше впечатление?

Брезач заколебался, он посмотрел на всадников, на темноволосую девушку, похлопывающую гнедую лошадь по изогнутой шее, на грума, стоящего возле чалого жеребца, на семилетнего мальчика в бархатной кепке, медленно едущего по краю круга на низкорослой гнедой кобыле.

— Вы считаете, это подходящее место для разговора о кино?

— Вполне. Здесь никто не знает английского языка, в воздухе приятно благоухает свежим конским навозом.

— Вы хотите, чтобы я польстил вам или сказал правду?

Делани усмехнулся:

— Сначала польстите, а потом скажите правду. Это всегда верная тактика.

— Что ж, — начал Брезач, — никто не работает с камерой лучше вас.

— Для начала неплохо, — кивнул Делани.

— Каждый кадр у вас, — продолжил Брезач, — насыщен информацией.

— Что вы имеете в виду?

Делани смотрел на Брезача пристально, скептически, с любопытством.

— Я хочу сказать, что вас интересует не только развитие действия и главные персонажи, — уверенным профессорским тоном пояснил Брезач. — У вас постоянно что-то происходит на разных планах. Вы стараетесь побольше рассказать зрителю о других людях, далеких от основной сюжетной линии, прокомментировать сцену, сообщить, какая сейчас погода, какое время суток; вы создаете настроение.

— А, заметили? — с радостным удивлением в голосе произнес Делани.

— Да. Заметил. Это удается немногим режиссерам. Вы изящно и изобретательно переходите от одного эпизода к другому, поэтому в ваших картинах есть ощущение цельности и непрерывности. Конечно, в этом фильме, как и во всех остальных, снятых вами за последние десять лет, это ощущение ложное…

Он замолчал, наблюдая за реакцией Делани. Режиссер, глядя на темноволосую девушку, лишь кивнул и сказал:

— Продолжайте.

— Когда-то вначале оно было подлинным. В переходах от одной сцены к следующей не было никакого произвола. Теперь вы искусно плетете красивые, пустые узоры. Это то, что лежит на поверхности. А в глубине — хаос, случайность… Вы хотите все это слушать?

— Я восхищен вашим анализом, — глухо промолвил Делани. — Продолжайте.

— Теперь скажу, как я относился к вашим ранним картинам. Мне казалось, что они созданы человеком, остро ощущающим быстротечность жизни; вам было что сказать зрителю, и вы спешили уместить это в кадре, отчего сцены получались емкими, насыщенными. Даже второстепенные линии…

— А сейчас? — вкрадчиво произнес режиссер.

Джек удивился, увидев на лице Делани кроткую улыбку.

— Когда я смотрю ваши последние картины, меня преследует чувство, что они сняты тщеславным, самовлюбленным человеком, — сказал Брезач, — готовым пожертвовать целостностью образа ради эффектной, впечатляющей сцены.

Роберт говорил уже рассерженным тоном, словно теперь, составив перечень грехов Делани, парень полнее осознал их непростительность и пришел в ужас. Если бы Джек не прочитал сценарий Брезача, он счел бы монолог Роберта дерзостью. Но сейчас критические замечания Брезача казались Джеку справедливыми; парень заслужил право говорить так. Роберт произносил вслух то, что Джек давно чувствовал сам, но если в молодости, когда в отношениях Джека и Делани было больше искренности, Эндрюс мог высказать подобное суждение Морису, то сейчас он боялся обидеть Делани.

— Например, — продолжал Брезач, — в этой картине вы ввели короткую военную ретроспективу, потому что хотели показать душещипательную сцену среди развалин с героем и мальчиком-индейцем. Несомненно, вы добились желаемого эффекта, слезы у зрителя брызнут, но одной этой недолгой перебивкой вы разрушили слитность действия на пятнадцать минут. Напряжение исчезло… Остались только узоры…

Делани снова кивнул, еле заметно улыбнулся, поглядел на других всадников. Потом, повернувшись, ущипнул Брезача за щеку:

— Вы очень наблюдательны, а?

Подойдя к тренеру, он громко заявил:

— Я готов, Commendatore.[95]

Джек и Брезач несколько секунд молча смотрели на Делани. Лицо Роберта пылало.

— Он же сам попросил, правда? — резко сказал Брезач. — Чего еще он от меня ждал?

— Он тебя попросил, и ты ему сказал. Честь тебе и хвала.

Брезач поднес руку к щеке:

— Мне следовало врезать ему.

— Он бы убил тебя, — радостно произнес Джек.

— Тут нам больше делать нечего, — сказал Брезач. — Ковбоем мы уже налюбовались. Пошли отсюда.

— Не говори глупости. Ты еще хочешь получить работу?

— Вон у той кобылы больше шансов получить ее, чем у меня, — поникшим голосом произнес Брезач.

— Чушь, — заявил Джек глядя на Делани; Морис, забравшись на коня, потянул поводья, разворачивая его мордой к препятствию. — Сейчас он принимает решение. Я его знаю. Он переваривает твои оскорбления и прикидывает, чем ты можешь оказаться ему полезен. На самом деле ты говорил с ним именно так, как следовало.

— Это только начало. У меня есть дюжина других…

— Все в свое время, — заметил Джек. — Не искушай судьбу.

Делани уже находился в двадцати ярдах от препятствия. Чалый жеребец, как обычно, нервничал, он мотал головой, закатывал глаза и вырывал поводья из рук Делани прикрикнул на него, дал шенкеля; конь рванул вперед, и всадник едва удержался в седле. Приблизившись к препятствию, жеребец в последний момент внезапно остановился перед ним. Делани перелетел через голову лошади и упал на землю по другую сторону препятствия. Джек, тренер и грум побежали к неподвижно лежавшему режиссеру. Не успели они поравняться с Делани, как он неловко встал на ноги и начал очищать лицо от грязи.

— Все в порядке. Где этот проклятый конь?

— Я думаю, на сегодня достаточно, синьор Делани, — обеспокоенно сказал тренер. — Вы сильно ударились.

— Ерунда.

Морис подошел к жеребцу, которого успокаивал грум. Парень вопросительно посмотрел на тренера. Тот пожал плечами, и грум подсадил Делани в седло. Морис повернул поводьями голову коня и направился на исходную позицию.

— Синьор забывает, — обеспокоенно сказал тренер Джеку, — что он уже не юноша.

Они замерли у барьера. Делани прикрикнул на коня; жеребец неуверенным галопом поскакал к препятствию и преодолел его. Между седлом и всадником образовался заметный просвет, но на этот раз Делани не упал. Он подъехал к тренеру и красиво спрыгнул на мягкую землю.

— Очень хорошо, синьор, — тренер с облегчением взял коня под уздцы.

— Я прыгнул отвратительно. — Делани вытащил из кармана платок, стер со лба пот и грязь. — Но все-таки я преодолел это препятствие. В следующее воскресенье прыгну идеально.

— Что ты доказываешь, Морис? — спросил Джек, когда они зашагали к Брезачу.

— Я? — В голосе Делани прозвучало удивление. — Ничего. Я пришел сюда, чтобы потренироваться и подышать свежим воздухом.

Он немного прихрамывал; подойдя к ограждению, Делани оперся о него рукой.

— Ну, я обдумал ваши любопытные мысли. Напряжение, говорите, исчезло?

— Да, — сказал Брезач.

— А вы могли бы помочь мне восстановить его? Выбросить узоры? — рассерженно спросил Делани; казалось, он был готов ударить Брезача.

— Да, — ответил Роберт, — мог бы.

— Хорошо. Я вас беру. Начнете работать с завтрашнего дня. — Делани отряхнул землю с потертых джинсов. — Сейчас я бы выпил пива. Пойдемте…

Он забрался на ограждение и спрыгнул с него, демонстрируя запас неизрасходованных сил. Джек улыбнулся Брезачу, но парень угрюмо смотрел на Делани; Роберту казалось, что сейчас режиссер отпустит какое-то оскорбительное замечание в его адрес. Когда Джек пролез между средней и верхней перекладинами ограждения, Делани вдруг остановился. Несколько мгновений он стоял абсолютно неподвижно, затем медленно повернулся к Джеку. Губы Делани побледнели.

— О Боже, Джек, — произнес он голосом, изменившимся до неузнаваемости. — О Боже, как больно…

Внезапно он рухнул лицом в песок.

Люди бросились к обмякшему телу; они что-то говорили по-итальянски, потом Делани понесли к машине «скорой помощи», Джек держал его за плечи, голова режиссера безвольно болталась.

И тут Джека пронзила ясная, четкая мысль. «Так вот что все это значило, — подумал он, — мне было объявлено заранее о смерти Делани».

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Делани дали кислород, антикоагулянты и вызвали по рации священника. Когда автомобиль подъехал к современной белой больнице, стоящей на вершине холма среди лужаек и пальм (казалось, Рим и Калифорнию объединял единый архитектурный стиль), Делани вынесли из «скорой помощи»; монахиня спросила Джека о вероисповедании больного. Поколебавшись, он ответил для простоты: «Католик». Монахиня была маленькой розовощекой женщиной лет сорока, подвижной и деловитой; она говорила по-английски, и в ее речи слышалось смешение итальянского и ирландского акцентов, символизирующее влияние ирландской церкви в Риме.

Первым появился доктор — самоуверенный, с иголочки одетый человек, который довольно долго пробыл за закрытой дверью, а выйдя из палаты, ничего не сказал. Потом пришел молодой бледный священник с манерами профессора; в его задачу входило подготовить Делани к отходу в иной мир, не усугубив при этом физическое состояние пациента. Священник покинул палату с каменным лицом; Джек решил, что Делани не успел покаяться во всех грехах. Если бы исповедь Мориса была более полной, подумал Джек, священник вышел бы из комнаты с гораздо более мрачной физиономией.

Вслед за служителем церкви примчался пресс-секретарь съемочной группы; какой-то инстинкт заставил его вернуться с площадки для гольфа. Смерть или выздоровление Делани следовало использовать в интересах кинокомпании, задействовав газеты, журналы, радиостанции всего мира. Пресс-секретарь был крупным, широкоплечим американцем, еще не старым, но с лысиной и в очках. Он остановился перед белой дверью в конце коридора, облицованного мрамором; у его ног лежал пухлый портфель. Позже Джек узнал, что в портфеле находились экземпляры биографии Делани; пресс-секретарь подготовил ее сразу после того, как занял свою должность. Джек посмотрел фотоснимки, прочитал биографию. Снимки были сделаны лет десять назад. Делани выглядел на них молодым, энергичным, полным сил. В биографической справке из всех жен Делани упоминалась лишь последняя; о неудачных фильмах не было сказано ни слова. Жизнь Делани представлялась там как торжественное шествие от успеха к успеху.

— Вам понравилось? — спросил пресс-секретарь Джека, когда тот дочитал до конца.

— Когда я буду умирать, напомните мне заказать вам некролог.

Американец добродушно рассмеялся.

— Меня нанимают не для того, чтобы я «раздевал» клиента, — заметил он.

Фамилия этого человека была Фогель. Нагрудный карман его спортивной куртки оттопыривался от сигар; иногда он подносил сигару к своим губам. Затем, вспомнив о том, что находится в двух шагах от смерти и прессы, газетчик с досадой убирал сигару в карман.

Фогель побеседовал с Брезачем, тоже стоявшим у окна; парень глядел на сад и непрерывно курил. Затем Фогель вернулся к Джеку и прошептал:

— Уведите отсюда этого мальчишку.

— Зачем? — спросил Джек.

— Я не хочу, чтобы до него добрались репортеры, — пояснил Фогель. — У него предвзятое отношение к нашему герою. — Фогель кивнул в сторону закрытой двери. — Я уверен, он не станет молчать.

Джек признал, что опасения Фогеля имели под собой почву. События этого утра в интерпретации Брезача могли свести на нет эффект от восторженного некролога. Джек подошел к Брезачу и сказал парню, что ему нет смысла здесь оставаться. Брезач кивнул. Он казался подавленным, потрясенным, по-юношески неспособным принять внезапную беду, которая может постичь стареющую плоть.

— Просто не верится, — сказал Брезач. — В нем было столько энергии, когда он сидел на коне. Казалось, он будет жить вечно. Скажите ему, что я не отказываюсь от тех моих слов, но сожалею, что произнес их.

— Черт возьми, Брезач, сегодня воскресенье. Дай отдых своей цельности. Поезжай домой.

Он говорил резким, раздраженным тоном. Теперь, когда Делани был беззащитен, Джек испытывал потребность уберечь его от любых нападок.

— Я надеюсь, он поправится, — произнес Брезач. — Хоть это вы можете ему передать?

— Хорошо, хорошо, — пообещал Джек.

Брезач бросил последний взгляд на белую дверь и медленно зашагал к лифту; в это время в коридоре появился первый репортер, сопровождаемый фотографом.

Джек направился к телефону, стоящему в комнате медсестры; он сделал вид, будто не имеет к Делани никакого отношения. Ему не хотелось общаться с журналистами.

Он позвонил в «Гранд-отель» и попросил позвать Клару Делани. Долгое время трубка молчала; Джек уже собирался опустить ее, но тут он услышал тихий, неуверенный голос Клары.

— Клара, — произнес Джек, — я нахожусь в больнице Сальваторе Мунди…

— Я знаю, — равнодушно ответила Клара. — Мне уже звонили. Я все знаю.

— Когда ты приедешь? Хочешь, я заеду за тобой?

— Не утруждай себя, Джек. Я к нему не поеду. — Клара положила трубку.

До одиннадцати часов к Делани пускали только врача, священника и медсестер. Фогель устроил на первом этаже нечто вроде пресс-бюро, но большая часть газетчиков покинула больницу после того, как были сфотографированы доктор, Джек (вопреки их протестам), Тачино, Тассети и Холт, которые днем прибыли в лечебницу и находились неподалеку от палаты Делани.

Джек не знал, что удерживало их в этом полутемном коридоре; он вряд ли смог бы внятно объяснить, что заставляет его самого оставаться здесь. Будучи не в состоянии ясно сформулировать мотивы своего поведения, он смутно ощущал, что его преданность помогает Делани бороться со смертью. Джек чувствовал, что, пока он здесь, Морис не умрет. Он не сомневался в том, что при первой же возможности Делани позовет его, даст какие-то указания. Джек знал, что скоро он понадобится Морису для связи с внешним миром. Пока эта связь не была установлена, Джек не мог уехать отсюда.

Остальные люди, наверно, понимали, что своим присутствием они никак не помогают Делани, но никто не заговаривал об этом вслух. Они по очереди сидели на двух деревянных стульях, поставленных санитаркой в конце коридора возле окна.

Доктор сообщил, что состояние Делани не более тяжелое, чем можно ожидать при подобных обстоятельствах, но принимать посетителей ему нельзя. Врач сказал об этом по-итальянски для Тачино и Тассети, а потом повторил фразу на безукоризненном английском для Джека и Холта. Доктор имел привычку говорить шепотом, отчего произносимые им слова наполнялись зловещим тайным смыслом, а его собеседникам приходилось напрягать слух. К одиннадцати часам вечера врач начал действовать Джеку на нервы.

Тачино и Тассети беспокойно мерили шагами коридор, каблуки их туфель стучали по каменному полу; они весь вечер что-то тихо, взволнованно обсуждали. Иногда тон их беседы повышался; Джеку казалось, что они продолжают давний нескончаемый спор, который периодически стихал после каждых пятидесяти очередных реплик, а потом разгорался вновь.

Холт спокойно стоял у окна; на губах его застыла еле заметная улыбка. Ковбойская шляпа, аккуратно повешенная на вентиль отопления, выглядела как кусочек Оклахомы, невесть как занесенный в римскую больницу.

— Я беседовал с доктором, — сказал Холт, — и у меня сложилось мнение, что Морис не умрет. Врач, конечно, ничего не обещал. Они никогда не дают таких обещаний, чтобы в случае смерти пациента не оказаться в затруднительном положении, и тут я их понимаю. Но некоторые из моих друзей-нефтедобытчиков пережили подобное несчастье. Переутомление… Это послужило одной из причин, заставивших Маму настоять на том, чтобы мы проводили половину года в Европе. Если жизнь приносит тебе радость, не стоит загонять себя работой в гроб, верно, Джек?

— Да, — согласился Джек.

— Однако Морис меня удивил. — Холт покачал головой; на его седых волосах сохранился ровный след от шляпы. — В нем было столько жизненных сил. Он, конечно, много работал, но, думаю, тут сыграло роль нечто иное. У меня есть одна гипотеза, Джек… — Он замялся. — Вы позволите мне сказать честно?

— Разумеется.

— Я знаю, что Морис — ваш старый друг. Смею надеяться, и мой тоже. Я горжусь этой дружбой, — серьезно произнес Холт. — Я говорю сейчас как его друг. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я осуждаю или критикую больного человека за его спиной. Джек, мне кажется, Морис непомерно честолюбив. Это так?

— Вы совершенно правы.

— Сейчас его честолюбие не удовлетворено. Это способно оказать пагубное воздействие на сердце, верно?

— Думаю, да, — согласился Джек.

Холт спокойно посмотрел в окно, за которым моросил мелкий дождь и блестели в темном безветрии пальмы.

— Почему-то раньше, до моего приезда сюда, мне никогда не приходило в голову, что в Риме идут дожди. — Холт откашлялся. — Другой особенностью Мориса является то — и опять, не воспринимайте это как критику в его адрес, — что он не ведет нормальную семейную жизнь.

Джек улыбнулся, отметив ту деликатность, с какой нефтедобытчик говорил о другом человеке.

— Если честолюбие мужчины не удовлетворено, — продолжил Холт, не отводя взгляда от окна, — и он не сдается, продолжая вести борьбу, как Морис — учтите, я восхищаюсь им за это, — и если в то же время у него дома напряженная обстановка, он не находит там покоя, неизбежно где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами происходит срыв. Мне повезло. Встретив Маму, я понял, что никогда больше не посмотрю на другую женщину — ну, вы понимаете, что я имею в виду. Морис не был столь удачлив, да, Джек?

— Он замечал других женщин. Если вы считаете это невезением.

— И все же он не умрет. У меня чутье на такие вещи. Однажды я вошел в комнату и увидел человека, казавшегося совершенно здоровым, только что успешно прошедшего медицинское обследование для оформления страховки; оставшись наедине с Мамой, я сказал ей: «Его похоронят в этом году». И я оказался прав.

«Посмотри на меня, Миллионер, повнимательней, — хотелось сказать Джеку. — Что ты думаешь обо мне? Что скажешь своей Маме в тиши спальни?»

— Я не испытываю дурного предчувствия в отношении Мориса Делани, — сообщил Холт, — и когда меня пустят к нему, я скажу ему об этом. Более того, я объявлю о том, что контракт будет заключен. Я финансирую три его следующие картины.

— Это очень великодушно с вашей стороны, Сэм, — сказал Джек, снова, как и во время первой встречи с Холтом, тронутый его добротой.

— Великодушие тут ни при чем, — возразил Холт. — Это бизнес. Я получу большую прибыль. Но у меня есть одно условие…

Холт замолчал.

Джек с любопытством ждал, что скажет американец. Одно условие. Какое? Делани должен, как выразился Холт, вести нормальную семейную жизнь? Забавный пункт соглашения. Вторая из договаривающихся сторон обязуется в течение всего срока действия контракта каждый вечер в восемь часов ужинать дома со своей женой.

— Условие, при котором я подпишу договор на три картины, заключается в том, что вы согласитесь стать ответственным продюсером, — заявил Холт.

Тачино и Тассети добрались до пятидесятой реплики в диалоге, голоса итальянцев разносились по всему коридору; медсестра выглянула из палаты и потребовала тишины. Джек обрадовался этой помехе. Он не хотел что-либо говорить Холту, не взвесив тщательно последствия своих слов.

— Думаю, вы удивлены, — сказал Холт, когда голоса Тачино и Тассети понизились до сердитого тихого бормотания.

— Да, признаюсь в этом. Я никогда прежде не занимался подобной работой.

— Не беда. Вы обладаете большим жизненным опытом и развитым интеллектом. Вы — человек слова и, что важнее всего, хорошо понимаете Мориса. Если кто-то способен совладать с ним, то только вы…

— Если кто-то способен совладать с ним, — грустно улыбнулся Джек.

— Если никто не способен совладать с ним, возможно, ему не стоит выходить отсюда живым. Так для него будет лучше, — своим мягким тягучим баритоном произнес Холт. Бросив взгляд на лицо Джека, он усмехнулся. — Вы снова удивлены, Джек, верно? Думаете — и откуда он знает так много? Послушайте, Джек, среди нефтедобытчиков немало людей, спешащих погубить себя. Я изучил все симптомы. Тут нет никакого волшебства. Я провел небольшое расследование. Морис, похоже, не считает нужным делать тайну из своей личной жизни, верно?

— Да, — согласился Джек.

— О вас я тоже навел кое-какие справки, Джек, — смущенно произнес Холт. — Вы на меня не обижаетесь за это?

— Все зависит от того, что вы узнали.

Холт снова усмехнулся:

— Я смогу платить вам больше, чем ваше начальство. Не стану раскрывать, что еще я установил, скажу только, что вся эта информация — лестная для вас. Она подкрепляет то прекрасное впечатление, которое вы произвели на нас с Мамой.

— Позвольте задать вопрос вам, Сэм. Что вы скажете о нем? — Джек кивнул в сторону Тачино, прислонившегося к стене коридора и слушающего Тассети, деловито шептавшего что-то на ухо продюсеру. — Какая роль уготована ему?

— Вполне определенная. Компания будет совместным итало-американским предприятием, он должен будет обеспечить четверть капитала.

— Вы сказали ему о том, что собираетесь пригласить меня?

— Не думайте об этом, Джек, — сказал Холт. — Вы мне нужны. Когда придет время, я извещу мистера Тачино.

— Думаете, он согласится?

Холт улыбнулся:

— У него нет иного выхода, Джек. Тачино находится на грани банкротства. Но я не собираюсь извлекать из этого выгоду, — извиняющимся тоном добавил Холт. — Я отдаю должное его достоинствам. Я уже говорил вам о них, верно? Он энергичен, полон идей, прекрасно знает запросы публики. Но итальянская манера ведения дел отличается от нашей, Джек. Местные бизнесмены совершают операции, которые считаются тут совершенно допустимыми, а в Штатах за них можно получить пять лет. Я буду президентом компании. В ее названии будет моя фамилия. Вы меня понимаете?

— Да.

— Я предлагаю вам нелегкую работу, — продолжил Холт. — Вам придется много трудиться. Сейчас вы получаете двенадцать с половиной тысяч долларов в год. Я подпишу с вами контракт, по которому вы будете получать тридцать пять тысяч в год в течение трех лет плюс пять процентов прибыли.

— А что потом?

Усмехнувшись, Холт коснулся рукой широкополой шляпы, висящей на вентиле:

— Там посмотрим, Джек. Я бизнесмен, а не работник системы социального обеспечения.

Послышался стук каблуков; к Джеку и Холту, стоявшим у окна, подошел Тачино.

— Знаете, Джек, — сказал Тачино, и тусклый свет лампы отразился от его очков, — я думаю, вам следует выспаться. Завтра вас ждет большая работа. Нам надо закончить дублирование как можно быстрее. Скажу вам правду, Джек, Делани превысил бюджет, съемки тянутся уже три лишние недели. Я слушал то, что вы записали. Мне очень понравилось. Только дело идет слишком медленно. Я знаю, что не ваша вина… — Тачино жестом показал, что не имеет претензий к Джеку. — Мне известно, как медленно работает Maestro. Но сейчас я беру бразды правления в свои руки. Без Мориса вы быстро закончите дублирование, и мы уложим фильм в коробки, прежде чем Делани выйдет из больницы, верно?

— Не знаю, мистер Тачино, — сказал Джек. — Если я буду торопиться, Делани, поправившись, может забраковать мою работу и заставить все переделывать заново.

— Кто ведает, когда он встанет на ноги? — нервно произнес Тачино. — И вообще, выживет ли он? Что мне делать? Ждать? Оплачивать простой ста двадцати членов съемочной группы только из-за того, что режиссеру вздумалось поскакать на лошади? К тому моменту, когда Делани сможет вымолвить слово, эта картина будет демонстрироваться в десяти тысячах кинотеатров.

— Мистер Тачино, — мягко, несколько медленнее, чем обычно, сказал Холт, — не волнуйтесь.

— Мистер Холт. — Тачино коснулся руки американца, — я вами восхищаюсь. Вы — джентльмен. У вас есть скважины с нефтью. Вы можете ждать. У меня нет скважин с нефтью, мистер Холт, мне надо торопиться.

Дверь палаты, где лежал Делани, открылась, и в коридор вышел врач. Вид у него был бодрый, равнодушный.

— Мистер… Эндрюс, — сказал он.

— Да? — отозвался Джек.

— Он хочет поговорить с вами, — сообщил доктор. — Только две минуты. Не более. Постарайтесь, пожалуйста, не волновать его.

Джек вопросительно оглядел всех присутствующих.

— Что-нибудь передать ему? — обратился он к ним.

Все молчали. Затем Холт произнес:

— Скажите Делани, пусть ни о чем не тревожится.

Джек шагнул в палату и закрыл за собой дверь.

Лишь одна неяркая лампа, стоящая сбоку от кровати, освещала комнату. В углу палаты сидела медсестра. В полутьме Джек не мог разглядеть выражение лица Делани или цвет его кожи. Накрытое одеялами тело друга, лежащее на высокой больничной кровати, казалось детским, хрупким; дыхание его было тяжелым, неровным. Он словно уменьшился в размерах. Морис здорово похудел за один день. К щеке Делани были приклеены пластырем трубки, которые заходили в его ноздри; по ним поступал кислород. Когда Джек остановился возле кровати, Делани поприветствовал его, еле заметно пошевелив пальцами. Джека охватило желание взять Мориса на руки, покачать друга, утешить, попросить у него прощения.

— Сэм Холт стоит в коридоре, — сказал Джек. — Он просит тебя ни о чем не тревожиться.

Делани попытался засмеяться.

— Джек, — прошептал режиссер, — две вещи. Первое — не подпускай Тачино к фильму.

— Не беспокойся о фильме.

— Он мечтает добраться до него, — вымолвил Делани. — Надо доснять финал. Ну, в привокзальном баре. Это самый важный эпизод в картине. Тачино превратит его в сцену из «Аиды». Не разрешай ему делать это.

— Я приложу все мои силы, чтобы этого не произошло, — пообещал Джек; его охватило чувство собственного бессилия и жалости к Делани, который даже сейчас, дыша кислородом и с трудом выговаривая слова, прежде всего думал о работе. И какой работе! Джек помнил сцену в баре. Делани был прав, назвав этот эпизод важнейшим в фильме, но сама картина ничего собой не представляла. Джеку казалось печальным, даже нелепым то, что человек, находящийся между жизнью и смертью, думает о чем-то столь несущественном, как несколько десятков метров целлулоида. «Боже, я вступаю в Твое царство. Но прежде я должен дать некоторые указания актерам».

— Если я сыграю в ящик, — сказал Делани, — мне бы не хотелось, чтобы этот итальянец загубил мою последнюю работу.

— Ты не сыграешь в ящик, — возразил Джек.

Делани медленно повернул голову вбок и посмотрел на Джека в упор.

— Мне не страшно, — прошептал он. — Не знаю почему — то ли потому, что я сильный человек, то ли потому, что я идиот, а может быть, я верю в то, что сумею выкарабкаться. Признаюсь, Джек, — до одиннадцати часов утра я чертовски боялся смерти. А теперь страх совсем исчез.

Из угла полутемной палаты донесся шорох.

— Scusi,[96] сестра, — сказал Делани. — Я совсем не слежу за языком.

— Синьор, — сухо обратилась сиделка к Джеку, — вы утомляете пациента.

— Еще одну минуту, сестра, — прошептал Делани, — одну минуту, пожалуйста. Это мой лучший друг. Еще с молодости.

— Только одну, и все, — донесся из темноты строгий голос.

— Слушай, Джек, только слушай, — экономя время, быстро заговорил Делани. — Ты должен сделать это вместо меня. Возьми дело в свои руки. Закончи картину. Джек, ты меня слушаешь?

— Да, слушаю, — отозвался Джек.

— Черт возьми, — торопливо произнес Делани, — ты справишься. Ты же знаком с этой кухней. Много часов провел на съемочной площадке. Если бы ты захотел, ты бы стал лучшим режиссером, чем девяносто процентов нынешних знаменитостей. В любом случае ты не сработаешь хуже Тачино. Снимай разные ракурсы. Не спеши. Пусть они кричат. Не торопись при монтаже и дублировании. Я не хочу, чтобы Тачино получил копию фильма прежде, чем я выйду из этой проклятой больницы. Scusi, сестра. Если Тачино поднимет крик, попроси Холта заткнуть ему глотку. Холт — на моей стороне. И он силен. Он способен при желании скрутить Тачино в бараний рог. Итальянец это знает. Доктор уверяет, что через шесть недель меня выпустят отсюда, и я все закончу сам…

— Шесть недель, — невольно вырвалось у Джека.

— Что ты сказал, Джек?

— Ничего.

— Пригласи этого парня… забыл, как его зовут… в школе верховой езды…

— Брезач.

— Пусть он поможет тебе. Назови его постановщиком диалогов, или твоим помощником, или как-нибудь еще. Я прочитал его сценарий…

— Но ты же сказал ему, что еще не читал его. — Джек вспомнил их утренний разговор.

Делани едва заметно улыбнулся:

— Я хотел сначала прощупать парня. Сценарий чересчур хорош для столь молодого человека. Не хотелось сразу захваливать автора. В каждом деле есть свои хитрости, Джек… Брезач произвел на меня сильное впечатление. Он, несомненно, талантлив. Кино у него в крови. Он тебе пригодится. Используй его…

Используй его, подумал Джек. Это приказ.

— Слушай, что он говорит. Его мысли нам пригодятся, — тяжело дыша, произнес Делани. — Вероятно, его голова — именно то, что нужно этой картине. Свежий взгляд со стороны. Я в него поверил. Сам был таким в его возрасте. Возможно, благодаря этому фильму я снова окажусь в седле. Джек, ты обещаешь?..

«Шесть недель, — подумал Джек. — Что я скажу Элен? Джо Моррисону? Что будет с моей жизнью?»

— Джек, — повторил Делани, — ты обещаешь? Ты мне нужен… Джек…

— Конечно, — произнес Джек.

Стоя здесь, возле высокой больничной кровати, он вдруг понял, что эта минута, эта жертва, этот отчаянный акт дружбы были с неизбежностью предопределены в Филадельфии тем вечером тридцать седьмого года, когда Делани ворвался в актерскую уборную.

— Ты не оставишь меня, Джек? — умоляющим тоном спросил Делани.

— Нет, я тебя не оставлю. А теперь постарайся уснуть.

— Еще одну минуту. — Делани схватил запястье Джека. Прикосновение его пальцев было легким, нежным, бессильным. — Еще кое-что…

— Синьор… — Медсестра поднялась со стула.

— Джек, — скрипучим, торопливым голосом заговорил Делани, — сходи к Кларе. Скажи ей, что она должна прийти сюда. Хотя бы на минуту. Хотя бы для того, чтобы поцеловать меня в лоб. Господи, это она может сделать, правда? После стольких-то лет совместной жизни?

— Синьор Делани! — Медсестра приблизилась к постели, кивком головы предложив Джеку покинуть палату. — Перестаньте разговаривать.

Пальцы Делани сжали запястье Джека чуть крепче.

— А еще сходи к Барзелли, — прошептал он. — Попроси ее не появляться здесь. Иначе Клара не придет сюда. Ты скажешь ей, Джек?

— Синьор, — громко произнесла сиделка, — если вы немедленно не покинете палату, я позову врача.

— Да, я скажу ей, — пообещал Джек. — Спокойной ночи. — Он вытащил руку из пальцев Делани.

— Она должна понять, — прошептал Делани. — Клара…

Он отвернулся. Джек вышел из комнаты.

— Ну что? — спросил его Тачино.

Итальянец стоял возле двери, и Джеку показалось, что он пытался подслушивать их разговор с Делани.

— В каком он состоянии?

— В хорошем, — ответил Джек. — Даже очень неплохом.

Усталость навалилась на него. Глаза болели, ему приходилось напрягать их, чтобы окружающие предметы не расплывались.

— Я уверен, он поправится, — сказал Холт.

Он уже держал шляпу в руках, собираясь уходить.

— Что он сказал? — произнес Тачино. — Он что-нибудь сказал о фильме?

Поколебавшись, Джек решил ничего не говорить. Пока. Он испытывал сильное утомление, и ему еще предстояло выполнить поручения Делани. Тачино подождет до утра.

— Его сознание еще не прояснилось окончательно, — сказал Джек и подумал, что это отчасти правда. Он взял пальто, висевшее на спинке одного из стульев. — Мне кажется, нам всем пора спать.

Он сделал знак Холту, чтобы тот задержался; оба итальянца шагнули в кабину лифта, оставив Холта и Джека наедине. Джек ознакомил Холта с пожеланиями Делани.

— Не беспокойтесь насчет Тачино. Его я беру на себя. — Холт пожал руку Джека и пожелал ему спокойной ночи.

Внизу Джек наткнулся на Фогеля, который все же закурил одну из своих сигар.

— Ну и денек, — сказал Фогель, когда они, распахнув стеклянную дверь, оказались под моросящим дождем. — Я собираюсь перекусить. Не хотите присоединиться ко мне?

— Спасибо, не могу. Мне надо сделать несколько звонков.

Джек уставился в темноту, ища глазами Гвидо и автомобиль. Внезапно вспыхнули фары, и машина подкатила к подъезду.

— Мы сегодня тут славно поработали, — с удовлетворением в голосе сказал Фогель. — Все радиостанции мира передали новость. Никогда в жизни Делани еще не удостаивался такого внимания средств массовой информации. Жаль только, что это случилось в воскресенье. Сегодня нет вечерних газет. Готов поспорить, мы бы попали на первые полосы в пятидесяти городах. Но нельзя требовать, чтобы везло во всем.

Джек сел в «фиат» рядом с Гвидо. Он помахал рукой Фогелю, попыхивающему влажной сигарой, отрабатывающему свой оклад, довольному своей профессией, огорченному лишь тем, что вечерние газеты не выходят по воскресеньям.

Когда «фиат» тронулся с места, к подъезду подрулил другой автомобиль. Из него вышли двое. В одном из пассажиров Джек узнал Стайлза; на какое-то мгновение ему почудилось, что спутницей актера, возможно, была Карлотта. Джек тряхнул головой, раздраженный своей фантазией. «Тяжелый выдался день, — подумал он, — у меня уже начались галлюцинации».

Он откинулся на спинку сиденья, думая — шесть недель…

— Месье Делани жив? — спросил Гвидо.

— Да, жив, — ответил Джек.

Гвидо вздохнул:

— Бедняга.

— Он поправится, — произнес Джек.

— Прежним он уже не будет, — заметил Гвидо. — Я знаю, что говорю. Это же сердце. После такого человек становится иным. Даже если он проживет еще пятьдесят лет. Американцы не щадят себя. Они не умеют ждать. Вечно спешат к своим могилам и сами прыгают в них.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

На лестнице было темно, сырой ветер врывался сквозь разбитые окна, задувая горящую спичку, которой Джек пытался осветить себе путь. Он забыл, на каком этаже жил Брезач, и ему приходилось зажигать спички перед каждой квартирой, чтобы разглядеть фамилии жильцов, выбитые на медных табличках. Едва не налетев на обнявшуюся во мраке пару, он одолел лестничный марш, споткнулся и услышал за спиной девичий смех. Наконец задыхающийся и уставший Джек добрался до двери Брезача и принялся нетерпеливо нажимать кнопку звонка.

Послышались шаги, Джек убрал палец с кнопки. Брезач распахнул дверь; фигура парня чернела на фоне света, исходящего от тусклого коридорного плафона.

Брезач не пригласил Джека войти. Стоя в рваном свитере, с сигаретой в зубах, парень настороженно разглядывал гостя:

— Что случилось?

Джек, не ответив ему, направился по коридору в комнату. Макс читал, лежа в кровати возле маленькой лампы; шея его, как обычно, была обмотана шарфом. Даже сейчас Макс не снял с себя свитера.

— Добрый вечер, мистер Эндрюс. — Макс отложил книгу в сторону и собрался встать с кровати. — Я сейчас оденусь…

Джек замахал рукой:

— Не беспокойтесь. Я зашел на одну минуту.

Он повернулся к Брезачу, прислонившемуся к стене возле двери и смотревшему на Джека с удивлением.

— Что произошло, Джек? Вас выгнали из гостиницы? Как видите, у нас здесь много свободного места…

Он зло улыбнулся, наслаждаясь, как показалось Джеку, своей бедностью, испытывая благодаря ей чувства превосходства и безгрешности.

— Ты можешь приехать в студию завтра к девяти часам утра? — спросил Джек.

— Зачем? — недоверчивым тоном произнес Брезач.

— Тебя приглашают работать.

— Кто?

— Я. Мне предложили закончить картину вместо Делани. Ты будешь моим помощником.

Брезач внезапно помрачнел и принялся беспокойно мерить шагами тесную комнату.

— Что вы смыслите в режиссуре? — спросил он.

— Все, что я о ней не знаю, — язвительно заметил Джек, — расскажешь мне ты. В этом и заключается наша идея.

— Что это? Розыгрыш? Делани хочет сквитаться за то, что я наговорил ему утром?

— Считай, что это любовь с первого взгляда. Ты напомнил ему, каким несносным он был в твоем возрасте.

Брезач фыркнул:

— Должно быть, я недооценил старика.

— Он велел мне использовать твою голову. Если у тебя появятся соображения относительно игры актеров, режиссуры, монтажа, поделись ими со мной.

— Будьте спокойны, у меня масса идей. Эй… — Брезач приблизился к Джеку. — Я думал, через пару дней вы вернетесь домой.

— Я собирался улететь в Париж, но теперь задержусь.

— Неужели вы готовы терпеть мое общество, слушать мои рекомендации?

— Я пойду на это не ради собственного удовольствия, — пояснил Джек. — Я пытаюсь спасти Делани.

Джек не стал говорить Брезачу, что, лишь исполняя с точностью до буквы все желания и инструкции Делани, он сможет искупить годы забвения, пренебрежительного отношения к дружбе и вину, связанную с несчастьем, предотвратить которое он не попытался.

— Ну, — сказал Джек, — я спешу. Ты придешь к девяти часам на студию или нет?

Брезач потер ладонями небритые щеки; он принимал решение. Макс потянулся к книге, взял ее и загнул страницу, которую читал. Потом бережно опустил книгу на пол. Джек увидел ее название. Это были «Бесы». Макс заметил, что Джек посмотрел на книгу.

— Итальянский не подходит для Достоевского, — извиняющимся тоном сказал венгр. — Зато я практикуюсь в языке.

— Кое-что мне ужасно не нравится в этом деле, — произнес Брезач.

— Что именно? — Джек повернулся к парню.

— В конце концов вы решите, что я должен радоваться вашему появлению в Риме.

— Я обещаю тебе, что никогда не стану так думать, — устало проговорил Джек. — Решай. Мне надо идти.

— Ладно, — мрачно произнес Брезач. — Я приду.

— Хорошо. — Джек направился к двери.

— Одну минуту, — остановил его Брезач. — Я бы хотел получить сценарий прямо сейчас…

Об этом Джек не подумал заранее. Помолчав, он сказал:

— Возьми экземпляр Делани. Вот… — Джек вытащил из кармана старый конверт и написал на нем адрес Хильды, а также ее телефон. — Это его секретарша. Позвони ей и скажи, что я прошу отдать тебе сценарий Делани. Садись на такси и поезжай к ней. Она живет на виа делла Кроче.

— Нет, — замотал головой Брезач, — я не смогу это сделать.

— Что значит — не сможешь? — раздраженно повысил голос Джек.

— У меня нет денег на такси. — Брезач осклабился, словно только что удачно пошутил.

Джек вытащил из кармана несколько купюр и сунул их в руку Брезача.

— Я должен вам три тысячи лир, — сказал Брезач. — Я расплачусь с вами в конце этой недели. Когда стану богатым и известным.

Ничего не ответив, Джек повернулся и вышел из комнаты. Влюбленные по-прежнему стояли на лестничной площадке. Спускаясь на первый этаж, Джек слышал за спиной их тяжелое дыхание.

— Нет, — громко сказала Клара, — я к нему не пойду. Мне нет дела до его состояния.

Она сидела на краю двуспальной кровати в своем номере «Гранд-отеля». Комната была маленькой и находилась в задней части здания. Клара жила скромно; в этом скудно обставленном номере она могла вспоминать их роскошно убранную квартиру возле Большого Цирка и еще сильнее жалеть себя. Ее кожа стала более желтой, чем обычно. Волосы Клары были накручены на бигуди. На ней было длинное розовое платье, какое можно увидеть на рекламных снимках, где изображены студентки колледжа, находящиеся в спальне общежития. Она скинула свои домашние туфли без задников, и Джек заметил ярко-алые ногти на пальцах ног.

— И я не верю, что он и вправду при смерти, — продолжала Клара, нервно касаясь рукой бигуди, висящих надо лбом. — Он вполне способен разыгрывать спектакль…

— Ну, Клара… — запротестовал Джек.

— Ты не знаешь его так, как знаю я. Это — очередная попытка поставить меня на колени.

Она встала и подошла к шкафу, ступая босыми ногами по ковру. Открыла дверцу и вытащила из-под стопки ночных рубашек полупустую бутылку шотландского виски.

— Хочешь выпить? Мне это необходимо, — с вызовом произнесла она.

— Спасибо, Клара.

Она направилась в ванную за бокалами и водой. Клара не умолкала; шум льющейся воды и звон стекла заглушали ее жалобный голос.

— Еще одно достижение мистера Мориса Делани, — произнесла она, не покидая ванной, и эхо ее слов отразилось от облицованных мрамором стен. — Его стараниями я превращаюсь в пьяницу.

На мгновение в номере воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом воды. Затем Клара продолжила свой монолог более агрессивным тоном:

— Ему меня не обмануть. Он не умрет. Он могуч как бык. Даже на шестом десятке он способен работать по двенадцать часов в день в течение восьми месяцев без передышки, проводить по нескольку часов в баре, болтая со случайными знакомыми, подниматься пешком по лестнице к женщине, живущей на пятом этаже…

Она появилась в комнате с двумя бокалами, до середины наполненными водой, — горгона Медуза в бигуди, играющая роль барменши, с неумолимым, мстительным выражением на желтом лице. Она налила виски осторожно, не как пьяница, а как домохозяйка.

— Достаточно? — Клара подняла бокал Джека.

— Вполне.

Она протянула ему бокал и опустилась на край кровати. Поставила свой бокал на тумбочку, не пригубив его.

— На сей раз, — возбужденно произнесла Клара, — я преподам ему урок. Он не получит меня на прежних условиях. Если я нужна ему, он примет мои требования.

— Клара, — миролюбиво произнес Джек, — ты не думаешь, что разумнее уладить эти вопросы позже, когда он поправится?

— Нет. Когда он поправится, я ничего не добьюсь. Добиться что-либо от Мориса Делани можно лишь тогда, когда ему больно и он полон жалости к себе. Ты не знаешь его так хорошо, как я. Неудача — это единственное, что делает его человеком. Еще раньше, если мне требовалась новая шубка, пристройка к дому или я хотела съездить в Нью-Йорк, я ждала когда он простудится, или у него разболится желудок, и он решит, что это рак, или когда в газете появится очередной разнос. Когда у Мориса все в порядке, у него каменное сердце.

— Он поправится не скоро, — заметил Джек.

— Ничего. Возможно, это и к лучшему. Теперь моему четырнадцатилетнему аду придет конец.

— Чего ты добиваешься, Клара? — с любопытством спросил Джек. — Развода?

— Я никогда с ним не разведусь. — Клара посмотрела на бокал, стоящий на тумбочке, словно только что вспомнила о нем, и жеманно, как старая дама, отхлебнула виски. — Пока он жив.

— Почему?

— Потому что я люблю его, — глухо сказала она.

— Любишь… — Джек удивленно покачал головой. На представлениях Клары Делани о любви мог скорее базироваться устав штрафного батальона, чем брак.

— Я вижу, ты качаешь головой. Что тебе известно о любви? — с презрением в голосе сказала Клара. — Если женщина действует тебе на нервы более десяти минут, ты немедленно уходишь к следующей…

— Ну, Клара, — мягко возразил Джек, — это не совсем верно.

— Я все о тебе знаю, — сказала она, ставя в вину Джеку то, что он всегда стремился сохранить в своей душе любовь и добрые воспоминания о ней. — Тебе не понять меня, потому что ты уходишь, испытав первую боль. Я это знаю, — повысила она голос, — и многие другие — тоже. Тебе известно, что такое любовь? — спросила Клара. — Любовь — это терпение.

— Я не собираюсь с тобой спорить. Мне известно лишь одно — Морис хочет видеть только тебя, и никого больше.

— Как трогательно, правда? Это просто удивительно после всего, что я сделала для него, да?

— Что ты от него хочешь, Клара? Что ему передать?

— Скажи Морису — я вернусь к нему лишь после того, как он бросит эту Барзелли и всех прочих барзелли.

Ревность — это разновидность религиозной веры, подумал Джек. Истинно верующий убежден в том, что боль есть благо, а готовность причинять ее является проявлением религиозного чувства. Он встал:

— Ладно, больше тебе нечего ему сказать?

— Говори ему что хочешь, — заявила Клара. — Передай Морису мои слова, не искажая их.

— По-моему, ты не отдаешь себе отчета в том, насколько серьезно он болен, Клара. Доктор предупредил, что Морис нуждается в полном покое, ему нельзя волноваться…

— Ты меня ненавидишь. — Бледные, ненакрашенные губы Клары задрожали. — Все меня ненавидят…

— Не говори глупости. — Пытаясь успокоить Клару, Джек протянул руку, чтобы коснуться ее кисти.

— Не трогай меня. — Клара с подчеркнутым отвращением отдернула руку. — И не лги мне. Ты ненавидишь меня. Считаешь бездушной эгоисткой… Уверен, что я желаю ему смерти. Я тебе скажу, какая я бездушная. Если он умрет, я убью себя. Запомни мои слова. Самым радостным днем моей жизни был тот, когда он сделал мне предложение. Ты знаешь, когда он попросил меня стать его женой? Я сидела в приемной возле его кабинета и печатала. Он вошел в комнату, вид у него был такой, словно его только что огрели дубинкой по голове, на абсолютно белом лице застыла гримаса, отдаленно напоминающая улыбку; он, наверное, думал, что ему удается улыбаться… Он только что вернулся от руководства студии, которое объявило ему о том, что более не нуждается в его услугах. Срок действия его контракта истекал через два года; они предложили ему неустойку. Решили полностью откупиться от него. Речь шла о сотнях тысяч долларов. Они сочли выгодным для себя заплатить Морису эти деньги, лишь бы он не снимал для них фильмы. Ты способен представить себе, что это значило для такого человека, как Морис Делани? Он присел на край моего стола и рассказал мне об этом, пытаясь изобразить на лице улыбку, делая вид, что эта история не трогает его, а потом без всякого перехода попросил меня выйти за него замуж. В тот же день. Я все еще называла его мистером Делани. Но Морис знал, к кому обратиться за помощью, когда угодил в беду. Мистер Делани. В настоящую беду. Мы улетели в Мехико и поженились вечером того же дня. Я навсегда останусь с ним. Если он попросит, я брошусь вниз со скалы, и он это знает. Кроме Морриса, в моей жизни нет ничего. Ни детей, ни работы, ни других мужчин. Господи, я даже в кино не хожу без него. Но я не пойду к нему в больницу. Это в наших общих интересах. Мы должны раз и навсегда внести ясность в нашу жизнь. Он должен перестать разрываться на части, пренебрегать собой, выставлять себя на посмешище, путаться со шлюхами, покупать им браслеты с бриллиантами; не думай, будто мне не известно об этом и многом другом… Если его можно спасти, я сделаю это сейчас. Потом будет поздно. Другого случая уже не представится…

Она заплакала; рыдания сотрясали ее узкие плечи, обтянутые розовым девичьим платьем; Клара опустила голову, ее стиснутые руки лежали на коленях. Свисавшие с кровати босые ноги с ярко накрашенными ногтями тоже периодически вздрагивали.

— Если тебе угодно меня ненавидеть, — прошептала она, — не сдерживай себя. Пусть все меня ненавидят.

— Никто не испытывает к тебе ненависти, Клара, — ласково произнес Джек, тронутый и смущенный ее откровенностью. Он коснулся плеча Клары. На сей раз она не отстранилась. — Я бы хотел тебе помочь.

— Никто не в силах мне помочь, — промолвила она. — Только он один. А теперь, пожалуйста, уходи.

Поколебавшись, Джек направился к двери.

— Не тревожься, — еле слышно произнесла Клара, сжимая бокал обеими руками, — этот негодяй не умрет.

Джек покинул номер. Он был уверен, что как только дверь за ним закроется, Клара пройдет в ванную и выльет разбавленное водой виски в раковину, а затем снова спрячет бутылку в шкаф, под стопки белья, до прихода следующего посетителя.

Барзелли жила на виа Аппиа Антика. Машин на улицах осталось мало, и Гвидо быстро гнал «фиат» мимо то и дело возникавших в свете фар гробниц и руин акведуков. При солнечном свете разрушающиеся каменные строения свидетельствовали о величии, изобретательности и уме предков Гвидо. Ночью, под зимним дождем, они символизировали бренность всего земного, насмешку над людским тщеславием. Акведуки некогда несли воду в город, заслуживший позор капитуляции; в гробницах лежали останки правителей, не достойных народной памяти.

Гвидо подъехал по песчаной дорожке к большому двухэтажному дому с плоской крышей, окруженному садом. Он явно не раз бывал здесь. Шторы на окнах были задвинуты, но возле двери горел свет.

— Я не задержусь, — сказал Джек.

Его мучили укоры совести из-за того, что Гвидо в столь поздний час находился не дома, не с семьей. Какое дело Гвидо до сердца Делани, подумал Джек, почему из-за него итальянец должен портить себе прекрасное воскресенье, которое провел бы в обществе жены и трех детей.

Джек нажал кнопку звонка. Откуда-то из глубины здания доносились звуки джаза. Дворецкий в накрахмаленном белом пиджаке открыл дверь.

— Я к мисс Барзелли, — сказал Джек.

Дворецкий кивнул, взял пальто Джека и положил его на одно из двух массивных резных, украшенных позолотой кресел, стоявших по обеим сторонам от входа в просторный мраморный зал. Здесь музыка звучала громче. Из невидимого проигрывателя доносилась песня Кола Портера, женский голос пел: «Слишком жарко…»

Дворецкий провел Джека через высокие двустворчатые белые двери, украшенные резьбой и позолотой. Барзелли обожает золото, думал Джек, она хочет, чтобы все знали о том, как далеко она ушла от деревни в Катании, где родилась. Дворецкий, не спросив фамилию Джека, распахнул очередную дверь и жестом пригласил его войти. Он, похоже, привык к мужчинам, приходящим в гости к хозяйке посреди ночи.

Барзелли танцевала в центре комнаты с высоким молодым человеком, на котором была рубашка с короткими рукавами. Актриса была в черной блузке с глубоким овальным вырезом и узких зеленых брюках; ее босые ноги двигались по мраморному полу. В гостиной находились еще двое молодых мужчин в темных костюмах. Один из них лежал на белом диване; его черные остроконечные туфли покоились на мягком пушистом валике. На груди стоял бокал. Молодые люди посмотрели на вошедшего Джека нехотя, без интереса и снова перевели свои темные затуманенные глаза с длинными ресницами на танцующую пару. Это были не те юноши, которых Джек видел в гостиничном баре и позже — в ночном клубе, но представители той же породы. Рядовые римского легиона, подумал Джек, которые всегда под рукой в нужном количестве. Других женщин в комнате не было. Никто еще не раскрыл рта, а Джек уже понял, что все присутствовавшие здесь, за исключением Барзелли, пили все воскресенье.

Барзелли заметила Джека. Она улыбнулась, поприветствовала его, медленно помахав длинными пальцами, но не перестала танцевать.

— Напитки в углу, мистер, — сказала она.

Джек остановился у порога, глядя на актрису. Он испытывал неловкость, казался случайным прохожим, невольно ставшим свидетелем сцены, которую ему не хотелось видеть. Если бы в комнате присутствовала еще одна женщина, Джек чувствовал бы себя более раскованно. Он увидел в происходящем некий таинственный, порочный ритуал, повторяющийся уже в миллионный раз, извращенный, волнующий плоть праздник скуки, пресыщенности, чувственности, паразитизма, роскоши.

Главная жрица танцевала босиком в своем черно-зеленом наряде, ее бедра, туго обтянутые тканью, совершали медленные, непристойные движения под музыку, льющуюся из проигрывателя. Распущенные волосы Барзелли, густые и темные, падали на ее роскошные обнаженные плечи. Мечтательная улыбка застыла на мягких, полных губах женщины, то ли ведущей своего партнера, шелковая рубашка которого намокла от пота, то ли ведомой им. Джеку казалось, что они танцуют так, отключившись от реальности, совершая от скуки механические движения, возбуждая себя, уже много часов подряд.

Смуглые молодые люди в темных костюмах, псаломщики, дьяконы, идолопоклонники, прежние и будущие участники церемонии зачарованно следили за Барзелли и ее партнером, время от времени совершая медленные путешествия к бару за очередной порцией спиртного. Яркий свет слепил глаза. По периметру комнаты в двух футах от высокого потолка за резной планкой тянулись неоновые лампы. Повсюду стояли высокие стеклянные вазы с розами; некоторые цветы уже увядали, роняя лепестки. На темно-синих стенах висели три портрета хозяйки дома, написанные разными художниками. На одной из картин обнаженная актриса была изображена лежащей на красном ковре с закинутыми за голову руками.

В храме царил беспорядок, словно слугам тут недоплачивали или они распустились, однако все необходимые атрибуты культа были в наличии. Роль алтаря играл, несомненно, длинный белый диван, однако человек, лежавший на нем с бокалом на груди, не был сегодняшней жертвой. Завсегдатай храма, он не испытывал трепета перед священными предметами. Подлинная жертва, догадался Джек, лежала в затененной палате, вдыхая кислород через трубочку, зафиксированную на щеке пластырем.

Музыка смолкла. Тонарм проигрывателя медленно приподнялся, отошел в сторону и лег на стойку, диск остановился. Танцующие на мгновение замерли, их руки свободно свисали с плеч партнера. Актриса и молодой человек тихонько покачивались, казалось, силы оставили их, и они не могли оторваться друг от друга. Наконец Барзелли что-то сказала по-итальянски, ее кавалер рассмеялся и подошел к стеклянному столику с бутылками, стоявшему в углу гостиной и служившему баром. Барзелли резким движением руки откинула назад волосы и приблизилась к Джеку. Остановившись перед ним, она недоброжелательно улыбнулась, упершись рукой в бок, приняла позу, выдававшую ее крестьянское происхождение.

— Вы не пьете?

— Сейчас воздержусь, — ответил Джек.

— Я полагаю, вы прибыли, чтобы сообщить мне что-то о бедном Морисе. — Ее голос прозвучал враждебно, в нем слышалась неприязнь.

— Отчасти да.

— Допрыгался! — возмутилась она. — По воскресеньям у него нет под рукой актеров, чтобы помыкать ими, так он взялся за лошадей. — Барзелли бросила неприветливый взгляд на Джека, ожидая его ответа. — Вы не согласны?

— Я об этом не думал.

— Ну, — нетерпеливо произнесла Барзелли, — что у вас? Какую страшную тайную весть вы принесли?

Джек обвел взглядом гостиную. Мужчины смотрели на него без любопытства, но все же внимательно.

— Мы можем поговорить наедине? — сказал он.

— Если желаете. — Барзелли пожала плечами.

Повернувшись, актриса направилась к закрытой двери, расположенной около дальнего угла комнаты. Джек последовал за Барзелли. Она открыла дверь, и они прошли в обеденную залу, где стояли изящные позолоченные стулья из металла и стекла. Еще один портрет Барзелли, на сей раз в черном платье и черной шляпе, висел над сервантом. Причудливой формы стеклянная лампа заливала стол ярким белым светом. Джек закрыл за собой дверь. Барзелли села во главе стола, упершись в него локтями и опустив подбородок на кисти. Джек понял, что под блузкой у актрисы ничего нет, полные груди Барзелли, которым она в значительной мере была обязана своим успехом, просвечивали сквозь тонкую ткань.

— Садитесь. — Актриса указала на стул справа от себя.

Джек осторожно сел. Стул казался таким хрупким, что Джек испугался, не сломается ли он под ним.

— Итак, — сказала Барзелли, — что нужно несчастному Морису? Я ждала его к ленчу. Долго ждала. Пришла в ярость. К счастью, ко мне заглянули друзья…. — Нервным движением плеч она указала на комнату, которую они только что покинули. — Так что приготовленные блюда не пропали.

Они пьют с часу дня, подумал Джек, неудивительно, что у них такие глаза.

— Наконец в пять часов мне позвонил мистер Фогель, — рассерженным тоном продолжала Барзелли. — До этого никто не счел нужным сообщить исполнительнице главной роли о том, что режиссер при смерти. Подумаешь, экий пустячок.

— Извините. Я должен был сделать это.

— Что бы это изменило? — Барзелли пожала плечами. — Мистер Фогель сказал, что Морис выживет.

Барзелли легко и плавно протянула руку к стеклянной вазе, стоящей на столе, и взяла сушеную винную ягоду. Откусив от нее половину своими сильными ровными зубами, она принялась громко жевать.

— Что я должна сделать? — безразличным тоном спросила она. — Мы снимаем завтра?

— Приходите на студию в обычное время. Разве вас не предупредили?

— Мой дорогой, вы не знаете итальянской киноиндустрии. В ней царит хаос. Возможно, через три недели они придут в себя. Значит, завтра я должна быть на съемочной площадке?

— Да.

— И вы явились сюда, чтобы известить меня об этом? — Барзелли продолжала громко жевать. — Ради этого совершили длинное ночное путешествие?

— Нет, — произнес Джек. — Я…

— Кто будет заканчивать картину? Тачино? Предупреждаю вас, если он приблизится к камере, я немедленно уйду…

— Нет, не Тачино, — сказал Джек, удивленный и обрадованный тем, что неожиданно нашел союзника.

— Тогда кто же? — настороженно спросила Барзелли.

— Еще неизвестно.

Он решил, что сейчас, когда они находятся в доме актрисы, не стоит сообщать ей новость. Джек чувствовал, что ему понадобится чья-то помощь, чтобы совладать с Барзелли в дальнейшем, когда он возьмет дело в свои руки.

— Решение будет принято этой ночью.

— Надеюсь, оно окажется приемлемым для меня, — сказала актриса. — Передайте им это.

— Хорошо.

— Ну что? — произнесла актриса. — Что еще вы хотите мне сказать?

Джек набрал воздуха в легкие. Что он хотел ей сказать? «Я принес весть из глубин брака; помогите спасти моего друга, четырнадцать лет тонущего среди волн любви и ненависти; поймите тайну горьких всепроникающих уз, связующих мужчину и женщину, значительную часть своей жизни потративших на взаимное уничтожение, не дававших друг другу дышать среди коварной стихии, вырывавшихся на поверхность и тут же уходивших в пучину, всегда тесно связанных, приносивших боль и утешение друг другу». Что он мог сказать этой эффектной неуязвимой женщине с ослепительно белыми зубами, великолепной кожей, безукоризненной фигурой, идеальным здоровьем, коварной, самовлюбленной самке, окруженной смазливыми молодыми алкоголиками? Что он мог ей сказать? «Обретите в одночасье жалость, станьте человеком до наступления полночи, хоть одной маленькой слезинкой почтите страдания несчастного отчаявшегося безумца». Джек мог обратиться с подобным монологом ко всем мужчинам и женщинам, с которыми встретился в Риме, — к Брезачу, Максу, Веронике, к Холту и его жене, к Деспьеру и Тассети, с надеждой, что ему удастся затронуть какие-то струны в их душах. Но к Барзелли… Джек посмотрел на нее. Она подалась вперед, демонстрируя упругую округлость грудей, продолжая безмятежно жевать сушеную винную ягоду; она равнодушно глядела на него, готовая отвергнуть любую просьбу, ограничивающую ее свободу. Кому угодно, только не Барзелли, подумал он. Но что-то сказать он был должен. Делани, лежавший за белой дверью, имел право рассчитывать на то, что Джек что-то скажет ей… Хотя бы передаст Барзелли его пожелание, с точностью до буквы…

— Клара Делани, — без эмоций в голосе начал Джек, — отказывается навестить Мориса в больнице.

— Это хорошо. У него есть шанс умереть спокойно.

— Нет. Морис хочет ее видеть больше всего на свете.

— Он так сказал? — резким тоном спросила Барзелли.

— Да.

— Потрясающе. Эту высохшую старуху. — Актриса тряхнула головой, отказываясь верить Джеку. Затем пожала плечами. — Что ж, даже воинствующие атеисты на смертном одре зовут священника. Итак, синьора Делани не желает идти в больницу. Tragedia! Но я-то тут при чем?

— Делани просит, чтобы вы не навещали его, — смущенно произнес Джек. — Если Клара узнает, что вы посетили его, она не появится в палате…

На лице Барзелли появилось изумленное выражение. Затем она откинула голову назад и громко расхохоталась. Смех ее был веселым, искренним, невинным. В этот момент Джек испытывал прилив ненависти к Барзелли и желание нежно, страстно поцеловать ее гладкую, сильную шею. Он заставил себя откинуться на спинку стула и отвел глаза в сторону. Внезапно Барзелли перестала смеяться.

— Mamma mia! — сказала она. — Американские женщины! Их место в музее! Невообразимо! Что вы сделаете, покинув меня, мистер Эндрюс? — четко выговаривая слова, произнесла актриса. — Отправитесь к каждой из пятидесяти женщин, с которыми Морис спал после свадьбы, и попросите их ради спокойствия миссис Делани не навещать великого человека в больнице?

Она вскочила на ноги и зашагала по комнате как зверь, запертый в клетке; шлепанье ее босых ног по мрамору казалось неестественно жестким.

— К вашему сведению, мистер Эндрюс, — рассерженно произнесла она, — и к сведению мистера Делани — я и не собиралась туда идти. Терпеть не могу больных. Избегаю общения с ними. Они вызывают у меня отвращение. Так и передайте мистеру и миссис Делани. Скажите это нашим голубкам.

Джек встал, собираясь уходить. Каждый раз, когда он резко менял положение тела, у него начиналось головокружение, контуры окружающих предметов расплывались. Разъяренная, босая, расхаживающая по комнате женщина и ее залитые неоновым светом портреты утратили резкость; Джек больше не желал их видеть. Ему захотелось оказаться в машине наедине с Гвидо, ехать сквозь темную ночь в свою гостиницу.

— Можете передать ей кое-что еще. — Барзелли презрительно скривила губы. — Ее муж не занимался со мной любовью. Ни разу. Он спал в моей постели, но любовью не занимался. Я ясно выразилась? Или мне написать это по-итальянски? Портье вам переведет. Он не занимался со мной любовью. Возможно, это покажется ей интересным. А мне — нет. Я сыта американскими мужчинами, — заявила она. — Наверно, им тоже место в музее!

Внезапно она взяла себя в руки. Барзелли замерла, склонившись над спинкой стула, уставившись на Джека холодными глазами.

— Все это не имеет значения. Причин для волнения нет. Скажите Моррису, я желаю ему скорейшего выздоровления. — Барзелли пожала плечами. — Мне от этого хуже не станет. Уже поздно. Завтра нас ждет тяжелый день. Надо выспаться. — Она указала на дверь, которая вела в коридор. — Можете выйти здесь. Я заметила, мои гости вам не по душе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

«Держись подальше от спален друзей, — подумал Джек, мчась с Гвидо обратно в Рим мимо гробниц, — и даже от гостиных друзей твоих друзей — подобные места хранят неприятные тайны».

Закрыв глаза, Джек задремал; проснулся он, лишь когда «фиат» стал взбираться на Квиринал.[97] На темной площади высились две громадные фигуры укротителей диких коней. Часовые с автоматами охраняли вход в президентский дворец.

— На сегодня все, Гвидо, — сказал Джек, когда они спустя несколько минут заехали под portico отеля. — Боюсь, утром вы понадобитесь мне в четверть девятого. Извините за сегодняшний день.

— Что вы, синьор. Когда случается несчастье, можно и недоспать.

Джек посмотрел на серьезное, красивое лицо итальянца; он восхитился терпением, неунывающим характером Гвидо, его добротой и способностью к сочувствию. Итальянец мог бы научить кое-чему тех людей, чьи поручения исполнял в это воскресенье, подумал Джек. Трудолюбивый, симпатичный, добродушный, сдержанный Гвидо показался сейчас Джеку воплощением неизменных, прекрасных, вечных черт, присущих людям его нации. Джек мысленно осудил страну, не нашедшую иного применения Гвидо, вынужденного возить по Риму иностранцев, испорченных детей двадцатого века. «Я обязательно должен сделать для него что-то существенное», — подумал Джек.

— Скажите мне, Гвидо, если бы у вас появились деньги, что бы вы с ними сделали?

— Деньги? — несколько удивленно повторил Гвидо. — Сколько?

— Ну, много.

Гвидо задумался:

— Я бы свозил жену и детей на неделю в Тулон, мы съездили бы к женщине, на виноградниках которой я работал во время войны.

Двести, двести пятьдесят долларов, прикинул Джек. Не более. Для Гвидо это — большие деньги. «Я дам ему эту сумму, — решил Джек. — Когда получу гонорар. Это мой долг Италии».

Уставший Джек вздохнул и с трудом вылез из машины:

— Спокойной ночи, Гвидо. До утра.

Пусть подарок окажется сюрпризом для Гвидо.

— Спокойной ночи, месье, — сказал Гвидо и уехал.

Портье передал Джеку три записки одинакового содержания. Свяжитесь с телефонисткой номер 382 в Париже. «Париджи», — написала гостиничная телефонистка. Первая записка появилась в полдень, последняя — полчаса назад. Джек посмотрел на часы. Они показывали всего лишь десять минут второго. День был столь насыщенным, что Джек поразился тому, что сейчас еще только начало второго. Внезапно поняв, что сильно проголодался, он попросил принести в номер бутылку пива, сыр и хлеб. Ожидая лифт, Джек мял рукой три записки и вспоминал утро этого дня, Брезача, стоявшего в вестибюле, телеграмму Вероники. «Не беспокойся, дорогой…» С тех пор прошло пятнадцать часов. Другая эпоха, в которой люди могли писать «Не беспокойся, дорогой…» Цюрих, вспомнил он. Каково отношение нейтральной Швейцарии к супружеским изменам Делани, к Барзелли и трем ее алкоголикам?

Отпирая дверь своего номера, Джек услышал телефонный звонок. Он зажег свет, подошел к столу и поднял трубку:

— Алло, алло…

— Надеюсь, ты не оторвешь мне голову, — насмешливо произнесла женщина.

— Кто это? — спросил Джек хотя узнал голос Карлотты.

— Ты знаешь, кто это, Джек.

— Карлотта, — глухо произнес Джек.

Последний раз он говорил с ней тем далеким калифорнийским утром, а в дальнейшем общался с Карлоттой через адвокатов; с тех пор минуло десять лет, но он узнал ее голос.

— Мне показалось, что я видел тебя, когда выходил из больницы.

— Похоже, ты не слишком сильно обрадовался, услышав мой голос.

— Карлотта, у меня был тяжелый день, я устал, мне надо сделать несколько звонков…

— Я на третьем этаже, — сообщила она, — со Стайлзом и бутылкой шампанского. Ты не составишь нам компанию?

— Скажи Стайлзу, что он должен отправиться к себе и лечь спать. Завтра его ждут на студии к девяти часам. И раз уж ты общаешься с ним, посоветуй ему не пить шампанского.

— Я все это ему скажу, — пообещала Карлотта. — А еще то, что мы хотим побыть вдвоем. Я уверена, он поймет.

— Я не спущусь, — сказал Джек.

— Это не очень-то по-дружески, Джек.

— Я не испытываю сейчас дружеских чувств.

— После стольких-то лет! — Поддразнивая его, Карлотта разыграла обиду. — А вот я не держу на тебя зла…

— Зла… — начал Джек, но тут же осекся; он не собирался спорить с Карлоттой, тем более сейчас. — Что ты делаешь в Риме?

— Я обедала в Лондоне и услышала сообщение по радио.

— Какое сообщение? — растерянно спросил Джек.

— О Морисе. Я вылетела ближайшим рейсом. Он — один из самых старых моих друзей. Тон сообщения был такой мрачный… словно Морис… — Она осеклась. — Меня не пустили в палату. Медсестра сказала, что его состояние могло быть и хуже… Джек… — Ее голос упал. — Он умирает?

— Кажется, нет.

— Ты его видел?

— Да. Недолго.

— Как он?

Джек заколебался. Морис Делани всегда оставался Морисом Делани. Как прежде, он волновался из-за слабого кинофильма и глупой женщины, только сейчас он делал это, лежа на больничной койке и дыша кислородом.

— Настроение у него неплохое, — сказал Джек. Это приблизительно соответствовало истине. — Он заявил, что не боится смерти.

— Бедный Морис. Думаешь, завтра тебя к нему пустят?

— Думаю, да.

— Ты скажешь ему, что я здесь?

— Да.

— Скажешь, что я не уеду, пока он не начнет поправляться? Что я хочу увидеть его?

— Да.

— Твой голос звучит так нетерпеливо, Джек, — упрекнула его Карлотта.

— Мне надо дозвониться до Парижа.

— А потом ты спустишься сюда? Только на минуту… мне ужасно любопытно взглянуть на тебя. — Она засмеялась.

— Извини, Карлотта. В другой раз.

— Джек, ты ответишь мне на один вопрос?

— Какой?

— Ты меня ненавидишь?

Джек вздохнул. После общения с Кларой и Барзелли немудрено возненавидеть всех женщин, подумал он.

— Нет, — устало ответил Джек — Я не испытываю к тебе ненависти, Карлотта. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвалась она.

Опустив трубку, он остался сидеть в пальто у стола, склонившись над аппаратом и глядя на него. Только Карлотты здесь не хватало.

Телефон зазвонил снова. После третьего звонка Джек снял трубку. Париж вызывал мистера Джона Эндрюса. Он услышал голос жены на фоне музыки и других голосов.

— Джек, Джек, ты меня слышишь? — Далекий, неясный голос Элен заглушался ритмичным звуком, напоминавшим гитарный. — С тобой все в порядке, Джек? Я прочитала о том, что случилось, в утренних газетах — какое несчастье! — и весь день пыталась дозвониться до тебя. Ты меня слышишь, Джек?

— Плохо. — Что-то в ее словах удивило Джека, но усталость мешала ему понять, что именно. — Что там за шум?

— Я у «Берты и Вивиана», — пояснила Элен. — Тут цыганка из России. Она поет и играет на балалайке. Ты меня слышишь?

— Сейчас лучше. — Джека почему-то возмутило то, что для разговора с ним она выбрала такое место. Балалайка и пение заглушали ее голос.

— Я весь день волновалась, cheri. Представляю, как это подействовало на тебя.

Вряд ли ты волновалась слишком сильно, едва не сказал Джек, если в половине второго ночи находишься в ресторане. Затем он устыдился своих мыслей. Вправе ли он требовать от Элен сострадания к Морису? Она ни разу не видела его и не была обязана скорбеть возле телефонного аппарата по случаю его болезни. Шум усилился, и Джек совсем перестал понимать, что говорит Элен. Но он слышал звучащие в ее торопливом голосе любовь и тревогу. Впервые за этот долгий день кто-то хотел помочь ему, а не просил о чем-то. В дверь постучали. Джек крикнул: «Войдите». Официант принес пиво и сыр.

— Кто это? — спросила Элен.

На мгновение все помехи исчезли, пение и другие голоса стихли, голос Элен прозвучал так, будто она говорила из соседней комнаты.

— Официант принес хлеб и сыр. Я не ел с утра. — Он жестом предложил официанту поставить поднос на стол рядом с телефоном.

— О, Джек, именно этого я и боялась. Ты совсем не заботишься о себе. Хочешь, я прилечу к тебе завтра утром?

Он задумался, глядя на официанта, который открывал бутылку пива. Порывшись в кармане, Джек положил на поднос двести лир. Официант поблагодарил его церемонным поклоном.

— Джек, ты меня слышишь?

— Да, слышу, — ответил Джек.

— Ты бы обрадовался, если бы я приехала?

Внезапно Джеку пришло в голову, что Элен помогла бы ему избавиться от Карлотты, сыграла бы роль буфера между ним, Брезачем и Кларой, он смог бы обсудить с ней проблемы, связанные с предложением Холта; ее идея показалась ему весьма заманчивой.

— Ну, — начал он, — думаю…

В трубке раздался смех посетителей ресторана, громкое пение цыган, бренчание струн. Это уже чересчур, подумал раздраженный Джек. Если ей и впрямь так уж необходимо было позвонить, она могла отыскать более тихое место. Джек почему-то вспомнил, как Элен упрекнула его в том, что последние две недели перед отъездом он не спал с ней и с радостью покидал Париж. Вечные женские притязания, ловушки, требования. Музыка в трубке вывела его из себя. Джек почувствовал, что дрожит. Он не хотел видеть ее в этой комнате. Джек радовался тому, что их разделяет огромное расстояние. Всю любовь, на которую у него еще оставались силы, он сберегал для Делани. Джек почувствовал, что, если сейчас Элен станет настаивать, он может сказать, что не хочет больше никогда ее видеть.

— Что ты сказал, cheri? Тут такой шум.

— Ничего, — ответил он.

— Когда ты собираешься вернуться домой?

«Сейчас, — подумал Джек, — я взорвусь».

— Ситуация осложнилась. Возможно, я выберусь отсюда только через шесть недель.

— Через шесть недель?

— Я все объясню в письме.

— А как же Джо Моррисон? Твоя работа?

— Ему я тоже напишу.

— Он не разрешит тебе…

— Ему придется это сделать, — сказал Джек. — Послушай, этот разговор обойдется в целое состояние…

— Ничего не понимаю. Что с тобой случилось? Не клади трубку, — торопливо произнесла она, затем сказала в сторону: — Пожалуйста, мальчики, потише, я говорю с Римом, — и снова обратилась к мужу: — Джек, ты здоров? Ты говоришь нечто странное. Ты не пьян? Ты не можешь отсутствовать еще шесть недель.

И вдруг он осознал, что удивило его в начале их беседы.

— Элен, что ты прочитала в утренней газете? Сердечный приступ случился с Делани в одиннадцать часов…

— Делани? При чем тут Делани? Слышимость отвратительная…

— Элен, говори медленно и четко. Что ты прочитала в утренней газете?

— Вчера убили Жана-Батиста. В Алжире. Он нарвался на засаду. Ты не знал? Разве ты не читал утренних газет?

— Нет, — ответил Джек. — Послушай, сейчас я положу трубку. Позвоню тебе утром…

— Джек, — с отчаянием произнесла Элен, — еще минуту. Мне необходимо поговорить с тобой. Я не могу…

Он опустил трубку. Больше из его сдавленного горла не вырвалось бы и звука. Джек долго сидел, уставясь на аппарат. Ему хотелось заплакать. Тогда, возможно, боль в горле и глазах немного утихла бы. Но слез не было. Он мог только неподвижно сидеть, склонившись над телефоном и не отводя от него взгляда. Контуры аппарата то расплывались, то вновь обретали четкость.

Джек вспомнил о конверте, врученном ему Жаном-Батистом на приеме у Холта перед отъездом журналиста на его локальную войну. Конверт лежал в ящике шкафа, под стопкой рубашек. «Не лучше ли вскрыть его утром?» — подумал Джек. Его веки налились свинцом, ноги ныли, ему хотелось, не снимая одежды, упасть на кровать и заснуть. Он даже не был уверен в том, что сейчас у него найдутся силы добраться до спальни. Но Джек заставил себя встать и извлечь конверт из шкафа. Вернувшись в гостиную, он долго стоял, держа конверт в руках, потом вскрыл его.

«Дорогой Dottore, — писал Деспьер по-французски. — Ты не должен удивляться. В этом мире, полном насилия, насильственная смерть — нормальный исход. Если ты читаешь эти строки, то лишь потому, что я мертв. На сей раз я ждал этого. Не знаю почему. Дурное предчувствие, наверно. Меня и прежде охватывали дурные предчувствия, но ничего не случалось; возможно, так будет и на сей раз, я появлюсь в Риме и попрошу тебя вернуть конверт, ты никогда не узнаешь о моих дурных предчувствиях, и мы, как обычно, отпразднуем мое возвращение. Только никогда прежде мое ощущение не было столь сильным…

Eh bien,[98] худшее осталось позади. Теперь о деле. В конверте, кроме письма, лежат несколько страничек. Это статья о твоем друге Делани. Она не завершена. Если ты просмотришь ее, то увидишь, что в ней содержатся резкие суждения. Если бы я был жив, я бы опубликовал ее. Но в нынешней ситуации ее следует уничтожить. Я бы не хотел, чтобы мои последние слова, обращенные к миру, были недоброжелательными, критическими. Журнал выдал мне солидный аванс под этот материал; если он попадет в их руки, они напечатают его. Деньги истрачены, но мертвый человек имеет право на маленькую нечестность. Хочешь — прочитай статью, не хочешь — не делай этого, но обязательно уничтожь ее. Можешь даже сообщить Делани, что я восторгался им. Отчасти это правда.

И все же очень жаль, если меня убьют в этой жалкой алжирской войне. Она — обоюдная подлость и недостойна того, чтобы отдать здесь свою жизнь.

Извини, мой дорогой Джек, что я осеменяю тебя этим поручением, но, составив мысленно список моих друзей, которым я могу доверять, я обнаружил, что все они мертвы.

Прими мои заверения (так мы, вежливые французы, заканчиваем письма) в тех самых искренних и теплых чувствах, которые я питал к тебе.

Жан-Батист».

Последняя фраза была написана по-английски. Видно, Деспьеру не хотелось завершать письмо печальной нотой. Насмешливый, склонный к самоиронии, не переносящий всякую напыщенность и чрезмерный пафос, Деспьер подвел финальную черту в присущем ему стиле.

«Делани, — подумал Джек, — Деспьер. В течение суток. Я получил предупреждение, и оно оказалось верным. „Jamais deux sans trois“. Французская пословица. „Где двое, там и третий“. Вечер еще не кончился. Смерть продлила его».

Джек вытащил из конверта рукопись и положил ее на стол. Сейчас он не мог заставить себя прочесть статью.

Он прошел в спальню. Постель уже была расстелена горничной несколько часов назад; лампа, стоящая на тумбочке, освещала отогнутый угол белоснежного накрахмаленного пододеяльника. Джек вспомнил больницу. У него не осталось сил на то, чтобы раздеться. Он с трудом скинул туфли и погасил свет. Но сон не приходил. Его преследовали воспоминания о Деспьере.

…И мы, как обычно, отпразднуем мое возвращение.

Однажды Деспьер вернулся из Индокитая, где едва не погиб в автокатастрофе, в которую попал его джип. Добравшись до отеля, он сразу позвонил Джеку; взяв с собой Элен и американскую манекенщицу, с которой Деспьер тогда жил, они отправились обедать в ресторан, а потом стали ходить по барам и ночным клубам, пили шампанское за здоровье водителей джипа и ударившего его грузовика, за здоровье других людей; к двум часам ночи все изрядно захмелели. Деспьер, которого еще мучили последствия сотрясения мозга, с повязкой на голове, напоминавшей съехавший набок тюрбан, принялся танцевать в центре зала с Элен, и ей приходилось иногда поддерживать партнера, чтобы он не упал на пол.

— Ты должна остановить его, — сказал Джек подруге Деспьера. — Утром ему будет плохо.

— Сегодня его не остановить. — Девушка покачала головой. — Я уже до встречи с вами пыталась убедить его в том, что ему не стоит пить, говорила, что завтра ему будет плохо. Он мне ответил: «Конечно, будет. Но я должен отпраздновать то, что я остался жив. Я готов заплатить утром за удовольствие».

Манекенщица вышла за кого-то замуж и уехала в Нью-Йорк. Джек был уверен в том, что, прочитав за завтраком о гибели Деспьера, она вспомнила вечер в ресторане, тюрбан на голове журналиста, его победный танец и фразу, произнесенную им: «Я готов заплатить утром за удовольствие».

«Я был предупрежден о том, что кто-то умрет, — подумал Джек, лежа в темной комнате, — возможно, я должен был предупредить его тогда у Холтов. Но я считал, что меня предупреждали о моей смерти».

Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, пытаясь осознать, что никогда больше в телефонной трубке не раздастся оживленный голос Деспьера: «Dottore, или Monsieur le Ministre, я снова в городе. Боюсь, нам необходимо немедленно выпить».

«А затем, позже, я решил, что это Делани. Но мы оба живы. Только Жан-Батист…»

«Только Жан-Батист… Конечно, — подумал Джек, — это должен был быть он. Как же я не догадался? Истинный европеец, говорящий на многих языках, с легкостью пересекающий границы, сражавшийся во Франции, России, Германии, Африке… Его умение дать точную, трезвую оценку тому состоянию, в котором находилась Европа, сочеталось с неистребимой французской жизнерадостностью и насмешливой ясностью видения. Профессиональный свидетель злодеяний века. В конце концов зритель вовлекается в процесс, становится его участником. Деспьер давно израсходовал свое время и запас везения. Век не мог терпеть его бесконечно… Он называл себя специалистом по насилию. Нельзя вечно находиться рядом с насилием и не оказаться вовлеченным в него… В конце концов журналист смотрит на свой стол и видит, что сегодняшний материал посвящен ему лично».

Теперь Джек боялся заснуть. Кровь стучала в ушах, мышцы шеи утратили эластичность, они словно без его участия пытались оторвать голову от подушки. Джек сел, включил свет, встал с кровати и вернулся в гостиную.

Ветер, ворвавшийся в номер через открытое окно, сдул со стола листы рукописи, оставленной Деспьером. Страницы разлетелись по всему полу, из-за этого казалось, что в комнате царит хаос. Джек принялся устало блуждать по гостиной; натыкаясь на мебель, он собирал листы. Они не были пронумерованы; отпечатанные на старой машинке с негодной лентой, с неожиданно появляющимися темными участками, они были сейчас просто беспорядочной стопкой. Статья была написана по-французски, отдельные фразы Деспьер вычеркнул, ряд других вписал чернилами, усугубляя беспорядок. Джек начал читать с середины.

«Американцы, — прочитал он, — в том числе и люди творческих профессий, отличаются от европейцев. Они убеждены, что жизнь должна быть непрерывным движением вверх, а не чередой взлетов и падений…»

Господи, подумал Джек, даже если бы Деспьер остался жив, эту фразу в таком виде редактор бы не пропустил.

«Любой американец, — продолжил чтение Джек, — с какого уровня он бы ни начинал, всегда верит в то, что его карьера должна идти от успеха к успеху. Для американского художника это отношение является эквивалентом представления оптимистичного бизнесмена о постоянно расширяющемся производстве. Временные неудачи, периодические колебания уровня работ, принимаемые европейским художником, яростно отвергаются американцем, не считающим эти явления нормальным элементом творческого процесса. Спад для американского художника — это не спад, а пропасть, оскорбление основ общенациональной веры. В Америке любая неудача, реальная или кажущаяся, тайная или публичная — неизбежное явление в подверженных случайностям процессах сочинения романа, постановки спектакля, съемок фильма, — рассматривается даже самим художником как вина, предательство по отношению к себе самому. Ужас, который мы видим в глазах американских художников, их страх перед утратой одобрения со стороны американской культуры далеко не случайны. Им не удается поспевать за растущими требованиями, и они ищут спасения в эффектных и отчаянных новшествах, начинают пить или увлекаться коммерцией. Кое-кто совершает самоубийство. Некоторые художники, сделанные из более прочного материала, изо всех сил притворяются, будто неудачи им неведомы. Такие скорее признают несостоятельность зрителей или критиков, но не свою собственную. Морис Делани, снявший двадцать лет назад две-три лучшие картины того времени, относится к их числу…»

Джек положил листки на стол и придавил их пепельницей. «Этим вечером, — подумал он, — мертвые атакуют в Риме умирающих. Прочитаю в другой раз, — решил Джек, — когда все раны заживут».

Он прошел в спальню. Разделся. Осторожно лег на кровать, боясь резким движением усугубить пульсацию в ушах. Джек закрыл глаза и уснул.

Сквозь сон ему показалось, что звонит телефон, но когда он пробудился, в комнате было тихо. Из носа медленно сочилась кровь; он направился в ванную за полотенцем. Обвязав им нос и рот, снова задремал. Ему снилось, что он задыхается. Утром Джеку удалось вспомнить только один короткий, обрывочный сон следующего содержания — звонил телефон, в трубке звучало: «Вас вызывает Цюрих, вас вызывает Цюрих». Затем слышалась музыка; женщина сказала ясным, чистым голосом: «Jamais deux sans trois».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Ну, — произнес Делани, — теперь расскажи мне обо всем. Как идут дела?

Было двадцать часов тридцать минут. Делани по-прежнему лежал в том же положении, что и вчера, с кислородной трубкой, закрепленной на щеке; медсестра все так же сидела в углу палаты. Но в голосе Делани уже появилась сила, цвет его лица, освещенного лампой, стал почти обычным. Делани сообщил, что чувствует себя неплохо, боль прошла, и если бы не доктор, он встал бы с кровати и ушел домой. Джек допускал, что Морис может наврать из гордости, но в любом случае состояние Делани явно улучшилось. Первые слова, произнесенные им, касались не жены и не Барзелли, а кино.

— Как прошли сегодня съемки? Расскажи подробно.

— Все было нормально, — сказал Джек. — Никто на такое и не рассчитывал.

Деловитое оживление съемочной площадки, необходимость постоянно работать с актерами, звукооператорами, электриками помогли Джеку целый день не думать о Деспьере. Теперь же, когда настал вечер, Джек понял, что он уже начал привыкать к этой потере. Он решил ничего не говорить о ней Делани. Джек не мог предвидеть, как Делани в его теперешнем состоянии отреагирует на это известие.

— Я обнаружил, что знаю о режиссуре гораздо больше, чем предполагал, — заметил Джек.

— Я же тебе говорил. Девять режиссеров из десяти не знают о ней ничего. Этот малыш — Брезач — тебе пригодился?

— Да, еще как.

— Я не сомневался в этом, — удовлетворенно произнес Делани. — Он сразу произвел на меня впечатление.

Брезач не просто пригодился на съемочной площадке. Пока Джек говорил с оператором, отдавал распоряжения насчет света и движения камеры, Брезач репетировал с актерами, особое внимание уделяя Барзелли и Стайлзу. Когда пришло время снимать, результаты его работы оказались удивительными. Барзелли, у которой поначалу ничего не клеилось, сыграла свою сцену с такой убедительностью, какой не демонстрировала еще ни в одном эпизоде. Но еще сильнее поразил всех Стайлз. После того как Брезач побеседовал с ним в углу съемочной площадки, открыв Стайлзу новую глубину в роли, актер сыграл столь достоверно и с таким подъемом, что присутствовавшие начали изумленно перешептываться. И это не было счастливой случайностью. Джек позволил Брезачу весь день заниматься с актерами; сам он преднамеренно уделял много времени технической стороне съемок; к вечеру все актеры и даже Тачино признали, что Брезач превзошел того Делани, каким режиссер был в свою лучшую пору. Конечно, говорить об этом больному человеку не следовало. К тому же это было не совсем верно. Брезач на самом деле не превзошел того Делани, каким режиссер был в свою лучшую пору. Но парень справлялся с работой успешнее нынешнего Делани. Это известие не стоило приносить в больничную палату. Необузданность чувств, резкость манер, непостоянство настроения, которые Джек считал присущими Брезачу, исчезли, когда парень вышел к актерам. Он стал терпеливым, проявлял к ним внимание, неподдельный интерес; они сразу ответили ему тем же. Джек понятия не имел о том, где Брезач узнал, как следует работать с камерой. Похоже, он родился с этим умением. Возможно, в двадцатом веке у человека появился новый ген — ген кино.

— Помимо прочего, — продолжал Джек, — он сотворил днем чудо.

— Какое?

— Самое невероятное. Не позволил Стайлзу пить во время ленча.

— Что? — Делани в изумлении повернул голову. — Как ему удалось?

— Очень просто. Увидев, что Стайлз, сидевший в ресторане студии, наливает себе вино, он подошел к нему и без единого слова выбил бокал из руки актера.

Делани недоверчиво фыркнул:

— При свидетелях?

— Две сотни людей смотрели на них.

— Стайлз его ударил? — спросил Делани.

Стайлз имел репутацию драчуна. Крупный, сильный, он, выпив, вечно затевал драки и в отличие от большинства других пьяниц выходил из них победителем.

— Нет, Стайлз его не ударил. Он побледнел, затем усмехнулся и попросил у официанта бокал воды.

— Черт возьми. И я такое пропустил. — Делани огорченно пошевелился в кровати. — Послушай, Джек, мне надо с тобой кое о чем потолковать. Утром я получил записку от Холта. Он приглашает тебя на должность продюсера.

— Погоди, этот вопрос может подождать.

— Теперь я могу признаться тебе, Джек. Эта мысль родилась у меня еще тогда, когда мы начали обсуждать идею насчет кинокомпании. Это и есть главная причина, побудившая меня пригласить тебя в Рим. Чтобы Холт смог познакомиться с тобой. Все случилось именно так, как я и предполагал. Он души в тебе не чает… Помнишь, Джек, я сказал тебе в Калифорнии, что мы еще поработаем вместе, и попросил тебя сообщить свой новый адрес…

— Да, помню. — Джеку не хотелось говорить об этом сейчас, в больничной палате, с возбужденным, взволнованным Делани. — Обожди, Морис, у нас есть время…

Оторвав голову от подушки, Делани посмотрел на Джека:

— Ты согласишься, да?

— Я пока думаю.

— Думаешь? — резко произнес Делани. — Черт возьми, о чем тут еще думать? Для начала ты будешь получать в три раза больше, чем зарабатываешь сейчас. Никакое вонючее правительство не будет тобой распоряжаться. Ты получишь шанс разбогатеть. Будешь в сотни раз свободнее, чем сейчас. Станешь сам себе хозяин, единственный человек из числа тех, с кем я работал, к которому я всегда сохранял уважение. Ты знаешь, что это правда, Джек. Холт не будет ни во что вмешиваться. Мы сможем снимать именно такие картины, какие захотим…

«Мы, — подумал Джек. — Уместно ли тут это мы? Ты захочешь снимать одни фильмы, я — другие. Если я вообще захочу что-либо снимать. Это еще предстоит решить».

— Такой случай представляется раз в жизни, Джек, — умоляющим тоном произнес Делани; его голос стал немного хриплым и чуть дрожал. — Я ждал его с молодости…

— Понимаю. Я не сказал, что отказываюсь. Я сказал, что пока думаю.

— Послушай, Джек, — торопливо проговорил Делани, — я знаю, что хотел бы снять. Фильм по сценарию Брезача. Эта мысль не отпускает меня с того момента, как я прочитал рукопись. Может выйти великолепная вещь. Ты читал сценарий. Ты согласен, что из него может выйти великолепная картина?

— Да, — сказал Джек.

— Мы купим его у Брезача. Вместе с ним доработаем рукопись. Сейчас она еще сырая, но у меня уже появилась тысяча идей. Сделаем нечто в стиле молодого Делани. Это будет моя лучшая картина. Господи, как бы я хотел завтра утром уехать отсюда. Эта вещь написана будто специально для меня. Даже Клара так сказала. Я послал ей сценарий, хотя мы и поссорились. Эти слова были последними, которые я услышал от нее накануне моего приступа. «Эта вещь для тебя», — сказала она. Ничего за последние двадцать лет не волновало меня столь сильно…

— Не разговаривай так много. — Джек удивился, что медсестра, сидящая в углу, не прерывает их беседу. — Я обещал доктору, что говорить буду я.

— Чихал я на доктора. Я поделился с Кларой некоторыми идеями насчет доработки сценария. Можешь спросить у нее, ты поймешь, что я собираюсь сделать.

— Клара здесь уже была?

— Нет, — буркнул Делани. Внезапно, перестав говорить о сценарии Брезача, он успокоился. — Ты с ней говорил?

— Да. Точнее, она со мной говорила.

— Что-нибудь новое?

Джек покачал головой:

— Старая песня. Она вернется, лишь убедившись в том, что ты завязал с этой Барзелли и со всеми прочими барзелли.

— Ну и черт с ней. Пусть не приходит, коли так настроена.

Прожив ночь и день, обретя уверенность в том, что он не умрет, Делани возвращался к своему обычному тону.

— Брак, — мрачно произнес он. — Клара знала, что ее ждет. Она была моей секретаршей в течение пяти лет до нашей женитьбы. Особенности моего характера были ей известны. — Он нервно пошевелился. — Ты ездил к Барзелли?

— Да.

— Что она сказала?

— Не волнуйся. — Джек тщательно выбирал слова. — Барзелли не станет тебя навещать.

— Она поняла? Ты заставил ее понять?

— Думаю, да, — отозвался Джек.

— Она чудесная женщина. Ты не представляешь, какая она чудесная женщина.

— Я должен сообщить тебе кое-что, о чем она поведала мне. — Джек заговорил об этом не ради Делани. Джек хотел знать правду.

— Что именно? — насторожился Делани.

— Она заявила, что ты ни разу не занимался с ней любовью.

— Она так сказала?

— Да. И разрешила мне передать ее слова Кларе.

— Ты сказал Кларе?

— Нет. Хочешь, чтобы я это сделал?

Делани устало поднял руку, как бы защищаясь от удара. Затем рука обессиленно упала на одеяло. Он покачал лежащей на подушке головой, смежил веки и замер; лишь звуки его дыхания нарушали тишину в палате. Медсестра сидела в углу не шевелясь. Джеку казалось, что она дремлет, не пытаясь вникать в обрывки беседы, долетавшие до ее ушей. Сидя у постелей тяжелобольных и умирающих, она вдоволь наслушалась всяких исповедей. Теперь ее любопытство ограничивалось пульсом и температурой. Доктор разрешил лишь пятнадцатиминутное свидание. Джек располагал еще шестью-семью минутами. Пока они не истекут, медсестра не станет вмешиваться, что бы она ни услышала.

— Это правда, — сказал Делани. — Я не занимался с ней любовью. Я держал ее в своих объятиях, обнаженную, ночь за ночью, но не занимался с ней любовью. Я никогда не поступал так прежде, с другими женщинами.

Голос у него был тихий, утомленный. Глаза оставались закрытыми.

— Сам не знаю, почему я так поступал. Наверное, я хотел, чтобы с ней у меня все было иначе, чем с другими… Когда я обнимал ее, ко мне возвращалась молодость. Она делала из меня нового человека, с ней я расцветал… Я уходил от нее под утро, в три, четыре часа, тем не знавшим преград юношей, каким я был когда-то. Отказывая себе в удовольствии, я становился лучше, чем был. Я начинал постигать сущность любви…

Делани открыл глаза, повернул голову и посмотрел на Джека. Глаза Мориса горели, его небритое лицо осунулось.

— Она — первая женщина в моей жизни, которую я мог иметь, но не воспользовался этим. Она дарила мне молодость… Пойми это. Заставь мою жену понять это…

«Ирландский Антей, — подумал Джек, — припадающий еженощно к итальянской земле. Кто дал мне право разрушать иллюзию обновления этого больного человека с выжженной душой? Если человеку кажется, что его раны затягиваются, неужели друг должен говорить, что они кровоточат сильнее прежнего?»

— Эти цветы прислала Карлотта, — внезапно произнес Делани; казалось, он уже жалел о сделанных признаниях и надеялся, что Джек забудет о них.

Морис указал на большой букет красных роз, стоявший в стеклянной вазе.

— Она приходила сюда вчера вечером, но ее не пустили в палату. Мне передали записку от нее. Карлотта спрашивала, не нужно ли мне что-нибудь. — Он усмехнулся с горечью. — Увидишь ее, скажи: да, мне нужно новое сердце. Ты с ней не разговаривал?

— Одну минуту, — ответил Джек. — По телефону.

— Представляешь, она прилетела из Англии. Из всех женщин, которых я знал… О Боже, какие переплетения… Знаешь, о чем я думал, лежа тут, Джек… Я бы хотел увидеть всех людей, которых я любил, обижал, использовал, ненавидел, и объясниться с ними. Растолковать им, почему я поступал так, а не иначе, поведать, какую боль или облегчение они мне принесли. Освободиться…

— Тогда здесь пришлось бы поставить регулировщика, который направлял бы поток посетителей, — пошутил Джек, сознательно уходя от серьезного разговора.

Несомненно, моральное состояние Делани не улучшилось бы, если бы он стал, лежа в постели, подводить окончательные итоги.

— Многие считают меня мерзавцем, — тихо сказал Делани. — Так было всегда. Даже в детстве. И всю жизнь я притворялся, что мне это безразлично. Притворялся…

— Я выпущу бюллетень, — улыбнулся Джек. — «Морис Делани вовсе не мерзавец». Так ты сэкономишь массу времени.

— Что касается женщин, — продолжил Делани, не замечая легкомысленного тона своего собеседника. — Не отличаясь красотой, в юности я не имел тех женщин, которых хотел. Потом я стал большой шишкой, и оказалось, что я далеко не урод, меня находили остроумным, обаятельным, неотразимым, женщины выстраивались в длинную очередь.

Он сухо усмехнулся.

— Если бы я не заглядывал в зеркало, я бы поверил, что во мне шесть футов роста и я божественно красив. Я принялся наверстывать упущенное. Полагаю, я взял реванш за те годы, когда девушки считали меня некрасивым. Я всегда боялся, что сон кончится и какая-нибудь женщина, взглянув на меня, засмеется и скажет: «Да я тебя знаю, ты — Морис Делани, безобразный коротышка из чикагского Саут-Сайда». Однажды на западном побережье девушка пыталась покончить с собой из-за того, что я бросил ее. Врачи спасли ее, но когда я узнал об этом происшествии, в первую минуту я испытал не радость по поводу того, что она осталась жива; я подумал — надо же, женщина решила, что из-за меня можно умереть. Я получил удовлетворение. Наверно, те, кто считает меня мерзавцем, близки к истине…

Делани вздохнул.

— Похоже, я устал… — сказал он слабеющим голосом. — Посплю немного. Спасибо, что пришел… Не бросай меня, Джек. Мы с тобой еще увидим мир. Пожалуйста, сообщи свой новый адрес…

Он закрыл глаза, отдаваясь во власть своей слабости и погружаясь в вечернюю больничную тишину.

Джек встал, кивнул неподвижно сидящей в своем углу медсестре и бесшумно покинул палату.

В гостиной повсюду лежали газеты — пять-шесть французских изданий, а также средиземноморский выпуск нью-йоркской «Гералд трибюн». Сообщение о гибели Деспьера находилось на первой полосе французских газет и на второй полосе «Трибюн». Джек снова и снова перечитывал короткую сухую заметку. Деспьер вместе с патрулем угодил в засаду; рядом с ним взорвалась граната. Все газеты ошибочно утверждали, что ему было тридцать два года. Из родственников у него осталась лишь сестра, жившая в Байонне. Завтра его должны были похоронить в Алжире с воинскими почестями. Деспьер любил солдат, он находил в них нечто детское, и идея похорон с воинскими почестями позабавила бы его.

Джек собрал газеты и бросил их в корзину для мусора, чтобы больше к ним не возвращаться. Рукопись статьи о Делани по-прежнему лежала на столе, прижатая пепельницей. Джек выдвинул ящик и положил туда рукопись. Деспьер просил уничтожить материал, но пока Джек не мог заставить себя сделать это.

Он взял в руки постановочный сценарий картины и попытался сосредоточиться. Завтра съемки не состоятся из-за какого-то праздника. Джек обрадовался большому количеству праздников, отмечаемых католической Европой. Он сможет немного расслабиться и более тщательно подготовиться к дальнейшей работе. Но ксерокопированные строки расплывались перед его глазами; в голове Джека мелькал бесконечный калейдоскоп имен и фамилий — Делани, Деспьер, Вероника, Элен, Карлотта, Барзелли, Клара, Брезач, Делани, Деспьер, Вероника, Элен, Карлотта, Барзелли, Клара, Брезач…

Это как массовое изъятие вкладов из банка, подумал он. Все требуют немедленной выплаты. Паника. Атака со всех сторон. Все события связаны между собой. Джек заставил себя сконцентрироваться на лежавшем перед ним сценарии. В нем было нечто фальшивое. События следовали одно за другим в разумном, логическом порядке. Это было ложью, присутствующей во всех фильмах, романах, рассказах. Упорядоченность убивала правдоподобие.

Зазвонил телефон. Пьяный мужчина, в голосе которого звучал американский акцент, попросил позвать Мари-Лу Макклейн и отказался поверить, что Мари-Лу здесь нет.

Звонок напомнил Джеку о том, что он обещал позвонить Элен и объяснить ситуацию. Утром он отправил ей короткую телеграмму, которая вряд ли ее удовлетворила. Он вытащил лист почтовой бумаги и принялся быстро писать, пытаясь изложить причины, вынуждающие его задержаться в Риме. Написав «Любящий тебя Джек», он услышал стук в дверь. Джек перевернул листок, направился к двери и открыл ее.

Он увидел в коридоре Брезача. Парень стоял, ссутулившись, в своем пальто, с непокрытой головой, держа под мышкой две папки. Брезач молча прошел в комнату, бросил сценарии на диван и плюхнулся в кресло, вытянув вперед ноги, не вынимая рук из карманов. Вид у него был измученный и возбужденный. Джек закрыл дверь и посмотрел на Роберта.

— У вас найдется выпить? — устало пробормотал Брезач.

— Прекрасная идея. — Джек налил виски им обоим.

Он удивился тому, как сильно обрадовался появлению Брезача.

Роберт с жадностью отхлебнул виски. Заметил газеты, лежащие в корзине для мусора:

— Бедняга Деспьер. После стольких войн…

— Если вовремя не остановишься, — не желал давать волю чувствам Джек, — в конце концов непременно дождешься той войны, на которой тебя убьют.

— Алжир! — Брезач фыркнул. — Не знаю, кто вызывает во мне большую жалость — Деспьер или несчастный феллах, бросивший ту гранату. Я не испытывал любви к Деспьеру. Наверно, мне следовало ненавидеть его. Ведь это он познакомил вас с Вероникой. Но это… — Он сделал гримасу. — La gloire…[99]

— Ты не знал его по-настоящему, — возразил Джек.

— Французы меня раздражают.

— Знаешь, что Деспьер писал об Алжире незадолго до смерти? Он писал, что эта война — обоюдная подлость.

— Я же сказал, что французы меня раздражают, — заявил Брезач. — Я не говорил, что они глупы.

— Хватит, — сухо обронил Джек. — Больше я не хочу об этом говорить.

Брезач заметил напряжение в голосе Джека.

— Извините. Черт возьми, люди иногда умирают. Завтра на вас, меня, мою тетушку-калеку сбросят бомбу. Если бы у меня был запас лишних слез, я бы пролил одну или две слезинки по случаю гибели француза. Но я их все уже выплакал. Я просыпаюсь ночью в слезах и ищу рукой Веронику. Я оплакиваю живых. Старомодная, романтическая поэзия, — с яростью в голосе произнес он и добавил: — Я ненавижу себя. Однажды настанет день, когда я не смогу простить себя за то, что не совершил самоубийства. О Господи…

Он отпил виски.

— Я пришел сюда не ради подобных разговоров. У меня появились кое-какие мысли насчет картины. Вы меня выслушаете?

— Да.

— Мы не сделаем из картины шедевра, но от нее хотя бы не будет тошнить.

Джек засмеялся. Брезач настороженно посмотрел на него.

— Почему вы смеетесь? — спросил Роберт.

— Просто так.

Зазвонил телефон.

— Черт возьми, — сказал Брезач, — вы могли попросить не соединять вас ни с кем?

Это был Холт.

— Джек, — произнес он своим тягучим голосом, — я еду к Морису в больницу. Меня обещали пустить к нему на две минуты, хочу, чтобы вы знали, что я сообщу Морису о том, как замечательно вы и Брезач справляетесь с работой и как мы все вам благодарны…

— Спасибо, Сэм, — произнес Джек, тронутый вниманием Холта. — Брезач сейчас у меня, я передам ему ваши слова.

— Если вам что-нибудь нужно, — сказал Холт, — просите, не стесняйтесь.

— Не волнуйтесь, Сэм, мы еще попросим.

— Ну? — произнес Брезач, когда Джек положил трубку. — Что ему надо?

— Он хотел повесить нам обоим на грудь по медали, — сообщил Джек. — Ладно, что ты можешь сказать о фильме?

— Всему свое время. Сначала мне надо поесть. Весь день меня выворачивало, сейчас голова кружится от голода. Вы уже ели?

Джек понял, что забыл поужинать. Стрелки часов показывали тридцать минут одиннадцатого.

— Нет.

— Я вас угощаю. — Допив виски, Брезач встал. — Теперь, когда мне предстоит стать известным кинорежиссером, я должен привыкать платить за других. И мне хотелось бы начать с вас.

Брезач настоял на том, чтобы они пошли ужинать в «Пассето». Он никогда там не был, но слышал, что этот ресторан считается лучшим и, возможно, самым дорогим в Риме.

— Теперь я должен заботиться о престиже, — усмехнулся он, когда они садились в такси возле гостиницы. — Меня не должны видеть в какой-то старой дыре.

Днем Холт отвел Роберта в сторону и вручил ему конверт с сотней тысяч лир. Это на побочные расходы, тактично пояснил американец.

— Он не знает, — заметил Брезач, — что у меня есть лишь две расходные статьи — пища и жилье.

Когда они сели за один из столов переполненного людьми ресторана, Брезач обвел зал критическим взглядом.

— Вы заметили, что, когда римляне хотят создать атмосферу роскоши, они неизменно имитируют интерьер общественной бани? Итальянцы, — произнес Брезач, с неприязнью рассматривая сидящих за соседними столиками гостей, — самые красивые люди на земле. До тех пор, пока не разбогатеют.

— Будь осторожен. Теперь ты начал работать и, вероятно, когда-нибудь станешь богатым.

— Нет, — возразил Брезач. — Я уже решил, как поступлю, если получу много денег. Промотаю их немедленно. Останусь бедным и худым. Никто еще не создал ничего стоящего, располагая большим счетом в банке.

— Ты правда веришь в это?

— Отчасти. — Брезач усмехнулся.

В ресторане появился Макс, он тер руки, согревая их, вид у него был смущенный. Он шел вдоль прохода между столами, ища глазами Брезача. Макс, как всегда, был в своем толстом пиджаке, с шерстяным шарфом на шее. Брезач помахал рукой, и Макс направился к их столу.

— Вы не возражаете, если Макс поужинает с нами? Сегодня у меня праздник — отмечаю первый шаг, сделанный мною. Макс должен в этом участвовать.

— Конечно, — согласился Джек.

Макс застенчиво улыбнулся и, пожав руки Джека и Брезача, сел за стол.

— Вы видели образцы блюд при входе возле бара? — удивленно произнес он. — Неужели кто-то ест это каждый день?

— Отныне, Макс, — сказал Брезач, — вы будете так питаться ежедневно. Вы станете толстым и безобразным.

— Надеюсь, так оно и получится, — улыбнулся Макс. — От природы я обжора.

Брезач заказал блюда для всех троих, внимательно разглядывая меню, пока официант стоял рядом.

— Я разочарован, — заявил парень. — Я думал, здесь все гораздо дороже.

Он попросил принести устриц под белым вином, fettuccini[100] с трюфелями, фазана, начиненного виноградом, а также бутылку «Бардоло».

— Вы видите, — обратился Роберт к Джеку, — я немедленно претворяю мои экономические теории в жизнь.

Но когда подали пищу, Брезач почти ничего не съел, он лишь ковырялся в тарелках, пробуя блюда. Макс же глотал еду с жадностью. В середине обеда Брезач вдруг встал:

— Извините меня. Я скоро вернусь.

— Его снова тошнит. — Макс обеспокоенно покачал головой. — Это началось прошлым вечером, когда вы сообщили ему новость, и продолжалось днем. Роберт сказал мне, что подобное происходило с ним в школе перед каждым экзаменом.

— Сегодня он и в самом деле держал экзамен, — произнес Джек. — И получил высокую оценку. Он весь день казался самым спокойным человеком в Риме.

— Я уже говорил вам, он необыкновенный парень. Он потрясающе владеет собой. — Помолчав, Макс добавил: — Иногда. — Он пожал плечами. — До встречи с Робертом я считал, что у всех американцев стальные нервы.

Брезач вернулся. Он был очень бледен, на лбу у него выступила испарина. Роберт заказал для всех кофе, французское бренди и толстые сигары.

— Сегодня, — произнес он, — мы должны попробовать все. Кажется, Бисмарк сказал, что человек не должен умирать, не выкурив сто тысяч хороших сигар. Мне предстоит выкурить еще немало.

Брезач откинулся на спинку диванчика; сигара казалась слишком крупной для его худого, узкого, мальчишеского лица.

— Я стараюсь изо всех сил выглядеть толстым и самодовольным, чтобы в следующий раз, когда я приду сюда, официант был со мной почтителен. А теперь, Джек, поговорим о деле. На какие жертвы вы готовы пойти, чтобы сделать из картины Делани нечто приличное?

— На весьма серьезные. Хорошие результаты принесут сейчас Делани больше пользы, чем кислород, которым он дышит.

— Совершенно верно, — подтвердил Брезач. — Вы попросите Холта и Тачино дать нам еще одну сверхплановую неделю на съемки Стайлза и Барзелли?

— Это обойдется в кругленькую сумму, — осторожно заметил Джек, — все сроки и так прошли… Нужны очень веские аргументы. Они у тебя есть?

— Во-первых, я хочу, чтобы Стайлз сам озвучил свою роль. После того, что он продемонстрировал сегодня… Послушайте, Джек, мне кажется, я могу говорить с вами откровенно. У вас немало пороков, но тщеславием вы, кажется, не страдаете…

— Хватит ходить вокруг да около. Что у тебя на уме?

— Вечером я прослушал все сцены, которые вы дублировали за Стайлза, Джек. Вы сделали это неплохо, но все же недостаточно хорошо. Я не хочу вас обидеть, — быстро добавил Брезач. — Вы это понимаете?

— Понимаю. Я не обиделся.

— Вы уже не актер, — продолжил Брезач. — Вы умный, добросовестный человек, который вплотную приблизился к тому, чтобы стать актером, но все же не переступил черту. Я прав?

— Да, — согласился Джек.

— Но даже если бы вы были актером, вы — не Стайлз. Вы, разумеется, превзошли Стайлза, но лишь потому, что он был плох. Делани так закомплексовал несчастного пьяницу, что у Стайлза язык к нёбу прилипал.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю его разморозить, — Брезач выпустил густые клубы сигарного дыма. — Разморозить и одновременно излечить от алкоголизма.

— Каким образом ты собираешься сделать это?

— Я прочитал сценарий Шугермана, — сказал Брезач, как бы не расслышав вопроса. Он коснулся рукой папки, лежавшей на соседнем стуле. — Я заставил Хильду разыскать его для меня. Хотелось посмотреть, как выглядел материал до того, как Делани прошелся по нему своей рукой. Я надеялся отыскать там одну-две маленькие сцены, которые могли бы помочь Стайлзу…

— И что же ты нашел?

— Конечно, Делани все испортил, — сказал Брезач. — Я это обнаружил немедленно. Шугерман написал историю мужчины, а Делани увлекся Барзелли и все переиначил. Однако материал не допускает такого насилия. Отсюда все эти скучные сцены с Барзелли, где она расчесывает волосы, глядит в окно с грустным видом, раздевается, демонстрируя свои красивые ноги, словом, убивает фильм. А Стайлз по воле Делани меланхолично расхаживает в течение всей картины, словно святой Бернард, и твердит одно и то же: «Я люблю тебя. Мне грустно. Я люблю тебя…»

Брезач презрительно фыркнул.

— Я нашел в исходном сценарии то, что искал, и в большом количестве. Герой там половину времени пьянствует, постоянно смеется над самим собой, говорит обратное тому, что думает, ужасно обращается с девушкой и ненавидит ее сильнее, чем любит. Это хорошая роль, и Стайлз способен великолепно сыграть ее.

— Возможно. Если не будет пить, — заметил Джек.

— Вам известно, что в течение первых двух недель Стайлз не прикасался к спиртному?

— Нет, я этого не знал.

— Это правда. Затем он увидел, что делает с его ролью Делани, и сломался, — произнес Брезач. — Если Стайлз обходился без алкоголя две первые недели, то он продержится без него и две последние. Особенно если поверит в значимость своей работы.

— Но как мы убедим его в ней?

— Мы покажем его крупным планом в отснятых эпизодах, сделаем вставки везде, где это допустимо. И даже те сцены со Стайлзом и Барзелли, которые нельзя изменить, мы озвучим заново. Добавим горечь, самоиронию… А там, где не удастся записать новый текст взамен совсем уже неприемлемого старого, мы дадим музыку, шум поезда, что-нибудь еще. Мы докажем Стайлзу искренность наших намерений, он поймет, что мы работаем на него, помогаем ему остаться в кино, верим в его способности…

Слушая Брезача с непроницаемым лицом, Джек почувствовал поток энергии, излучаемой парнем; он восхищался чутьем Роберта, его интуитивным видением недостатков картины и путей избавления от них, горячим желанием выполнить порученное дело как можно лучше. Внезапно Джек оживился, усталость отступила, его захватили идеи Брезача. Последний раз он находился в таком состоянии еще до войны, когда они с Делани каждый вечер проводили в спорах, обсуждениях; работая вдвоем, они волновались, кричали, смеялись.

— Хорошо, — Джек указал на папки, — покажи мне, что, по-твоему, тут можно сделать.

Дрожащими руками Брезач положил сценарии на стол.

— Начнем с… — Он поднялся. — Извините. Меня снова тошнит.

Брезач поспешил в туалет.

— Бедный парень, — посочувствовал Макс. — Такие яства.

Роберт вернулся побледневшим, но более спокойным. Он сел рядом с Джеком, и они начали просматривать постранично оба сценария, а закончили лишь в начале второго, когда в зале стали гасить свет, и их засыпающий на ходу официант остановился у ближайшей колонны.

— Хорошо, — сказал Джек. — Я попрошу у Холта еще одну неделю. Прямо сейчас.

Он подошел к телефону и набрал номер Холта. В трубке зазвучал бодрый голос Сэма:

— Алло?

Джек объяснил ему, что они делают с Брезачем, и попросил разрешения продлить съемки еще на одну неделю.

— Вы гарантируете, что результат окупит затраты? — спросил Холт.

— В подобных делах, — заметил Джек, — никто не может что-либо гарантировать. Скажу только одно: я думаю, на это стоит пойти.

— Для меня достаточно вашего мнения, Джек. Вы получите эту неделю. Не кладите трубку. У меня есть для вас новости. Сегодня вечером я был у Мориса, он прочитал новый сценарий, написанный этим пареньком, Брезачем; рукопись ему очень понравилась, он хочет снимать по ней свой следующий фильм, когда выйдет из больницы. Вы читали эту вещь, Джек?

— Да, — ответил Джек.

— Вы согласны, что сценарий — стоящий?

— Несомненно, стоящий.

— Хорошо. Передайте молодому человеку, пусть он зайдет завтра ко мне в офис обсудить условия. Я весь день буду у себя. Вы ему скажете?

— Да, — пообещал Джек. — Спокойной ночи, Сэм.

Он вернулся к столу, усыпанному сигарным пеплом и листами бумаги. Макс и Брезач уговорили официанта принести им напоследок по рюмке бренди.

— Все в порядке, — сказал Джек. — Холт дал нам неделю.

— Что тут такого? — небрежно обронил Брезач. — Это всего лишь деньги. Макс, пошли спать.

— Еще кое-что, — продолжал Джек. — Он просит тебя заглянуть завтра к нему в контору. Делани сказал ему, что хочет снимать фильм по твоему сценарию, и Холт собирается заключить с тобой контракт.

— Роберт, — взволнованно произнес Макс, — ты слышишь?

— Да, слышу. Студия «Смертный одр» — новый колосс киноиндустрии.

— Ты подпишешь контракт? — спросил Макс.

Брезач допил остатки бренди.

— Возможно. — Роберт задумчиво посмотрел на Джека. — Делани говорил с вами об этом?

— Очень кратко.

— Что он сказал?

Джек пожалел о том, что Брезач задал этот вопрос; он решил ответить на него честно:

— Делани сказал, что после внесения некоторых изменений он сможет снять по нему свой лучший фильм.

— Он собирается вносить изменения?

— У него уже есть тысяча идей. Он хочет сделать нечто в стиле прежнего Делани.

— О Господи, — вырвалось у Брезача. — Он намерен сам снимать фильм?

— Да.

— Все равно, — сказал Макс, — такой шанс упускать нельзя, Роберт.

Брезач двинул пустую рюмку из-под бренди по столу, словно шахматист, делающий ход фигурой.

— Эндрюс, — произнес он, — вам есть что сказать по этому поводу?

— Сейчас — нет.

— Сейчас — нет, — повторил Брезач и встал. — Пойдемте отсюда. Завтра у нас много дел. Приходите ко мне. Нас не будут отвлекать телефонные звонки. Мне не хочется работать в вашем номере. Там не выветрился стойкий запах предательства.

Джек не отреагировал на выпад Брезача:

— Я буду у тебя в двенадцать. Нам обоим не помешает выспаться.

Они молча прошли мимо официанта со слипающимися глазами и оказались на улице. Дул студеный ветер, и Макс заботливо сказал Брезачу:

— Застегни пальто.

— Ну, — глубоко вздохнул Брезач, — мы славно потрудились. — Он устало потер глаза. — Я скажу вам, Джек, кое-что о вас. Мне жаль, что вы так умны и благородны. Ненавидеть вас становится все труднее.

Он усмехнулся. Холодный свет уличных фонарей падал на его худое лицо с запавшими глазами.

— Если Вероника даст о себе знать, — сказал Роберт, — пригласите ее заглянуть на съемочную площадку. Пусть увидит меня в лучах славы. Может быть, именно лицо любимой способно избавить меня от приступов тошноты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В семь часов утра его снова разбудил телефонный звонок. Он встал с кровати и собрался побриться. Намылив лицо, Джек вспомнил, что сегодня не надо идти на съемки. Он увидел в зеркале свое отражение: пена напоминала седую бороду, а сам он показался себе несчастным, сломленным, безобразным стариком. Джек смыл пену, вытер лицо и снова посмотрел на себя. Теперь он уже не походил на старика, но вокруг глаз лежала сеточка морщин, а лицо было болезненно-бледным. Досадуя на то, что забыл вечером отменить утренний звонок телефонистки, Джек забрался обратно в постель. Заставил себя пролежать под одеялом час, но не смог уснуть и в конце концов, поднявшись, заказал завтрак.

Джек не стал раскрывать газеты, принесенные официантом — в них могла быть информация о похоронах Деспьера. Чем меньше он станет думать сегодня и в последующие дни о Деспьере, тем в лучшем состоянии будут находиться его нервы. Допивая кофе, он подумал о том, что встреча с Брезачем состоится лишь через четыре часа. Джек представил себе других обитателей отеля, предвкушающих сейчас за завтраком радость от предстоящей экскурсии по городу. «Этим утром на несколько часов я тоже стану туристом, — решил Джек. — Возможно, другого случая не представится». Подойдя к письменному столу, он взял старый путеводитель Бедекера, изданный в 1928 году, положил его перед собой рядом с чашкой кофе и принялся за булочку с глазурью.

Идея совершить прогулку по Риму с путеводителем 1928 года показалась ему заманчивой. Город прошлого, описанный сухим, лаконичным языком, казался более упорядоченным, располагающим к отдыху, реальным, нежели нынешний. С туристом в нем не могло случиться ничего плохого. Единственная реальная опасность, подстерегавшая туриста в 1928 году, похоже, заключалась в том, что он мог дать слишком большие чаевые.

Джек начал читать с середины. В разделе «Церкви и учебные заведения» он обнаружил параграф, озаглавленный «Гиды-лекторы (английский язык)». Проф. Л. Рейно, виа Флавиа 6; синьора П. Канали, виа Витторио Венетр 146; м-р Т. Б. Инглфилд, виа Чезара Беккариа 94; мисс Грейс Воннакот, виа дей Граци 134…

«Да, вот кто мне нужен — англоязычный гид-лектор, способный объяснить все происшедшее, — подумал Джек. — Что бы сказала сейчас синьора П. Канали о своих соотечественниках — Веронике Ренци, Барзелли, Тачино, какими словами описала бы мисс Грейс Воннакот Мориса Делани, этого непростого потомка ирландских эмигрантов?

Отведите меня к памятникам старины, м-р Т. Б. Инглфилд, покажите мне надгробия, под которыми покоятся любовь и честолюбие; я хочу увидеть места, где совершалось насилие, где раздавались предсмертные вопли и крики восторга, побывать там, где короли представали перед своими палачами, где гладиаторы тешили толпу. У меня есть друзья, развлекающие толпу похожим способом; им тоже поражение обходится исключительно дорого».

Ленивым жестом Джек перевернул страницу.

ПЛАН ЭКСКУРСИИ

Второй день. Прогулка от Сант-Онофрио через Пасседжата Маргерита к Сан-Пьетро ин Монторио, где следует дождаться заката…

Где следует дождаться заката…

Какая мирная, спокойная картина — человек ждет в 1928 году заката возле Сан-Пьетро ин Монторио, подумал Джек, допивая кофе.

Зазвонил телефон. Звук был резкий, нетерпеливый, словно телефонистка плохо выспалась ночью и теперь была зла на весь свет. Джек протянул руку и снял трубку.

Это была Карлотта.

— Извини за столь ранний звонок, — заговорила она, — но я хотела застать тебя, пока ты куда-нибудь не ушел. Меня не пустили к Морису, и я решила…

— С ним все в порядке, — перебил ее Джек. — Он получил твои розы…

— Джек, не избегай меня. Пожалуйста. Я хочу тебя видеть. Как забавно — спустя столько лет мы в одной гостинице… Ты не пригласишь меня на ленч?

— Не могу. В полдень у меня деловое свидание.

— А что ты собираешься делать до этого времени?

— Пойду на экскурсию.

— Куда?

— В Сикстинскую капеллу. — Это была первая достопримечательность Рима, о которой Джек вспомнил.

— Потрясающе, — сказала Карлотта. — Я решила пойти сегодня утром именно туда.

— Когда ты это решила?

— Две секунды тому назад. — Она засмеялась. Ее смех был сдержанным и дружеским. — Можно к тебе присоединиться?

«Почему нет? — подумал Джек. — Я испытал в Риме все, только вот не ходил в Сикстинскую капеллу со своей бывшей женой».

— Я спущусь в вестибюль через пятнадцать минут. Ты успеешь собраться?

— Конечно. Ты же помнишь, как быстро я одеваюсь.

Помнишь, мысленно повторил Джек, опуская трубку. Женщины используют это слово вместо дубины.

Он направился в ванную, и во второй раз за это утро с помощью пены превратился в седобородого старика.

Она уже была в вестибюле, когда Джек вышел из лифта. Карлотта беседовала с какой-то женщиной и не сразу заметила его; он получил возможность разглядеть ее внимательно, увидеть, что с ней сделали годы. Карлотта поправилась, и черты лица стали более мягкими. Красота ее померкла, но, уходя, она не оставила следов горечи и озлобления. Каким-то чудесным образом время превратило ее из той неврастенички, какой она была перед их расставанием, в крупную, жизнерадостную матрону. Глядя на Карлотту, оживленно болтавшую со знакомой, Джек подумал, что, если бы сейчас его попросили описать ее внешность, он назвал бы Карлотту миловидной женщиной.

Ее волосы, знакомые со всеми оттенками голливудской гаммы, сейчас казались естественно-светлыми. Элегантный темно-серый костюм плотно облегал ее пышную фигуру. Рассматривая улыбающееся, гладкое лицо Карлотты, Джек вспомнил слова одной француженки: после тридцати пяти приходится выбирать между лицом и фигурой. Можно сесть на диету, заниматься гимнастикой и сохранять стройность, зато лицо тогда вытянется, на нем появятся морщины. А можно позволить себе немного располнеть и тем самым сохранить гладкость лица. Карлотта явно остановилась на втором решении. И правильно сделала, подумал Джек.

Когда он приблизился к ней, она познакомила его со своей собеседницей, княгиней Миранелло, женщиной с большим ртом, обнажающимися деснами и бек-бейским акцентом; церемония представления избавила Джека и Карлотту от скованности и неловкости первых мгновений встречи.

— Встретимся в час за ленчем, — обратилась Карлотта к княгине.

— О, — протянула та, бросив на Джека взгляд, казавшийся ей кокетливым, — у тебя есть более приятное общество…

— У меня нет более приятного общества, — возразила Карлотта. — Значит, в час.

Она взяла Джека под руку, и они вышли из отеля.

— Кто это? — спросил Джек.

— Мэгги Фэнсток, она из Бостона. Моя старая подруга. Все о тебе знает. Наша с тобой встреча здесь показалась ей ужасно трогательной… — Голос Карлотты звучал легко, оживленно. — Ты ужасно тронут?

— Ужасно, — ответил Джек.

Он увидел Гвидо, ждавшего возле машины, на противоположной стороне улицы, и помахал итальянцу рукой. Гвидо тотчас сел в автомобиль и, развернувшись, подрулил к отелю.

— Мэгги тебя уже видела, — сообщила Карлотта, — вчера вечером в ресторане с двумя мужчинами и внимательно рассмотрела. Она сказала, что ты производишь впечатление счастливого человека.

— Старая добрая Мэгги. Великий знаток людей.

— А еще она нашла тебя очень красивым, — поведала Карлотта без кокетства в голосе. — Сказала, что ты, похоже, будешь прекрасно выглядеть еще лет двадцать, и спросила меня, почему я от тебя ушла.

— И что ты ей ответила?

— Я объяснила, что это ты ушел от меня.

— Просто поразительно, — заметил Джек, — как сильно могут различаться показания очевидцев одного и того же события.

Джек помог Карлотте сесть в автомобиль.

— Чинечита? — спросил Гвидо.

— Сан-Пьетро, — сказал Джек.

Гвидо посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в том, что Джек не шутит. Затем включил скорость и выехал на улицу.

По дороге в Ватикан Карлотта рассказывала о себе. Ее голос звучал торопливо, дружелюбно, словно Джек был старым знакомым, не более того, с которым можно непринужденно посплетничать. Она сообщила о том, что через год после окончательного развода с Джеком вышла замуж за Катцера, хозяина студии. Джек кивнул. Он читал об этом и даже собирался послать поздравительную телеграмму, но потом все же не отправил ее.

Катцер развелся со своей прежней женой, отдав ей почти миллион, и женился на Карлотте.

— Я была в глубочайшей депрессии, — спокойно, даже бесстрастно поведала Карлотта, — когда ты уехал. Мне предлагали только самые жалкие роли, а моя репутация пала так низко, что я получала приглашения лишь на сборища алкоголиков, наркоманов и гомосексуалистов.

Она рассмеялась; в ее смехе не было обиды и самобичевания. Карлотта говорила таким тоном, словно речь шла о невинных шалостях ребенка.

— Никто не был предан мне так, как он, — продолжала Карлотта. — Мы встречались с ним в течение семи лет, а потом он ждал еще десять лет окончания нашего с тобой брака, и все это время, пока я жила с тобой, Катцер не позволял себе даже коснуться моей руки или заговорить о чем-то, не касающемся работы. И вот однажды он позвонил мне и сказал, что я не имею права губить себя. Попросил меня выйти за него замуж. В то утро я пребывала в состоянии жестокого похмелья и была готова согласиться на все, лишь бы меня оставили в покое. И все обернулось так, что годы, проведенные с ним до его смерти, оказались лучшими в моей жизни. Ты знал о его кончине?

— Да, — ответил Джек.

Два или три года назад он прочитал в газете о том, что Катцер умер прямо на ходу, поднимаясь по лестнице после обеда в свой кабинет. Чуткий, жестокий, интеллигентный, богатый, верный, не жалеющий себя. Хоронить его пришли тысячи людей, большинство из них были рады, что он умер. Счастливейшие годы жизни Карлотты…

— У разных людей разные периоды жизни оказываются лучшими, — продолжила Карлотта. — У одних это период между двадцатью и тридцатью годами. У других — между тридцатью и сорока. Кто-то никогда не обретает счастья. Мне было суждено испытать его после сорока.

— Тебе повезло, — сказал Джек.

— А как ты? Какой период был лучшим для тебя?

Лучший период. Джек мог бы ответить на этот вопрос. Отрезок времени, начавшийся с той минуты, когда он увидел «кадиллак» возле дома Карлотты. Утра в калифорнийском саду. Звонки от Делани — совсем иного, нежели сейчас, цельного, излучающего энергию. Война подвела черту. Но Джек не сказал Карлотте об этом. Та жизнь ушла в прошлое, которое не могло никого согреть.

— Я еще не пришел к окончательному заключению, — ответил он.

— Ты удивился, когда я сказала, что после твоего отъезда оказалась в глубочайшей депрессии?

— Немного.

— Какой ты меня считал?

— Ну, — произнес Джек, — наверное, я мог бы назвать тебя ненасытной.

Карлотта уткнулась в окно:

— Не слишком лестное мнение, да?

— Да, верно, — согласился Джек.

— Я не хотела терять тебя. — Карлотта повернулась к Джеку и серьезно посмотрела на него. — Адвокаты дали мне совет: если развод будет для тебя разорительным, ты, возможно, передумаешь.

— По вопросам любви, — заметил Джек, — очень мудро советоваться с адвокатами.

— Не издевайся надо мной, Джек, — попросила она. — Ты же сказал по телефону, что не держишь на меня зла.

— Я не говорил тебе, что я не держу зла на твоего адвоката. Если мне не изменяет память, поняв, что я не вернусь, ты не сообщила мне о своем намерении возвратить деньги…

— Я хотела наказать тебя. И к тому времени уже слишком далеко зашла. А еще меня беспокоило мое финансовое положение. Я никогда не откладывала деньги, а моя карьера клонилась к закату. Мужчина всегда способен позаботиться о себе.

— Я превосходно позаботился о себе. Иногда мне даже удавалось в течение одного года купить два костюма.

— Мне нужно было обеспечить себя, — произнесла Карлотта подавленным, жалобным тоном, который заставил Джека вспомнить ее посещение госпиталя. — Мои дела шли тогда так плохо, что, казалось, через пару лет я могу превратиться в шлюху. Ну, не ту, которую можно встретить на панели или в публичном доме, но все равно в шлюху. — Она улыбнулась. — Твои акции и облигации избавили меня от подобной участи. Это — величайшее достижение в истории Уолл-стрит, верно? Ты должен радоваться тому, что спас меня.

— Я радуюсь, — произнес Джек.

— Теперь я надежно обеспечена. Катцер об этом позаботился. Если с тобой что-нибудь случится, ты знаешь, где сможешь взять деньги в долг.

Джек рассмеялся.

— Можешь смеяться. — Карлотта пожала плечами. — Знаешь, Джек, ты не способен причинить мне боль. Я же сказала — сейчас пора моего счастья.

— Я слыву человеком, который желает счастья всем своим женам.

— Ты настроен враждебно, — заметила Карлотта. — Я надеялась, что все будет иначе. Что мы встретимся как друзья. Прошло столько лет…

Джек промолчал.

— Ты не любишь слово «друзья», — добавила она.

— Оно не вызывает у меня никаких эмоций.

— Этим ты меня не обидишь. Меня нельзя больше обидеть. Но пока ты не научишься относиться ко мне как к другу, ты не будешь счастлив.

— Ты выбрала подходящее место для проповеди христианской морали, — улыбнулся Джек. — Мы находимся перед собором Святого Петра.

— Что бы ты обо мне ни думал, я рада нашей встрече. Могу попросить у тебя прощения…

— А где буду просить прощения я? — произнес Джек.

— …за тот день в госпитале, — продолжила Карлотта, не обращая внимания на его слова. — Воспоминания о нем преследовали меня. Никогда в жизни я не вела себя так отвратительно. Я приехала туда утешить тебя, сказать, что после твоего возвращения наша жизнь будет иной, что я люблю тебя. Но меня охватило такое чувство вины, что я не смогла произнести ни одну из заготовленных фраз. Позволила себе быть глупой, эгоистичной дрянью. Знала, что делаю, но не могла пересилить себя и остановиться. Я проплакала всю дорогу, сидя в вагоне.

— Эта поездка была недолгой, — сухо заметил Джек; слова Карлотты не тронули его.

Автомобиль остановился, и они вышли из него; Джек попросил Гвидо подождать их, сказав, что они вернутся скоро.

— И на сем камне Я создам Церковь Мою, — сказал Джек.

Они пересекли площадь, окруженную колоннами, и направились мимо собора в сторону капеллы.

— Здесь сказано, — произнес Джек, касаясь Бедекера, — что лучшее время для осмотра капеллы — это утро. — Он недовольно поглядел на серое небо. — Наверно, имеется в виду июньское утро. Мы везде появляемся не вовремя, правда?

Джек бывал здесь уже дважды, но оба раза большое скопление перешептывающихся шаркающих туристов ухудшало восприятие живописи. Сейчас в капелле находилось всего несколько посетителей — два человека в черных одеждах молча сидели на скамейке у стены и двое студентов неторопливо переходили с места на место. Зал поразил Джека. Никогда еще произведения искусства не оказывали на него столь сильного воздействия. Он словно смотрел в глубокий кратер вулкана, коварное спокойствие которого таило в себе грозную опасность.

Эффект был вовсе не религиозным. Скорее антирелигиозным, подумал Джек. Глядя на потолок капеллы, Джек мог верить в Микеланджело, но не в Бога.

На потолке была изображена плоть. Человек есть плоть, Бог есть плоть, человек создан человеком. Бог создан человеком, все религии равны, все пророки и предсказатели в одинаковой степени правы и не правы, выбирай сам, кому из них внимать. На свитке дельфийской сивиллы можно разглядеть то же послание, что содержится в книге пророка Захарии — «Я угадываю».

А на стене за алтарем, под фигурой Христа, пожилые атлеты корчились в ожидании Страшного Суда; они казались воплощением той же самой мысли. Спасенные души, находящиеся по правую руку от Христа, не отличались благочестием и святостью от тех проклятых, что располагались по левую руку от Христа. Спасение зависело от произвола служащей кинотеатра, которая рассаживала зрителей в зале, руководствуясь своей прихотью.

Эта фреска напомнила ему другую, написанную не то Тьеполо, не то Тицианом и увиденную им в Милане. Она называлась, если он не ошибался, Fortuna, Случай, Удача, Рок; на ней была изображена прекрасная женщина с обнаженной левой грудью. Из соска струилось молоко, которое пили счастливые, улыбающиеся баловни судьбы. Чудесный, удивительный, своенравный источник пищи. Но справа от прекрасной женщины находились мученики, которых она била хлыстом, зажатым в правой руке. Неудачники, появившиеся не вовремя или купившие билет не на то место. Им достались иссохшая правая грудь и хлыст. Произвол судьбы. Построй на этом свою церковь. Назови ее Первым, Последним и Единственным Судом. Брось на ее алтарь свои жертвоприношения.

Глядя на творение Микеланджело, Джек вспомнил фотографии, которые он видел после войны. Там были изображены тысячи обнаженных женщин, шагавших мимо врачей-эсэсовцев в немецких концентрационных лагерях. Доктора быстро осматривали каждую женщину и за десять секунд решали, может ли она быть использована в качестве рабочей силы или в каких-то иных целях. Женщины, успешно прошедшие осмотр, обретали право прожить еще один день. Остальных отправляли в газовую камеру. Возможно, подумал Джек, глядя на призрачный клубок тел за алтарем, Господь — это эсэсовский врач, Микеланджело обладал даром провидения.

Он вспомнил Деспьера, родившегося и принявшего католическую веру в Байонне; этим утром его по католическому обряду похоронили в Африке. Мысль о том, что Деспьер, или его душа, станет объектом случайностей, неразумной селекции, показалась Джеку непереносимой.

— С меня достаточно, — произнес Джек. — Я подожду тебя на улице.

Карлотта молча стояла рядом с ним, разглядывая потолок сквозь очки. Ее лицо было серьезным, удивленным.

— С меня тоже. Я иду с тобой.

Карлотта сняла очки, убрала их в сумочку и вместе с Джеком молча направилась по гладкому полу к выходу.

Небо было по-прежнему затянуто тучами, серая площадь навевала меланхолию. Они остановились перед фонтаном и посмотрели на огромный собор Святого Петра.

— У меня появилось любопытное ощущение, — сказала Карлотта. — Мне кажется, Микеланджело на самом деле не верил в Бога.

Джек пристально посмотрел на нее. «Неужели в капелле я, сам того не заметив, произнес вслух свои мысли?» — подумал он.

— Что случилось? — спросила Карлотта. — Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что минуту назад я думал о том же.

— После нескольких лет совместной жизни, — заметила Карлотта, — супругам одновременно приходят в голову одинаковые мысли. Это и есть настоящая близость.

— Мы не женаты.

— Извини, я забыла.

Они оба, смутившись, стали разглядывать собор.

— Какая часть людей, строивших его, — спросила Карлотта, — по-твоему, действительно верила в Бога?

— Вероятно, большинство. Век веры…

— Не знаю. Результат их труда не дает ответа на этот вопрос. Взять, к примеру, сцены из Библии. Боттичелли написал Моисея, преклонившего колени перед горящим терновым кустом. Но он же создал Венеру, встающую из пены. Во что он верил? В чудо несгорающего терновника или в чудо рождения Венеры из волн? Почему то, а не иное? Во что веришь ты?

— Когда мы были женаты, во что, по-твоему, я верил?

— Я полагала, что ты веришь в существование некоего Бога.

— Возможно, я и сейчас верю в него, — задумчиво произнес Джек. — Бог существует. Да, я в это верю. Но, по-моему, мы его не интересуем. Во всяком случае, так как это понимается любой из религий. Ему нет дела до того, что мы убиваем себе подобных, не чтим отца и мать, соблазняем жену соседа. Я не ощущаю, что я для него что-то значу. Если Бог существует, то он, вероятно, ученый, а этот мир — одна из его лабораторий, где он занимается вивисекцией и наблюдает за результатами химических экспериментов. Нас заживо режут на части, отравляют, мы умираем миллионами, словно подопытные обезьяны.

Джек говорил, яростно выплескивая из души боль, вызванную бессмысленной гибелью Деспьера.

— Обезьянка, используемая для контроля и умирающая, грешна перед Богом не более, чем та, которой предварительно сделали спасительную инъекцию и которая отделается легким двухдневным недомоганием. Вероятно, мы все — обезьянки Господа. Мы страдаем и гибнем, удовлетворяя его научный интерес. Чувство вины, которое мы испытываем, нарушая то, что мы считаем его заповедями, — всего лишь забавный вирус, который он сумел выделить и подчинить себе. А вера, возможно, — просто побочный эффект, вызванный вирусом вины, вроде аллергии на антибиотики.

Карлотта нахмурилась:

— Мне не нравятся твои рассуждения. Они слишком мрачные.

— Вовсе не столь мрачные, как сама христианская религия, — заметил Джек. — Ты же не против вивисекции, да?

— Не знаю.

— Конечно, не против. Если один ребенок будет спасен ценой гибели миллиона обезьян, это будет честная сделка, правда?

— Наверно, да, — неохотно признала Карлотта.

— Неужели тебе приятнее верить в то, что нас обрекают на вечную муку за те качества, которые не зависят от нас и являются неотъемлемой частью человеческой природы, как зрение и слух? Так хотя бы можно надеяться, что за всем этим стоит некая цель, что наши страдания приносят какую-то пользу в масштабах мироздания. До недавнего времени мы могли думать, что научные изыскания преследуют разумные, конструктивные цели. Теперь, после создания водородной бомбы и бактериологического оружия, эта уверенность поколеблена. Сейчас ученые вышли из доверия. Принимая во внимание вред, нанесенный ими человечеству, большую их часть следует изолировать как социально опасных безумцев. Но мы еще можем надеяться на то, что Бог — это ученый до сорокового года, чья рука способна совершить зло лишь непреднамеренно. Однако между Господом и людьми существует такое же различие, как между экспериментатором и обезьянкой, вскрытой на операционном столе.

— От таких разговоров мне становится не по себе. — Карлотта поежилась. — Вернемся к автомобилю.

Джек взял ее под руку, и они направились к «фиату».

— Ты всегда так считал? — спросила Карлотта. — Даже когда мы познакомились?

— Нет. Эти мысли пришли мне в голову на этой неделе. Когда я приехал в Рим. Я вступил в новый этап моей жизни. За последние две недели со мной произошли странные вещи.

— На твоем месте я бы держалась подальше от этого города.

— Возможно, так я и поступлю.

Прежде чем они сели в автомобиль, возле которого, открыв дверцу, стоял вежливый, предупредительный Гвидо, Карлотта повернулась и бросила последний взгляд на собор Святого Петра.

— В мире, — сказала она, — стоит столько храмов, и все ради лжи, фантазии… Какое расточительство!

Джек покачал головой.

— Это не расточительство, — возразил он.

— Но ты только что сказал…

— Я помню, что я сказал. И все же это не расточительство. Эта церковь… — он указал на громадный собор, — уже одни творения Микеланджело оправдывают ее существование. Но это, конечно, еще далеко не все. Кроме статуй, надгробий, витражей, картин, существуют вещи нематериальные — покой, который обретают верующие.

— Верующие, — тихо повторила Карлотта. — Обманутые люди.

— Нет, не обманутые. Облагороженные. Я им завидую. Безумно завидую всем истинно верующим.

— Тогда почему ты сам не стал верующим? Неужели тебе не хочется обрести душевное равновесие?

— Почему не стал верующим? — повторил Джек. — Тебе говорят — веруй. Это все равно что сказать — будь красив. Я бы хотел быть красивым…

Они постояли еще немного, глядя на вымощенную камнем площадь. Дул холодный, колючий ветер; монашки, укутанные до пят в черные одежды, казалось, плыли по мостовой к ступеням церкви.

— Скоро пойдет дождь, — заметил Джек. — Я жалею, что мы сюда приехали. Неподходящее утро. Вернемся в город.

В отель они возвращались, почти не разговаривая. Карлотта сидела в углу с задумчивым, серьезным лицом и не глядела на Джека.

— Ты знаешь, почему я никогда прежде не говорила с тобой о религии? — спросила она. — Потому что в моем сознании религия связана со смертью. Мысли о смерти для меня невыносимы. Ты часто думаешь о смерти?

— Во время войны я часто думал о ней, — признался Джек. — И в последнее время, оказавшись в Риме, тоже.

Карлотта сняла перчатки. Посмотрела на свои руки. Медленно погладила пальцами кисть.

— Эта плоть, — тихо вымолвила она, и Джек понял, что хотела сказать Карлотта своим жестом и почему она произнесла эти слова.

Она протянула левую руку и сжала пальцы Джека.

— Джек, ты поужинаешь со мной? Сегодня я не хочу быть одна.

— Я не думаю, что это блестящая идея, — как можно мягче произнес Джек.

Он мог сослаться на занятость, но он хотел дать понять Карлотте, что отказывает ей преднамеренно.

Она отпустила его руку.

— Извини. — Карлотта натянула перчатки, тщательно разгладив складки.

Сколько раз, подумал Джек я наблюдал за этим нехитрым, будничным, исполненным тщеславия и кокетства женским спектаклем? Сколько поездок, дальних и ближних, радостных и неудачных, начиналось с этого сухого звука, напоминающего шелест листьев?

— Джек… — начала она и замолчала.

— Да?

— Хочешь знать, почему я приехала в Рим?

— Если ты скажешь, что захотела увидеть меня, я тебе не поверю.

— Нет, я не собиралась говорить это. Я тебе уже сказала, что приехала к Морису Делани. — Она раздраженно передернула плечами. — Меня к нему не пустили. Знаешь, почему я приехала к нему? — Она выдержала секундную паузу, но Джек молчал. — Я приехала увидеть его, потому что из всех мужчин, с которыми я была близка, ни один не подарил мне столько удовольствия. И я подумала, что теперь, когда его жизнь в опасности, ему будет приятно узнать об этом.

— Несомненно, — сухо произнес Джек.

— Ты знаешь, какое значение имела для меня любовь… или секс, если ты предпочитаешь это слово.

— Да?

— Да. Я поняла, что эта сторона жизни для меня самая важная. Поэтому, если мужчина дает…

— Оставим эту тему, — сказал Джек.

— Ты не сердишься на меня за то, что я сказала тебе об этом?

— Нет, — ответил Джек.

Это было почти правдой.

— Сейчас мне кажется, я могу говорить с тобой обо всем.

— Наш развод, — насмешливо заметил Джек, не желая продолжать этот разговор, — принес определенную пользу.

— Люби меня, Джек, — прошептала она. Голос Карлотты был тихим, жалобным. — Пожалуйста, люби меня.

Джек молчал.

— Мы еще увидимся, правда? До моего отъезда?

— Конечно, — неискренне ответил он.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

С двенадцати часов дня до вечера Брезач и Джек трудились в тесной, неприбранной комнате, расположенной на четвертом этаже. Они переписывали страницу за страницей, делали купюры, вставки, вносили изменения, намеченные прошлым вечером в ресторане. Они работали быстро и продуктивно, понимая друг друга с полуслова, так, словно за плечами у них была дюжина созданных совместно сценариев. Хильда, секретарша Делани, стенографировала, и к шести часам, когда их одолела усталость, она забрала домой для расшифровки толстую стопку листов.

После ее ухода Джек взял чашку кофе, приготовленного Максом. Наслаждаясь кофе, Джек откинулся на спинку стула и с удовлетворением подумал о работе, выполненной ими сегодня.

— Может быть, я потерял рассудок, — сказал Джек, — но мне кажется, в конце концов у нас получится замечательная картина.

Брезач хмыкнул:

— Не расслабляйтесь, Эндрюс. Всегда помните об эйфории, которая охватывает человека, когда он находится глубоко под водой.

— Это не эйфория, — возразил Джек. — Повторяю — я убежден в том, что фильм выйдет превосходный.

— Не тошнотворный, — поправил его Брезач. — От более сильных высказываний воздержусь.

Джек поставил свою чашку, поднялся, потянулся:

— Я согласен. Превосходный и не тошнотворный.

— Как, по-вашему, все это воспримет Делани? — спросил Брезач.

— Он поблагодарит нас за то, что мы спасаем его жизнь.

— Ваши слова не кажутся вам наивными?

— Я тебе скажу, что я думаю, — произнес Джек — Если бы он находился с нами, он бы, вероятно, стал возражать против многого из того, что мы делаем. Не всего, но многого. Но он увидит лишь конечный результат нашей работы. Что бы ты о нем ни думал, он не дурак. Даже если Делани пожелает что-то перемонтировать или вернуть один-два старых куска, он, несомненно, признает, что мы улучшили картину.

— Ну, — пожал плечами Брезач, — вы его лучше знаете.

— Да, верно, — согласился Джек. — Ну что, продолжим вечером? Я могу вернуться сюда к девяти часам.

— О…

Возникла небольшая пауза, в течение которой Брезач и Макс переглянулись.

— Что такое? — спросил Джек.

— Ничего, — отозвался Брезач. — Просто Холт пригласил нас на ужин. Он попросил меня передать приглашение вам и Максу. Я думаю, в тот день, когда Холту не удается накормить ужином человек двадцать, он испытывает чувство вины.

— Когда ты встречался с Холтом? — спросил Джек.

Он старался избежать разговора о предложении, которое Холт сделал Брезачу, и был рад тому, что Роберт не вспоминал о нем. Джек знал, что рано или поздно ему придется принять решение относительно своей дальнейшей судьбы, но старался оттянуть эту минуту до того времени, когда ситуация прояснится.

— Я был у него утром, — ответил Брезач. — В конторе.

— Что он сказал?

— Он предложил весьма выгодные условия, — вставил Макс.

— Холт — щедрый человек, — заметил Джек. — Что он сказал?

— Примерно то же самое, что сказали вы вчера вечером, — ответил Брезач. — Энное количество долларов за сценарий и место помощника Делани с твердым окладом. Выйдя из больницы, Делани займется доработкой сценария, а затем съемками.

— Энное количество долларов. — Макс возбужденно замахал руками. — Почему ты не скажешь, какое именно? Пятнадцать тысяч долларов! Это целое состояние.

— Вы забываете, Макс, — сказал Брезач с недоброй улыбкой на лице, — о том, что я — сын богатого человека и презираю деньги.

— Какая разница, сколько денег у твоего отца, — повысил голос Макс. — Тебе не хватает денег на то, чтобы питаться три раза в день, и ты знаешь это.

— Успокойтесь, Макс, успокойтесь. — Брезач ласково похлопал Макса по плечу. — Я не собираюсь от них отказываться.

— Что ты ответил Холту? — спросил Джек.

— Я сказал ему, что сначала должен поговорить с вами. Что доверяю вам в делах, не связанных с девушками. — Роберт печально усмехнулся. — Холт обещал, что вы будете у них продюсером…

— Я еще не решил окончательно, — перебил парня Джек.

— Вчера вечером, — произнес Брезач, — вы сказали, что не хотите говорить об этом. А сейчас?

Джек подошел к окну и, стоя спиной к комнате, принялся разглядывать темные крыши зданий и освещенные окна кухонь, где женщины готовили пищу. Он вспомнил о Делани, лежащем на больничной койке и обдумывающем, как следует снимать фильм по сценарию Брезача. Делани возлагал на новую картину большие надежды. Джек считал, что он многим обязан Морису. Но существовал еще долг перед Брезачем, который при всем его таланте и неистовстве был весьма уязвим и мог легко сломаться. Если эта первая работа Роберта закончится неудачей, если Делани испортит сценарий, добавив в него трюки, мишуру, мелодраматичность, характерные для его фильмов последних десяти лет, Брезачу будет нанесен непоправимый удар. Подобная доработка изящного, лишенного сентиментальности сценария погубила бы его. Ответственность перед сотней листов с плохо отпечатанным текстом. А еще Сэм Холт. Чем он обязан Холту?

— Мистер Эндрюс, — нарушил тишину Макс.

— Тсс, — произнес Брезач. — Дайте ему подумать.

Голос молодого человека почему-то заставил Джека вспомнить о своем сыне и двух письмах. Он смотрел на освещенные окна, и ему казалось, что на него глядят холодные глаза Брезача, Стивена, глаза того юноши, которым был некогда Джек, глаза Делани, входящего в Филадельфии в артистическую уборную. Отцы и сыновья, заключив временный союз, ждут, когда он предаст их.

Дайте ему подумать…

Если бы подобный вопрос встал перед молодым Делани, вошедшим тем вечером в жизнь Джека, как бы он ответил на него? Джек едва заметно улыбнулся, вспомнив, как безжалостно раскритиковал Морис пьесу бедного Майерса, подавленное выражение лица продюсера. Что ж, подумал Джек, в память о моем друге, многому научившему меня…

Он повернулся к Брезачу и Максу:

— Ты будешь глупцом, если позволишь кому-нибудь прикоснуться к сценарию. Тем более Делани. Мне пора ехать в больницу. Потом я вернусь в отель, чтобы побриться и сменить одежду. Когда ты узнаешь, в какой ресторан приглашает нас Сэм, позвони портье и попроси оставить мне записку. Я присоединюсь к вам позже.

Взяв пальто и шагнув к двери, он поймал печальный, укоризненный взгляд Макса.

Когда Джек вошел в палату, Делани сидел в постели и доедал свой ужин. Он был выбрит, на лице снова появился румянец. Возле кровати стоял бокал с красным вином. Увидев Джека, Морис помахал вилкой. Аппарат для подачи кислорода уже убрали. Делани выглядел сейчас не хуже, чем в аэропорту, когда встречал Джека, в его голосе снова появилась прежняя сила. Он сказал:

— Попросить для тебя ужин? Тут неплохо кормят.

Морис сообщил Джеку, что, проснувшись утром, почувствовал себя здоровым. Он тайком, в отсутствие медсестры, прошелся по палате; его не мучила боль в груди, он уверенно держался на ногах.

— Если бы не эта дурацкая кардиограмма, — заметил он, — я бы собрал сейчас вещи и сбежал отсюда. Как ты думаешь, кардиограмма может быть неверной?

— Нет, — ответил Джек.

— Все возможно, — заметил Делани, словно для того чтобы покинуть палату, ему необходимо было убедить Джека в том, что он здоров. — Доктора иногда ошибаются. А итальянцы разбираются в технике, как…

— Итальянцы разбираются в технике лучше, чем кто-либо на земле.

— Ну все равно, — с детским упрямством сказал Делани, — я сам пойду в туалет. Пусть они кричат. Довольно подсовывать под меня судно.

Он отпил из бокала.

— Отличное вино. Итальянцы умеют обращаться с больными, скажу я тебе. — Он снова поднес бокал ко рту и нахмурился. — Помнишь, что этот негодяй Деспьер говорил об итальянском вине?

— Да.

— Не старайся быть тактичным. Я читал сегодняшние утренние газеты. — Делани допил вино. — Я предупреждал его, что он плохо кончит. Знаешь, мне кажется, он сам предчувствовал это, ему было все равно…

— Ему не было все равно, — возразил Джек.

— Тогда почему он не остановился?

— Вероятно, нуждался в деньгах.

Делани скорчил гримасу:

— Если ты хочешь умереть, почему бы заодно не заработать деньги?

Морис принялся за ванильное мороженое. Он ел с аппетитом, запихивая в рот одновременно с мороженым еще и сухое печенье.

— Итальянское мороженое — лучшее в мире. Красивые девушки, вкусное мороженое, скоростные автомобили — что еще нужно стране? Мне следовало приехать сюда лет в двадцать пять. Со здоровым сердцем. Если Деспьеру суждено было погибнуть, слава Богу, что это случилось прежде, чем он дописал ту статью. — Делани усмехнулся. — Француз меня не любил. О, да, да, он терпеть меня не мог. Когда он смотрел на меня, думая, что я его не вижу, я читал на его лице следующие слова: «Я считаю Мориса Делани законченным мерзавцем». Ты способен перевести это на французский?

— Не дословно. — Джек хотел уйти от этой темы. Испытывая смущение, он попытался вспомнить, куда спрятал статью Деспьера.

— Восхитительное мороженое. — Делани опустил ложку.

Он нажал кнопку вызова медсестры и откинулся на подушки, лежащие на приподнятом изголовье кровати.

— Сегодня прекрасный день, мне даже подключили телефон. — Делани указал на аппарат, стоящий на столике возле кровати. — Доктор разрешил мне два звонка в день. Я сделал только один. Второй оставил про запас. Я смотрел на телефон целый час, прежде чем решил, кому хочу позвонить прежде — Кларе или Барзелли. Собирался подбросить монетку, но ее под рукой не оказалось. — Делани иронично улыбнулся. — Потом я подумал — я же старый человек с больным сердцем, зачем обманывать себя, восстановлю мир в семье. Я одержал победу за три минуты. Через час тут будет Клара. Сюда принесут раскладушку, и Клара останется здесь на ночь вместо сиделки. Она бы уже приехала ко мне, но договорилась поужинать с Хильдой. В конце концов женщины обязательно заключат союз за твоей спиной, но ты обязан попытаться ему противостоять. — Он благодушно вздохнул. — Я чувствую себя так хорошо, что мог бы выкурить сигару. Только я их не выношу.

Слушая ожившего Делани, Джек укрепился в своем намерении кое-что ему сказать. Возможно, Делани не понравится, но его здоровье от этого не пострадает.

Маленькая полная медсестра в жестком накрахмаленном халате вошла в палату, чтобы забрать поднос.

— Синьор, — обратилась она к Делани, — вам звонила дама, синьора Ли. Она спросила, можно ли навестить вас. Я обещала позвонить ей в отель.

— Скажите ей, что нельзя. Что я агонизирую, не выходя из комы, и никого не узнаю.

— Синьор, — осуждающе произнесла медсестра. — Это не тема для шуток. Я скажу, что в настоящее время визит нежелателен.

Она унесла поднос.

— Карлотта, — пробормотал Делани. — Только ее здесь не хватает. Ты ее видел?

— Да.

— Как она выглядит?

— Располнела.

— Толстая, богатая вдова. Катцер оставил ей состояние. — Делани засмеялся. — Боже, что с нами делает время.

— Карлотта объяснила мне, почему хочет увидеть тебя.

— Почему?

— Ты давал ей в постели больше радости, чем любой другой мужчина, которого она знала. Она решила, что ты обязательно должен услышать об этом перед смертью.

Делани раскатисто засмеялся:

— Каждый находит свой повод для того, чтобы совершить паломничество в Рим. Какая дрянь. Сказать такое своему мужу, пусть даже бывшему.

— Нет, она не дрянь, — возразил Джек. — Просто она помешана на сексе. Или была помешана. Сейчас, думаю, она помешана лишь на воспоминаниях о нем.

— Ты знаешь, как это случилось?

— Нет.

— Хочешь узнать?

— Если ты хочешь рассказать.

— А почему бы и нет, — сказал Делани. — С тех пор столько воды утекло. Это единственная тайна, которую я скрывал от тебя, и долгие годы чувствовал себя из-за этого подлецом. Дело было во время войны. Ты находился в Европе; я пригласил Карлотту на ленч, чтобы отчитать ее — все только и говорили о ее похождениях. Я пытался пристыдить ее, говорил о том, какой ты замечательный человек, предупреждал Карлотту, что она пожалеет о своем поведении, что она губит свою жизнь. Она посмотрела на меня через стол и сказала: «Я уже не изменюсь. А раз так, почему бы тебе не разделить с остальными удовольствие?»

Делани вздохнул, разгладил ладонью складки пододеяльника и продолжил:

— Мое несчастье долгое время заключалось в том, что я не мог никому отказать. Я убедил себя, что не причиняю тебе вреда, что, вернувшись, ты рано или поздно расстанешься с ней независимо от того, как я поступаю. Мы поднялись из-за стола, поехали в мотель, расположенный в Долине, и провели там день. Это продолжалось несколько недель. В вопросах, не связанных с работой, я придерживаюсь минимума принципов и знаю, что многие меня не любят, но связь с женой друга, ежедневно подвергающегося смертельной опасности на фронте, не добавляла мне самоуважения. Даже если я был одним из многих. Я поставил точку, чтобы не чувствовать себя подлецом. — Последнее предложение он произнес насмешливым тоном. — Ну вот, теперь точно камень с души свалился. Давно хотел рассказать тебе. Ты на меня сердишься?

— Нет, — ответил Джек. — И раньше не сердился. Это не важно. Никогда не было важно.

— А для меня — было, — еле слышно сказал Делани.

В палате стало тихо, и Джек подумал, не засыпает ли Делани. Лампа была повернута так, что лицо Делани находилось в тени, и Джек не мог хорошо его разглядеть.

— Морис… — промолвил Джек.

— Да?

— Ты засыпаешь?

— Нет.

— Нам надо кое о чем поговорить.

— Я слушаю, — сказал Делани.

— Это касается сценария Брезача. По-моему, ты не должен им заниматься.

Делани от удивления приподнялся:

— Ты же говорил, что он тебе нравится.

— Да, очень нравится, — согласился Джек. — Но сейчас это было бы для тебя чрезмерной нагрузкой.

— Через шесть недель меня отсюда выпустят. Доктора говорят…

— Ты убьешь себя, если начнешь работать через шесть недель.

— Убьешь, убьешь… — раздраженно произнес Делани. — Я устал от подобных пророчеств. Если я хочу выпить, трахнуть девчонку, дойти до туалета, прочесть сценарий…

— Послушай, Морис, — мягко сказал Джек. — Ты сам знаешь, что это не одно и то же.

— Знаю, знаю. — Делани вздохнул. — Как долго, по-твоему, я должен бездельничать?

— Год.

— Год! Что произойдет со сценарием? С тобой? С Холтом? — капризным тоном больного спросил Делани. — Через год все изменится. Ждать год для меня — это самоубийство. Чем я буду заниматься все это время? Вязанием? Я с молодости не устраивал себе отпуска более чем на две недели. Да я просто свихнусь.

— Я не утверждал, что тебе нельзя ничего делать. Но руководить съемками фильма для тебя гибельно…

— Тогда кто это сделает? Хильда? Ангел Габриэль?

Джек набрал в легкие воздух:

— Брезач.

Делани приподнялся. Его лицо оказалось освещенным.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Ему всего лишь двадцать четыре года.

— Двадцать пять, — уточнил Джек. — Если он оказался достаточно зрелым, чтобы написать такой сценарий, он сумеет и снять по нему фильм.

— А какая роль уготована мне? — спросил Делани. — И тебе?

— Холт собирается основать компанию для съемок трех фильмов, не так ли?

— Да.

— Эта картина может стать первой. — Джек старался придать голосу мягкость. — Ты начнешь помогать Брезачу. Ему понадобится помощь. Твое присутствие будет для него бесценным. И в то же время ты не станешь убивать себя ежедневной работой на съемочной площадке. Пока ты поправляешься, ты сможешь подыскать два других сценария и начать работу с ними. А через год приступишь к съемкам…

— А чем будешь заниматься ты?

— Вернусь в Париж, к жене и детям. К моей работе. Я тебе не нужен.

— Нет, нужен, — запротестовал Делани. — Ты даже не представляешь, насколько ты мне необходим. Что бы я делал, по-твоему, без тебя в последние дни?

— Ты найдешь кого-нибудь другого.

— Назови, — попросил Делани.

— Ну… сейчас не могу, но…

— Сейчас не можешь. И завтра, и через месяц, и через год тоже не сможешь. Я тебе уже говорил и снова повторю — ты единственный человек, с которым я мог работать сколь угодно долго, не приходя в ярость. Это звучит эгоистично?

— Да.

— Я не собирался лукавить с тобой, — сказал Делани. — Но я думаю и о тебе. Я хочу вытащить тебя из твоей мрачной, унылой конторы, где ты мараешь казенную бумагу…

— Может быть, я счастлив в этой мрачной, унылой конторе. — Джек старался не повышать голоса. — Или не считаю ее мрачной и унылой… Возможно, моя работа кажется мне важной, и я делаю ее хорошо.

— В тот день, когда ты прилетел в Рим, ты не производил впечатления счастливого человека, — заметил Делани. — Я не прав?

— Какое это имеет значение?

— Я не прав?

— Прав, — согласился Джек. — У меня был временный кризис.

— А я что говорю, — торжествующе произнес Делани. — Все признаки были налицо. Тебя съедала бюрократическая меланхолия, ты чувствовал себя ненужным, полумертвым. Даже за тот короткий период времени, проведенный здесь, ты вернулся к жизни, помолодел на десять лет. Послушай, Джек, ты уже не мальчик — возможно, тебе осталось совершить в жизни всего лишь один решительный шаг. Не упусти момент, не упусти…

— Я подумаю, — устало сказал Джек. — Напишу тебе из Парижа.

— Если ты не согласишься, скажи Холту и Брезачу, что все отменяется…

— Ты мерзавец.

— Я никогда этого не оспаривал, — лукаво произнес Делани. — Ну, дружище?

Джек вздохнул, потом улыбнулся:

— О'кей, дружище.

— Позвони жене, пусть она немедленно начнет брать уроки итальянского. Ее ждет новая блестящая жизнь. Жаль, у меня нет здесь бутылки. Мы бы отметили это событие.

— Если бы здесь была бутылка, — сказал Джек, — я бы, вероятно, ударил ею тебя по голове.

— Подожди, скоро соберется правление новой кинокомпании, — радостно произнес Делани. — Значит, дружище, ты считаешь, Брезач справится?

— Да.

— Это идея, это идея… — начал Делани. — Черт возьми, если бы мне дали шанс в двадцать пять лет, я бы им всем показал. К тому же малыш будет не один. Мы всегда рядом… Какой у него характер, Джек? С ним можно работать? Он тебе симпатичен?

— Мы сможем с ним работать.

— Он тебе не симпатичен, — заключил Делани.

Джек вздохнул:

— Не знаю. Я ни к кому не испытывал столь противоречивых чувств.

«Возможно, я люблю его, — подумал Джек, — возможно, я ищу замену моему сыну Стивену, который, как выяснилось, ненавидит меня, возможно, я боюсь, что Брезач покончит с собой».

— У тебя есть сейчас время? — спросил Джек. — Это длинная история.

— Я свободен весь вечер, — с грустной усмешкой сказал Делани. — И весь год тоже. Рассказывай.

— Один человек приехал в Рим на две недели, — начал Джек, — чтобы протянуть руку помощи старому другу…

— Начало мне нравится. — Делани устроился поудобнее на подушках. — Продолжай.

И Джек поведал ему о событиях этих двух недель, стараясь ничего не упустить; Делани услышал о пьяном американце, о кровоточащем носе, о чувствах, которые испытал Джек, увидев на экране «Украденную полночь», о кошмарах с быком и встрече погибших друзей, о предчувствии смерти, о знакомстве с Вероникой, об их близости, о появлении вооруженного ножом Брезача, об исчезновении девушки; Джек рассказал о том, как поиски сблизили его с Брезачем, об охвативших его восхищении и жалости к Роберту, об уважении, которое вызывали его целеустремленность и сила характера, о страхе, порожденном опасениями, что прямодушие и бескомпромиссность Брезача погубят его.

Делани слушал молча, он неподвижно лежал на кровати; резкая граница тени и света, падавшего от лампы, проходила по стене и потолку над его головой.

— Я запутался в своих чувствах к нему, — признался Джек. — Не могу выразить их словами. Он занимает мои мысли. Мне приятно его общество. Я возлагаю на него надежды, как хотел бы возлагать надежды на собственного сына. Я испытываю по отношению к Брезачу чувство вины, потому что невольно оказался орудием, с помощью которого ему причинили боль. Я тревожусь за него, потому что в нем есть некая незащищенность, наконец, мне кажется, что я несу за него ответственность, хотя это и вовсе необъяснимо.

Джек замолчал. Делани неподвижно лежал на спине, сплетя пальцы на груди. Затем заговорил, голос его звучал грустно и мечтательно:

— Господи, ну и две недели. Неудивительно, что ты показался мне ожившим. Ты не представляешь, как я завидую тебе… Как ты думаешь, парень когда-нибудь не бросится на меня с ножом?

— Нет, — ответил Джек. — Полагаю, он уже повзрослел.

— Скажи мне, Джек, — тихо произнес Делани, не отрывая головы от подушки, — если бы я был совсем здоров, если бы со мной не случилось это, — похлопал себя по груди он, — какой совет ты дал бы парню?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джек, прекрасно понявший, куда клонит Делани.

— Ты бы порекомендовал ему отдать сценарий в мои руки? Или же посоветовал Брезачу снимать по нему фильм самостоятельно? Конечно, это чисто теоретический вопрос. — Последнюю фразу Делани произнес насмешливым тоном.

— Нет, — возразил Джек. — Это не теоретический вопрос. Он действительно спросил меня об этом сегодня вечером, перед тем как я отправился сюда.

— И что ты ему сказал, Джек? — все с той же легкой грустью в голосе спросил Делани. — Ты долго обдумывал свой ответ?

— Да. Я думал о тебе…

— Несчастный, старый, дряхлый друг, лежащий в больнице, теребящий простыню слабыми, немощными пальцами…

— Нет, — сухо произнес Джек. — Я вспомнил вечер нашего знакомства, когда ты изливал свой праведный гнев в Филадельфии, в артистической уборной.

— И ты посоветовал малышу не отдавать мне сценарий? — упавшим голосом произнес Делани.

— Да, — сказал Джек.

Делани снова машинально похлопал себя по груди.

— Что ж, я спросил тебя, и ты мне ответил. — Он усмехнулся. — Честность в дружбе превыше всего, верно, Джек?

— Как бы ты поступил на моем месте?

Прежде чем ответить, Делани задумался.

— Так же. — Морис грустно улыбнулся. — Если бы я снова стал молодым и оказался в Филадельфии. А сейчас, сегодня? — Он покачал головой. — Не знаю. Я проделал большой путь. Кто знает, какую ложь я бы произнес? Я не обманывал тебя, Джек, когда сказал, что ты мне нужен.

Он приподнялся, и отсвет лампы упал на его лицо. Необычная добрая улыбка появилась на губах Делани — такая улыбка бывает на лицах стариков, наблюдающих за игрой детей.

— Спасибо за то, что пришел ко мне, Джек. Теперь, пожалуйста, иди и поужинай. Тебе понадобятся силы.

Джек встал. Он не заметил, как пролетело время, было уже поздно. Джек хотел сказать Делани о чувстве близости, которое он испытывал к нему, о том, что сегодняшний их разговор помог перекинуть мост между прошлым и настоящим. Но он и прежде не обо всем мог говорить с Делани.

— Джек, — произнес Делани, когда Эндрюс взялся за дверную ручку, — ты сказал, что возлагаешь на малыша надежды.

— Да.

— А как насчет старика, Джек? — тихо спросил Делани. — Насчет меня. На меня ты возлагаешь надежды?

— Да, — ответил Джек. — Очень большие.

Делани кивнул. Лицо его было серьезным.

— Спокойной ночи, дружище. Выпей за меня три мартини.

Когда Джек выходил из палаты, Делани сидел в кровати улыбаясь. Он не был похож на больного.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Когда Джек ехал в отель, его переполняла радость. Ему хотелось устроить себе праздник. Теперь, когда решение было принято, страхи и сомнения последних нескольких дней казались далекими и беспочвенными. Джек испытал облегчение, обнаружив, что недооценивал честность и порядочность Делани; Джек был благодарен другу за то, что тот проявил свои лучшие душевные качества. К этим чувствам примешивалось чувство удовлетворения. Его позвали на помощь, и он выручил друга. Хотя ситуация оказалась более сложной и опасной, чем можно было ожидать, Джек полагал, что Делани спасен. И это было отчасти заслугой Джека, который крайне редко оставался довольным собой; нетривиальность проблем служила дополнительным вознаграждением.

Джек был бодр и зверски голоден. Он предвкушал удовольствие от ужина и трех мартини, которые ему предстояло выпить за Делани. Боль, вызванная смертью Деспьера, не притупилась, но она отошла в глубь души благодаря приливу оптимизма и возбуждению, связанных с предстоящим началом новой жизни. Риск, которому Джек подвергал себя, теряя должность в солидной организации и право на пенсию, опасность того, что все три картины не удадутся и на пороге пятидесятилетия он останется без работы, — все это усиливало ощущение вернувшейся молодости. Готовность с легкостью идти на риск, презрение к опасности были составляющими молодости. Возможно, лучшими ее составляющими.

Риму было совсем не трудно казаться лучшим в мире городом для проживания, и сейчас Джек не сомневался в том, что это правда. Он решил как можно скорее привезти сюда Элен, чтобы она начала подыскивать жилище для семьи. Дом в Кампанье, недалеко от Рима, с садом. Оливковые деревья, виноградник (заманчивая библейская мечта северян), голоса детей, говорящих по-итальянски с садовниками и прислугой, близость пляжей, немаловажная в жаркую пору. Было бы неплохо снова разбогатеть после долгих относительно бедных лет, не думать о том, могут или нет они позволить себе новый автомобиль, новую одежду, отдых… Свободный характер новой работы, возможность быть хозяином самому себе, говорить с кем угодно на равных — все это казалось радужной перспективой после многолетнего пресса бюрократической пирамиды, после длительной боязни произнести какое-то слово, способное повысить военный потенциал русских или вызвать гнев начальства. Человек, работающий в аппарате НАТО, зачастую окружен скучными, заурядными людьми, которых среди политиков, чиновников и генералов гораздо больше, чем в кинематографической среде, где человек в большей степени принадлежит себе.

Джек сидел на переднем сиденье возле Гвидо, любуясь Римом, его еще оживленными улицами, и даже льющийся из автомобильного динамика голос певицы, исполнявшей «Volare, cantare», не мог ухудшить ему настроение. Он даже не попросил Гвидо выключить приемник.

Когда «фиат» подъехал к отелю, Джек сказал Гвидо, что примет душ, переоденется и через четверть часа спустится. Он зашагал по вестибюлю, напевая себе под нос; ждавшие Джека душ и переодевание казались ему частью ритуала обновления и очищения перед новым жизненным этапом.

Подойдя к стойке портье, он замер.

Возле нее стояла Вероника.

Склонившись, Вероника писала что-то на листке бумаги и не заметила приблизившегося к ней Джека.

Он едва узнал ее, так она изменилась. На ней была шуба из бобра, явно новая; шляпа скрывала зачесанные наверх волосы. Она казалась более взрослой и ухоженной, чем та девушка, с которой познакомил Джека Деспьер; Джек замер возле Вероники, не отрывавшей взгляда от листка бумаги.

— Шестьсот пятьдесят четвертый, пожалуйста, — произнес он.

Услышав его голос, Вероника перестала писать. Она смяла записку и бросила ее в пепельницу. Только после этого она повернулась к Джеку.

— Я писала тебе. Теперь в этом нет нужды, верно?

— Да, — согласился Джек. Он взял ключ у портье. — Поднимешься со мной?

— Нет, не с тобой. — Вероника говорила торопливым шепотом, не глядя на Джека. — Я поднимусь на другом лифте. Через пару минут.

— Что происходит? Ты не обязана со мной говорить, если не хочешь.

— Меня не должны видеть с тобой, — сказала она. — Я вышла замуж. Приходится быть осторожной. Сейчас я выйду и обойду отель.

— О Господи, — промолвил Джек. — Ты помнишь мой номер?

— Помню, помню, — отозвалась Вероника.

Она стремительно направилась к двери. Джек бросил взгляд ей вслед. Замужество не изменило ее походки.

Постучав в дверь, Вероника перешагнула порог номера; с улыбкой на лице, уверенно, как хозяйка, прошла в комнату. Остановившись в центре гостиной, она огляделась по сторонам.

— Здесь все по-старому, да? — заметила девушка. — Ты рад меня видеть?

— Не знаю. Еще не разобрался в своих чувствах. Сейчас я просто растерялся. Ты не хочешь снять шубу?

— Мне очень жаль, но я не могу этого сделать, — притворно-вежливым тоном произнесла Вероника. — Я располагаю только одной минутой. Мне надо встретиться с мужем в «Хасслере». У него деловое свидание, поэтому я смогла заглянуть сюда. Не говори, что ты разочарован. — Она недовольно поджала губы. — Иначе я буду жалеть о том, что пришла к тебе.

— О Боже, — вздохнул Джек.

— Ты по мне соскучился?

— Присядь.

Вероника покачала головой:

— Не могу.

— Ну, тогда я сяду.

Он опустился на диван и положил ноги на журнальный столик. Вероника по-прежнему стояла на середине гостиной, глядя на Джека и откинув шубу на плечи по своей старой, памятной ему привычке. Он вспомнил букву V, выведенную помадой на зеркале в ванной после их первой близости, и еще вечер на пляже во Фреджене; Джек почувствовал себя неуверенно, его охватила неприязнь к ее мужу, которого он не знал.

— Я боялась, что не смогу увидеть тебя. Мы приехали сегодня утром, а завтра летим в Афины; проведем там медовый месяц. Это я предложила остановиться здесь на день. Я должна была повидать тебя. — Вероника нервно облизала уголок рта. — Решила, что должна все тебе объяснить.

— Я думаю, это самое подходящее место для объяснений. — Джек кивком головы указал на спальню. — Сними шубу.

Он знал, что его слова прозвучали резко, но он хотел быть резким.

— Если ты будешь так говорить, — сказала она, — я немедленно уйду.

— Хорошо, я вообще ничего не буду говорить. Объясняй.

— Хотя, — улыбнулась Вероника, — я рада, что ты по-прежнему хочешь меня. Я боялась, что ты уже меня забыл.

— А я не рад тому, что хочу тебя. Если ты собираешься дразнить меня, можешь убираться.

— Ты стал менее любезен, чем был две недели назад, — обиженным тоном заметила Вероника. — Гораздо менее любезен.

— Это верно. Каждые две недели я меняюсь в худшую сторону.

Она с беспокойством взглянула на новые часы, украшенные бриллиантами. Джек прежде не видел их у Вероники. Похоже, она и впрямь только что прилетела из Швейцарии, подумал он.

— Правда, глупо так стоять. — Девушка села в кресло, находящееся возле дальнего от Джека края дивана.

Вероника, зашуршав шелком, закинула ногу на ногу; Джека захлестнула волна чувственного возбуждения, которая впервые поднялась в нем тогда, когда он, сидя в кафе, увидел ее безупречные ноги, обутые в римские туфли с остроконечными носками; Джек рассердился на самого себя.

— Находиться рядом с тобой — сущая пытка.

— Что? — удивленно произнесла Вероника. — Что ты сказал?

— Не имеет значения.

— Это прозвучало оскорбительно.

— Возможно, ты права. — Джек сидел совершенно неподвижно.

— Я хочу внести в наши отношения полную ясность и определенность, — с легкой гримаской обиды на лице произнесла Вероника. — Для этого я и пришла сюда. Но если ты намерен говорить гадости…

— Ладно, я не буду говорить гадости. Ты что-то сказала о своем замужестве? Объясни с ясностью и определенностью.

— Я не стыжусь своих поступков, — тоном дерзкой школьницы, которую поймали, когда она после отбоя лезла в окно общежития, заявила Вероника. — Я сделала то, что было необходимо сделать для моего спасения.

— За кого ты вышла замуж? Я его знаю?

— Нет, не знаешь. И я не скажу тебе, как его зовут.

— Ему что-нибудь известно обо мне?

— Разумеется, нет, — спокойно сказала она. — И не будет известно.

— Я вижу, твой брак обещает быть счастливым.

— Можешь говорить все, что тебе угодно, — заявила Вероника. — Твой цинизм меня не задевает.

— Кто он?

— Ему тридцать один год. Он очень красив. Швейцарец. Родился в одной из лучших семей Цюриха. Мы с ним знакомы почти два года. Он с самого начала хотел на мне жениться, но не мог…

— Почему? Он был женат? — спросил Джек. — Он что, отравил свою жену на прошлой неделе?

— Нет, он не был женат, — с детским торжеством сказала Вероника, одержав маленькую победу. — Он никогда не был женат. Но он не мог жениться на мне, пока ему не исполнился тридцать один год.

— Почему? Это какой-то старый швейцарский закон?

— Не смейся надо мной, Джек, — тихо попросила Вероника. — Пожалуйста. Мне было нелегко эти две недели…

— Не тебе одной. — Джек тут же пожалел о своем тоне и мягко добавил: — Я не буду больше тебя перебивать. Рассказывай, как хочешь.

— Все было так сложно, — продолжила Вероника. — Мы познакомились здесь, в Риме, он пришел в агентство за билетом в Мюнхен. Его родные владеют крупной страховой фирмой, ведущей дела по всему миру. Я буду путешествовать вместе с ним. Он мне это обещал. По крайней мере до тех пор, пока у нас не появятся дети. Наконец-то я покину Италию! — Последнюю фразу Вероника произнесла торжествующим тоном, казалось, ей удалось реализовать несбыточную мечту. — Но он не мог жениться на мне раньше. Из-за родственников. Отец у него умер, но остались мать и три суровых дяди. Они не одобрили бы его женитьбу на мне, бедной итальянской девушке из бюро путешествий, к тому же католичке. По условиям завещания, составленного его отцом, мать и старший дядя могли оставить моего мужа почти без гроша в том случае, если бы он пренебрег их волей до тридцати одного года. Они бы воспользовались своим правом. Ты не знаешь эти богатые швейцарские семьи. Они хотели, чтобы он женился на девушке своего круга. Мы были вынуждены скрывать даже то, что мы знакомы. Встречались во время уик-эндов, тайно, во Флоренции…

— А вот, оказывается, что скрывалось за твоими вымышленными поездками к матери во Флоренцию.

— Как ты узнал о них? — настороженно спросила Вероника.

— Мне сказал Брезач, — пояснил Джек.

— Почему?

— Мы с ним дружим. В те дни, когда он не угрожает убить меня.

— Я должна была сказать Роберту что-то. Не могла же я объяснить ему, что каждую неделю встречаюсь со своим женихом, верно?

— Да, — согласился Джек. — Конечно, нет. Кстати, удовлетвори мое любопытство — где находится твоя мать?

— Она живет с сестрой в Милане.

— Неудивительно, что телеграмма пришла обратно.

— Ты послал мне телеграмму? — удивилась Вероника.

— Мы с Брезачем. Не тебе. Твоей матери.

— Зачем вы это сделали?

— Мы оказались глупцами, — произнес Джек. — Хотели знать, жива ты или нет.

— Я собиралась позвонить тебе… — Казалось, Вероника вот-вот расплачется. — Но боялась, что, услышав твой голос, передумаю. Все случилось так быстро… Георг договорился с мэром маленького городка, расположенного под Цюрихом. Я выслала документы еще несколько недель назад, до встречи с тобой… А потом, на пляже, в тот вечер, когда ты не попал в мою гостиницу, ты был таким холодным и далеким…

— Ты хочешь сказать, — стараясь говорить спокойным тоном, произнес Джек, — что, если бы я занялся тогда с тобой любовью, ты бы не вышла замуж?..

— Возможно. — Вероника едва сдерживала слезы. — Кто знает? Помнишь, когда я сказала, что хочу работать в Париже, ты дал мне понять…

— Помню, — перебил ее Джек.

Он попытался ласково, сочувственно улыбнуться ей, но так и не понял, удалось ли ему сделать это.

— Ты не хотел меня, — резко сказала она. — Или хотел на несколько минут, когда тебе удобно. А Роберту нравилось мучить меня. Как и другим, о которых я тебе не говорила. Мужчины встречаются со мной не для того, чтобы развлечься или развлечь меня, они хотят растерзать меня на части.

Джек кивнул:

— Да. Я тебя понимаю. Но ты сама в этом виновата.

— Кто бы ни был в этом виноват, — с горечью произнесла она, — страдаю всегда я. И с каждым разом все сильнее. Я тебя обманула. Мне больше лет, чем я тебе сказала. Мне уже двадцать семь. Я поднялась тогда в свой номер и, сидя в одиночестве, подумала: если это называется любовью, она мне не нужна, я не способна с ней совладать. Я слишком ранима, чтобы быть свободной. Слишком много отдаю. Можешь улыбаться, если хочешь. Но это правда, я поняла это тем вечером. А утром следующего дня улетела в Цюрих. Я поступила разумно, я защищала себя. Что в этом плохого? Ты не знаешь, как трудно девушке жить одной в этом городе, едва сводя концы с концами, переходя из рук в руки, завися от случая, обедая и ложась в постель с разными людьми. Если бы я не проходила мимо того столика, за которым ты сидел с Жаном-Батистом…

Она замолчала и перевела дыхание. Вся ее сдержанность исчезла. Лицо Вероники выражало муку, модная яркая шляпка казалась смешной, нелепой.

— Я прочитала о его гибели утром в день свадьбы. Я плакала во время бракосочетания, и Георг смеялся надо мной, но мои слезы были вызваны не тем, что я выходила замуж. Я плакала потому, что вспомнила, как мы первый раз были вместе, ты думал, что я — девушка Деспьера, а я сказала — нет, я твоя девушка…

Она встала, губы ее дрожали.

— Мне нельзя плакать. Я не могу вернуться к мужу с красными глазами. Бедный Жан-Батист. Он был в тот день таким веселым, таким лукавым… И я сказала: «В нем плохое перемешано с очень хорошим». Никто не знал, что ждет нас всех. Мне пора. Надо идти.

Вероника сделала движение головой и руками, словно освобождаясь от каких-то удерживающих ее цепей.

— Скажи мне «до свидания».

Джек медленно поднялся, пытаясь скрыть, как взволновали его слова девушки. Одно нежное слово, один поцелуй, и она останется. Останется навсегда. Он испугался своего желания удержать Веронику. За время ее отсутствия его влечение к ней усилилось втайне от него самого. Теперь ее появление со всей безжалостной определенностью открыло ему это.

— До свидания, — сказал Джек тихим, безжизненным голосом.

Он протянул ей руку.

Ее лицо было бледным, обиженным, детским.

— Не так, — жалобно произнесла она. — Не так холодно.

— Твой муж ждет тебя в «Хасслере», — сказал он с преднамеренной жестокостью. — Желаю хорошо провести время в Афинах.

— Плевать мне на мужа. И на Афины тоже. Я хочу, чтобы мы попрощались по-человечески…

На глазах Вероники выступили слезы. Она шагнула к нему. Неподвижный, растерянный, он стоял, как бы наблюдая за происходящим со стороны. Она обняла его и поцеловала. Джек не закрыл глаза; тело его было напряженным, неподатливым. Он вспомнил вкус ее губ. Ее нежность. Он стоял не шевелясь, испытывая желание обнять Веронику. «Почему нет? Почему нет? — думал Джек. — Новая жизнь. Почему не начать ее с женщиной, которую я хочу столь сильно? Досчитаю до десяти, — решил он, — и скажу ей, что люблю ее (позже мы установим истину), что она не должна уходить. Новая жизнь. Сегодня — день начала новой жизни». Джек заставил себя считать. Дошел до шести, испытывая головокружение, с трудом держась на ногах.

И тут Вероника вырвалась из его объятий.

— Это безумие, — тихо вымолвила она. — Я дура.

Он еще долго стоял, не сходя с места, после того, как она покинула номер.

Зазвонил телефон. Прослушав несколько звонков, Джек снял трубку. Это был Брезач.

— Мы ужинаем в «Остериа дель Орсо», — сказал Роберт. — Тут Тачино, Барзелли, Холты. Мы пьем шампанское. В честь начала моей карьеры. Вы придете?

— Чуть позже. Я должен принять душ.

— Чем вы занимались все это время?

— Ничем. Прощался с другом.

«Он снова не застал нас вдвоем», — подумал Джек.

— Вы здоровы? У вас странный голос.

— Здоров, — ответил Джек. — До встречи.

Он опустил трубку. Подождал возле аппарата, не зазвонит ли он снова, не откроется ли дверь. Но телефон не зазвонил, дверь не открылась, и спустя несколько минут он прошел в ванную с двумя раковинами и зеркалом, на котором была с любовью выведена кокетливая буква V. Он тщательно побрился, принял душ, надел свежую рубашку и отглаженный костюм. Затем вышел из отеля; сейчас Джек походил на ухоженного американского туриста, собравшегося познакомиться с вечерним Римом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Джек выпил три мартини. Потом еще три. Затем шампанское за ужином. И снова шампанское, когда они поднялись в ночной клуб. Спиртное помогло сделать вечер терпимым после измучившей его встречи с Вероникой. Но он не пьянел от алкоголя, а контуры окружающих его предметов приобретали особую четкость. Джек сидел в своем темном американском костюме с застывшей на губах улыбкой, он смотрел на соседей по столику и на танцующих людей, видя все с кристальной ясностью.

Все сидевшие за столиком были счастливы, каждый по своей причине; было произнесено много тостов и выпито изрядное количество спиртного. Берта Холт была счастлива, потому что она отыскала в Неаполе женщину, собиравшуюся через две недели родить своего седьмого ребенка, которого она отдавала для усыновления Холтам, поскольку они с мужем с трудом кормили шестерых детей.

Сэм Холт был счастлив оттого, что была счастлива его жена, а еще потому, что Делани позвонил ему из больницы и сказал о своей договоренности с Джеком; теперь для Сэма открывались новые возможности законного сокращения суммы налога.

Тачино был счастлив потому, что он прочитал сценарий Брезача, а еще потому, что Холт подтвердил свое намерение создать кинокомпанию; теперь Тачино был спасен на ближайшие три года от банкротства. Расчетливый итальянец был все же оптимистом, он любил начало всякого дела больше, чем середину или конец; его глаза весь вечер сияли за стеклами очков, он называл Брезача «наш юный гений» и поднимал бокал за те миллионы, которые они сколотят благодаря их новому идеальному союзу.

Тассети отсутствовал, но Джек знал, что он тоже был счастлив, потому что в этот вечер Тассети не приходилось слушать болтовню Тачино.

Барзелли была счастлива, потому что у нее сегодня был выходной и она воспользовалась им, чтобы отоспаться; она выглядела отдохнувшей, красивой и чувствовала, что каждый мужчина, находящийся в зале, хочет ее. За исключением одного-двух человек, это было, вероятно, правдой. Она сидела возле Брезача и в промежутках между тостами серьезно беседовала с ним.

Макс был счастлив, потому что находился рядом с Брезачем и перед ними стояли тарелки, полные яств.

Брезач был счастлив, потому что был пьян и не слышал того, что говорила чуть ранее Вероника Джеку. Если бы он не был пьян, у него нашлось бы в этот вечер множество других существенных причин быть счастливым.

Джек видел их всех необычайно отчетливо благодаря шампанскому и мартини, он радовался тому, что они счастливы, и жалел о скоротечности их счастья; в этот вечер ему было ведомо прошлое и будущее каждого из них. Сам он не был счастлив или несчастен. В его душе установилось равновесие. Мартини и шампанское заливали ее своим холодным светом, и он с беспристрастностью электронного прибора изучал то, что в ней происходило. Замерзший под этим ледяным сиянием, Джек видел себя в объятиях Вероники, не знающим, что ему сказать — «Уходи» или «Останься», поскольку и то, и другое слово не сулили счастья. Слишком благоразумный и ответственный, чтобы ухватить радость, отказ от которой мучил его, слишком чувственный, чтобы поздравить себя с тем, что ему удалось вырваться из паутины лжи и предательств, которая стала бы платой за эту радость, он представлял собой любопытный образец современного человека, постоянно разрывающегося на части.

В результате тщательного обследования, проведенного с помощью точнейших приборов, мы можем теперь нарисовать полный портрет Джека Эндрюса, некогда известного под псевдонимом Джеймс Роял. Он наделен чувством ответственности, честен, верен в дружбе; будучи вынужден кого-то предать, Эндрюс неизменно старается сделать так, чтобы преданной стороной оказался он сам. Подробности — в нашем следующем бюллетене.

Сидя за столом и думая обо всем этом, Джек удовлетворенно усмехнулся; это была довольная усмешка ученого, которому удалось в ходе эксперимента подтвердить правильность своей теории. «Теперь, — решил он, оглядываясь по сторонам, — я могу сосредоточить внимание на других».

«Важным элементом этой компании, — подумал Джек, обводя взглядом стол, — остается человек, носящий фамилию Делани. Пока еще он — среда, в которой мы движемся, сила, которая нас объединяет. Но это скоро кончится. В последний раз мы пьем за него шампанское. Если бы не Делани, мы не сидели бы здесь, но нашей следующей встречей мы уже не будем обязаны Морису. Будут отданы почести молодости, здоровым сердцам, деньгам, любви. Брезач сделает шаг к центру системы».

Это поминки, подумал Джек. Друзья Делани по случаю его кончины собрались в ресторане, где усопшего знали, уважали, где он провел лучшие часы. Человек, носящий фамилию Делани, конечно, еще появится, но это будет уже совсем иная личность, потерявшая былую силу; его станут называть прежним именем только из соображений удобства и вежливости. Вспомнив Делани и Барзелли, еще недавно сидевших рядом, Джек посмотрел, не лежит ли рука актрисы на ноге Брезача под столом. Ее там не оказалось. Замена еще не была полной.

Как будет выглядеть Брезач через тридцать лет на подобных ночных пирушках, с какими женщинами он станет перешептываться, подумал Джек, глядя на Роберта и думая о Морисе, познавшем успех и провалы. Как повлияют на Брезача тридцать лет достатка, работы, разочарования?

— Мой юный друг, помни о человеке, лежащем в больнице, — медленно и отчетливо произнес Джек.

Брезач удивленно посмотрел на него, скользнув взглядом по отделявшему его от Джека восхитительному бюсту Барзелли, обрамленному розовыми кружевами. Джек с серьезным видом поднял руку, предупреждая, поздравляя, выражая свою любовь, — так поднимают руку в прощальном жесте отцы, под грохот оркестра провожая своих сыновей-капитанов на далекие войны.

— Что это на вас нашло сегодня, Джек? — спросил Брезач.

Джек заметил, что голос Роберта звучал сейчас более хрипло, чем обычно, и покачал головой, вспомнив, сколько его друзей и подруг погубили себя алкоголем, утонули в этом коварно поблескивающем море.

— Вино, нервы, честолюбие, женщины, переутомление, — лаконично ответил Джек.

Повернувшись, он приветливо улыбнулся миссис Холт; она парила над столом, словно сойдя с картины, которую написал бы Марк Шагал, если бы он родился в Оклахоме и жил в Риме. Миссис Холт сказала:

— Я очень хочу, чтобы вы, Джек, познакомились с миссис Лусальди, которая любезно согласилась отдать нам своего сына. Она знает, что на этот раз родится мальчик. У нее уже есть четыре мальчика и две девочки, и она всегда угадывала верно. Сегодня миссис Лусальди была у нас дома. Жаль, вы не видели ее. Она громадная, как рояль. Мне показалось, что в наш pallazzo вошла богиня плодородия.

Осторожно, Берта Холт, хотелось сказать Джеку. Как восприняли бы ваши слова оклахомские дамы? Возможно, услышав их, они перестали бы отпускать своих дочерей в Рим.

— Мне всегда нравилось в итальянцах, — мечтательно произнесла миссис Холт, плывя над куполами церквей сквозь римскую ночь, — то, что у них красивые зубы. Зубы — это так важно. Вы согласны, Джек?

Джек согласился с тем, что зубы — это важно. Затем Тачино галантно пригласил миссис Холт танцевать.

— О, вы так любезны, — сказала она итальянцу; миссис Холт встала и начала двигаться в объятиях Тачино с пьяной, притворно застенчивой улыбкой на лице, напоминая кошку, которой достались сливки, случайно разбавленные виски.

Хрупкая, изящная, бесплодная, она выполняла фигуры танца, ведомая сильными итальянскими руками; Джек с жалостью смотрел на женщину, верившую в то, что сын, чей-то сын, принесет ей счастье.

Сочувствие к Тачино требовало неземной доброты, его можно было жалеть только обобщенно, как представителя привлекательной, но вымирающей породы игроков, оптимизм которых заставляет их удваивать ставки до тех пор, пока после серии захватывающих дух выигрышей не придет окончательное поражение. «Прежде чем тебе исполнится шестьдесят, — мысленно произнес Джек обращаясь к итальянцу, — наступит вечер, когда ты не сможешь заплатить за обед в этом ресторане».

Возможно, больше других жалости заслуживал Макс, поскольку его ждало очередное изгнание. Он никогда уже не будет так близок с Брезачем. Роберт спал с ним на одной кровати, потому что они не располагали второй, они жили впроголодь, потому что оба не имели средств, и эта спартанская общность помогла Максу вновь поверить в человеческую доброту и любовь. Теперь у Роберта будет много кроватей, ежедневные праздники быстро войдут в привычку. Щедрость брата сменится благотворительностью; человек, существующий на подаяние, — всегда изгнанник. Радуясь успеху Брезача, мудрый Макс понимал, что каждая новая победа Роберта будет отдалять их друг от друга.

Жалость к Барзелли, безличная и чистая, носила эстетический характер; актриса вызывала ее лишь потому, что всякая красота недолговечна. Говорить о жалости к Барзелли правомочно в том смысле, в каком можно заявлять о жалости к прекрасному пустому зданию, которое когда-то превратится в груду камней.

Другое дело — Сэм Холт. С любовью наблюдая за танцующей женой, радуясь ее радости, он внушал тревогу за себя. Его счастье зависело от состояния жены и потому было зыбким, непрочным.

Заметив, что Джек смотрит на него, Холт повернул голову и улыбнулся:

— Славный вечер, правда?

— Да, славный.

— Не могу выразить, как я рад тому, что вы остаетесь с нами. Ваше присутствие вселяет в меня чувство уверенности. Мы нуждались в человеке, подобном вам. Надежном, ответственном, тактичном.

«Эпитафия для моей могилы, — подумал Джек. — Здесь покоится Ответственный человек».

— Я вот о чем сейчас думал, — произнес Холт. — Помните, я говорил вам о моем шурине, младшем брате Берты, я собирался взять его на должность помощника продюсера для снижения суммы налога?..

— Да, помню.

— Так вот, я передумал. Я не стану этого делать. Не буду взваливать сей груз на ваши плечи. Не потому, что он вам не понравится, — поспешно пояснил Холт, храня верность семье. — Он славный малый. Но это дело не для него… — Холт лукаво улыбнулся. — Я позабочусь о нем каким-то иным способом. Возможно, старым, испытанным. Бог с ними, с налогами. Пусть эти средства помогут отправить ракету на Луну.

Холт смиренно вздохнул, невольно, в сотый раз, с чувством стыда за свою расчетливость прикинув, в какую сумму обойдется ему до конца жизни этот славный малый, сорокачетырехлетний брат Берты. Затем лицо Холта посветлело.

— Замечательное торжество, верно? — Он добродушно посмотрел через стол на Брезача, который посмеивался, слушая что-то шептавшую ему на ухо актрису. — Готов поспорить, парень надолго запомнит этот вечер. Как обидно, что сегодня с нами нет Мориса.

Поминки, подумал Джек. Он здесь. Его дух витает над бокалами с шампанским. Только тело отсутствует.

— Сегодня во всех отношениях удачный день. Наверное, Мама сообщила вам об итальянке, которая обещала отдать нам своего ребенка, когда он… — Холт сделал паузу, ища подходящее слово. — Когда он… появится на свет.

— Да. Берта мне сказала. Поздравляю.

— Мы заберем его сразу после родов. Тогда Мама сможет почувствовать, что это на самом деле ее ребенок. Завтра она отправится в магазин покупать ему одежду и коляску. Ее жизнь существенно изменится, вы согласны? — с мольбой в голосе произнес Холт.

— Несомненно, — ответил Джек.

— В лучшую сторону, — поспешил уточнить американец, испугавшийся, что Джек может неверно истолковать его слова, допустив противоположное.

— Конечно, — подтвердил Джек.

— Я напишу лучшим педагогам в Штатах об этом мальчике. Если это будет мальчик, — снова лукаво улыбнулся Холт, — я отправлю его в лучшую школу. Гроутон или Эндоувер. Хочу, чтобы он ощущал привилегированность своего положения.

И вдруг за спиной Холта Джек заметил Веронику. Она шла вслед за метрдотелем, который вел ее к столику, расположенному в дальнем конце зала. Веронику сопровождал молодой, атлетически сложенный блондин, он держал девушку за локоть.

«Ну конечно, — испуганно подумал Джек, — я должен был это предвидеть. Куда еще могли пойти молодожены, прибывшие в Рим на один день? Сядьте в темный угол, — мысленно умолял их Джек. — Там, где вы будете незаметны». Он посмотрел поверх стола на Брезача, который что-то увлеченно рассказывал Барзелли.

Вероника и блондин сели за маленький столик, расположенный за углом Г-образного зала. Джек облегченно вздохнул. Но затем он увидел профиль Вероники, появившейся из-за края стены в мягком свете одного из прожекторов. Джек понял, что она подалась вперед; теперь Вероника была видна из их части зала. На мгновение танцующие заслонили девушку, и она исчезла из поля зрения Джека.

— В недалеком будущем, — Холт развивал тему воспитания сына, еще не родившегося у смуглой неаполитанки, — хотим мы, американцы, этого или нет, но нам придется вести за собой мир или хотя бы четверть, половину его.

Он говорил серьезным тоном. Чтобы подчеркнуть значимость произнесенных им слов, Холт опустил на запястье Джека свою руку — крупную, загрубевшую, созданную годами труда, не размягченную богатством.

— Мы должны сохранить планету узнаваемой. Конечно, мир изменится, но мы должны сберечь те ценности, которыми мы дорожим сейчас. И мы никогда не добьемся этого силой. Еще одна война, и сам Создатель не узнает свое творение. Мы должны будем добиться этого трудом, примером и убеждением. Странно, — покачал головой Холт, — мы, нация юристов, не способны уговорить иностранца не мочиться против ветра, нам приходится подкупать его или грозить водородной бомбой. Но это не значит, что мы должны перестать их уговаривать. Нет, сэр, — убежденно произнес он. — Это значит, что мы должны убеждать гораздо более эффективно. Чем образованнее человек, чем лучше он воспитан, тем легче ему убеждать. Я не могу похвастаться воспитанием, я рос как сорняк и имею право так говорить. А если парень, европеец по происхождению, с прекрасными природными задатками… не теряющий связи с родиной — мы проследим за этим. Возможно, мы с Мамой внесем некоторый вклад… — заключил он.

Джек увидел спутника Вероники, вышедшего из-за стены; блондин направился мимо бара в сторону туалета.

— Извините меня. — Джек встал. — Я только что заметил друга.

Он знал, что Холт сочтет поведение собеседника грубым и обидится, но упускать такую возможность было нельзя.

— Пожалуйста, извините. Я отойду на одну минуту. Надо поздороваться.

Стараясь не привлекать ничьего внимания, Джек прошел вдоль площадки для танцев к бару. Брезач даже не взглянул на Джека. Когда танцующие оказались между Джеком и столом Холта, Джек поспешил к Веронике, одиноко сидевшей за столом; перед ней стоял бокал шампанского и ведерко со льдом. На девушке было кремовое платье из парчи, оставлявшее открытыми ее плечи, волосы Вероники были собраны в пучок, закрепленный сбоку на голове. Ее красота обрела оттенок холодной изысканности; Джеку девушка показалась почти незнакомой. Какие бы муки Вероника ни испытывала в начале этого вечера, их следы были стерты с красивого лица, которое она демонстрировала сейчас миру и своему супругу.

— Вероника, — тихо промолвил Джек, подойдя к столу, — что ты здесь делаешь?

Она удивленно подняла голову.

— О, Джек. — Девушка испуганно посмотрела в сторону двери, за которой скрылся ее муж. — Я не могу говорить сейчас с тобой. Мой муж вернется через минуту.

— Тебе следует покинуть зал, — сказал Джек. — Немедленно.

— Джек, пожалуйста, уйди. Ты и так причинил мне сегодня боль. Я не хочу представлять тебя моему мужу. Мы уже встречались с его друзьями, и мне приходилось отвечать на их вопросы о моих римских знакомых.

— Слушай меня, — резким тоном произнес Джек, стиснув ее руку. — Брезач находится здесь. В другой части зала.

— Я тебе не верю. — Вероника испуганно взглянула на дверь туалета. — Роберт никогда не ходит в подобные места.

— А сегодня пришел. Я беспокоюсь о тебе.

Джек пожалел о выпитых мартини и шампанском. Он говорил сейчас не то, что хотел сказать. Он не желал говорить с ней о Брезаче. Он хотел говорить с ней о себе. Он хотел быть способным сказать ей: «Давай вернем назад ту минуту, когда ты поцеловала меня в гостинице, а я досчитал до шести». Он вдруг показался себе посредником и зрителем, наблюдающим за страстями других людей, посланником их ненависти и любви, исповедником, каналом общения, кем угодно, но только не главным действую щим лицом, активным участником событий, вовлеченным в них. Безучастность, вспомнил он вечер с Моррисонами и обвинения жены.

— Что мне делать? — спросила Вероника. Ее голос звучал не громко, но в нем присутствовали истерические ноты. — Я сказала мужу, что хочу танцевать. Он не хотел сюда идти. Мы не пробыли тут и десяти минут. У нас еще полная бутылка шампанского…

Она замолчала. Из ее горла вырвался сухой звук, похожий на всхлипывания. Муж Вероники вышел из туалета и начал пробираться между танцующими к своему столику. Он остановился возле него и вежливо улыбнулся Джеку, ожидая, когда Вероника их познакомит. Неподалеку медленно танцевали Тачино и Берта Холт.

— Ну? — неуверенно произнес муж Вероники, потому что она ничего не говорила.

Он был высоким, широкоплечим, очень красивым блондином с умными голубыми глазами.

— Вероника? — Он не отводил взгляда от Джека; имя жены он произнес с явно вопросительной интонацией.

— О, — выдохнула она, — извини, Георг. Я… Это мистер Эндрюс. Мой… друг. Он подошел, чтобы поздравить меня. Мой муж, Георг Струкер…

— Здравствуйте, — сказал Струкер без акцента.

У него был глубокий, грудной голос. Джек пожал твердую, сильную руку.

— Я… я надеюсь, что вы будете очень счастливы с Вероникой, — неловко произнес Джек.

Он слишком много выпил за этот чрезвычайно насыщенный вечер.

— Благодарю вас, — официальным тоном сказал Струкер. — Я в этом не сомневаюсь.

Сейчас Джек уловил цюрихский акцент, не показавшийся ему смешным. В облике этого крупного, сильного человека с резкими чертами лица и ледяными глазами не было ничего комичного. Фирма «Радость — источник Силы», швейцарское отделение, подумал Джек. Струкер не сел сам и не предложил сесть Джеку.

— Я послала мистеру Эндрюсу телеграмму, — излишне громко сказала Вероника. — Из Цюриха. Он…

Она замолчала, и Джек увидел, что ее глаза округлились; Вероника сжала губы, глядя на кого-то мимо Джека.

— Надо же, — произнес Брезач за спиной Джека. — Посмотрите, кто это. С новой прической. Добро пожаловать в Вечный город.

— Роберт, — выдавила Вероника. Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но дрожащий голос выдал ее отчаяние. — Вот уж не думала встретить тебя в таком месте.

— За время твоего отсутствия произошли великие перемены. — Глаза Брезача были прикованы к девушке.

— Вероника, — сказал Струкер, — познакомь меня с джентльменом, пожалуйста.

— Да, конечно, — торопливо произнесла Вероника. — Извини. Я еще не спустилась с небес на землю. — Она заставила себя засмеяться. — Роберт, это мой муж Георг Струкер.

— Рад познакомиться, старина Георг, — сказал Брезач, по-прежнему глядя на Веронику. — Как прошла свадьба? Славно погуляли?

Теперь Джек понял, что Брезач обязательно устроит скандал.

— Пойдем, — шепнул он Брезачу и взял парня за плечо. — Не делай глупостей.

Брезач резким движением освободился от руки Джека. Струкер следил за Робертом с холодным любопытством, настороженно, неприязненно.

— Вот что я подумал, — сказал Брезач, не отводя глаз от Вероники, — нам всем следует выпить за здоровье жениха и невесты.

Он вдруг извлек бутылку шампанского из ведерка. Роберт застыл перед Джеком, прижав бутылку к груди, не обращая внимания на мокрое пятно, расползающееся по рубашке.

— Нарекаю вас Рогоносцем Первым, — громко и медленно произнес он.

Брезач поднял бутылку над головой Джека и окропил его волосы шампанским. Пенясь, оно стекло за воротник. Все это время Брезач не мигая смотрел на Веронику, лицо его оставалось бесстрастным.

— Прекрати, — сказал Джек, готовый в любой миг встать между Струкером и Брезачем, если швейцарец сделает какое-то движение. Но Струкер поначалу был слишком сильно изумлен, чтобы предпринять или произнести что-то. Он не двигался, с недоумением глядя на Брезача, пытаясь понять, кто такой Брезач — безобидный пьяница или человек, с которым через пару мгновений придется обойтись сурово.

— Теперь, дружище, — повернулся к Струкеру Брезач, — ваша очередь.

Джек не успел остановить его. Роберт снова поднял бутылку и облил шампанским аккуратную прическу Струкера.

— Роберт! — закричала Вероника.

— Нарекаю вас Рогоносцем Вторым, — произнес Брезач.

На мгновение все замерли. Музыка смолкла, в зале стало тихо. Люди смотрели на Брезача и Струкера. Швейцарец казался растерянным, недоумевающим, но добровольным участником церемонии, он беззлобно смотрел на Брезача. Затем он сделал движение столь быстрое, что Джек не успел защитить парня. Рука Струкера взлетела вверх. Удар пришелся в плечо Роберта. Бутылка упала на пол и с грохотом разлетелась. Потом Струкер влепил Брезачу две звонкие пощечины. Очки Брезача разбились, возле его глаз тотчас выступила кровь. Он не пытался защитить себя. Роберт стоял, серьезный и неподвижный, так, словно сцена была заранее отрепетированной и неизбежной. Джек обхватил его за плечи и попытался увести, но Струкер, шагнув вслед за Брезачем, ударил Роберта кулаком в лицо. Пока Джек пытался, с трудом протискиваясь между столиками, утащить парня подальше от Струкера, Макс каким-то чудесным образом появился между швейцарцем и Робертом и схватил Струкера за руки. Струкер, значительно превосходивший своими габаритами Макса, освободил одну руку и ударил венгра. Макс отлетел к столу, который спас его от падения на пол. Но и без того сцена была впечатляющей. Официанты повисли на Струкере, они удерживали его, пытаясь успокоить какими-то итальянскими фразами. Подошедшие Холт и Тачино увели Макса и Брезача; Джек тем временем стоял перед Струкером, собираясь дать швейцарцу отпор, если тот сумеет вырваться из рук официантов и броситься к Брезачу.

Струкер внезапно перестал сопротивляться. Он сказал что-то по-немецки, но официанты его не поняли.

— Довольно, — произнес Струкер. — Отпустите меня.

Официанты с опаской расступились. Струкер был бледен, волосы его намокли, но он подошел к столу и сел рядом с Вероникой, не глядя на девушку. Он окинул холодным взглядом зал; люди смотрели на него. Струкер поранил руку об очки Брезача, она кровоточила, пачкая залитую вином скатерть, но он не обращал на это внимание.

— По-моему, нам нужна новая бутылка шампанского, — сказал он старшему официанту, склонившемуся над ним.

В этот миг Джек не мог не восхищаться швейцарцем.

— Я очень сожалею о случившемся. Мой друг, кажется, сегодня выпил лишнего.

— Да, — равнодушно отозвался Струкер, — мне тоже так показалось.

Затем он повернулся к Веронике.

— Сядь прямо, — бесстрастно сказал он. — Ты уже не ребенок.

Она медленно выпрямилась. Из-за слез тушь вокруг ее глаз расплылась.

— Пожалуйста… — прошептала Вероника.

— Не сутулься, — не повышая голоса, сказал он, начиная наказывать ее.

Больше Джеку было нечего делать возле этого стола; он повернулся и пошел через площадку для танцев, чувствуя на себе взгляды посетителей.

Джек вызвался отвезти Брезача и Макса домой на такси. Он смыл в туалете кровь с лица Роберта и убедился в том, что кусочки стекла не попали в глаза. Брезач воспринимал все происходящее с отрешенностью лунатика. Он не сказал ни слова Джеку и не попрощался ни с Холтами, ни с Тачино и Барзелли, которые ждали Роберта на улице перед клубом, чтобы напоследок убедиться в том, что с ним все в порядке.

— Очень жаль, очень жаль, — огорченно произнес Холт.

Он бережно держал Берту под руку, словно инцидент в клубе напомнил ему о том, в каком жестоком мире живет его хрупкая, беззащитная жена.

— Как неудачно закончился вечер. — Холт печально покачал головой. — Кто мог подумать, что подобное может случиться в таком месте… в лучшем римском клубе… В Америке, конечно, это происшествие никого бы не удивило…

— Ничего страшного не случилось, — заявила Барзелли; похоже, эпизод ее позабавил. — Роберт — человек молодой. Молодежь вечно дерется. Утром все будет в порядке. Ему только требуются новые очки.

Сажая Макса и Брезача в такси, Джек услышал голос Тачино:

— Первый вечер без Тассети, и надо же… Если бы Тассети был здесь, уверяю вас, никому не удалось бы безнаказанно ударить моего гостя.

— Почему вы говорите — моего гостя? — сказала Барзелли. — Счет оплатил мистер Холт.

— Я говорю в широком смысле, — с достоинством произнес Тачино и зашагал к своему автомобилю.

В такси некоторое время было слышно лишь, как Макс посасывает разбитую губу. Затем венгр сказал:

— Мне сразу не понравилось лицо этого человека. У него физиономия комиссара. Очень жаль девушку, которой предстоит жить с таким типом.

Он снова принялся посасывать губу.

Всю дорогу Брезач сидел в углу, прижавшись головой к окну, и беззвучно плакал. Никакие слова утешения не дошли бы до него сейчас, и мужчины оставили Роберта в покое, они старались не смотреть в его сторону, пока такси громыхало по узким улочкам спящего города.

Когда машина остановилась, Макс сказал Джеку.

— Вам нет необходимости подниматься. Я о нем позабочусь. Пойдем, Роберт, — с трогательной нежностью в голосе обратился он к Брезачу.

Джек проводил взглядом двух друзей, скрывшихся в темном подъезде, затем попросил таксиста отвезти его в гостиницу. Пока он ехал, ему пришло в голову, что Вероника до сих пор, наверно, сидит со своим мужем в ночном клубе и пьет шампанское; человек с лицом комиссара, произнесший: «Сядь прямо. Ты уже не ребенок», продолжает безжалостно наказывать ее.

Последний шанс, последний шанс, подумал Джек. Завтра она уже будет в Афинах.

На мгновение он поддался соблазну. Джек даже наклонился вперед, собираясь обратиться к водителю. Он застыл на краю сиденья в неудобной позе. Водитель повернул руль, не снизив скорость. Джек откинулся назад. Нет, пусть бедная девушка останется в своей застрахованной швейцарской постели.

Через пять минут он уже был возле входа в отель.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

У портье Джека ждали две записки одинакового содержания. Клара Делани просила мистера Эндрюса позвонить ей в больницу, когда бы он ни пришел.

Поднимаясь к себе на лифте, он разглядывал эти послания, написанные неразборчивым почерком гостиничной телефонистки. «В больницу, в больницу», — читал он снова и снова. «Поминки, — подумал он, охваченный чувством вины. — Меня забавляла мысль о том, что мы справляем поминки по Делани».

Джек заспешил по устланному коврами коридору к себе в номер. Он открыл дверь и, оставив ключ в замке, направился к телефону, стоящему в гостиной. Горничная оставила включенной одну лампу возле телефона, яркий конус света выхватывал аппарат из полумрака комнаты.

Ему не сразу удалось связаться с Кларой. Дежурная медсестра сначала не соглашалась позвонить в палату Делани, ссылаясь на поздний час, и лишь после бурного спора вызвала Клару.

Джек посмотрел на часы. Стрелки показывали тридцать пять минут третьего. Он вспомнил слова Сэма Холта: «В таком месте… В лучшем римском клубе», а также кровь вокруг глаз Роберта Брезача, выступившую после того, как муж Вероники разбил парню очки.

Наконец после нескольких щелчков в трубке раздался голос Клары:

— Алло.

— Клара, — сказал Джек, — в чем дело? Что-нибудь случилось?

— Кто это? — недовольным тоном разбуженного человека спросила Клара.

— Джек. Ты просила меня позвонить. Я только что пришел и…

— А… — вяло произнесла Клара. — Джек.

— Как Морис?

— Без изменений. — В голосе Клары присутствовали странные ноты, которые воспринимались как знак враждебности.

— Я рад, что ты наконец решила прийти к нему, Клара. Уверен, ты поступила правильно.

Узнав, что Морису не стало хуже, Джек уже пожалел о своем звонке. Что бы ни собиралась сказать ему Клара, утром Джеку было бы гораздо легче вынести общение с ней.

— Послушай, Клара, уже очень поздно. Завтра вечером я, как обычно, приеду в больницу, и…

— Нет, ты не приедешь.

— Что ты сказала, Клара?

— Я говорю, завтра ты не приедешь в больницу, — произнесла Клара. — Я не пущу тебя в палату Мориса.

— Ты что говоришь?

— Навещать Мориса могут только его друзья. Ты ему не друг.

Джек вздохнул:

— Клара, несомненно, ты хочешь сказать мне нечто неприятное. Сейчас слишком поздно, чтобы говорить о неприятных вещах. Мы побеседуем утром…

— Больше мы никогда не будем разговаривать, — громко заявила она. — Не думай, что мне неизвестно о том, как ты обошелся с несчастным Морисом, когда он лежал на смертном одре. Он все мне рассказал.

— Как я обошелся с несчастным Морисом? — повторил Джек.

Он понимал, что ему следует немедленно опустить трубку, а утром связаться непосредственно с Делани, но атака Клары пробудила в нем любопытство.

— Ты предал его, — резким тоном произнесла Клара. — И это после всего, что он для тебя сделал…

— Клара, возьми себя в руки, — спокойно попросил Джек. — Объясни, каким образом я предал Мориса.

— Не считай меня идиоткой, — едва не срываясь на визг, сказала Клара. — Довольно. Сегодня ночью мы с Морисом все обсудили, теперь он будет слушать меня, позволит мне заботиться о нем. Он понял, что всю жизнь был слишком наивным и доверчивым, а теперь расплачивается за это. Отныне, — торжествующе произнесла Клара, — каждый, кто пожелает получить что-либо от Мориса Делани, прежде будет иметь дело со мной.

Прирожденная тюремщица, подумал Джек, наконец-то достигла вершины своей карьеры, ей дали ключ от тюрьмы.

— Мне ничего не нужно от Мориса и от тебя тоже. Но я приеду к вам сейчас, чтобы объясниться окончательно.

— Не утруждай себя. Ты не войдешь в палату. Я встану у ее двери. Он больше не будет растрачивать свое время и чувства на людей, вонзающих ему в спину кинжал.

— Ладно, Клара, — не повышая голоса, сказал Джек, — на сегодня довольно. Попытаюсь что-нибудь понять утром. Сейчас я ложусь спать.

Он собрался опустить трубку.

— Мне все известно! — закричала Клара, и Джек подумал о том, что своим безумным, пронзительным голосом она разбудит немало больных. — А теперь и Морис все знает о своем верном друге Джоне Эндрюсе, некогда жалком актеришке без гроша за душой, которого он вытащил из сточной канавы. Не думай, будто мне неизвестно, что происходило у него за спиной. У меня есть свои источники информации. Хильда звонит мне три раза в день, десять минут назад я говорила с Сэмом Холтом. Тебе не удастся ничего от меня скрыть…

Возможно, подумал Джек, мгновенная смерть была бы лучшим исходом для Мориса. Тогда ему никогда бы не пришлось слушать голос Клары.

— Я не пытаюсь ничего утаивать, — тихо, спокойно произнес Джек, надеясь, что она последует его примеру.

Он знал, что Клара находится в одной комнате с Морисом, и с ужасом думал о том, какой вред наносит больному человеку ее полный ненависти голос.

— Ты не станешь отрицать того, что пытался отлучить Мориса от работы на год? — так же громко, как и прежде, прокричала Клара.

— Я пытался убедить его в том, что ему следует беречь здоровье. Это я признаю.

— Беречь здоровье! — завизжала она. — Не тревожься о его здоровье! Он переживет и тебя и меня.

Никакие аргументы, медицинские или любые другие, никогда не убедят Клару в том, что ее энергичный, полный жизненных сил муж может умереть, понял Джек. В каком-то смысле это мнение Клары было лестно для Делани и говорило о силе ее любви к нему.

— Ты пытался отстранить Мориса от дел на год, чтобы за это время вместе с парнем занять ключевые позиции. Тебе известно, как много значит для Мориса сценарий этого мальчишки. Как он нравится ему. Ты знал, что фильм, снятый по этому сценарию, снова вознесет Делани на вершину, и ты интриговал, чтобы лишить его этого шанса. Ты воспользовался беспомощным состоянием Мориса, чтобы заставить его согласиться. У тебя хватило наглости сказать Морису в лицо о том, что ты рекомендовал Брезачу не отдавать сценарий. Ты полагал, что Делани не в силах защитить себя. Ты не станешь это оспаривать?

— Я не хочу больше с тобой говорить, Клара. По-моему, ты лишилась рассудка и не способна прислушаться к голосу разума.

— С моей головой все в порядке, — разъяренно произнесла она. — Именно поэтому ты старался скрыть все от меня. Ты боялся, что я разоблачу тебя. Оказывается, ты хочешь погубить не только будущее Мориса — не думай, будто я не знаю о том, что ты и этот сумасшедший парень собираетесь перемонтировать картину, испортить ее, выбросив лучшие эпизоды. Ты, негодяй, преднамеренно пытаешься отнять у Мориса последний шанс; у тебя хватает наглости прийти к нему в палату и разыгрывать участие, изображать из себя его друга, посылать ему цветы.

«Я должен выслушать ее до конца, — подумал Джек, убрав трубку от уха. — Пусть она скажет все, а потом я поговорю с Морисом…»

— Я знаю, почему ты так поступил, прекрасно знаю! — продолжала она. — Ты ему завидуешь, ты всегда ему завидовал. Его успехи не давали тебе покоя. Ты так и не простил ему то, что он спал с той шлюхой, твоей женой…

Джек услышал далекий голос Делани.

— Клара, — сказал Морис, — ради Бога, замолчи.

— Я замолчу, когда сочту нужным, — громко ответила мужу Клара и снова заговорила в трубку: — Не надейся, что тебе удастся осуществить свой замысел. Морис уже говорил с Холтом. Ты и этот безумный мальчишка отстранены от работы. Завтра утром Тачино возьмет все в свои руки и доведет дело до конца, а ты можешь убираться восвояси, к своим клеркам…

— Сначала я поговорю с Морисом.

— Тебе никогда больше не удастся с ним поговорить, — заявила Клара.

— О Господи, — донесся до Джека голос Делани. — Дай мне телефон.

Несколько секунд в трубке было слышно дыхание Клары, затем в ней зазвучал слабый, усталый голос Делани:

— Что ты хочешь сказать мне, Джек?

— Это правда, что ты поручаешь Тачино закончить фильм?

— Да.

— Выслушай меня внимательно, Морис. Я говорю это не ради себя, а ради тебя. Я постараюсь убедить Холта в том, что Тачино нельзя подпускать к фильму, завершить его должны мы с Брезачем. Это единственный шанс…

Делани вздохнул.

— Джек, — тихо сказал он, — если завтра я узнаю, что ты появился возле съемочной площадки, я поднимусь с постели и сам встану около камеры.

— Морис, возможно, мы говорим с тобой в последний раз — возможно, никому больше не удастся поговорить с тобой, — поэтому я должен сообщить тебе кое-что еще. Твое тщеславие всегда губило тебя, а сейчас ты завершаешь этот процесс. Клара подогревает твое тщеславие, потому что она хочет подвести тебя к краху. Потерпев крах, ты придешь к ней; когда тебе плохо, ты всецело принадлежишь ей. Она сказала мне об этом на третий день после моего приезда в Рим. Ты — человек, стоящий на краю пропасти. Это известно всем, кроме тебя, Морис. Я сделал все, чтобы оттащить тебя от бездны, у тебя еще есть шанс спастись, еще есть что спасать. Ты доказал это во время нашего последнего разговора в больнице. Воспользуйся этим шансом…

— Ты закончил? — спросил Делани.

Джек вздохнул:

— Да, закончил.

— Уезжай из города, Джек, — прошептал Делани. — И поскорей.

Джек медленно опустил трубку. Раздался негромкий щелчок, в комнате стало тихо. «Надежды нет, — подумал он. — А я-то думал, что спас его». Джек вспомнил, какое удовлетворение он испытывал недавно по этому поводу, и печально покачал головой. Оставалось сделать только один звонок. Он снова поднял трубку и спросил у телефонистки номер Холта. Сэм не спит, подумал Джек, в эту ночь все бодрствуют.

— Сэм, — сказал он, услышав голос Холта, — полагаю, вы знаете, почему я звоню.

— Да. Миссис Делани пятнадцать минут назад оказала мне честь своим звонком.

— По-моему, это конец.

— Не обязательно, — заметил Холт. — Я готов считаться до известного предела с мнением Мориса, но здесь затронуты интересы многих людей и большие средства. Если вы согласитесь, мы продолжим работу в прежнем составе, вы будете исполнять обязанности режиссера; я уверен, в конце концов Морис прислушается к голосу разума.

— Нет, Сэм. Он не прислушается к нему, и я не стану продолжать. Морис вызвал меня сюда, и он же дал сигнал к отъезду. Я уезжаю.

— Я вас понимаю, — произнес Холт. — Мне очень жаль. Могу ли я чем-то вам помочь?

— Я вылечу первым самолетом, на который мне удастся сесть. Вы объясните все Брезачу?

— Конечно, Джек.

— Если окажетесь в Париже, Сэм, позвоните. Я угощу вас с Бертой обедом.

— Обязательно позвоню, — пообещал Холт. — Будьте уверены. В какое время вы улетаете?

— Надеюсь, я смогу взять билет на час дня.

— Утром вам доставят в отель чек.

Джек безрадостно засмеялся:

— Не очень-то удачно вы потратили эти деньги, верно, Сэм?

— Я же нефтедобытчик. Привык рисковать. И проигрывать.

— Вы по-прежнему собираетесь основать кинокомпанию с Делани и Тачино? — из любопытства спросил Джек.

Холт надолго смолк.

— Наверно, нет, Джек, — сказал он наконец. — Вернусь к нефти. С ней у меня лучше получается.

— Позаботьтесь о моем друге Делани, Сэм.

— Боюсь, я не в силах ему помочь, — тихо произнес Сэм. — И никто не в силах. Спокойной ночи, Джек.

— Спокойной ночи. — Джек опустил трубку.

Finito,[101] подумал он.

Джек обвел взглядом темную комнату, единственным источником света в которой была настольная лампа, отбрасывавшая яркий свет на блестящий телефон. Холодная, неуютная, обманчиво роскошная гостиная казалась пристанищем для одиноких, разочарованных путешественников. На столе возле двери стояли полупустая бутылка шотландского виски, открытая бутылка содовой и несколько бокалов. Джек налил себе виски и добавил в него немного содовой. Газ из нее уже вышел, но Джеку было все равно. Он стоял, не снимая пальто с поднятым воротником.

Узы дружбы обрываются, подумал он, любовь умирает. Со щелчком опущенной трубки.

Ему не хотелось ложиться спать. Не выпуская бокала из руки, он прошел в спальню, зажег свет, вытащил два своих чемодана и начал собираться. Надо упаковать в чемоданы все. Весь город. Бросил изданного в 1928 году Бедекера (Где следует дождаться заката) на дно чемодана, которым собирался защищаться от ножа Брезача. Затем опустил туда же томик Катулла (Значит, время пришло — поспешно юноши встали…), извлек из ящиков шкафа стопку сорочек и небрежно положил их на книги. Он заметил на ткани темные влажные пятна и понял, что из носа снова пошла кровь. Джек поднес платок к лицу, выпил еще и продолжил сборы.

В этой комнате, посреди ночи, смерть коснулась его, потрогала костлявой рукой, прошептала неясное предупреждение, напомнила о потерянных друзьях, самоубийцах, о тех, кто погиб в бою, умер от разочарования, несправедливости, алкоголизма или просто потому, что пришло время умереть. Кэррингтон, Деспьер, Дэвис, мужчины, игравшие в покер в горящем Лондоне, Майерс, Катцер — призраки, восставшие из могил, находящихся в Калифорнии, Африке и Франции, — выстроились на перекличку.

Джек отхлебнул виски, отнял окровавленный платок от носа, уложил три костюма в хитроумный, запатентованный, бесполезный американский чемодан, вспомнил сны, преследовавшие его в этой кровати, девушку, которую он любил здесь, нож, смятую простыню, тот незабываемый миг, когда смерть показалась ему желанной.

Он не умер в Риме. Смерть прошла рядом с Делани и, возможно, еще вернется за ним. Деспьер погиб, но случилось это не в городе. Деспьер, душа которого приняла Рим в ту минуту, когда он впервые проехал через Фламиниевы ворота, человек, всегда готовый что-то праздновать, а утром платить за радость.

Пей, истекай кровью, собирай вещи.

Где сегодня поют цыгане? Что делает сейчас жена, которую Деспьер назвал однажды приятной женщиной?

Джек подумал о женщинах, лежавших в эту ночь в своих постелях. Жена, несомненно, любящая его, но и хранящая свои тайны, сейчас, наверно, крепко спит; она, как всегда, встретит его фразой: «Хорошо провел время, cheri?» Что, если он задаст ей тот же вопрос, а она ответит искренне? Как он к этому отнесется?

Вероника, обладательница роскошного тела, должно быть, предается на брачном ложе еще не успевшей угаснуть страсти; ей, наверно, удалось с помощью лжи отвести подозрения мужа. Шампанское высохло на аккуратно причесанной альпийской голове.

— О Господи, — с горечью промолвил Джек, затем направился в гостиную и налил в бокал виски.

Берта Холт, женщина с манерами и внешностью настоящей леди, пропитанная алкоголем, защищенная любовью преданного ей мужа, ждущая того часа, когда щедрое итальянское лоно произведет на свет малыша, призванного спасти жену миллионера и наполнить смыслом ее жизнь, видящая сейчас во сне кормилиц, детские коляски, нагрудники, пеленки.

Клара Делани, лежащая на раскладушке в темной больничной палате, единоличная собственница окружающих ее руин, растворяющая в серной кислоте своей любви то, что осталось от ее мужа.

Барзелли, через мозг которой проплывала длинная вереница мужчин, безнравственная, ветреная, сильная, обращающаяся с деньгами, любовью, славой так же грубовато-хладнокровно, как итальянская крестьянка с выводком своих симпатичных, шумных детей.

Карлотта, научившаяся владеть собой, обнаружившая, что ее лучшие годы начались, когда она разменяла пятый десяток, живущая ради секса и любви, алчно хватающая то и другое, наконец успокоившаяся… Одинокая, всегда боявшаяся одиночества…

Куда вели нити любви, тянувшиеся сквозь ночь? К Брезачу с его окровавленным лицом и Деспьеру, умершему за гонорар, к Холту, обремененному женой-пьяницей, мечтающей о чужом ребенке, к Делани, запертому ревнивой супругой в клетку, лишенному женщины, в объятиях которой он обретал невинную радость, женщины, длинными зимними итальянскими вечерами дарившей ему молодость? Нити любви вели к разорванной жизни Джека, к трем его бракам, к тройной боли, сомнениям, разочарованиям, ненависти, однообразию. «Знаешь, ты не спал со мной уже более двух недель». Нежный обвиняющий голос в аэропорту. (Почему она не нашла более тихого места?)

В плену у женщин. Так когда-то сказал Делани.

Везде боль. Где искать спасения? Работа, честолюбие… Холт работал, Морис Делани не утратил честолюбия. Что касается значимости результатов их труда… Кто может утверждать, что на каких-то весах вечных ценностей два-три хороших фильма, снятых Делани в молодости, не перетянут тысячи холтовских скважин с нефтью? Приносят ли Холту облегчение в бессонные ночные часы мысли о его нефти, исцеляют ли Делани воспоминания о двух-трех фильмах, созданных в другом веке?

Деспьер, погибший в Африке, по-своему честолюбивый, работал, воевал. Специалист по насилию, он заслужил право, уезжая на очередную войну, написать: «Это обоюдная подлость».

Смерть, смерть, нашептывали Джеку призраки. Сирены, чьи голоса доносились из римской ночи, заставляли мечтать о забытьи, о смерти. Без воска в ушах, не привязанный к мачте, Джек слушал, протягивая к ним руки.

То, что подобное происходило с ним, казалось невероятным. Не пристало Джеку Эндрюсу, здоровому человеку с развитым чувством ответственности, бросать неуверенные взгляды на открытое окно, на пузырек со снотворным. Не должен он завидовать избавившимся от всех проблем мертвецам, которым не приходится ежедневно сравнивать себя с теми людьми, какими они были в молодые годы, искать признаки упадка, свидетельства компромисса в каждом своем шаге.

И все же это происходило с ним.

В последние две недели с Джеком что-то случилось — он стал испытывать желание умереть.

Причин было немало — случайный удар, обрушившийся на него в день приезда возле отеля, то ли наказание, то ли предупреждение (Вот что они пели, когда тонула «Дория», женский смех, донесшийся из такси), кровотечение, пятна на пиджаке, бык, повисший над дверью, парень с ножом, приснившиеся Джеку лысые мужчины в фартуках, расчленяющие его тело на куски в лесной избушке, немецкие священники, отнявшие у него любовь, фамилии умерших людей на экране, тот стройный юноша, которым он был когда-то, тоже исчезнувший навеки («Eh bien, — писал Деспьер, охваченный предчувствием гибели, — худшее осталось позади. Ты не должен удивляться. В мире, полном насилия, насильственная смерть — нормальный исход»), Делани, рухнувший на землю возле тренировочного круга, обреченный, потому что его нельзя спасти… Люди, находящиеся справа и слева от Христа во время Страшного Суда. Братство угодивших под хлыст Фортуны, тех, кому досталась правая грудь. Первый и последний Страшный Суд.

Джек тряхнул головой. Довольно выяснять причины.

Какими бы они ни были, он стоял сейчас один посреди неуютной, темной комнаты, никому не принадлежащей и никого не радовавшей, между полночью и рассветом; Джек старался прогнать из головы мысль о том, что было бы лучше, если бы его не вытащили из горящего дома, если бы Уилсон не нашел кабинет полковника.

Он зажег светильник, налил себе еще виски, подошел к висящему на стене зеркалу и стал беспристрастно изучать свое отражение. Подопытная обезьянка Господа, зафиксированная на операционном столе для вивисекции. Зеркало — это нож.

Его внимание привлек странный звук. Низкий, гортанный, он то становился громче, то затихал, напоминая предсмертные стоны какого-то зверя. Он доносился с улицы. Джек отошел от зеркала и шагнул на маленький балкон. Посмотрел вниз. Человек с непокрытой головой, в распахнутом пальто стоял, раскинув руки в стороны, посреди пустынной, темной улицы и кричал, обращаясь к закрытым окнам, каменным римским стенам, к Джеку. Две проститутки, остановившись, смотрели на него. Сначала нельзя было разобрать слов и понять, на каком языке он говорил. Затем Джек узнал английские фразы. «Господи, я так одинок Господи, неужели никто мне не поможет? О Господи…»

Одна из проституток засмеялась. Джек услышал ее звонкий, девичий смех.

Внезапно Джеку показалось, что пьяный с распростертыми руками — тот самый американец, который ударил его возле отеля. Затем мужчина опустил руки и, нечленораздельно бормоча, направился по проезжей части к фонарному столбу. Теперь Джек смог разглядеть его лучше. Это был другой человек.

— О Господи, — произнес пьяный, он поднялся на тротуар и заковылял вдоль темной стены здания. — О Господи, я так одинок… Неужели никто мне не поможет?

Человек остановился. Взъерошил волосы пальцами, огляделся по сторонам. Затем торопливо застегнул пальто, поднял голову и, размахивая руками, точно солдат на параде, зашагал дальше и вскоре скрылся за углом.

Джек поморгал. Все завершилось так быстро, так стремительно, что трудно было поверить в то, что это не было сном. Еще несколько мгновений он смотрел на угол дома, за которым исчез пьяный; ему казалось, что сквозь шум ветра, раскачивавшего шторы, слышен далекий жалобный голос: «Одинок… одинок».

Проститутка снова засмеялась, затем обе женщины ушли.

Джек вернулся в комнату, закрыл дверь балкона. Взяв бокал, принялся ходить по ковру.

Ночь была зловещей, опасной. Ему довелось услышать крик отчаяния. В номере было слишком много зеркал, ее наполняли призраки прошлого. Позолоченные часы, висевшие над дверью, громким тиканьем напоминали о неумолимом беге времени. Крик пьяного «Я так одинок» по-прежнему звучал в комнате; он был приговором, угрозой.

Джек понял, что он не сможет провести сегодняшнюю ночь в этих неприветливых комнатах. Он вдруг вспомнил женский смех, доносившийся с улицы, и внезапно осознал, что это была та самая немка в красных туфлях. Джек шагнул к двери. Вот чем надо завершить эту поездку — объятиями немецкой шлюхи. Почему нет? Безрадостный конец веселого путешествия. Тогда, по крайней мере до утра, он будет не один.

Потом он остановился. Шлюха. Это слово Джек уже слышал сегодня. «Эта шлюха, твоя жена!» — вопила обезумевшая Клара.

«Вот и хорошо, — мстительно подумал Джек. — Зачем выходить из здания? У нас в семье есть своя шлюха».

Он подошел к телефону.

— Соедините меня с мисс Карлоттой Ли, — официальным, деловым тоном произнес он, словно боялся, что телефонистка подумает о нем нечто плохое. Десять минут четвертого. Хорошее испытание для развода — разбудить телефонным звонком бывшую жену в начале четвертого часа ночи.

— Да? — сонно отозвалась Карлотта.

— Карлотта, сейчас десять минут четвертого. Можно к тебе зайти?

На мгновение в трубке стало тихо. Затем Карлотта сказала:

— Мой номер — триста двадцать четвертый. Дверь будет открыта.

Но это вовсе не было местью. Совсем наоборот.

Они лежали рядом в темноте на широкой кровати. Комната была маленькой; теплый воздух, насыщенный ароматами, которые Джек считал забытыми, вернул его в дом, который он покинул много лет назад.

Они предавались любви истово, как люди, исполняющие священный ритуал. Они предавались любви медленно, неторопливо. Они предавались любви нежно, как бы боясь неосторожным движением причинить боль партнеру. Они предавались любви страстно, словно за истекшие годы в них накопился голод, который нельзя утолить одним-единственным актом. Они предавались любви спокойно, обстоятельно, как старые любовники, испытывая в то же время восторг и волнение первой близости. Они одновременно находились у себя дома и на чужой территории, острота ощущений сочеталась с обыденностью чего-то хорошо знакомого. Наконец, они предавались любви радостно, прощая друг друга, обретая друг в друге долгое, всепоглощающее наслаждение.

Она опустила голову ему на руку. Он дотронулся до Карлотты. Ее кожа была удивительно нежной. Плоть. Он вспомнил утро в капелле. Плоть.

Карлотта вздохнула устало, счастливо. «Наша плоть, — подумал Джек, — дарует нам удовлетворение, блаженство, ощущение праздника. Мы постигаем плотью сущность смерти, расплачиваемся ею за радость ночи».

Подопытная обезьянка Господа, подумал он. Но значительная часть Его экспериментов сопряжена с любовью, наслаждением. Условия сделки не столь уж невыгодны.

Они очень стыдливы, вспомнил он, и спариваются только под покровом ночи, тайком; прежде чем вернуться в стадо, они моются в реке… «Сегодня, — сказал себе Джек, — мы спаривались под покровом ночи, тайком. Мы поднимаемся в своем поведении до уровня слонов». Когда нарождается молодой месяц, они идут к реке и тщательно моются в ней; поприветствовав таким образом планету, они возвращаются в леса.

«Месяц сегодня молодой, — подумал он, — моя река — Тибр».

Джек провел рукой от груди Карлотты к ее бедрам. Это было уже не то восхитительное молодое тело, которым он любовался в Калифорнии. Линии расплылись, сейчас даже самые элегантные наряды не смогли бы скрыть ее полноту. Джек знал, что теперь она, глядя на себя в зеркало, постоянно оплакивает свою утраченную красоту. Но это располневшее опытное тело только что подарило ему наслаждение такое острое и завершенное, какого он не испытывал никогда прежде.

— У меня такое чувство, будто я собираю урожай, а не занимаюсь любовью, — прошептал он ей в ухо.

Карлотта усмехнулась:

— У испанцев есть поговорка: «На самом деле мужчины любят полных женщин, сладкие вина и музыку Чайковского, однако скрывают это».

Они засмеялись. Это был чувственный смех старых друзей, счастливых любовников, простивших друг другу все. Этот смех прогонял призраков, снимал боль, избавлял от страхов и недобрых предчувствий.

— Полная женщина. — Джек ласково поглаживал ее плечо.

— Я знала, что это когда-нибудь случится.

— Да, — отозвался он.

Теперь происшедшее казалось ему неизбежным, закономерным.

— Мы должны были освободиться от ненависти, — сказала Карлотта.

Они какое-то время лежали молча.

— Ты завтра уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Будешь завтра спать со своей женой?

— Да.

— И думать обо мне?

— Нет. О жене.

И в этот миг Джек почувствовал, что еще никогда не желал свою жену столь сильно; он знал, что, вернувшись в Париж, обнимет ее с любовью и восхищением, будет дорожить ею. То, что поначалу замышлялось как месть, Карлотта своей женской щедростью превратила в акт прощения. Простив ее, Джек разрушил стену, которую возвел между собой и любовью, между собой и верой в любовь, ту стену, которую он начал строить в горящем Лондоне, когда молодой летчик сказал: «Она оказалась старой, тридцатилетней, но еще привлекательной и умелой».

Он поцеловал ее. Джек не поделился своими мыслями с Карлоттой, но ее тронула нежность его поцелуя; она улыбнулась:

— Ты рад случившемуся?

— Да. У меня больше причин быть благодарным тебе, чем ты полагаешь.

— Это хорошо, — сказала она и, помолчав, спросила: — Мы с тобой еще будем когда-нибудь заниматься любовью?

— Наверное, да. — «В этом больше нет необходимости», — подумал он. — Когда-нибудь, где-нибудь.

Она усмехнулась с легкой грустью.

— Когда-нибудь, — прошептала Карлотта. — Где-нибудь.

Утром Джек отправился искать подарки жене и детям, на которые он решил потратить купюру достоинством в десять тысяч лир, полученную от дамы из Бостона, сопровождавшей пьяного американца. Он шагал по оживленным, залитым солнечным светом улицам Рима, разглядывая сверкающие витрины. Хотя Джек спал в эту ночь не более часа, он не испытывал усталости и с удовольствием бродил по магазинам женской одежды, среди шарфов и свитеров, а также среди кукол и игрушечных автомобилей. Благодаря полученному от Холта чеку он чувствовал себя богатым. Джек купил дорогие подарки.

Обменяв в отеле двести пятьдесят долларов на лиры, Джек положил деньги в конверт, чтобы отдать их Гвидо в аэропорту. Благодарственное подношение местным богам, подумал он, заклеивая конверт. Он никому не звонил утром — ни Карлотте, ни Делани, ни Холту, ни Веронике, ни Брезачу. Все кончилось этой ночью, сказал себе Джек.

Его самолет вылетал в час дня; Гвидо молча вез его по неаполитанскому шоссе. Ярко светило солнце. Гвидо был серьезен, даже печален. Джек чувствовал, что Гвидо привязался к нему и жалеет о том, что эти две недели истекли. «Он вспомнит обо мне с добрым чувством, — подумал Джек. — когда приедет в Тулон к женщине, на виноградниках которой работал во время войны».

У входа в аэропорт он вручил Гвидо конверт и попросил не вскрывать его до тех пор, пока не вернется в Рим. Гвидо кивнул, его глаза взволнованно вспыхнули, мужчины пожали друг другу руки. Джек постоял у дверей, провожая взглядом отъезжающую машину. Затем вслед за носильщиком отправился внутрь здания. Его багаж взвесили, Джек прошел регистрацию; подойдя к двери с надписью Dogane,[102] он заметил вбегающего в аэровокзал Брезача. Парень был без очков, вокруг его глаз темнели многочисленные порезы, он близоруко оглядывался по сторонам, пока не увидел Джека, и тут же поспешил к нему.

— Я хотел попрощаться, — с ходу заявил он. — Холт, помимо прочего, сказал мне, что вы улетаете.

— Как дела на студии? — спросил Джек.

Брезач мрачно засмеялся:

— Хаос. Все кричат друг на друга. Спорят. Даже в мужском туалете. Стайлз снова запил. Тачино рвет и мечет. Он уже дважды за сегодняшнее утро уволил меня. Никто не снял и метра фильма. Мне кажется, что работа над картиной не будет завершена раньше Рождества. Ну и пусть. — Он пожал плечами. — Я принес вам кое-что. — Брезач опустил руку в карман пальто и вытащил оттуда закрытый складной нож. Вид у парня был несчастный, страдальческий. — Вот, возьмите.

Джек взял нож. Он подержал его на ладони, как бы взвешивая, и положил в карман пальто.

— Мне следовало воспользоваться им. — На лице Брезача дрогнула мышца. — Вонзить его в кого-нибудь. Возможно, в себя.

— Не говори глупостей, — добродушно произнес Джек.

— Я должен был убить Веронику вчера вечером. Никому не должно сходить с рук то, что она совершила по отношению ко мне… человеку, который так ее любил… А вместо этого я выкинул идиотский номер с шампанским…

— На самом деле, — улыбнулся Джек, — это было даже забавно. Возможно, это пойдет на пользу их браку. Он начался на реалистической ноте.

— А потом позволил увести себя, как ребенка, — с отвращением продолжил Брезач. — Случись это еще неделю назад, я бы остался там и дрался до конца… Вот чего я стыжусь более всего. Знаете, почему я разрешил Максу увести меня?

— Почему?

— Потому что, стоя там, даже тогда, когда этот негодяй наносил мне удары, я думал: «Если я затею серьезную драку, меня арестуют и, возможно, выгонят из Италии. Я не смогу доснять картину Делани, сделать свою…»

— Да, — согласился Джек, — вполне возможно.

— Я стал сговорчивым, осторожным. — Лицо Брезача побледнело, свежие порезы стали более яркими. — Смотрите, что со мной сотворил первый же успех. Пройдет месяц, и я буду смеяться над этой историей. Мое благоразумие оказалось напрасным. Так мне и надо. Я заслужил такой исход. Каким человеком я стану через пять лет? Что меня ждет?

— Не бойся, ты уцелеешь.

— Джек… — смущенно, неуверенно произнес Брезач. — Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, если когда-нибудь она понадобится мне?

Джек с жалостью посмотрел на парня, чьи надежды обратились в прах, близорукого, печального, с порезами вокруг глаз.

— Конечно. — Джек попытался улыбнуться. — Позвони мне. Меня легко найти.

— А пока, — произнес Брезач, — вы не хотите дать мне какой-нибудь совет?

Джек взъерошил пальцами волосы, пытаясь найти нужные слова. Затем вспомнил Кэррингтона, этого замечательного человека, и фразу, которую тот сказал пришедшему к нему молодому актеру.

— Радуйся жизни, — произнес Джек.

Коснувшись рукой плеча Брезача, он направился через дверь к стойке таможни.

Через пятнадцать минут его самолет уже был в воздухе. Лайнер пронесся над ипподромом, расположенным на берегу реки, в водах которой отражались небольшие белые облака. Джек сидел у окна. Он в последний раз посмотрел вниз. Там, под ласковым средиземноморским небом, лежал залитый солнечными лучами чудесный город.

Самолет изменил курс. Джек откинулся на спинку кресла, расстегнув ремень. Воздушный корабль набирал высоту, приближаясь к Альпам.

Что ж, подумал Джек и поприветствовал планету.

Ирвин Шоу

Даты жизни и творчества

1913 г. Родился в Нью-Йорке, в районе Бруклин.

1936 г. Литературный дебют, пьеса «Предайте мертвых земле».

1937 г. Пьесы «Осада» и «Бруклинская идиллия».

1939 г. Сборник рассказов «Моряк из Бремена».

1941 г. Сборник рассказов «Добро пожаловать в наш город».

1944 г. Пьеса «Убийцы».

1944–1945 гг. — Был военным корреспондентом в действующей армии.

1946 г. Сборник рассказов «Акт доверия».

1948 г. Роман «Молодые львы».

1950 г. Сборник рассказов «Доверяй, но проверяй».

1951 г. Роман «Растревоженный эфир».

1956 г. Роман «Люси Краун».

1957 г. Сборник рассказов «Ставка на мертвого жокея».

1960 г. Роман «Две недели в другом городе».

1965 г. Роман «Голоса летнего дня» и сборник рассказов «Любовь на темной улице».

1970 г. Роман «Богач, бедняк».

1973 г. Роман «Вечер в Византии» и сборник рассказов «Бог был здесь, но уже ушел».

1975 г. Роман «Ночной портье».

1977 г. Роман «Нищий, вор».

1978 г. Сборник рассказов «Пять десятилетий».

1979 г. Роман «Вершина холма».

1981 г. Роман «Хлеб по водам».

1982 г. Роман «Допустимые потери».

1984 г. Скончался в Нью-Йорке.

Ирвин ШОУ

НОЧНОЙ ПОРТЬЕ

Посвящается Герде Нильсен

1

Ночь… Сижу один-одинешенек, огражденный пуленепробиваемым стеклом в запертой на ключ конторке. За окном Нью-Йорк в тисках угрюмой январской ночи.

Вот уже два года шесть раз в неделю я прихожу сюда за час до полуночи и остаюсь до восьми утра. В конторке тепло и с разговорами никто не лезет. Работа мне не то чтобы нравится, но и не противна.

Служебные обязанности оставляют мне время и для личных занятий, установленный ночной распорядок течет, как ему положено. Часок-другой я провожу за изучением программы скачек «Racing Form» и продумываю свои ставки на следующий день. Это очень живо составленная программа, полная оптимизма и с каждым выпуском вселяющая новые надежды.

Покончив с прикидкой таких показателей, как вес лошади, ее резвость, дистанция, ожидаемая погода, я принимаюсь за духовную пищу, постоянно заботясь о том, чтобы иметь под рукой книги по своему вкусу. Ночной харч – сандвич и бутылку пива – я покупаю по дороге на работу. В течение ночи обязательно проделываю изометрические упражнения для рук, ног и живота. Несмотря на сидячую работу, я в тридцать три года чувствую себя лучше, чем в двадцать лет. Люди удивляются, что при моем росте – меньше шести футов – вешу я сто восемьдесят пять фунтов. Однако мой вес меня не огорчает. Мне бы только хотелось быть повыше ростом. Женщины говорят, что у меня еще юношеский вид, но я не считаю это комплиментом. Я никогда не был маменькиным сынком. Подобно большинству мужчин, я бы хотел походить на таких персонажей из телефильмов, как отважный морской капитан или искатель приключений.

Составляя отчет за прошедшие сутки для дневной смены, я работал на счетной машинке. Когда нажимал клавиши, машинка жужжала, как большое рассерженное насекомое. Вначале звук этот досаждал мне, но теперь я привык. За стеклом моей конторки в вестибюле было темным-темно. Хозяин экономил на электроэнергии, как, впрочем, и на всем остальном.

Пуленепробиваемое стекло в конторке появилось после того, как работавший до меня ночной портье был дважды зверски избит и ограблен. Ему наложили сорок три шва, и он решил переменить службу.

Следует признать, что с цифрами я умею обращаться лишь благодаря тому, что мать в свое время заставила меня пройти в колледже годичный курс счетоводства и бухгалтерии. Она настаивала, чтобы за четыре года учебы в колледже я научился хотя бы одной полезной, как она говорила, вещи. Окончил я колледж одиннадцать лет назад, и моей матери теперь уже нет в живых.

Отель, в котором я служу, называется «Святой Августин». Трудно сказать, из каких побуждений дал это имя отелю его первый владелец. Ни на одной стене вы не увидите распятия, его нет даже в вестибюле, где в четырех запыленных кадках стоят какие-то каучуковые растения якобы тропического вида. Снаружи отель еще выглядит достаточно солидно – он знавал лучшие дни и лучших постояльцев. Плата сейчас тут небольшая, но и на какие-нибудь особенные удобства и обслуживание рассчитывать не приходится.

За исключением двух-трех постояльцев, приходящих поздно, мне не с кем и словом перекинуться. Но я и не искал такой работы, где требуется общительность. Часто за целую ночь нигде в здании не зажжется свет.

Платят мне сто двадцать пять долларов в неделю. Живу я в однокомнатной квартире, с кухней и ванной, в Восточной части Нью-Йорка на Восемьдесят первой улице.

Этой ночью меня потревожили только однажды, во втором часу, когда какая-то проститутка спустилась по лестнице в вестибюль и потребовала, чтобы я выпустил ее на улицу. Пришла в отель она до того, как я заступил на дежурство, так что я не знал, в каком номере она была. Возле парадной двери имелась кнопка-звонок, предназначенная для того, чтобы дверь автоматически открывалась, но неделю назад звонок вышел из строя.

Когда я отомкнул дверь, холодный ночной воздух пахнул мне в лицо, и, поежившись, я с удовольствием вернулся в свою теплую конторку.

Программа скачек на следующий день в Хайалиа лежала у меня на столе. У них на юге сейчас празднично и тепло. Я уже сделал свой выбор: во втором заезде поставить на Глорию. Возможный выигрыш в случае ее победы был бы один к пятнадцати.

Игроком я стал давно. Добрую часть времени в колледже я провел за игрой в покер в нашем студенческом землячестве. Работая затем в штате Вермонт, я каждую неделю садился за карточный стол и за время пребывания там выиграл несколько тысяч долларов. С тех пор мне не особенно везло.

Страсть к игре и привела меня на службу в отель «Святой Августин». Когда меня впервые занесло в Нью-Йорк, я в баре случайно познакомился с одним букмекером[103], который жил как раз в этом отеле и здесь же расплачивался со своими клиентами. Он открыл мне кредит, а в конце недели мы с ним подводили итоги. Я тоже поселился в этом же отеле: мои средства не позволяли выбрать что-нибудь лучшее.

Когда мой долг букмекеру достиг пятисот долларов, он перестал принимать мои ставки. Однако сообщил, что, к моему счастью, ночной портье отеля уходит с работы и хозяин ищет замену. «Вы производите впечатление, – сказал букмекер, – человека образованного, окончившего колледж и, наверное, знакомого с правилами сложения и вычитания».

Поступив на эту работу, я сразу же выехал из «Святого Августина». Находиться там круглые сутки было испытанием, которое едва ли кто мог вынести.

Из недельных получек я стал выплачивать долг букмекеру, и когда погасил его, он снова открыл мне кредит. Однако теперь я опять должен ему сто пятьдесят долларов.

Как мы условились с самого начала, я указывал в записке свою ставку на ту или иную лошадь, клал записку в конверт и опускал в ящик букмекера в отеле. Вставал букмекер поздно и раньше одиннадцати утра не заглядывал в свой ящик. В эту ночь я решил поставить пять долларов. В случае выигрыша я получил бы семьдесят пять долларов, что покрыло бы половину моего долга.

На моем столе рядом с программой скачек лежала Библия, открытая на Книге псалмов. Я вырос в религиозной богобоязненной семье и временами по привычке перечитывал Библию. Моя вера в Бога была уже не такой, как когда-то в детстве, но мне еще доставляло удовольствие заглядывать в Священное Писание. Тут же на столе примостился роман «Мерзкая плоть» Ивлина Во и «Каприз Олмейера» Джозефа Конрада. За два года ночной работы я значительно расширил свое знакомство с английской и американской литературой.

Усевшись за счетную машинку, я бросил взгляд на открытую страницу из Книги псалмов: «Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе».

Вполне приемлемо было для Иерусалима, подумал я. Но где в Нью-Йорке вы найдете тимпан?

Из небесной дали, проникая сквозь бетон и сталь, донеслось в эту минуту гудение реактивного самолета, летевшего над Нью-Йорком. Я прислушался, представив себе ровную взлетно-посадочную полосу, молчаливых диспетчеров на контрольной вышке, мерцание приборов, обзор ночного неба радаром.

«Ох, Боже мой», – произнес я.

Закончив щелкать на счетной машинке, я отодвинул стул, взял лист бумаги, положил его на колени и посмотрел на настенный календарь. Потом стал медленно, дюйм за дюймом, поднимать бумажный лист, не спуская глаз с календаря. Увы, заметил я бумагу, лишь когда край листа поравнялся с моим подбородком. Чуда опять не произошло.

«Ох, Боже мой», – повторил я и, скомкав лист, в сердцах швырнул его в корзину для бумаг.

Потом, аккуратно сложив счета, я принялся рассортировывать их в алфавитном порядке. Делал это механически, мысли были заняты совсем другим, и я не обращал внимания на дату выписанных счетов. Случайно она вдруг бросилась мне в глаза. 15 января. Годовщина. Своего рода, Я печально усмехнулся. Как раз три года тому назад это и случилось.

2

Облака заволокли Нью-Йорк, но когда, идя на север, мы прошли над Пикскиллом, небо очистилось и заголубело. В лучах солнца заискрился на холмах снег. Я вел небольшой самолет «Сессна» на промежуточную посадку в аэропорту Тетерборо и краем уха слышал, как у меня за спиной пассажиры поздравляли друг друга с хорошей погодой и только что выпавшим снегом. Мы летели на небольшой высоте, около двух тысяч метров, поля под нами походили на хорошо расчерченные шахматные доски, где деревья чернели на белоснежном покрове. Короткие рейсы в это время года были мне особенно по душе. И было радостно и как-то уютно, когда-то там, то здесь узнавал я знакомые мне отдельные фермы, дорожные перекрестки, речки и речушки.

Хороша зимой северная часть штата Нью-Йорк, а особенно в пригожий день в начале зимы, когда видишь ее с воздуха. В который раз я уже порадовался тому, что никогда не привлекала меня работа на дальних авиалиниях, где большую часть жизни проводишь на высоте более десяти тысяч метров, а земля скрыта от тебя плотным слоем облаков или выглядит как безликая географическая карта.

В самолете на этот раз было трое пассажиров – Вейлс, его жена и их дочь, упитанная девочка лет двенадцати с торчащими передними зубами, которую звали Диди. Все они были страстными лыжниками, и я уже несколько раз до этого возил их. На Берлингтон, куда мы летели, ходили самолеты регулярной авиалинии, но Вейлс, человек очень занятой, как он любил повторять, отправлялся на лыжные прогулки в удобное для него время и не желал зависеть от расписания. Владелец рекламной фирмы в Нью-Йорке, он не стеснялся в расходах. Заказывая самолет, Вейлс обычно просил, чтобы пилотировал я, – наверно потому, что иногда я шел с ними, вел на спусках, которые знал лучше их, и тактично обучал лыжной технике.

Вейлс и его жена, сильная, спортивного склада особа, неистово соревновались друг с другом, так что один из них когда-нибудь непременно должен был сломать себе шею. Об их досаде и раздражении я мог судить по резко подчеркнутым обращениям «дорогой» или «дорогая» в напряженные моменты соперничества.

Их дочь Диди была серьезной, неулыбчивой девочкой, вечно с книгой в руках. Усевшись в самолете, она не отрываясь читала до самой посадки. В этом полете она была всецело поглощена романом Эмилии Бронте «Грозовой перевал». Я сам в детстве читал запоем (моя мать часто ворчала: «Прекрати, Дуглас, изображать из себя героев прочитанных книг»), и мне было интересно следить от зимы к зиме, какие книги берет Диди с собой в самолет.

Она гораздо лучше своих родителей ходила на лыжах, но они не разрешали ей скатываться на спусках. Как-то утром в пургу, когда ее родители засиделись в веселой компании за коктейлями, мы отправились с ней вдвоем, и она показалась мне совсем другой девочкой. Бесстрашно, с блаженной улыбкой на лице, Диди радостно скользила рядом со мной по склону, как зверек, которому посчастливилось вырваться из клетки на волю.

У папаши Вейлса была широкая натура, и он имел обыкновение после каждого рейса делать мне подарок: то свитер, то пару прекрасных лыжных палок, то бумажник или еще что-нибудь в этом роде. Я, конечно, мог сам купить, что мне нужно, и не любил чаевых в какой бы то ни было форме, но мне не хотелось обидеть его отказом. Кроме того, он был приятным и вполне преуспевающим человеком.

– Прекрасное утро, Дуг, верно? – услышал я за спиной голос Вейлса. Даже в маленьком самолете он не мог усидеть на месте, шныряя то туда, то сюда. Пилот из него вышел бы ужасный. В летную кабину он принес с собой запах алкоголя, так как подкреплялся в пути из небольшой фляжки, которую всегда брал с собой.

– Н-не п-плохая, – подтвердил я. С детских лет я заикался, а потому старался как можно меньше говорить, хотя и не позволял себе стыдиться этого недостатка.

– На лыжах сегодня чудесно.

– Чудесно, – кивнул я. За управлением я особенно не любил разговаривать, но было как-то неудобно сказать об этом Вейлсу.

– Останетесь здесь на этот уик-энд?

– Н-наверное. Я д-договорился встретиться с одной знакомой.

Мою знакомую звали Пэт Майнот. Ее брат работал в конторе нашей авиалинии, и он познакомил меня с ней. Она была учительницей истории в средней школе, и мы условились встретиться после окончания занятий. Превосходная лыжница, она к тому же была очень хорошенькой. Небольшого роста, смуглая, сильная и ловкая.

Я знал ее более двух лет, последний год мы стали близки, но встречались от случая к случаю. То она под разными предлогами отказывалась увидеться и едва замечала меня, когда мы случайно сталкивались, то внезапно сама предлагала провести вечер вместе. По тому, как она улыбалась мне, я уже мог сказать, хочет ли она быть со мной.

Пэт была упряма и своенравна. По словам ее брата, почти каждый из его друзей приударял за ней. Я не мог похвастаться амурными успехами, был застенчив и неловок с девушками и не добивался близости с ней. Она тоже как будто не имела никаких видов на меня. Это случилось как-то само собой, когда в конце недели мы два дня провели на лыжных прогулках.

После первой ночи я признался ей: «Это самое лучшее, что было в моей жизни».

«Перестань», – буркнула она. И это все, что она сказала.

Я не задумывался над тем, люблю ли я ее или нет. Если бы она постоянно не приставала ко мне с тем, чтобы я лечился от заикания, я бы, наверное, попросил ее выйти за меня замуж. Однако подходили свободные дни в конце недели, а я никогда не мог предугадать, в каком она настроении. И я решил быть осторожным.

– Прекрасно, – с воодушевлением подхватил мои слова Вейлс. – Давайте сегодня все вместе пообедаем.

– Благодарю, Д-джордж. – Он настоял, чтобы с первого дня знакомства я называл его и его жену просто по имени. – Б-было бы о-очень п-приятно.

Такой обед дал бы мне возможность снова отложить окончательное решение.

– Так можно ожидать вас в гостинице?

– Б-боюсь, что нет. У меня с-сегодня м-медосмотр.

– У вас, Дуг, что-то маловато свободных дней.

– Т-только в лыжный сезон.

– В начале февраля я с женой отправляюсь в Цюрих.

Мы всегда ухитряемся выкроить недельки три, чтобы провести их в Альпах. Бывали ли вы в Альпах?

– Н-никогда не был за границей.

– У вас появится такая возможность, и нам будет приятно, если вы поедете с нами. Я член нью-йоркского лыжного клуба «Кристи». Клуб фрахтует самолеты и организует путешествия в Альпы. Удивительно дешево. Всего триста долларов с носа. И дело не только в деньгах, а и в людях, с которыми вы познакомитесь и сможете выпить, сколько в вас влезет. И притом никаких беспокойств с багажом и швейцарской таможней. Они только машут вам рукой и улыбаются. У меня знакомая в офисе этого клуба, ее фамилия Менсфилд. Я скажу ей, что вы мой друг, и она все вам устроит. Подумайте об этом, у вас еще впереди достаточно времени.

– Н-не искушайте рабочего человека, – усмехнулся я.

– Какого черта, всем надо отдыхать.

– Спасибо, п-подумаю.

Он вернулся на свое место в самолете, оставив у меня в кабине стойкий запах виски. Я уставился на дальний горизонт, обозначавшийся четкой светлой линией на ясном зимнем небе, стараясь подавить зависть к Вейлсу, плохому лыжнику, имеющему, однако, возможность пробыть три недели в Швейцарии и кататься с Альпийских гор, истратив на все про все тысячу долларов.

Выяснив в конторе, что до конца недели полетов у меня больше нет, я поехал в своем «фольксвагене» на медосмотр, проводившийся два раза в год доктором Райяном, который был глазным врачом, но служил у нас по всей медицине, продолжая на стороне ограниченную практику по специальности.

Вот уже пять лет этот добродушный медлительный старик выслушивал мое сердце, измерял кровяное давление, проверял зрение и мышечные рефлексы. За исключением того случая, когда я заболел легким гриппом, ему не случалось прописывать мне что-либо, кроме аспирина. «В полной форме для скачек. Годен брать призы», – каждый раз говорил он, заканчивая осмотр. Он разделял мой интерес к скаковым лошадям и даже однажды приехал ко мне домой, чтобы рассказать об одной удивительной лошади, которая, по его мнению, добьется огромных успехов на скачках.

Осмотр на этот раз проходил обычным порядком, и доктор одобрительно кивал на каждой стадии проверки Однако все изменилось, когда он начал проверять мое зрение. Буквы на таблицах я читал бегло, но когда он с помощью лупы стал исследовать мои глаза, лицо у него вытянулось. Он дважды досадливо отмахнулся от медсестры, которая напоминала ему, что в приемной ожидают вызванные им пациенты, и подверг меня целой серии испытаний, чего прежде никогда не делал.

Наконец, убрав свои инструменты, он тяжело уселся за стол и устало потер лоб и глаза.

– Мистер Граймс, боюсь, что у меня плохие новости для вас.

То, что он затем сообщил мне в этот ясный солнечный день в своем большом старомодном кабинете, в корне изменило всю мою последующую жизнь.

– У вас заболевание глаз, – сказал доктор Райян, – которое называется ретиношизис. При этой болезни происходит расслоение сетчатой оболочки глаза и образуется киста. Течение болезни хорошо известно. В большинстве случаев она не прогрессирует, но ее последствия необратимы. Иногда мы пытаемся задержать ее развитие путем операции с применением лазерного луча. Однако существенное последствие этой болезни – ограничение периферийного видения. В вашем случае – нисходящего видения. Такая ограниченность зрения, увы, весьма важный недостаток для летчика, который должен всегда иметь полный обзор, следить за приборами, а также наблюдать за горизонтом. В остальном же вы можете считать себя вполне нормальным человеком. Сможете читать, писать, заниматься спортом и прочее.

– Нормальным?! – вскричал я. – Какой же я нормальный, доктор, если не смогу летать? Для этого я учился, в этом вся моя жизнь.

– Свое заключение, мистер Граймс, я с величайшим сожалением должен представить сегодня же. Вы, конечно, можете обратиться и к другим врачам, но, по моему мнению, это вряд ли что изменит. Я же обязан заявить, что с сегодняшнего дня летная работа вам противопоказана.

Я выскочил из кабинета врача, не пожав ему руки, исступленно повторяя: «Проклятье, проклятье!» Люди, ожидавшие в приемной, и те, кто повстречался мне на улице, с удивлением глядели мне вслед, когда, продолжая громко браниться, я завернул в ближайший бар. Я чувствовал, что не смогу вернуться на летное поле и рассказать то, что случилось со мной, если основательно не подкреплюсь.

Бар был обставлен наподобие английского паба Стойка из темного дерева и на полках по стенам высокие оловянные кружки. Худой старик в куртке цвета хаки и в красном охотничьем кепи стоял у стойки с кружкой пива.

– Они и у нас отравили все озеро, – громко произнес старик с жестким вермонтским акцентом. – Отходы бумажной фабрики. Через пять лет наше озеро станет таким же мертвым, как и озеро Эри. Дороги они посыпают солью, чтобы идиоты из Нью-Йорка могли как сумасшедшие мчаться на лыжные курорты, – продолжал старик. – А когда снег стает, всю соль уносит в озера, пруды и реки. Скоро во всем штате нигде не останется рыбы. И никому до этого нет дела. Так что я даже рад, что не доживу до этакого всеобщего похабства.

Я выпил еще виски. Первая рюмка, как видно, не подействовала на меня. Впрочем, и вторая – тоже. Расплатившись, я вышел из бара. Мне вспомнилось озеро Шамплейн, где мальчиком я провел много чудесных летних дней на парусной лодке за ловлей рыбы. Мысль о том, что и оно умрет, была печальной и показалась даже печальнее всего, что случалось со мной в жизни.

Когда я вошел к Каннингему, бывалому летчику-истребителю времен второй мировой войны, а ныне президенту и единоличному владельцу нашей маленькой авиалинии, то по его лицу догадался, что доктор Райян уже звонил ему.

– П-проходил п-проверку, Фредди, – сказал я.

– Да, знаю. Очень жаль, – он смущенно повертел в пальцах карандаш. – Но мы обязательно найдем какое-нибудь место у нас. В конторе, например. Или, может, на обслуживании самолетов. – Голос его пресекся, и он молча уставился на карандаш, сжав его в своей большой руке.

– Спасибо, Фредди, но я уйду.

Это я уже твердо решил, так как не хотел быть хромой птицей на летном поле и тоскливо глядеть, как мои товарищи взмывают в воздух. И не хотел, чтобы на меня глядели с жалостью, которую я видел сейчас на честном лице Фредди Каннингема и увижу на лицах других товарищей.

– Все же. Дуг, подумай, – предложил Каннингем.

– Н-нет, я уже решил.

– Что же думаешь делать?

– Прежде всего уехать из города.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– А затем?

– Попытаюсь присмотреться, чем мне еще заняться в жизни.

Произнося «в жизни», я дважды заикнулся. Каннингем кивнул, избегая встречаться со мной взглядом и по-прежнему уставясь на карандаш в руке.

– Как у тебя с монетой?

– На первое время хватит.

– Так помни, если что не так, тебе есть куда прийти.

– Буду помнить. А сейчас мне пора, – сказал я, взглянув на часы. – У меня свидание.

– Ишь ты! – со смехом воскликнул Каннингем, встал и крепко пожал мне руку. Больше я ни с кем не простился.

Поставив свою машину на стоянке, я вышел и стал ждать. Из большого кирпичного здания с развевающимся флагом на фронтоне и латинской надписью по, фасаду доносился нестройный приглушенный шум, такой знакомый и живо напоминавший о собственных школьных годах.

Пэт, наверно, сейчас на уроке. Рассказывает о Гражданской войне Севера и Юга Америки или о престолонаследии английских королей. Она весьма серьезно относится к преподаванию истории. «Это наиболее релевантный предмет», – однажды сказала она мне, употребив модное в те дни среди педагогов слово, которым они обозначали уместность. «Все, что происходит сегодня, – пояснила она, – это следствие того, что происходило в прошлом». Вспомнив эти ее слова, я криво усмехнулся. Итак, значит, тем, что я родился заикой и вырос, чтобы стать забракованным летчиком, я был обязан Миду, разгромившему при Геттисберге генерала Ли, либо же Кромвелю, который обезглавил короля Карла I? Пожалуй, Пэт позабавится, когда мы обсудим это на досуге.

В школе прозвенел звонок. Сдержанный академический гул превратился в счастливый рев по случаю долгожданной свободы, и несколько мгновений спустя нестройная орда учеников в ярких цветастых парках и шерстяных шапочках высыпала из всех дверей.

Как обычно, Пэт вышла одной из последних. Она была чрезвычайно добросовестной учительницей, и обыкновенно двое или трое учеников окружали ее у стола после урока, задавая вопросы, на которые она обстоятельно и терпеливо отвечала. Когда я наконец увидел ее, лужайка перед школой уже опустела, сотни детей исчезли, словно растаяли в лучах всегда бледного зимнего солнца в близком моему сердцу штате Вермонт.

Вначале Пэт не заметила меня. Она была близорука, но из смешной суетности не носила очки, а надевала их лишь при чтении или в кино. В ходу у меня была шутка, что она даже рояля в комнате не заметит.

Я стоял прислонившись к дереву и молча следил, как она, все еще не замечая меня, приближается ко мне, прижимая к груди папку со школьными тетрадями. Она была в коротком голубом пальто, красных шерстяных чулках и замшевых лыжных ботинках. Шла она, по своему обыкновению, быстрым шагом, сосредоточенно глядя перед собой. Ее головка с темными волосами, собранными в узел на затылке, была наполовину скрыта большим поднятым воротником пальто.

Увидев наконец меня, она улыбнулась, но не отчужденно, а приветливо. Объяснение, следовательно, предстояло более трудное, чем я ожидал. Мы не поцеловались. Всегда надо было считаться с тем, что кто-нибудь увидит из окна школы.

– Ты вовремя. Мои вещи там, – махнула она рукой по направлению к стоянке, где примостилась ее старенькая обшарпанная машина. Добрая часть ее жалованья уходила на взносы помощи беженцам из Биафры, голодающим индийским детям, политзаключенным в разных частях света. Дома у нее было, вероятно, не больше трех платьев.

– Говорят, что лыжня сегодня очень хороша. Походим на славу, – продолжала она, поворачиваясь, чтобы идти к стоянке.

Я удержал ее за руку.

– П-погоди м-минутку, – с трудом выговорил я, не обращая внимания на то, что она слегка покривилась от моего заикания. – Мне нужно что-то с-сказать тебе. Я н-не п-поеду.

– О! – с некоторым удивлением негромко воскликнула она. – А я думала, что ты свободен.

– Я с-свободен и н-не п-пойду на лыжах. Я у-уезжаю.

– На субботу и воскресенье?

– С-совсем.

Она прищурилась, словно внезапно потеряла меня из виду:

– И тебе больше нечего сказать мне?

– Н-нечего.

– Ах, нечего, – резко отозвалась она. – Может, все же сообщишь, куда уезжаешь?

– Еще с-сам н-не знаю.

– И не соизволишь объяснить, почему?

– С-скоро с-сама узнаешь.

– Если у тебя несчастье, – тон у нее смягчился, – и я могу помочь…

– П-помочь н-не с-сможешь.

– Будешь писать мне?

– П-постараюсь.

Она поцеловала меня, не боясь, что могут увидеть из окон школы. И никаких слез. И ни слова любви. А ведь все могло быть иначе, если бы она сказала, что я дорог ей, что она любит меня.

– У меня скопилось много непроверенных работ. А снег еще долго пролежит. – Кивнув мне, она криво улыбнулась. – Желаю удачи везде и во всем.

Я проводил ее взглядом, когда она зашагала к стоянке. Маленькая, скромная, прежде такая близкая. Потом я сел в свою машину и, захлопнув дверцу, уехал.

В этот же день в шесть часов вечера я покинул свою просто обставленную квартиру, оставив в ней лыжное снаряжение и ботинки, только подбитую мехом парку я уложил в туристский мешок, чтобы передать брату Пэт, который был примерно одного роста со мной. Хозяйке я сказал, чтобы она взяла себе мои книги и все, что осталось после меня в квартире.

Я решил уехать на юг налегке, покинув город, где, как теперь понял, прожил счастливо более пяти лет.

У меня не было определенной цели. Я собирался, как и сказал Фредди Каннингему, присмотреться, чем мне дальше заняться в жизни, и было все равно, где начинать.

3

Рассчитать свою дальнейшую жизнь… Времени для этого у меня было сколько угодно. Сидя за рулем своей маленькой машины, мчавшейся на юг вдоль всего Восточного побережья Америки, я был предоставлен самому себе. По широким автострадам я уже миновал Вашингтон, Ричмонд, Саванну. Ничто не привлекало моего внимания, я находился в том состоянии полного одиночества, что погружает в философские размышления. Я думал о своих отношениях с Пэт и о многом другом в прожитой жизни. Из английской литературы я вынес, по крайней мере, тот взгляд на жизнь и отношения людей, что твой характер – это твоя судьба, а твои успехи и неудачи – следствие твоих достоинств и недостатков.

Однако теперь я уже не был в этом уверен. Я, конечно, не считал себя безупречным человеком, но, однако, был хорошим сыном, верным другом, добросовестным работником. Я не был жестоким, не нарушал законов, не соблазнял женщин, никогда не дрался, если не считать потасовок на школьном дворе. И все же… все же пришел к печальному концу в кабинете доктора Райяна.

Судьба человека – его характер. Но разве от этого зависела судьба тридцати миллионов европейцев, погибших во второй мировой войне, или тех, кто от голода падал замертво на улицах Калькутты, или тех жителей древней Помпеи, которые были заживо сожжены огненной лавой?

Господствует случайность. Бросишь ли игральные кости, откроешь ли карту. Впредь следует, подобно игроку, полагаться лишь на свою удачу. Быть может, у меня – характер игрока, судьба теперь подтолкнула меня, и я сумею найти новый путь в жизни.

Приехав во Флориду, я стал проводить дни на скачках. Вначале все шло хорошо. Я выигрывал достаточно часто, чтобы жить припеваючи и не думать пока о работе. Никто ее, кстати, мне не предлагал, да я и сам не знал, за что именно взяться.

Жил я сам по себе, не заводил друзей, не сближался с женщинами. С некоторым удивлением я обнаружил, что у меня, по существу, нет никаких желаний. Меня не занимало, надолго ли это. Просто сейчас я не хотел никакого общения, никаких привязанностей.

С горьким наслаждением я ушел в себя, довольствуясь тем, что залитые солнцем длинные дни коротал на скачках, ел и пил в одиночестве, а вечерами изучал породу и чистоту кровей скакунов да повадки жокеев и тренеров. У меня оставалось много времени для чтения (доктор Райян заверил меня, что это не отразится на моем зрении), и я без разбору проглатывал массу дешевых книг в бумажных обложках, не находя, впрочем, в них ни пользы, ни вреда.

Я жил в маленьких отелях, переезжая из одного в другой, как только соседи становились чересчур навязчивыми. Когда окончился сезон скачек во Флориде, оказалось, что я выиграл несколько тысяч долларов, с которыми и прибыл в Нью-Йорк. Там я не стал ходить на ипподром – мне это уже наскучило – а продолжал играть через букмекеров. В то же время я часто бывал в театрах и кино, уходя на несколько часов в ирреальный мир. Нью-Йорк вполне подходит для человека, который предпочитает одиночество. Самый удобный в этом смысле город, где без всяких усилий сразу почувствуешь себя одиноким и никому не нужным.

Однако в Нью-Йорке счастье изменило мне, и в начале зимы, чтобы как-то прожить, мне уже надо было искать работу. И тут как раз подвернулось место ночного портье в отеле «Святой Августин».

Было три часа ночи, когда я подытожил последние счета от 15 января. Почувствовав голод, я потянулся за сандвичем и бутылкой пива и в это время услыхал шаги женщины, быстро спускавшейся по лестнице.

Включив свет в вестибюле, я увидел, как женщина торопливо, почти бегом, устремилась к моей конторке. Она выглядела неестественно высокой в туфлях на толстых подошвах и огромных каблуках. На ней была белесая шуба из искусственного меха и блондинистый парик, который никого не мог бы ввести в заблуждение. Я узнал в ней ту шлюху, которая вскоре после полуночи пришла с мужчиной из 610-го номера. Шел четвертый час ночи; ее пребывание в номере слишком уж затянулось, что и было заметно по ней. Она подбежала к запертой парадной двери, тщетно надавила кнопку испорченного звонка, а потом кинулась к моей конторке.

Постучав в пуленепробиваемое стекло, она громко крикнула:

– Откройте дверь. Я ухожу.

Достав ключ из ящика стола, где держал и пистолет, я вышел из своей конторки в примыкавшую клетушку, уставленную сейфами. Еще в ней громоздился допотопный несгораемый шкаф исполинских размеров. Шкаф и сейфы остались от прежних дней – я же упоминал, что отель знавал лучшие времена. Теперь хранить сокровища было некому, и сейфы пылились за ненадобностью. Я отомкнул дверь каморки и вышел в вестибюль Женщина последовала за мной. Дышала она тяжело. Ее профессия была явно неспортивной и не могла научить ее быстро бегать по лестницам среди ночи. На вид ей было лет тридцать, но, едва взглянув на нее, вы сразу бы заметили, что жизнь у нее не из легких. Вот такие женщины, шмыгавшие по ночам в отель, были для меня веским доводом в пользу безбрачия.

– Почему вы не спустились в лифте?

– Вызвала его, но тут какой-то чокнутый голый старик выскочил из номера и кинулся ко мне. Он дико хрипел и замахивался на меня.

– Чем з-замахивался?

– Не могла понять. Не то палкой, не то, может, бейсбольной битой. Вы же, ублюдки, экономите на освещении, и в коридорах почти совсем темно. – Голос у нее был хриплым от виски. – Я не стала ждать, чем это кончится, и убежала. Если вам нужно, найдете его на шестом этаже. Откроете вы наконец эту проклятую дверь? Я хочу домой.

Я отпер большие зеркальные двери, усиленные чугунной решеткой (хозяин нашего отеля был человек предусмотрительный). Женщина нетерпеливо толкнула их и выскочила на темную улицу. Я постоял немного в дверях в надежде увидеть патрульную полицейскую машину и попросить полисмена сходить вместе со мной на шестой этаж, поскольку платы за героизм мне не полагалось. Однако улица была пустынна, и лишь вдалеке, на Парк-авеню, слышался звук сирены. Заперев двери, я не спеша побрел к себе в конторку, с грустью размышляя о том, что мне, как видно, суждено провести остаток дней своих, впуская и выпуская шлюх по ночам.

Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе.

Положив обратно ключ, я поглядел на пистолет, но решил не брать его.

Он не помог моему предшественнику, когда как-то ночью двое наркоманов, ограбив кассу, избили его и оставили лежать в луже крови с пробитой головой.

Надев пиджак, дабы выглядеть посолидней, я собрался на шестой этаж. У лифта в нерешительности остановился, подумав, что, быть может, плюнуть на все, вернуться в конторку, забрать пальто, сандвич и пиво и убраться подобру-поздорову. На кой черт мне такая работа? Но в самый последний миг, когда двери лифта уже начали закрываться, я ступил в кабину.

На шестом этаже я нажал кнопку, чтобы двери лифта оставались открытыми, и осторожно вышел в коридор. Из приоткрытой двери 602-го номера, который находился наискосок от лифта, падала полоса света. На потертом ковре коридора ничком лежал голый мужчина. Голова и спина его были в тени, а сморщенные старческие ягодицы и исхудалые ноги на самом свету. Левая рука была вытянута, пальцы скрючены, словно, падая, он пытался что-то схватить. Правую руку он подогнул под себя. Наклонившись к нему, чтобы повернуть его, я понял, что уже никто и ничто ему не поможет.

Тело этого грузного человека с большим отвисшим животом было очень тяжелым, я с трудом повернул его на спину. И тут я увидел то, чем он, по словам шлюхи, замахивался на нее. То был тубус – большой продолговатый футляр для чертежей. Его-то в полутьме шлюха и приняла за палку. Человек еще сжимал его в правой руке. Я бы и сам испугался, если бы в полутемном коридоре на меня вдруг бросился голый мужчина, замахиваясь каким-то большим предметом.

Когда я взглянул на лицо мертвеца, мурашки побежали у меня по спине. Его широко открытые глаза неподвижно уставились в пространство, рот искривился и застыл в последней мучительной гримасе, с плешивого черепа клочьями свисали седые волосы. Не было ни крови, ни следив какого-либо ранения. Толстое круглое лицо старика с большим мясистым носом было мне совершенно незнакомо.

Борясь с тошнотой, подступившей к горлу, я опустился на одно колено и приник ухом к груди старика. Грудь у него была, как у старой женщины, почти безволосая. В нос мне ударил кисловатый запах старческого пота. Никаких признаков жизни. «Господи, старик, – подумал я, – неужто ты не мог умереть не в мое дежурство?»

Я нагнулся, схватил безжизненное тело под мышки и затащил его обратно в номер. У меня уже был достаточный опыт службы в отеле, чтобы знать, что мертвеца нельзя оставлять лежать в коридоре, а надо поскорей все скрыть от других постояльцев.

Когда я тащил мертвеца, футляр выкатился из-под него и остался в коридоре. Я оставил тело на полу рядом с кроватью, на которой в беспорядке разбросаны были смятые простыни и одеяла. Простыни и подушки были перепачканы губной помадой. Должно быть, той дамочки, которую я выпустил около часа ночи. С некоторой жалостью я посмотрел на немощное старческое тело, распростершееся на линялом ковре, на жалкую стариковскую плоть. Надо же так – последнее наслаждение. И сразу за ним – смерть.

На столике возле кровати стоял открытый чемоданчик из дорогой кожи. Рядом лежал потертый бумажник и кошелек с золотым тиснением. В чемодане я разглядел три аккуратно сложенные чистые рубашки.

На столике была разбросана кое-какая мелочь. Я сосчитал деньги в кошельке. Сорок три доллара. Положив кошелек на место, я взял в руки бумажник. Обнаружив в нем десять новехоньких хрустящих стодолларовых купюр, я присвистнул от удивления. Что бы тут ни произошло ночью; старик не был ограблен. Сунув деньги обратно в бумажник, я аккуратно положил его на то же место на столике. Я знал заповедь «не укради» и соблюдал ее. Как, впрочем, и многие другие.

Я снова кинул взгляд на открытый чемодан. Помимо рубашек, в нем были две пары мужских трусов старого образца, полосатый галстук, две пары носков и синяя пижама. Да, теперь постоялец номера 602, кто бы он ни был, задержится в Нью-Йорке дольше, чем собирался.

Вид мертвого тела угнетал меня, и потому я стащил с кровати одно из одеял и накрыл его с головой. Стало как-то легче, когда смерть обрела только геометрические очертания тела, лежащего на полу.

Затем я вышел в коридор и подобрал футляр. На нем не было никаких ярлыков или надписей. Когда я внес его в номер, то заметил, что он с одного края немного надорван. Я было собрался сунуть этот футляр к другим вещам, как вдруг мне бросился в глаза торчащий в надорванном месте зеленый утолок банкноты. Я вытащил ее, и это оказалась стодолларовая бумажка. В отличие от новеньких денег в бумажнике, эта была старой и измятой.

Внимательно осмотрев футляр, я увидел, что он туго набит стодолларовыми купюрами. Придя в себя от удивления, я засунул обратно сотенную бумажку и тщательно закрыл надорванный край футляра.

Сунув футляр под мышку, я выключил свет в номере и запер его. Все мои движения были быстры и уверенны, как у хорошо отрегулированного автомата, словно я всю жизнь готовился к такому случаю и ничего иного тут и быть не могло.

Я вернулся к себе и прошел в маленькую, глухую, без окон, комнатку, примыкавшую к моей конторке. В ней полки были завалены канцелярскими принадлежностями, старыми счетами, потрепанными журналами прошлых лет, забытыми в номерах. Они пестрели фотографиями ушедших в небытие политиканов, голых девочек (их теперь, увы, уже не стоило снимать), ослепительно притягательных женщин, убийц с моноклями, кинозвезд, тщательно позирующих писателей – словом, обычное месиво прошлой и современной Америки.

Не колеблясь, засунул я чертежный футляр с деньгами в этот ворох скандалов, сплетен и восторгов.

Потом я вызвал по телефону «скорую помощь» и уселся за стол, занявшись сандвичем и бутылкой пива. За едой я отыскал запись в книге регистрации приезжающих, указавшую, что 602-й номер занял за день до этого Джон Феррис, домашний адрес: Чикаго, Северное Мичиганское авеню. Едва только я допил пиво, как услыхал звонок и увидел снаружи машину «скорой помощи» и вышедших из нее двоих мужчин. Один был в белом халате со свернутыми носилками в руках; другой, в синей форме, нес черную сумку, однако я знал, что и он не был врачом. В Манхэттене[104] не тратились на врачей, а посылали по вызовам «скорой помощи» санитаров, которые могли оказать на месте первую помощь, не доконав пациента. Когда я открыл входную дверь, подъехала патрульная полицейская машина, из которой вылез коренастый полисмен с тяжелым подбородком и темными, нездоровыми кругами под глазами.

– Что у вас тут случилось? – спросил он.

– На шестом этаже старик загнулся, – ответил я.

– Пройду с ними, Дэйв, – сказал полисмен своему напарнику, сидевшему за рулем. Было слышно, как у них в машине служебное радио передавало сообщения о несчастных случаях, избиениях жен, самоубийствах и названия улиц, где были замечены подозрительные личности.

Я повел их как ни в чем не бывало. Молодой санитар поминутно зевал, словно не спал неделю. Я заметил, что работающие ночью выглядят так, будто несут наказание за какой-то тяжкий неведомый грех. Тяжелые шаги полисмена гулко отдавались в пустом вестибюле, впечатление было такое, что он шествовал один. Все молчали, поднимаясь в лифте, который наполнился специфическим больничным запахом. Бог с ним, с запахом, подумалось мне, а вот полисмена лучше бы не было.

Когда мы поднялись на шестой этаж, я провел их в 602-й номер. Санитар сдернул одеяло с мертвеца и наклонился к нему, приложив к его груди стетоскоп. Полисмен остановился у кровати, внимательно разглядывая смятые простыни со следами губной помады, одеяла и вещи на столике.

– А вы здесь кем? – спросил он меня.

– Ночной портье.

– Ваша фамилия?

Полисмен задавал вопросы таким тоном, словно заранее был уверен, что любое имя, которое я назову, будет липовым. Интересно, что бы он сделал, если бы я ответил: «Меня зовут Озиманидиас. Царь царей». Возможно, вынул бы свою черную записную книжку и записал: «Свидетель назвался Озиманидиасом. Вероятно, кличка». Это, конечно, был настоящий ночной полицейский, обреченный бродить в темноте по городу, кишащему преступниками.

– Моя фамилия Граймс.

– А где женщина, что была здесь с ним?

– Понятия не имею. Я выпустил одну этой ночью. Может быть, это она и была. – Про себя я удивился, что говорю совершенно не заикаясь.

Санитар поднялся, вынул из ушей резиновые трубки стетоскопа и без всякого выражения произнес:

– Обнаружен мертвым.

Это я мог сказать и без него. Вообще меня удивило, как много в большом городе формальностей, связанных со смертью.

– Причина смерти? Ранения есть?

– Нет. Наверно, отказало сердце.

– Что-нибудь еще надо сделать?

– Ничего. Теперь уже все, – ответил санитар. Однако он снова наклонился, оттянул веко и вгляделся в остекленевший глаз мертвеца. Затем пощупал пульс у горла. Движения его были ловкими и умелыми.

– Вы, видно, знаете, как обращаться с мертвецами, дружок, – заметил я. – Должно быть, большая практика.

– Второй год на медицинском. А этим занимаюсь, только чтоб прокормиться.

Полисмен подошел к столику и взял в руки кошелек.

– Здесь сорок три доллара, – сказал он и открыл бумажник. Его густые брови удивленно поднялись, когда, вытащив деньги, он, шелестя бумажками, сосчитал их.

– Ого, тысяча.

– Вот те на! – громко изумился я. Это был неплохой ход с моей стороны, хотя по тому, как полисмен взглянул на меня, я заключил; что мое удивленное восклицание не произвело на него впечатления.

– Сколько тут было денег, когда вы обнаружили труп? – спросил он. Его вопрос звучал весьма недружелюбно. Возможно, в дневную смену он был другим человеком.

– Не имею ни малейшего представления, – твердо ответил я. То, что я не заикался, было подлинным триумфом.

– Вы хотите сказать, что не посмотрели…

– Совершенно верно.

– Та-ак. А почему?

– Как почему? – с невинным видом переспросил я.

– Почему не посмотрели?

– Мне это в голову не пришло.

– Та-ак, – снова повторил полисмен и опять пересчитал деньги. – Одни сотенные. Странно, что человек с такими деньгами при себе не мог найти лучшего места, чем ваш задрипанный отель. – Положив деньги обратно в бумажник, он прибавил: – Полагаю, лучше забрать их в участок. Кто-нибудь желает пересчитать?

– Мы вам доверяем, – сказал санитар с едва уловимой иронией в голосе. Санитар был молод, но уже искушен и в смертных случаях, и в житейских делах.

Толстыми, похожими на обрубки пальцами полисмен обшарил остальные отделения бумажника.

– Странно, – пожал он плечами.

– Что странно? – поинтересовался санитар.

– В бумажнике нет ни кредитных, ни служебных карточек. Нет даже водительских прав. И это у человека, который носит при себе более тысячи долларов наличными. – Недоуменно покачав головой, полисмен сдвинул фуражку на затылок. – Нормальным это не назовешь, не так ли? – недовольно произнес он, словно мертвец вел себя не так, как положено американцу, который должен знать, что и после смерти, как и при жизни, о нем будет бдительно заботиться полиция. – Вы знаете, кто он такой? – обратился он ко мне.

– Никогда прежде в глаза не видал, – отвечал я. – Он из Чикаго, фамилия его Феррис. Я покажу вам запись в книге регистрации приезжающих.

Полисмен положил бумажник к себе в карман, быстро осмотрел рубашки, носки и белье покойного. Затем открыл стенной шкаф и обыскал карманы висевших там пальто и костюма.

– Ничего, – буркнул он. – Ни записной книжки, ни писем. Совершенно ничего. И это у человека с плохим сердцем. У иных людей, как видно, здравого смысла не больше, чем у лошади. Итак, приступаю к описи вещей в присутствии свидетелей.

Составление описи не отняло у него много времени.

– Вот здесь подпишитесь, – указал он мне. Я бегло пробежал взглядом по списку («Одна тысяча сорок три доллара наличными, чемодан коричневый один, не запертый, костюм один, пальто серое одно, шляпа одна…») и расписался вслед за полисменом.

– Кто набросил на него одеяло? – спросил затем полисмен.

– Я набросил.

– Вы нашли его здесь на полу?

– Нет, он лежал в коридоре.

– Голый, как и сейчас?

– Да, голый. И я втащил его сюда.

– Для чего вам это понадобилось? – как-то сокрушенно спросил полисмен. По лицу его было видно, что он силится понять.

– Здесь же отель, – пояснил я. – Мы должны соблюдать порядок. Делать вид, что ничего не произошло.

– Вы что, хотите быть умнее всех? – проворчал полисмен.

– Вовсе нет. Но если бы я оставил покойника лежать в коридоре и кто-нибудь из наших постояльцев увидел его, то хозяин сжил бы меня со свету.

– В следующий раз, где бы вы ни нашли мертвое тело, не трогайте его до прибытия полиции. Поняли?

– Да, сэр.

– Ночью вы один в отеле?

– Да, один.

– Всю работу делаете сами?

– Конечно.

– Как случилось, что вы очутились здесь? Вам позвонили по телефону или кто-нибудь пришел и сообщил?

– Женщина, уходившая из отеля, сказала мне, что на шестом этаже какой-то голый сумасшедший старик пристал к ней, – словно прислушиваясь со стороны, я отметил, что, отвечая полисмену, ни разу не заикнулся.

– Хотел, что ли, переспать с ней?

– Именно это она и подразумевала.

– Что это была за женщина?

– Должно быть, проститутка.

– Вы когда-либо прежде видели ее?

– Нет.

– К вам в отель приходит много женщин, не так ли?

– Я бы не сказал, что так уж много.

Полисмен опустил голову и уставился на посиневшее исказившееся лицо старика. Потом обратился к санитару:

– Послушайте, приятель, как давно он умер, по-вашему?

– Трудно сказать. Что-нибудь от десяти минут до получаса. Вы вызвали нас сразу, как только нашли тело? – спросил у меня санитар. – Ваш вызов поступил в три пятнадцать.

– Сперва я послушал, бьется ли у него сердце. Потом втащил сюда, накрыл одеялом. После этого спустился вниз и позвонил вам.

– Вы пытались привести его в чувство?

– Нет, не пытался.

– Почему?

В вопросе санитара не было придирки. Был очень поздний час, он, конечно, устал и спросил лишь для проформы.

– Мне не пришло в голову.

– Уж очень многое не приходило вам в голову, – мрачно заметил полисмен. Подобно санитару, он также вел себя по установленному распорядку, в который входило и подозрение. Однако, по существу, все это было ему безразлично и даже, казалось, давно надоело.

– Что ж, давайте мы заберем его, – предложил санитар. – Нет смысла зря терять время. Когда свяжетесь с его семьей, – снова обратился он ко мне, – узнайте, как они собираются хоронить его, и сообщите в морг.

– Сейчас же отправлю телеграмму в Чикаго, – пообещал я.

Санитар и шофер «скорой помощи» уложили тело на носилки.

– Тяжеленный, сукин сын, – заметил шофер. – Жрал, видно, в три горла, старый козел. Ишь ты, голым приставал к бабенке. И хоть бы было чем!

Завернув труп в простыню, они пристегнули его ремнями к носилкам. В лифте носилки пришлось поставить почти стоймя, иначе они не помещались.

– Беспокойная была ночь? – спросил я санитара, когда мы спускались в лифте.

– Четвертый вызов, – ответил он. – Могу поменяться с вами работой.

– Ну да, охота вам просиживать ночи напролет за счетной машинкой, когда скоро вы начнете загребать денежки. В газетах вон пишут, что врачи у нас зарабатывают больше всех.

– Боже, услышь это и благослови Америку, – воскликнул санитар, выходя из лифта.

Я открыл им парадную дверь и глядел, как ловко они поставили носилки с телом в санитарную машину. В патрульной машине второй полисмен крепко спал за рулем, негромко посапывая. Завыла сирена, и «скорая помощь» быстро скрылась из виду.

– Какого черта они торопятся? – сказал полисмен, стоявший рядом со мной на ступеньках.

– А напарник-то ваш заснул.

– Проснется, если будет вызов. Чутье у него, как у собаки. Пусть пока отдохнет. Хотел бы я иметь его нервы, – со вздохом добавил он. – Пойдемте заглянем в вашу книгу регистрации приезжающих.

Мы вернулись в мою конторку. Проходя через смежную комнатку, я старался не глядеть на полку, где среди канцелярских принадлежностей и старых журналов лежал принесенный мной футляр.

– Если хотите выпить, у меня есть бутылка виски, – предложил я, радуясь про себя тому, что пока все идет благополучно. Мной словно управлял компьютер, в который правильно заложили все необходимые данные. Но все же требовалось некоторое усилие, чтобы не глядеть на полку, где лежал футляр.

– Я же на службе, – протянул полисмен. – Но глоточек все же не повредит.

Я отыскал в книге регистрации приезжающих запись о въезде постояльца в 602-й номер, и полисмен старательно переписал ее в свою записную книжку. История Нью-Йорка, по-видимому, наиболее верно отражена в записях этих полицейских книжек. Сочтите это, пожалуйста, интересным археологическим открытием.

– Стакана, извините, нет, – заметил я, откупоривая бутылку виски.

– Ничего, из горлышка сойдет, – сказал полисмен. – Лехаим, – добавил он, приветственно приподнял бутылку и основательно отхлебнул из нее.

– Вы еврей? – полюбопытствовал я, когда полисмен протянул бутылку мне.

– Нет. Напарник научил. А он еврей. «Лехаим». За жизнь! Это я помнил с тех пор, как посмотрел на Бродвее знаменитый мюзикл «Скрипач на крыше».

– Пожалуй, последую-ка я вашему примеру, – произнес я, поднося бутылку ко рту. – Эта ночка мне еще долго сниться будет.

– Ну, эта ночь – пустяки. Нам часто и похуже приходится.

– Да уж, представляю себе.

– Однако пора идти, – сказал полисмен. – Утром к вам пожалует инспектор. Чтоб до его прихода номер был заперт, понятно?

– Передам утром моему сменщику.

– Эх, ночная работа, – вздохнул полисмен. – Вы хорошо спите днем?

– Прекрасно.

– А вот я не могу, – он печально покачал головой. – Видите, какие круги под глазами.

Я проводил его к выходу и следил, как не спеша, вразвалку подошел он к патрульной машине, вскарабкался в нее и разбудил напарника. Они медленно покатили по молчаливой пустынной улице, а я поспешил к себе, чтобы отправить телеграмму.

Прозвучало по меньшей мере десять гудков, пока мне ответили. Страна в полном упадке, подумал я, ожидая. Никакого движения, никто не отвечает.

– Вестерн юнион, – наконец послышалось в трубке.

– Примите телеграмму в Чикаго, – сказал я, затем продиктовал адрес и по буквам фамилию адресата.

– Прошу текст.

– Сожалением извещаем кончине Джона Ферриса сегодня три пятнадцать тчк Прошу немедленно сообщить ваши указания тчк Друзек отель Святой Августин Манхэттен Нью-Йорк, – продиктовал я.

К тому времени, когда придет ответ, Друзек уже появится в отеле, а мое дело сторона. И вовсе ни к чему, чтобы в Чикаго знали мое имя.

Мне сообщили стоимость телеграммы, и я пометил ее на листке с текстом. Старина Друзек поставит ее, конечно, в счет Феррису.

Глотнув еще виски, я уселся во вращающемся кресле и раскрыл Библию. За ней я решил провести время до прихода моего сменщика.

4

Рассказав утром сменщику обо всем (или, точнее, почти обо всем), что случилось прошедшей ночью, я поехал домой на такси. Как обычно, оставил в конверте записку букмекеру, в которой указывалось, что ставлю пять долларов на Глорию во втором заезде в Хайалиа. Пока что было бы разумно вести себя так, как будто ничего не случилось.

Ограбления, причем в любое время суток, отнюдь не были редкостью даже в районе Восьмидесятых улиц восточной части Манхеттена, где я жил. Ехать в такси было, конечно, роскошью, но уж больно мне не хотелось, чтобы меня грабанули именно сегодня. Улучив минутку, когда сменщик был занят, я достал с полки футляр. В вестибюле, никого не было, да если бы кто и встретился, – ничего нет особенного в том; что человек несет с собой картонный футляр для чертежей.

Хотя я не спал всю ночь голова была ясная. Обычно, когда погода, позволяла, весь путь до дома (тридцать кварталов или чуть больше) я преодолевал пешком, заходил позавтракать в бистро на Второй авеню и, возвратясь домой, заваливался спать часов до двух пополудни. Но сегодня я не хотел да и не мог заснуть.

Войдя в свою однокомнатную квартирку – окна в ней запотели от ночного холода, – я, даже не сняв пальто, прошел на кухню и открыл бутылку пива. Потягивая пиво, ножом разрезал футляр и окончательно убедился, что сверху донизу он набит стодолларовыми бумажками.

Одну за другой я осторожно вытаскивал их, тщательно разглаживал и раскладывал на кухонном столе пачками по десять штук в каждой. Когда я кончил, на столе лежало сто пачек. Сто тысяч долларов. Они покрыли весь стол.

Молча уставился я на деньги, лежащие на столе. Допил пиво. Я не ощущал ни страха, ни радости, ни раскаяния – вообще ничего. Машинально взглянул на часы. Без двадцати девять. Банки откроются через двадцать минут.

Достав из стенного шкафа небольшую сумку, я уложил в нее все деньги. Ключ от квартиры был лишь у меня одного, но тем не менее не следовало рисковать. С сумкой в руках я спустился вниз и вышел на улицу. За углом в магазине канцелярских принадлежностей купил пакет резинок и три плотных больших конверта, самых больших, что были в магазине.

Вернувшись обратно к себе, я запер дверь и на этот раз снял пальто и пиджак. Затем уселся и не торопясь, аккуратно обвязав резинкой каждую пачку денег, складывал их в конверты. Тысячу долларов положил к себе в бумажник на всякие расходы.

Запечатывая конверты, я морщился от вкуса клея, когда облизывал края. Открыл еще бутылку пива и пил маленькими глотками, не сводя глаз с толстых конвертов на столе.

Квартирку я снял полностью обставленной. Из моих вещей в ней были только книги. Да и тех немного. Обычно я выбрасывал книги по прочтении. Поскольку тепла в квартире никогда не хватало, мне приходилось, сидя за книгой, натягивать на себя подбитую мехом лыжную куртку. В это утро было, как всегда, прохладно, но, хотя я был в одной рубашке, мне было даже жарко.

У меня уже созрело решение, что следует предпринять. Прежде всего уйти с работы, уехать из города. На дальнейшее пока не было никаких планов, но я понимал, что вскоре несомненно появится тот, кто ищет эти сто тысяч долларов.

В банке на двух специальных карточках я начертал образец своей подписи. Рука у меня была совершенно твердой. Запечатанные конверты с деньгами лежали передо мной на столе, за которым я сидел. Принимал меня молодой, очень вежливый банковский клерк с бесполым лицом монаха. Беседа с ним была короткой и деловитой. До этого я побрился и тщательно оделся. От прежних дней у меня остались два вполне приличных костюма, и я надел тот, что выглядел более строгим. Мне хотелось производить впечатление солидного человека, хотя, может, и небогатого (конечно же, небогатого), но скромно преуспевающего, осмотрительного, у которого могут быть облигации и другие денежные документы, слишком ценные, чтобы держать их у себя дома.

– Пожалуйста, ваш адрес, мистер Граймс.

Я назвал адрес отеля «Святой Августин». Если кто-нибудь, разыскивая меня, забредет в этот банк (а это весьма маловероятно), то ничего нового обо мне не узнает.

– Вы один будете иметь доступ в сейф?

Уж наверняка никого другого не нужно, подумал я, но вслух просто сказал:

– Да, я один.

– Оплата двадцать три доллара в год. Как вы желаете уплатить, наличными или чеком?

– Наличными, – ответил я и протянул клерку сто долларов. На его лице ничего не отразилось. Очевидно, он считал, что я вполне похожу на клиента, который запросто носит с собой стодолларовые бумажки. Я счел это хорошим предзнаменованием.

Благоговейно разгладив кредитку, клерк отправился в кассу. Я же непринужденно сидел у стола, кончиками пальцев притрагиваясь к своим конвертам. Как это ни удивительно, все это время я совсем не заикался.

Мне вручили сдачу и квитанцию, и я последовал за клерком в банковский подвал. Там царила невозмутимая, почти набожная тишина, побуждавшая говорить шепотом. Цветные витражи в окнах были к месту в этом подвале, хранившем легенды о способностях и талантах вкладчиков. Служитель подвала дал мне ключ от моего сейфа и повел в глубь молчаливого храма денег.

Идя со своими конвертами в руках, я невольно спрашивал себя, откуда все эти богатства, как были собраны банкноты, акции, облигации, драгоценности, хранящиеся здесь в запертых ящиках, сколько было пролито пота и крови, сколько совершено преступлений, через сколько жадных рук прошли все эти ценности и деньги, чтобы залечь потом в этой священной стальной пещере.

Я бросил взгляд на служителя, когда он своим и моим ключом отпер два разных замка и вытащил из гнезда мой ящик. То был старик с нездоровым, бледным от постоянного пребывания в стальном подземелье лицом. Он производил впечатление человека, безразличного ко всему и мало о чем размышляющего. По-видимому, сюда подбирали именно таких людей. Пытливый человек тут быстро сошел бы с ума. Не мешкая, служитель отвел меня в уютную кабинку с занавесками и, уважая тайну частной собственности, оставил наедине с моим ящиком.

Я вскрыл конверты и переложил все деньги в ящик. Глядя на аккуратно уложенные пачки долларов, я тщетно пытался предугадать, к чему же в конце концов они меня приведут. У меня было такое ощущение, будто я гляжу на еще не включенную мощную машину, обладающую страшной силой.

Я закрыл ящик, крышка его захлопнулась, тихонько лязгнув. Вместе со служителем мы прошли вдоль длинного ряда сейфов к тому месту, где он поставил в гнездо мой ящик, заперев его на два замка. Свой ключ я опустил в карман.

– Благодарю вас, – сказал я тем тоном, каким благодарят вежливые полицейские. – Счастливо оставаться.

– Хе-хе, – хрипло отозвался старик. У него, должно быть, с детских лет не было счастливого дня.

Я вышел из подвала на залитый зимним солнцем проспект. Пока все хорошо, подумал я.

Дома я быстро собрался, захватив с собой лишь самые необходимые вещи. В короткой записке известил хозяйку, что оставляю квартиру. Долгов за мной не было, квартирная плата вносилась за месяц вперед. Записку и ключ от квартиры я вложил в конверт, который опустил внизу в почтовый ящик хозяйки. И ушел из дома, ни разу не оглянувшись.

Сев в такси, я попросил отвезти меня в отель в Центральном парке – это противоположная, западная часть Манхэттена. В этом районе жить мне не приходилось, да и посещал я его довольно редко. Хотя я и работал по ночам и вообще вел затворнический образ жизни, в Ист-Сайде были люди, которые меня знали. Взять хотя бы моего букмекера, или бармена из бистро, в котором я время от времени пропуская рюмочку-другую, или официантку из итальянского ресторанчика… Любой из них и наверняка кое-кто еще могли опознать меня в том случае, если бы кому-то пришло в голову всерьез взяться за мои поиски. Со временем мне, конечно, придется перебраться еще подальше, но пока подойдет и противоположный от Ист-Сайда конец Центрального парка. Кстати говоря, бежать куда глаза глядят я не собирался, прекрасно понимая, что следует хотя бы один день спокойно обо всем подумать и решить.

В этом отнюдь не шикарном деловом отеле, куда вряд ли приехал бы тот, кому нежданно свалилось большое богатство, я попросил номер с ванной. Зарегистрировался под именем Теодора Брауна из города Камдена, штат Нью-Джерси, где никогда в своей жизни не бывал, и в сопровождении посыльного, понесшего мои вещи, направился в отведенный мне номер. Я присматривался к шагавшему рядом со мной посыльному, к его узкому несимпатичному лицу. Он был молод, но не было душевной простоты в его бегающем настороженном взгляде и сжатых кривившихся губах, свидетельствовавших о порочности и продажности.

Когда мы вошли в номер с окнами, выходившими в парк, посыльный нарочито засуетился (перекладывал с места на место два моих чемодана, зажег свет в ванной), явно стараясь выжать из меня чаевые.

– Не можете ли вы оказать мне услугу? – сказал я, вынимая пять долларов.

При виде денег глаза посыльного заблестели, но он сказал:

– Смотря какую. Управляющий не любит, чтоб приводили девочек.

– Не о том речь. Мне бы хотелось сыграть на скачках, но я приезжий… – Входя в новую жизнь, я не отказывался от старых привычек. Из конюшен недавних надежд легким галопом опять выскочила Глория.

Посыльный показал плохие зубы, что у него, очевидно, означало улыбку.

– У нас есть свой букмекер. Через пятнадцать минут я приведу его к вам.

– Очень хорошо, – кивнул я и дал ему пять долларов.

– Весьма благодарен, сэр, – оживился посыльный, и бумажка тут же исчезла из виду. – А не скажете ли, на кого собираетесь поставить?

– На Глорию.

– Ставки на нее один к пятнадцати, – заметил посыльный, бывший, надо полагать, вполне в курсе этих дел.

– Совершенно верно.

– Ин-те-рес-но, – протянул он. И можно было не сомневаться, как он намерен использовать полученные деньги. Ловкач и проныра, он все же проживет и умрет в бедности.

Когда он ушел, я ослабил узел галстука и прилег на кровать, хотя вовсе не устал. Подходящее утречко, чтобы пустить на ветер немного денег, усмехнулся я про себя. Потом отметил, что рассуждаю примерно так же, как зазывалы из телевизионных реклам.

Букмекер не заставил себя ждать. Рослый грузный толстяк в поношенном костюме с тремя авторучками в нагрудном кармане, он пыхтел, когда двигался, или же, сидя, говорил высоким тонким голосом, весьма удивительным для этого массивного существа.

– Привет, дружище, – фамильярно обратился он, войдя ко мне и оглядев меня и всю комнату быстрым оценивающим взглядом, ничего не упускавшим из виду. – Морис сообщил, что у вас небольшое дельце ко мне.

– Да, небольшое, – кивнул я. – Хочу поставить на Глорию во втором заезде в Хайалиа… – на мгновение я замялся. – Триста долларов. С утра ставки принимали из расчета один к пятнадцати, – заключил я с такой беспечностью, как если бы взлетел в открытом самолете на высоту в семь тысяч метров без кислородной маски.

Толстяк вынул из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и, водя по строчкам, некоторое время сосредоточенно изучал записи.

– Могу принять один к двенадцати, – наконец сказал он.

– Ладно, – согласился я и вручил ему три сотенные. Букмекер тщательно, на ощупь и на свет проверил каждую сотенную, изредка при этом поглядывая на меня с осторожной, еще неуверенной почтительностью.

– Моя фамилия… – начал я.

– Я уже знаю вашу фамилию, мистер Браун, – перебил букмекер и, выхватив из нагрудного кармана одну из авторучек, сделал пометку на своем листе бумаги. – Расплачиваюсь я в шесть часов вечера внизу в баре.

– Увидимся в шесть.

– Надейтесь на лучшее, – без улыбки пожелал он мне. – В любом случае Морис всегда знает, где найти меня.

После его ухода я распаковал вещи. Когда в числе прочего доставал бритву, она упала на пол и отскочила под комод. Шаря рукой под комодом, я вместе с бритвой и кучей пыли вытащил также и серебряный доллар. Как видно, в этом отеле не очень-то старательно убирались в номерах. Тем хуже для них, подумал я, обтер доллар и сунул его в карман. Сегодня мне определенно везло во всем.

Взглянув на часы, я увидел, что уже около двенадцати. Решительно сняв трубку, я попросил, чтобы меня соединили со «Святым Августином».

По обыкновению прошло не менее тридцати секунд, пока мне оттуда ответили. Наша телефонистка Клара относилась ко всем вызовам как к неуместному вторжению в ее личную жизнь, которая, насколько мне было известно, заключалась главным образом в чтении журналов по астрологии. И потому она считала, что следовало доступными ей средствами наказывать тех, кто своими звонками отрывал ее от поисков самого лучшего гороскопа, который предскажет ей богатство, славу и встречу с молодым, красивым и смуглым незнакомцем.

– Алло, Клара, – сказал я. – Хозяин пришел?

– Конечно. Все утро сидит у меня на шее, чтобы я дозвонилась к вам. Какой же у вас, черт возьми, номер телефона? Нигде не могу найти. Звонила в отель, что указан как ваш адрес, но там ничего не знают о вас.

– То было два года назад. Я переехал. – И действительно, за это время я четыре раза переезжал. Как истый американец, я постоянно стремился на новые места. – У меня нет телефона, Клара.

– О, счастливец.

– Повторите это еще раз, Клара, и соедините меня с хозяином.

– Боже мой, Граймс, – услышал я в трубке возбужденный голос хозяина, – из-за вас я попал в очень неприятное положение. Сейчас же приезжайте и помогите все выяснить.

– Мне очень жаль, мистер Друзек, – проговорил я как можно более огорченным тоном, – но сегодня я чрезвычайно занят. А в чем дело?

– Вы еще спрашиваете? – заорал Друзек. – В десять утра пришел ответ, что нет никакого Джона Ферриса по тому адресу, куда вы послали телеграмму.

– При регистрации он сообщил тот адрес, который с его слов записан в книге.

– Приезжайте и скажите это полиции. Утром у нас был инспектор, а потом приходили два каких-то типа. Даю голову на отсечение, что они были с оружием. Разговаривали со мной так, будто я что-то скрываю от них. Спрашивали, не оставил ли им Феррис записку. Он оставил какую-нибудь записку?

– Нет, не видел.

– Так вот, они обязательно хотят поговорить с вами.

– Почему со мной? – с притворным удивлением спросил я.

– Я им объяснил, что покойника обнаружил ночной портье, который будет сегодня на дежурстве после одиннадцати вечера. А они заявили, что не могут так долго ждать, и потребовали ваш адрес. И вы знаете, Граймс, никто в нашем чертовом отеле не знает, где вы живете. Естественно, что эти два типа не поверили мне. Они снова придут в три часа. И предупредили, что для меня же лучше найти и вызвать вас, а не то… Просто жутко. Не думайте, что это длинноволосые мелкие хулиганы, они одеты как солидные биржевые маклеры. Абсолютно спокойны и глазом не моргнут, как шпионы в кино. Они не шутят. Вовсе не шутят. Так приезжайте, потому что я ухожу обедать, и надолго, очень надолго…

– По этому поводу я и хочу переговорить с вами, мистер Друзек, – невозмутимо сказал я, в первый раз со времени поступления на работу радуясь возможности поговорить с хозяином. – Я звоню, чтобы попрощаться с вами.

– Попрощаться? – рявкнул Друзек. – Кто так прощается?

– Я вот так прощаюсь, мистер Друзек. Прошлой ночью я окончательно решил, что мне противно служить у вас. Я увольняюсь… Собственно, уже уволился.

– Как уволился? Так не увольняются. Черт побери, да сегодня только вторник, начало недели. Остались ваши вещи. Пол бутылки виски, Библия…

– Виски выпейте, а Библию я дарю в библиотеку отеля.

– Граймс, – закричал Друзек, – вы не смеете так поступать со мной. Я обращусь в полицию, чтоб вас привели сюда! Я… я…

Я преспокойно положил трубку. И пошел завтракать. Завтракал я в дорогом ресторане возле Линкольн-центра, заказал роскошного омара-гриль, который обошелся в восемь долларов, и две бутылки пива «Хайнекен».

Сидя в ресторане за вкусной дорогой едой, я вдруг осознал, что впервые с того момента, когда проститутка в отеле сбежала с шестого этажа, у меня нашлось время подумать о том, что мне делать. До сих пор мое поведение и поступки были почти автоматическими: одно следовало за другим само собой, словно я действовал по заранее разработанной программе. Теперь надо было подумать о своих возможностях, рассмотреть угрожавшие опасности и принять какие-то решения. Раздумывая обо всем этом, я обратил внимание на то, что подсознательно выбрал себе столик в углу ресторана, чтобы видеть всех входящих. Это открытие меня позабавило. И в самом деле, попав в переплет, каждый становится героем своей собственной детективной истории.

Но забавно это было или нет, а пришло время оценить свое положение и возможности. Нельзя больше полагаться на интуитивные побуждения или на опыт прошлого, который мало чем мог помочь мне в совершенно ином будущем. До этого я никогда не нарушал никаких законов, у меня не было никаких врагов. И тут, естественно, я подумал о тех двух субъектах, которые явились в отель «Святой Августин» получить сто тысяч долларов от того, кто зарегистрировался под вымышленным именем Джона Ферриса и указал вымышленный адрес. Они были с оружием или, во всяком случае, походили на людей, имеющих обыкновение носить его при себе. Мой хозяин мог немного нервничать в это утро, но его не назовешь простаком – у него большой опыт, и он верно почувствовал, что это действительно опасные люди. Он, конечно, не знал и, наверное, никогда не узнает, в чем тут дело.

Одно было несомненно – полиция не будет привлечена к этому делу, хотя какой-нибудь полицейский крючок может по своей инициативе начать копаться в нем. Итак, с этой стороны мне нечего особенно беспокоиться. Было ясно, что тот, кто назвался Джоном Феррисом, и те двое, что приходили после его смерти, участвовали в какой-то незаконной сделке. Тут определенно пахло взяткой, подкупом или шантажом.

Это как раз совпало с Уотергейтским делом, только начавшим тогда всплывать на поверхность, когда мы узнали, что у весьма уважаемых деятелей, столпов нашего общества, появилась привычка тайно носить в ручных плоских чемоданчиках огромные суммы денег или держать их в ящиках письменных столов у себя в кабинетах. Те типы, что сейчас интересовались мною, без сомнения, принадлежали к тому зловещему миру профессиональных убийц, которые готовы на все ради денег.

Шайка бандитов, подумал я, гангстеры. Хотя мне, как и большинству американцев, приходилось читать о них, видеть их в кинофильмах, но все же представления о том, что творится на дне нашего общества, у меня были туманные, и быть может, я с преувеличенным страхом относился к могуществу гангстеров, их тайным связям и способам найти и уничтожить тех, кому они хотели отомстить.

И еще одно было ясно. Я теперь оказался по ту же сторону забора, что и они, и с кем бы там ни встретился, должен был бороться по их правилам. В прошедшую ночь я поставил себя вне закона, и мне, следовательно, надо самому заботиться о своей безопасности.

Основное правило было простым. Я не должен сидеть сложа руки на месте. Надо уехать, исчезнуть. Нью-Йорк – огромнейший город, и в нем, без сомнения, годами успешно скрываются тысячи людей, но те, кто меня ищет, знают мое имя, возраст, описание внешности и смогут без особого труда узнать, где я учился, работал и есть ли у меня родственники. К счастью, я не женат, детей у меня нет, родители умерли, а братья и сестра понятия не имеют о том, где я нахожусь. Но ведь и в Нью-Йорке можно натолкнуться на того, кто тебя знает и наведет на твой след.

И как раз в это утро я совершил первую ошибку, связавшись с этим посыльным в отеле, который, конечно, запомнит меня. А уж он-то готов за десятку продать и отца родного. Далее букмекер, с которым он меня свел. Это уже вторая ошибка. Легко представить себе, какого рода и с кем у него связи.

Я еще не знал, что делать с деньгами, лежавшими в тиши банковского подвала, но, разумеется, желал прежде всего насладиться радостями жизни. Но не в Нью-Йорке. Меня всегда тянуло путешествовать, а сейчас это было и необходимостью и удовольствием.

По-царски развалившись в кресле, я закурил сигару и стал перебирать города в Европе, где хотел бы побывать. Лондон, Париж, Рим…

Однако, чтобы пересечь океан, надо сперва закончить здесь все свои дела. И, в первую очередь, получить заграничный паспорт. Я знал, что смогу получить его в нью-йоркском агентстве Госдепартамента, но те, кто ищет меня, могут вполне резонно заключить, что это первое место, куда я обращусь, и будут поджидать меня там. Это, правда, лишь предположение, но не следует рисковать.

Завтра, решил я, поеду в Вашингтон. И лучше автобусом.

Я взглянул на часы. Почти три часа. Вскоре парочка, что с утра приставала к Друзеку, заявится в «Святой Августин», чтобы взыскать свой должок. И не с пустыми руками, как пить дать… Я стряхнул пепел с кончика сигары и с удовольствием затянулся. Черт возьми, подумал я, а ведь сегодня мой лучший день за последние годы!

Выйдя из ресторана, я отыскал поблизости небольшое фотоателье, где снялся для паспорта. За карточками назначили прийти в половине шестого. Чтобы убить время, зашел в кино посмотреть французский фильм. Мне ведь теперь полезно прислушиваться к чужому языку. Отсидел сеанс, восхищаясь главным образом видами Сены и мостов через нее.

Получив фотокарточки, я вернулся в отель и вспомнил, что пора увидеться с букмекером. Спустившись в бар, узрел его. Он сидел один за столиком в углу и пил молоко.

– Как мои дела? – поинтересовался я.

– Вы что, издеваетесь? – проворчал букмекер.

– Нет, я и вправду не знаю.

– Вы выиграли, – процедил он. Найденный серебряный доллар оказался верным талисманом. Продолжай в том же духе, пожелал я. И мой долг другому букмекеру, в «Святом Августине», частично погашен. Все было в мою пользу в этот день.

У букмекера было постное лицо, и он глядел на меня печально.

– Ваша лошадь пришла на полтора корпуса впереди. Следующий раз уж поделитесь со мной своей информацией. И почему вы позволили этому подонку Морису тоже поживиться на мне? Это уже не только убыток, но и обида.

– Люблю помочь честному служащему.

– Это он-то честный служащий, – хмыкнул букмекер. – Послушайте совета, приятель, не оставляйте у него на виду бумажник. Этот честный служащий не побрезгует ничем, даже вашей вставной челюстью… – Вынув и перебрав несколько конвертов, букмекер вручил мне один из них. – Вот ваши три тысячи шестьсот. Пересчитайте.

– Не стоит. Вы производите впечатление честного человека.

– Хм, да-а, – промычал букмекер, допивая молоко.

– Угостить вас виски?

– Мне можно только молоко, – рыгнув, ответил он.

– Человеку с больным желудком не следует быть букмекером.

– Что верно, то верно. Хотите сыграть на хоккее сегодня?

– Нет желания. Пока, дружище.

В отеле мне навстречу попался Морис.

– Вы, как я слышал, сорвали большую ставку.

– Не такую уж большую, – весело заметил я. – Но денек для меня явно неплохой. А вы поставили мою пятерку?

– Нет, – ответил посыльный. Он, видимо, принадлежал к тем, кто лжет без нужды: из удовольствия. – Был очень занят.

– Жаль, – посочувствовал я. – Ладно, может, в другой раз повезет.

Поужинал я в отеле. Бифштекс оказался вполне приличным. Потом выкурил еще сигару за кофе с бренди, поднялся в номер, разделся и лег в постель. Я проспал двенадцать часов и проснулся лишь тогда, когда лучи яркого утреннего солнца заливали всю комнату. С детских лет я не спал так крепко и безмятежно.

5

Утром я быстро уложил вещи и с чемоданами в руках спустился в лифте, стараясь избежать встречи с посыльным. Расплатившись в конторе, я вышел на крыльцо и внимательно огляделся по сторонам, не следит ли кто-нибудь за мной. Не заметив ничего подозрительного, сел в такси и поехал на конечную автобусную станцию, где купил билет в Вашингтон. Никому, конечно, и в голову не придет искать здесь человека, который украл сто тысяч долларов.

В Вашингтоне я было сунулся в лучший отель города «Мзйфлауер», но портье сразу отрезал, что мест нет. По его повадкам было видно, что у них останавливаются лишь особо влиятельные лица и чуть ли не по указанию из Белого дома. Я тут же решил, что надо непременно купить себе новое шикарное пальто. Все же портье был достаточно вежлив, чтобы указать отель поблизости, где обычно бывают свободные номера. Примерно таким же тоном он мог порекомендовать мне своего приятеля, который обычно носит грязные рубашки.

Тем не менее портье оказался прав. В новом, свежевыкрашенном здании указанной им гостиницы, походившем на типичный американский мотель, были свободные номера. Я зарегистрировался под собственным именем. Мне казалось, что уж, по крайней мере, в Вашингтоне-то я могу чувствовать себя в безопасности.

Припомнив рассказы о том, как грабят на улицах столицы, я предусмотрительно сдал на хранение в отеле свой бумажник с деньгами, оставив себе сотню долларов на повседневные расходы. Так или иначе, надо было избегать помощи правосудия по любому поводу. Опасность для меня таилась уже на их пороге. Тем более что в субботу ничью в Вашингтоне один закон – пистолет.

Последний раз я был в Вашингтоне в 1968 году, когда доставил на самолете группу республиканцев из Вермонта на церемонию вступления в должность президента Ричарда Никсона. В самолете было много пьяных, и большую часть пути я провел в спорах с пьяным сенатором от штата Вермонт, который во время второй мировой летал на бомбардировщике В—17, а теперь то и дело приставал ко мне, чтобы я передал ему управление. Я не пошел ни на церемонию, ни на торжественный бал, куда наши республиканцы добыли мне пригласительный билет. В то время я считал себя демократом. Не знаю, кем бы я сейчас посчитал себя.

Помню, что тот день я провел на Арлингтонском кладбище. Оно казалось самым подходящим местом, где следовало отметить вступление Ричарда Никсона на пост президента США.

Мой дядя, отравленный газами в первую мировую войну при сражении в Аргонском лесу, покоился на этом кладбище. Меня тут, конечно, не похоронят. Я не ветеран войны. Был слишком молод для войны в Корее и не имел никакого желания отправиться на войну во Вьетнаме (служба в гражданской авиации освобождала от призыва, а пойти добровольцем уж никак не прельщало). Бродя среди могил, я не сожалел о том, что меня не положат рядом с героями. Я никогда не был драчлив, и, хотя был патриотом, охотно почитавшим наш флаг, тем не менее войны вовсе не привлекали меня. Мой патриотизм не доходил до кровожадности. Однако вернемся к моему теперешнему приезду в Вашингтон.

На следующее утро я вышел из отеля. У стоянок такси выстроились длинные очереди. Я пошел пешком, надеясь, что удастся по пути подхватить машину. Денек выдался погожий, сравнительно теплый, особенно приятный после кусачего нью-йоркского холода. От улицы, по которой я шел, так и веяло достоинством и процветанием. Прохожие, как на подбор, были хорошо одеты и благонравны. Я прошагал полквартала рядом с дородным и чинным джентльменом, облаченным в полушубок с норковым воротником. Шагал он величаво, словно конгрессмен. А может, он и впрямь был конгрессменом, кто их тут знает. Я хмыкнул, представив, как он отреагирует, если я подойду к нему, схвачу за петлицу и начну рассказывать, чем занимался сегодня с раннего утра.

Вместо этого я окликнул такси, которое остановилось у перехода на красный свет. Лишь подойдя к машине, я заметил на заднем сиденье пассажирку. Однако таксист, седой негр, опустил стекло и спросил:

– Вам куда, мистер?

– В Госдепартамент.

– Садитесь. Вам по пути с леди.

– Не возражаете, мадам? – открыв дверцу, спросил я.

– Безусловно возражаю, – резко ответила молодая, довольно хорошенькая блондинка, которую портило в эту минуту то, что она зло поджимала губы.

Извинившись, я уже собрался отойти от машины, когда таксист распахнул переднюю дверь и окликнул меня.

– Садитесь ко мне, – пригласил он.

Вот назло тебе, сука, подумал я и, не взглянув на нее, сел рядом с шофером. Сзади донеслось злобное бормотание, но ни я, ни шофер не обратили на это внимания. Ехали мы в полном молчании.

Когда машина остановилась у какого-то правительственного здания с колоннами, пассажирка наклонилась вперед, взглянула на счетчик и сказала:

– Доллар сорок пять.

– Да, мадам, – кивнул таксист. Порывшись в сумочке, она оставила деньги на заднем сиденье.

– Не надейтесь, что я вам прибавлю, – бросила она, вышла из машины и, сердито поводя плечами, скрылась за массивной парадной дверью. Ножки-то у нее хороши, приметил я, провожая ее взглядом.

Таксист перегнулся и сгреб деньги с заднего сиденья.

– Чинушка, – фыркнул он.

– Точнее, стерва, – сказал я. Таксист громко рассмеялся.

– В этом городе быстро приучишься получать скорее шишки, чем пышки, – сказал он. И пока мы ехали, таксист все покачивал головой и посмеивался.

Когда мы приехали, я дал ему доллар на чай.

– Нет худа без добра, и та блондинка помогла, – улыбнулся он, благодаря меня.

Я вошел в здание Госдепартамента и разыскал справочное бюро.

– Мне бы хотелось увидеть мистера Джереми Хейла, – обратился я к девице в справочном.

– Вы знаете, в какой он комнате?

– Боюсь, что нет.

Девица досадливо вздохнула. Как видно, в Вашингтоне было полно вот таких девиц, тяжелых на подъем. Пока она листала толстенький алфавитный справочник, я с улыбкой вспомнил, как однажды, много лет назад, сказал Хейлу: «Твоя фамилия, Джерри, вознесет тебя в Госдеп».

– Мистер Хейл назначил вам? – затем строго спросила девица.

– Нет.

Я много лет не видел Хейла и не переписывался с ним. Он, конечно, не ожидает меня. В школе мы учились в одном классе и дружили. Когда я работал в Вермонте, мы зимой вместе ходили на лыжах, потом он уехал за границу.

– Вашу фамилию, будьте добры.

Я назвал себя, девица позвонила по телефону и затем выписала пропуск.

– Мистер Хейл ждет вас, – напутствовала она меня, вручая пропуск, на котором был указан номер комнаты.

– Благодарю вас, мисс, – сказал я и только тут заметил, что у нее на пальце обручальное кольцо.

В лифте, который был почти полон; царило чинное молчание, никто не проронил ни слова. Государственные тайны бдительно охранялись.

В длиннющем ряду совершенно одинаковых дверей, тянувшихся вдоль бесконечного, уходившего куда-то вдаль коридора, я обнаружил на одной двери табличку с именем моего школьного друга. Что все эти люди тут делают для Соединенных Штатов двести дней в году по восемь часов в день, спросил я себя, постучав в дверь.

– Войдите, – отозвался женский голос. Толкнув дверь, я вошел в небольшую комнату, где за пишущей машинкой сидела самая что ни на есть красотка. Неплохо, однако, устроился старина Хейл.

Красотка лучезарно улыбнулась мне (интересно, а как бы она повела себя в такси сегодня утром?).

– Мистер Граймс? – спросила она, поднимаясь и становясь еще прекрасней. Высокая, стройная, смуглая, в плотно облегающем голубом свитере.

– Да, это я.

– Мистер Хейл рад вас видеть. Пройдите, пожалуйста, – пригласила она, открыв дверь в соседний кабинет.

Хейл сидел за письменным столом, заваленным бумагами, просматривая пачку лежавших перед ним документов. Он располнел с тех пор, как я последний раз видел его, а на приветливо учтивом лице стала проглядывать солидность сановника. На столе в серебряной рамке стояла семейная фотография. Жена и двое детей, мальчик и девочка. Пример умеренности в назидание отсталым народам. Увидев меня, он, широко улыбаясь, сразу же поднялся из-за стола.

– Дуг, ты и представить себе не можешь, как я рад тебя видеть.

Мы крепко пожали друг другу руки. Меня тронуло, как Хейл встретил меня. Последние три года никто не встречал меня с такой радостью.

– Где ты пропадал? – спрашивал он, усаживая меня на кожаный диван, стоявший поодаль у стены просторного кабинета. – Я уж было решил, что ты исчез с лица земли. Три раза писал тебе, и каждый раз письма возвращались обратно. Написал твоей подружке Пэт, но она ответила, что не знает, где ты и что с тобой, – он сердито нахмурился, и это ему не шло. – Выглядишь ты очень неплохо, но так, словно несколько лет не был на свежем воздухе.

– Все выложу, Джерри, но не сразу. Летать я бросил. Надоело. Много мотался, побывал кое-где.

– Прошлой зимой мне очень хотелось походить с тобой на лыжах. Недельки две выдалось свободных. Снег, говорят, был хороший.

– Признаться, я все это время редко ходил на лыжах.

– Ну, ладно, – Джереми порывисто коснулся моего плеча, – не стану больше расспрашивать. – Еще в школьные годы он был чуток и эмоционален. – Во всяком случае, позволь задать тебе один вопрос. Откуда ты приехал и что собираешься делать в Вашингтоне? – И он тут же засмеялся. – Однако получилось два вопроса.

– Приехал из Нью-Йорка, чтобы просить тебя о небольшом одолжении.

– К твоим услугам, дорогой.

– Мне нужен заграничный паспорт.

– Ты никогда не получал его?

– Нет.

– И никогда не был за границей? – удивился он.

Люди его круга большую часть времени проводили в чужих краях.

– Ездил как-то в Канаду; но туда паспорт не нужен.

– Ты же приехал из Нью-Йорка, – с озадаченным видом произнес Хейл, – так почему же не получил там паспорт? Не пойми это как упрек, что ты обратился ко мне, – поспешно добавил он. – Достаточно было бы зайти в наше нью-йоркское агентство…

– Да, конечно. Но мне хотелось поскорей. Я тороплюсь и потому рискнул обратиться к тебе.

– В Нью-Йорке они действительно завалены заявлениями. А куда ты собираешься ехать?

– Сначала в Европу. У меня завелись кое-какие деньжонки, и я решил, что настало время вкусить немножко от европейской культуры. Почтовые открытки с видами Парижа и Афин, которые ты посылал мне, вызвали у меня желание самому побывать там.

С некоторым удивлением я обнаружил, что выдумывать, оказывается, не так уж и трудно.

– Я могу за один день сделать тебе паспорт, – сказал Хейл, – только дай мне твое свидетельство о рождении… – Он запнулся: видимо, я переменился в лице. – У тебя, что, нет его с собой?

– Я не знал, что оно понадобится.

– Обязательно нужно. Где ты родился? В Скрантоне, кажется?

– Да.

Хейл досадливо поморщился:

– В Пенсильвании свидетельства о рождении выдаются в столице штата Гаррисберге. Если напишешь туда, то, в лучшем случае, если тебе посчастливится, недели через две получишь ответ.

– Что за ерунда! – воскликнул я. Уж, конечно, ждать столько времени я ни в коем случае не мог.

– А где же твое свидетельство? Может, хранится у кого из родственников? Валяется где-нибудь в сундуке.

– Мой старший брат Генри еще живет в Скрантоне, – сказал я, вспомнив, что после смерти матери весь семейный хлам, включая старые судебные бумаги, мой школьный аттестат, диплом колледжа, альбомы с фотографиями и прочие семейные реликвии были сложены на чердаке у брата. – Возможно, оно у Генри.

– Тогда позвони ему, чтобы он поискал у себя и срочно выслал сюда.

– Еще лучше, если сам съезжу к нему, – сказал я. – Уже несколько лет я не виделся с братом и рад, что представился случай.

Не мог же я, в самом деле, признаться Хейлу, что предпочитаю, чтобы брат вообще не знал, где я нахожусь.

– Сегодня четверг. Конец недели. Предположим, ты съездишь и найдешь свидетельство, но все равно раньше понедельника уже ничего сделать не удастся.

– Что ж, Европа долго ждала меня, подождет еще пару дней.

– Нужны также фотографии.

– Они есть. – Я протянул ему конверт с фотокарточками.

Хейл вытащил одну и внимательно поглядел на нее.

– У тебя совсем юношеское лицо, – сказал он, покачав головой. – Ты хорошо сохранился.

– Беззаботная жизнь.

– Рад узнать, что такая жизнь еще возможна. А я вот смотрю на свои фото и вижу, что выгляжу таким старым, словно гожусь себе в отцы. – Он вернул мне конверт с карточками, добавив: – На всякий случай я подготовлю в понедельник все нужные бумаги.

– Я обязательно вернусь.

– А почему бы тебе не вернуться к уик-энду? В Вашингтоне это самые лучшие дни. В субботу вечером мы обычно играем в покер. Ты еще играешь?

– Изредка.

– Отлично. Один из наших постоянных партнеров в отъезде, и ты можешь заменить его. Увидишь двух вечных пижонов, которые проигрывают с трогательным великодушием, – улыбнулся Хейл, который в свое время в колледже был заядлым и очень неплохим игроком в покер. – Вспомним старые времена. Я все устрою.

Зазвонил телефон, и Хейл снял трубку.

– Сейчас иду, сэр, – сказал он, поспешно положив ее. – Извини, Дуг, мне надо идти. Очередной утренний аврал.

– Спасибо тебе за все, – сказал я, поднимаясь.

– Пустяки. Для чего же тогда друзья? Послушай, сегодня вечером у меня соберутся. Ты занят?

– Вроде нет.

– Так приходи к семи часам. Мне нужно бежать, мой адрес даст тебе секретарша мисс Шварц.

Он был уже в дверях, торопился, но старался не терять сановной солидности.

Мисс Шварц написала на карточке адрес и, лучезарно улыбаясь, вручила его мне так, словно пожаловала дворянство. Почерк у нее был бесподобный, как и она сама.

Нежная рука ласково провела по моему бедру, и я очнулся, лениво просыпаясь. Мы уже дважды насладились любовью, но вожделение вновь овладело мной. Женщина, лежавшая подле меня в постели, пожинала плоды моего столь затянувшегося воздержания.

– Вот это другое дело, – прошептала она. – Какой красивый! Только не двигайся. Полежи спокойно. Я сама.

Я отдался на волю течению. Боже, какая утонченная пытка! Ласковые руки, мягкие губы, сладострастный язычок причиняли мне невыразимо радостные муки. Господи, какая женщина…

Она весьма серьезно, даже торжественно, будто выполняя священный обряд, упивалась любовью. Когда около полуночи мы вошли к ней в спальню, она уложила меня в постель и неторопливо раздела. Насколько я помню, последний раз меня раздевала моя мать, когда мне было пять лет и я заболел корью.

Вот уж никак не ожидал, что вечер у Хайла окончится таким образом. Гости, собравшиеся в его изысканном, построенном в колониальном стиле особняке в Джорджтауне[105], были усталы и сдержанны. Я приехал раньше всех, и меня отвели наверх восхищаться детьми Хейла. До приезда гостей я не очень бойко болтал с его женой Вивиан, хорошенькой белокурой женщиной с утомленным лицом, которую видел впервые. Оказалось, что Хейл рассказывал ей обо мне и был огорчен, когда я исчез неизвестно куда.

– Если бы я не встретила Джерри, – неожиданно призналась она, – у меня бы в жизни ничего не было. Ничего, – повторила она с таким искренним чувством, что вся, казалось, просветлела.

Гости, собравшиеся у Хейла, произвели на меня какое-то неясное, расплывчатое впечатление, хотя я вовсе не был пьян. Я вообще много не пью.

Сенатор такой-то, тот – конгрессмен, этот – конгрессмен, его превосходительство посол этакой страны, мистер Блэнк из «Вашингтон пост», та – мисс, которая весьма влиятельна в министерстве юстиции, – их имена и звания так и обрушивались на меня. Они толковали о разных людях, о хорошо известных, могущественных, о неумных, крикливых, красноречивых, вносящих законопроекты, от которых дыбом встают волосы.

Я не очень-то разбирался в социальных рангах нашей столицы, но мог заключить; что тут собирались люди влиятельные, облеченные властью. По вашингтонским меркам каждый из них был более значительным лицом, чем сам хозяин, который, поднимаясь вверх; был еще среднего ранга чиновником в дипломатическом ведомстве и, конечно, не мог бы позволить себе устраивать такие приемы на одно лишь свое жалованье. Однако жена его Вивиан была дочерью сенатора; владельца обширных земель в Северной Каролине. Да, мой друг выгодно женился. Интересно, а кем бы я сам стал, если бы женился на богатой? Но мне, к счастью или к несчастью, никогда не представлялось такой возможности.

Я просто находился среди гостей, временами досадливо морщась, когда алкоголь начинал влиять на крутые извивы беседы за столом, учтиво держал рюмку в руке, принужденно улыбался и все удивлялся тому, как Хейл может выносить все это.

Женщина, чьи руки и губы сейчас ласкали меня, была как раз той влиятельной особой из министерства юстиции, с которой я вчера познакомился у Хейла. На вид ей было лет тридцать пять, но выглядела она как конфетка: роскошное тело, матовая кожа большие темные глаза и шелковистые светлые волосы, волнами ниспадавшие на плечи. Мы оказались вместе в углу комнаты, и она сказала:

– Я наблюдала за вами. Бедняга, вы словно отшельник. Вы не здешний?

– Это портит вечер? – усмехнулся я.

– Есть такой грех. Но не расстраивайтесь. Что касается меня, то я ловлю возможность поговорить с кем-нибудь, кто не имеет никакого отношения к правительству. – Она взглянула на часы. – Я здесь уже сорок пять минут. Вполне отбыла положенное, и никто не посмеет сказать, что я не умею вести себя в благовоспитанном обществе. Но пора и подзаправиться. Вы свободны, Граймс?

– Да, – ответил я, удивленный тем, что она знает мое имя.

– Уйдем вместе или поодиночке?

Я рассмеялся:

– Как вам будет угодно, миссис…

– Коутс. Эвелин Коутс, – улыбнулась она. Я отметил, что она очаровательно улыбается. – Уйдем вместе. Кстати, я разведена. Вы не боитесь?

– Нет, мэм.

– Вот и умничка. – Она легонько тронула меня за руку. – Жду вас в холле. Будьте паинькой, попрощайтесь с хозяевами.

Я следил, как она прошла сквозь толпу гостей, надменная и неприступная. Мне сроду не приходилось встречать таких женщин. И уж, во всяком случае, я и вообразить не мог, что в эту же ночь окажусь в ее постели. Еще ни разу в жизни я не ложился в постель с женщиной после первой же встречи. Сохранив юношески наивный облик, застенчивый, заикающийся, я всегда был неуверен и неловок с женщинами, принимая как должное, что другим суждено обладать красавицами. Я до сих пор, кстати, не уразумел, почему Пэт, такая яркая красотка, привязалась ко мне. Что она могла во мне найти? Впрочем, я никогда не стремился к мужским победам, а остатки моего религиозного воспитания удерживали меня от беспорядочных связей, даже если представлялась возможность.

Эвелин привезла меня во французский ресторан, который, судя по всему, был очень дорогим.

– Надеюсь, что вы невообразимо богаты, – сказала она. – Цены тут ужасные. Ну как, невообразимо?

– Да, невообразимо.

Она покосилась на меня через стол:

– По вашему виду не скажешь.

– Старинные деньги. Наследство, – пояснил я. – В нашей семье не любят шика.

– Вы из старозаветной семьи?

– Как-нибудь расскажу, – уклончиво ответил я. Эвелин начала рассказывать о себе, хотя я ни о чем ее не расспрашивал. Объяснила, что она юрист, в Вашингтоне живет уже одиннадцать лет, работает в том отделе министерства юстиции, который величают «антитрестовским». Ее муж, морской офицер, оказался сущим скотом, и она развелась с ним. Детей нет, и заводить их она не собирается. Шеф, человек в общем милый, вот уже пять лет приударяет за ней, но она поставила целью своей жизни – быть избранной в конгресс. Все это рассказывалось неторопливо, низким мелодичным голосом, причем, стараясь занять меня, иногда она отвлекалась, указывая на некоторых из сидевших в ресторане, коротко и зло обрисовывала их.

Вон тот – сенатор, но даже в лифте ни одна девушка не может уберечься от его приставаний. А этот – второй секретарь посольства, торгует наркотиками, переправляя их с дипломатической почтой. Поглядите на того – это известный лоббист, у него в кармане целые гроздья конгрессменов из обеих палат. А вон тот, что сидит в углу, – из ЦРУ, он организовал целый ряд политических убийств в южноамериканских странах.

Я попросил ее заказывать все, что ей захочется, в том числе и вино, хотя лично я предпочитаю пиво.

– Позвольте мне, простому провинциалу, целиком положиться на ваш вкус, – галантно произнес я.

Я был в приподнятом настроении, меня радовало, что я сидел рядом с красивой женщиной и мог свободно, не заикаясь беседовать с ней. Новая, совершенно неизведанная жизнь, казалось, открывалась передо мной.

– Значит, такие мальчики, как вы, выходят из старозаветных, сказочно богатых семей?

– В основном – да, – пробормотал я. Она странно поглядела на меня:

– Вы подставной?

– Как вы сказали?

– Подставной. Из ЦРУ?

– Даже не слыхал о таких, – покачал я головой, улыбаясь.

– Ваш друг Хейл сказал, что вы были летчиком.

– Был когда-то.

Я удивился, когда она успела в суматохе приема расспросить Хейла обо мне. Такое настырное женское любопытство встревожило меня, и я почти решил, что после ужина посажу ее в такси и отправлю домой. Но затем я подумал, что не следует быть таким болезненно подозрительным и портить себе вечер.

– Не распить ли нам еще бутылочку? – предложил я.

– Разумеется, – кивнула она.

Ушли мы из ресторана в числе последних. Я не привык к вину и чувствовал приятное опьянение. Мы уселись в такси и ехали, не прикасаясь друг к другу. Когда такси остановилось перед ее домом, я попросил шофера подождать, пока я провожу свою спутницу.

– Нет, не надо, – перебила Эвелин. – Джентльмен зайдет ко мне пропустить еще стаканчик.

– О, это как раз то, что мне нужно, – немного заплетающимся языком пробормотал я.

Я не разобрал, какая у нее квартира, потому что она не включила свет. Как только мы вошли к ней, она обняла меня и поцеловала. Поцелуй был восхитительным.

– Вы беззащитны, и я соблазняю вас, – засмеялась она.

Посмеиваясь, она повела меня за руку через темную гостиную в спальню. Тонкой полоски света из приоткрытой двери в ванную было достаточно, чтобы разглядеть большой письменный стол с грудой бумаг, туалетный столик и длинные, во всю стену, книжные полки Она подвела меня к кровати, повернула кругом и подтолкнула, так что я упал на спину.

– Остальное – уж моя забота, – сказала она. Если Эвелин в министерстве была так же деятельна, как в постели, то правительство не зря держит ее на службе.

– Сейчас, – пробормотала она, усевшись на меня сверху с раздвинутыми ногами и вставив мою трепещущую от вожделения плоть в свое лоно. Она стала раскачиваться взад-вперед, сперва медленно, потом все быстрее, запрокинув назад голову и опираясь сзади на вытянутые руки. В рассеянном лунном свете, отражавшемся от зеркала, ее пышные груди белели перед моими глазами бледными полутонами. Я обхватил руками, гладил и ласкал эти прекрасные груди, и она застонала. Потом всхлипнула, опять застонала, еще и еще, наконец громко, не в силах больше сдерживаться, закричала и блаженно обмякла.

Мгновение спустя я, словно со стороны, услышал собственный сдавленный стон невыразимого наслаждения. Эвелин обессилено скатилась с меня, растянулась на животе и затихла. Я вытянул руку и осторожно, почти бережно прикоснулся к влажному округлому плечу.

– Тебе не было больно?

– Дурачок, – фыркнула она. – Нет, конечно.

– Я боялся, вдруг…

– Неужто твои дамы молчат, когда ты их трахаешь?

– По-моему, да, – неуверенно промолвил я. И про себя подумал, что такие выражения они уж точно не употребляют. Должно быть, в министерстве юстиции принято называть все своими именами.

Она засмеялась, перевернулась на спину, потянулась к столику у кровати за сигаретами и закурила. Огонек спички осветил ее безмятежное лицо.

– Хочешь сигарету? – спросила она.

– Не курю.

– Долго проживешь. А сколько тебе сейчас?

– Тридцать три.

– Самый расцвет, – сказала она. – Чудесный возраст. Не вздумай уснуть. Давай поговорим. Выпить хочешь?

– А который час?

– Самое время промочить горло. – Она выбралась из постели и набросила халат. – Виски устроит?

– Вполне.

Она прошла в гостиную, шелестя халатом. Я взглянул на свои ручные часы. Раздевая меня, она сняла их и аккуратно положила на столик у кровати. Видно, очень аккуратная женщина. Светящийся циферблат показывал четвертый час ночи. Все в свое время, подумал я, сладко потянувшись в постели и вспомнив этот же час прошлой ночи: жужжание счетной машинки; пуленепробиваемое стекло конторки и сбежавшую по лестнице проститутку, просившую открыть ей парадную дверь.

Эвелин вернулась с двумя стаканчиками виски и села на краю постели. В полоске света, падавшей из ванной, резко очерчивался ее самоуверенный профиль. Помимо аккуратности, ей, как видно, было присуще и стремление к полноте ощущений.

– Очень хорошо, – выпив, сказала она. – И ты был хорош.

– Всегда оцениваешь своих любовников? – засмеялся я.

– Ты вовсе не мой любовник, Граймс. Я бы назвала тебя привлекательным молодым человеком с хорошими манерами. Вчера ты мне определенно понравился, и у тебя хватило мужества на короткое время заехать ко мне. Подчеркиваю, на короткое время.

– Понятно, – кивнул я.

– И тебе, наверное, неинтересно, да и я не собираюсь докучать тебе более подробными объяснениями.

– Ты ничего не должна объяснять мне. Вполне достаточно и того, что ночь была восхитительна.

– У тебя это не так часто случается?

– Откровенно говоря, нет, – рассмеялся я.

– Как на неоновой рекламе – ты, можно сказать, совсем не тот, на кого похож.

– На кого же я похож?

– Да на тех молодых людей, что играют злодеев в итальянских фильмах. Дерзких, порочных и бессовестных.

Ничего подобного во мне прежде не замечали. Наоборот, скорее указывали, что с виду я скромник. Или за эти дни я очень изменился, или же Эвелин Коутс смогла разглядеть мою скрытую сущность.

– Вскоре я вернусь в Вашингтон, – сказал я. – Позвонить тебе?

– Если у тебя не будет ничего лучшего.

– А ты захочешь увидеться со мной?

– Если у меня не будет ничего лучшего.

– Неужели ты такая жесткая, какой хочешь казаться?

– Жестче, Граймс, много жестче. Для чего же ты вернешься в Вашингтон?

– Возможно, ради тебя.

– Повтори еще раз, пожалуйста.

Я повторил.

– Ты хорошо воспитан. А может, ради чего-нибудь еще?

– Ну, допустим, – протянул я, обдумывая, как получше использовать удобный случай, чтобы получить нужную информацию, – я разыскиваю кое-кого.

– Кого же именно?

– Одного моего друга, пропавшего из виду.

– Здесь, в Вашингтоне?

– Не обязательно. В стране или даже за границей.

– Ты что-то чересчур таинственен, не находишь?

– Как-нибудь при случае все расскажу тебе, – заверил я, убежденный, что это никогда не произойдет, но довольный, что по счастливому стечению обстоятельств оказался в постели с женщиной, чья служба, в частности, связана с розыском скрывающихся людей. – Это частное, весьма деликатное дело. Как же мне все-таки заняться поисками друга?

– Есть много мест, куда ты можешь обратиться. Скажем, в налоговое управление, где найдется его адрес на последней декларации о доходах, которую он заполнял. Или в управление социального обеспечения, где имеются записи мест его работы. Данные о нем могут быть в управлении воинской повинности, но они, наверное, уже устарели. Наконец, загляни в ФБР. Правда, никогда не знаешь, что именно добудешь в этом заведении. И еще остается Госдеп. Все зависит от того, есть ли у тебя связи с нужными людьми.

– Найдутся, – сказал я, полагая, что нужные связи у тебя в кармане, когда там сто тысяч долларов.

– Возможно, тебе еще легче найти своего друга, если ты сам детектив или что-нибудь вроде этого.

– Что-то вроде, – уклончиво пробормотал я.

– В конечном счете все дороги ведут к нам, в Вашингтон. Здесь театральный форум нашей жизни. На представлениях все, за исключением избранных, стоят. Самые лучшие места заполнены актерами.

– И ты тоже актриса?

– Я на беспроигрышной роли. Получаю восторженные отзывы из лучших постелей города. Тебя это шокирует?

– Немного.

– И откуда только берутся такие невинные простаки? – Она потрепала меня по щеке. – И все же должна сделать тебе комплимент. Твое исполнение было почти самое лучшее. Даже не хуже, чем у некоего сенатора из западного штата, чье имя я не стану называть. До тебя он считался лучшим, но беднягу прокатили на последних выборах, что очень на него подействовало, и он скис.

– А я и не подозревал, что участвую в представлении.

– Ты же приехал в Вашингтон, а тут каждому надо выкладываться и делать вид, что доволен своей ролью.

– И тебе также?

– Не дурачься, милый. И мне, конечно. Неужели ты думаешь, что если я хоть еще сто лет проторчу в своем министерстве, то это будет иметь какое-либо значение для тебя, для «Дженерал моторс», для Объединенных Наций или для чьей-нибудь любимой собачки? Я лишь участвую в общей игре и забавляюсь, подобно остальным, потому что этот город – лучшее место для таких забавников, как мы. Единственное, в чем я действительно убеждена, так это в том, что Америка превратилась бы в величайшую страну в мире, если бы всем в Вашингтоне, от президента до швейцара в департаменте, позволили исполнять свои обязанности лишь две недели в году.

Я допил виски, меня неудержимо клонило ко сну, и я с большим трудом подавлял подступающую зевоту.

– О, – воскликнула она, – я наскучила тебе.

– Нисколько, – вежливо сказал я. – А ты не устала?

– Право, нет. – Она сбросила с себя халат и легла рядом со мной. – Секс бодрит меня. Но мне рано вставать, а на службе надо выглядеть свежей. – Прижавшись ко мне, она поцеловала мое ухо. – И, конечно, позвони мне, когда вернешься.

Проснулся я около десяти часов утра, один-одинешенек в постели. Сквозь задернутые занавески пробивались лучи солнца, утро было прекрасное. На туалетном столике лежала записка.

«Дорогой гость, я ушла на работу. Ты спал, как ангелочек, и у меня не хватило духу разбудить тебя. Счастлива была узреть такое наглядное свидетельство чистоты и безгрешности в нашем порочном мире. Бритва и крем в аптечке, стакан апельсинового сока в холодильнике, кофейник на плите. Хорошего исполнителя надо вознаграждать. Надеюсь, тебе удастся найти своего друга. Э.К.»

Я усмехнулся последней фразе и направился в ванную, где побрился и принял душ. Холодный душ окончательно разбудил меня, я почувствовал себя свежим, бодрым и, признаюсь, был доволен собой. Внимательно оглядел себя в зеркале. Цвет лица у меня как будто стал лучше.

Когда я затем вошел в гостиную, до меня донесся запах жареного бекона. Открыв дверь в кухню, я увидел молодую женщину в брюках, свитере и с повязанным на голове шарфом. Сидя за столом, она читала газету и грызла подрумяненный на огне ломтик хлеба.

– Привет, – сказала она, подняв глаза на меня. – А я уж подумала, что вы весь день проспите.

– П-простите, – смутился я. – Я не хотел потревожить вас.

– Никакого беспокойства, – улыбнулась она, встала из-за стола, открыла холодильник и достала оттуда апельсиновый сок. – Вот Эвелин оставила вам это. Вас, наверное, мучит жажда, – произнесла она как нечто само собой разумеющееся. – Хотите яичницу с беконом?

– Право, не стоит беспокоиться.

– Пустяки. У нас так принято. – Она отодрала три ломтика от нарезанного куска бекона и плюхнула их на сковородку. Я невольно залюбовался: стройная, длинноногая, в облегающих брюках. – Вам как поджарить?

– Полагаюсь на ваш вкус.

– Я люблю подрумяненные. – Она положила на другую сковородку кусок масла и разбила три яйца. Движения ее были легкие и уверенные.

– Меня зовут Бренда Моррисси, – представилась она. – Мы вместе снимаем эту квартиру. Она говорила вам обо мне?

– Не помню.

– Ну, она была так занята вами, – невозмутимо заметила Бренда, наливая две чашки кофе и жестом приглашая меня сесть за стол. – Вы ведь не торопитесь, не так ли?

– Пожалуй, нет, – согласился я, усаживаясь за стол.

– И я тоже. Я работаю в картинной галерее, а до одиннадцати утра никто не спешит покупать картины. Замечательная работа, правда? Кстати, Эвелин позабыла сказать мне, как вас зовут.

Я представился.

– Давно вы знакомы с Эвелин? – спросила она, одной рукой встряхивая сковородку с яичницей, а другой закладывая нарезанный хлеб в тостер.

– Откровенно говоря, – замялся я, – мы познакомились лишь вчера вечером.

– Таков наш Вашингтон, – рассмеялась Бренда. – Здесь, где только возможно, собирают голоса. Всякие голоса. А вот такие, наверно, самые приятные. Я слышала, как вы буйно наслаждались.

– Поверьте, – сказал я, краснея, – мне и в голову не пришло, что кто-то еще есть в квартире.

– Да, конечно. Я давно собираюсь купить затычки для ушей. Те, что продают для пловцов и артиллеристов. Да все забываю. А Эвелин, когда забавляется, – вся нараспашку. И я с трудом удерживаюсь от того, чтобы тут же не присоединиться к ней.

Я насупился и отвел глаза.

– Не пугайтесь, – засмеялась Бренда. – Это все же не случается. Что бы мы тут ни вытворяли, оргий мы не устраиваем. Но, если вы сегодня вечером еще будете в Вашингтоне и назовете мне отель, в котором остановились, я с удовольствием выпью с вами.

Не скрою, что я был готов поддаться искушению. Прошедшая ночь разбудила во мне долго дремавшую чувственность. Интриговало и то спокойное бесстыдство, с каким было сделано предложение. Для меня, по крайней мере, это было в новинку. Подобные вещи случались с моими друзьями (во всяком случае, они рассказывали о них), но ничего подобного со мной никогда не бывало. После того, что я уже совершил в «Святом Августине», вряд ли я мог, исходя из основ морали, отказаться переспать с подругой женщины, которая накануне спала со мной. Однако у меня неотложное дело – розыск свидетельства о рождении.

– Извините, но я сегодня уезжаю.

– Жаль, – коротко, без всякого выражения отозвалась Бренда.

– Но я вернусь, – сказал я и запнулся, вспомнив о приглашении к Хейлу на субботу вечером, – в воскресенье.

– В каком вы отеле?

Я объяснил ей.

– Возможно, позвоню вам, – пообещала Бренда. – Я и в воскресенье могу.

Когда у тебя деньги в банке, подумал я, выходя из квартиры, они даже за двести пятьдесят миль испускают непреодолимо притягательный чувственный аромат. Легко и пружинисто шагая, я спрашивал себя, как мне живется. Беззаботно, решил я. И порочно. Старомодное слово, но именно оно неизвестно откуда вдруг выплыло. Мыслимо ли прожить на свете тридцать три года и совершенно не знать, какой ты на самом деле человек?

Я всматривался в простые обыденные лица шедших по улице мужчин и женщин. Неужели и они тоже на грани преступления?

В отеле я взял напрокат машину и забрал свой бумажник, сданный на хранение. Теперь уж я чувствовал себя не в своей тарелке, если при мне не было сотенных бумажек.

Дорога на Пенсильванию была покрыта льдом, и я ехал очень осторожно. Автомобильная авария никак не входила в мои расчеты.

6

– Попросите, пожалуйста, мистера Генри Граймса, – сказал я девушке, ответившей на мой телефонный звонок.

Девушка поинтересовалась, кто его спрашивает. Называться мне не хотелось. И потому я просто сказал, что звонит брат… Нас, братьев, было трое, так что в какой-то степени я сохранял инкогнито.

– Кто говорит? О, неужели это ты, Дуг? Какого черта, где ты? – прогудел в трубке радостный голос брата. Он был старше меня на семь лет, росли мы вместе, но в детстве я считался надоедливым, несносным ребенком. После моего отъезда из родного города мы почти не встречались.

– Я у вас в городе. В отеле «Хилтон».

– Забирай свои вещи и кати ко мне. У меня есть свободная комната для гостей. Раньше семи утра дети тебя не разбудят, – засмеялся брат. Звуки его низкого голоса перемежались с трескотней счетных машинок. Генри работал в бухгалтерии, и неумолчное стрекотание было музыкой их рабочего дня. – Я позвоню сейчас Магде и скажу, что ты будешь к обеду.

– Минутку, Хэнк, – перебил я. – Хочу попросить тебя об одном одолжении.

– Ради Бога, дорогой мой. Что тебе нужно?

– Я обратился за получением заграничного паспорта. Для этого требуется мое свидетельство о рождении. Если запросить его, то на это уйдет недели три, а я очень тороплюсь.

– Куда ты едешь?

– За границу.

– А куда именно?

– Это неважно. Так вот, посмотри, нет ли моего свидетельства в тех бумагах, что остались у тебя после смерти матери.

– Приходи к обеду и вместе посмотрим.

– Я бы не хотел, чтобы твоя жена знала о моем приезде.

– Почему? – озабоченно спросил брат.

– Не мог бы ты отлучиться с работы, найти мою метрику и прийти ко мне в отель? И вдвоем пообедаем.

– Но почему…

– Потом объясню. Сможешь прийти?

– Да, смогу. В начале седьмого.

– Приходи в бар.

– Место знакомое, – сказал Генри с радостным смешком выпивохи.

Я положил трубку и некоторое время молча сидел на краю постели в невзрачном номере провинциального отеля, все еще держа руку на телефоне и спрашивая себя, стоило ли сюда приезжать. Не лучше ли было послать запрос и, укрывшись где-нибудь, недели две-три ожидать получения метрики. Нет, если уж хочешь вернее рассчитывать свое будущее, нельзя отбрасывать прошлое. А мой брат Генри играл в нем большую роль.

Когда умер отец, Генри было двадцать лет, остальные дети в семье были значительно младше. Как-то само собой вышло, что он стал главою семьи и я привык слушаться его и во всем на него полагаться. Это было даже приятно. Генри был добродушный, простой и умный парень, притом весьма хорошо учившийся (в классе – всегда первый, его постоянно выбирали старостой, и по окончании школы он получил стипендию в Пенсильванском университете). У него была деловая сноровка, он не был скуп и из своих заработков щедро помогал братьям, особенно мне. Как наша мать любила при случае повторять, Генри родился, чтобы выбиться в люди и стать богачом. Он же помог мне и в спорах с матерью, ни за что не хотевшей, чтобы я стал летчиком, и платил за мое обучение в летной школе. К тому времени он уже был дипломированным бухгалтером с хорошей репутацией, прилично зарабатывал и рано женился.

В последующие годы я выплачивал ему те деньги, что он истратил на мое обучение в летной школе, хотя он никогда не напоминал мне о них. Но виделись мы по-прежнему весьма редко, общего у нас было мало, к тому же у Генри появились свои заботы: прибавления в семействе, нелады с женой.

А когда нам все-таки удавалось собраться вместе, Магда, его супруга, с глупой назойливостью изводила меня расспросами, почему я еще не женат.

Словом, я понимал, что многим обязан своему брату Генри и сам виноват в том, что отдалился от него. И сейчас был даже рад тому, что бюрократические порядки заставили меня приехать к нему за помощью.

Брат появился в баре, и меня поразил его вид. Когда мы расстались пять лет назад, это был крепкий, хорошо сложенный, уверенный в себе мужчина. А сейчас казалось, что эти годы совершенно измотали его. Он весь как-то съежился, согнулся; волосы на голове очень поредели, стали какие-то желтовато-серые. Он теперь носил очки с толстыми стеклами в золотой оправе, от них на переносице оставался глубокий след.

Пробираясь между столиков полуосвещенного бара, Генри походил на трусливо озиравшегося зверька, вылезшего из своей норы и готового при первом же признаке опасности юркнуть обратно. Поднявшись из-за стола, я окликнул его. Мы молча пожали друг другу руки. Генри, наверное, понимал, что резкие изменения во всем его облике бросились мне в глаза и я пытаюсь не подавать виду, что замечаю их.

– Тебе повезло, сразу же нашел, – сказал брат, вынув из кармана конверт и вручая его мне.

Я вытащил из конверта свидетельство. Итак, все в порядке – бытие мое законно подтверждалось. Дуглас Трейнор Граймс, мужского пола, родился в США, сын Маргарет Трейнор Граймс.

Пока я рассматривал пожелтевший листок бумаги, Генри торопливо снял с себя пальто и повесил его на спинку стула. Пальто было поношенное, обшлага и локти лоснились.

– Что выпьешь, Хэнк? – обратился я к нему с нарочито подчеркнутой сердечностью.

– Коктейль из виски, как обычно, – сказал Генри. Голос его не изменился, был таким же низким и звучным, подобно ценной, заботливо хранимой реликвии, оставшейся от прошлых лучших дней.

– И мне то же самое, – кивнул я официанту, уже стоявшему у столика в ожидании заказа.

– Ну, дорогой, значит, вернулся. Как блудный сын.

– Не совсем так. Скорее, я бы сказал, остановился для дозаправки.

– Ты больше не летаешь?

– Я писал об этом.

– Это единственное, о чем ты написал. Я, понятно, не упрекаю. – Брат развел руками, и я заметил, что руки у него немного дрожат. Боже мой, подумал я, ведь ему всего сорок лет. – Все у нас чертовски заняты, – продолжал он. – Общаемся редко, а годы уходят. Вот и идем своими, различными путями.

Подали заказанные коктейли, мы чокнулись, и Генри с жадностью, одним глотком хватил полстакана.

– После целого дня в конторе… – поймав мой взгляд, пояснил Генри. – Ах, эти унылые конторские дни.

– Да уж, представляю себе.

– А теперь рассказывай о своей жизни, – сказал Генри.

– Нет, сначала ты расскажи о Магде, о своих детях и обо всем прочем.

Мы выпили еще по два коктейля, пока Генри рассказывал о своей семье. Магда превосходная жена, но устает от всего – и от работы в родительско-преподавательской ассоциации, и от преподавания стенографии по вечерам. Его три дочки очаровательны. У старшей, четырнадцатилетней, свои трудности. Она очень нервная, как и все дети переходного возраста в наши дни, приходится ее немного подлечивать у психиатра. Затем была вытащена из бумажника и продемонстрирована семейная фотография. Вся семья снялась на берегу озера. Жена и дети загорелые, крепкие, веселые, а сам Генри, бледный, печальный, в больших до смешного трусах, походил на утопленника.

А вот новости о нашем младшем брате Берте поразили меня.

– Он работает на радио в Сан-Диего, ведет программу для гомиков, – пояснил Генри. – Странно, прежде мы ничего такого за ним не замечали. Или ты замечал?

Я признался, что нет.

– Ладно, ничего не поделаешь, – вздохнул Генри, – в наши дни это уже не редкость. Но все-таки, чтобы такое случилось в нашей семье… Отец перевернулся бы в гробу. Но Берт – славный малый, каждое Рождество присылает детишкам гостинцы из Калифорнии. Не знаю, правда, как бы я его встретил, вздумай он приехать сюда.

Наша замужняя сестра Клара жила в Чикаго, у нее уже двое детей. Знаю ли я об этом, поинтересовался Генри.

– Знал, что она замужем, но о детях ничего не знал.

– Мы совсем растеряли друг друга, – со вздохом проговорил Генри. – В наше время семьи распадаются. Через несколько лет уйдут и мои дети, и мы с Магдой останемся вдвоем у телевизора. – Он горестно покачал головой. – Где мои радостные мысли о счастливом будущем? Правда, что-то и радует. Эти ублюдки наверху не возьмут у меня сына, чтобы он погиб в одной из их проклятых войн. Что это за страна, где надо благодарить Бога, что у тебя нет сына? Вот тебе и счастье. – Он опять покачал головой, как если бы завел разговор о том, чего лучше не касаться. – Выпьем еще?

Передо мной стоял почти полный стакан, но Генри заказал еще два коктейля. Вскоре он напьется. Возможно, тут и крылась разгадка, но я знал, что лишь этим всего не объяснишь.

– Клара живет хорошо, – продолжал Генри. – По крайней мере, так она пишет, когда соизволит осчастливить нас письмом. Ее муж – важная шишка в биржевой маклерской фирме. У них своя яхта на озере. Представляешь, а? Но хватит о нас. Как твои дела?

– Поговорим после ужина.

В ресторане Генри заказал обильный ужин.

– Как насчет бутылки вина? – спросил он, широко улыбаясь, словно его осенила весьма удачная мысль.

– Как хочешь, – ответил я, хотя и видел, что от вина ему станет еще хуже. Но я с детства привык, что всегда решает он.

За ужином Генри почти ничего не ел, налегая на вино. Порой, вспомнив, что он как-никак глава семьи, он пытался отрезветь, вскидывал голову и говорил строгим голосом, сидя очень прямо. В один из таких моментов он потребовал, чтобы я поведал ему о себе.

– Где ты был, что делал? Что привело тебя сюда? Как я понимаю, ты нуждаешься в помощи. Я небогат, но сумею наскрести…

– Ничего не нужно, Хэнк, – поспешно перебил я. – Деньги для меня не проблема.

– Вот как? – горько усмехнулся Генри. – Ты так думаешь?

– Послушай, Хэнк, – сказал я, наклонившись к нему через стол и понизив голос, чтобы привлечь его внимание. – Я очень далеко уезжаю.

– Далеко? Куда же? Ты всю жизнь куда-то уезжаешь.

– На этот раз совсем иное. Я уезжаю, быть может, очень надолго. Сначала в Европу.

– Работа в Европе?

– Не совсем.

– У тебя нет работы?

– Не задавай, пожалуйста, лишних вопросов, Хэнк. На неопределенное время я уезжаю. И не знаю, сумеем ли мы когда-нибудь снова увидеться. Может, и нет. Но я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Хочу сказать, что очень ценю это.

– А, ерунда, Дуг. Забудь об этом.

– Нет, не забуду. Ведь отец умер, когда мне было всего тринадцать лет.

– Отец оставил после себя небольшую страховку, – с гордостью заметил Генри. – Небольшой, но замечательный страховой полис. Нельзя было ожидать этого от рабочего на заводе. Человека, который зарабатывал на жизнь своими руками. Однако он прежде всего думал о своей семье. Что было бы со всеми нами, если бы не его страховка?

– Я не об этом.

– Слушай бухгалтера, когда дело касается страховки.

– Отца-то я плохо помню. Я был ребенком и редко видел его. Как мне кажется, домой он по большей части приходил лишь затем, чтобы поесть. Мне трудно припомнить даже его лицо.

– Его лицо? – повторил Генри. – Лицо честного, твердого человека, который никогда не сомневался в себе. Лицо прошлого века. Чувства долга и чести выражали простые черты этих лиц. Но отец дал мне плохой совет, – продолжал он, несколько трезвея. – Тоже из прошлого века. Все поучал меня: «Женись пораньше, парень». Ты помнишь, что он постоянно читал Библию и водил нас в церковь. Лучше жениться, чем обжигаться на девчонках, твердил он. Вот я и женился рано, послушал старика. С его страховкой или без нее, а обжигаться все-таки лучше.

– Хватит, ради Бога, о страховке.

– Как скажешь, братец. Ты же пригласил меня на ужин. Ведь ты угощаешь, правда?

– Конечно. Хватит об отце. Он мертв. О матери тоже говорить не будем – и ее нет в живых. Они работали не покладая рук, чтобы поднять семью. И вот один из нас вещает на радио для педерастов, другой – пьянчуга-бухгалтер, тоже лезет из кожи, чтобы поднять семью. Я это говорю в утешение отцу – у него была своя вера. Что ж, у Клары есть яхта, у нашего диктора Берта – мальчики с пляжей Калифорнии, у меня – бутылка, – он расплылся в глуповатой улыбке. – А у тебя что, братец?

– Пока еще не знаю.

– Еще не знаешь? – гримасничая, воскликнул Генри. – Тебе сколько, тридцать два или тридцать три года? И все еще не знаешь? Счастливчик, у тебя, выходит, все впереди. А вот у меня, помимо бутылки, еще совсем плохие глаза. Можешь представить себе слепого бухгалтера? Так вот, лет через пять я с голой задницей окажусь на улице!

– Боже мой! – вскричал я, потрясенный совпадением. – По той же причине меня отстранили от полетов!

– Вот как, – произнес Генри. – А я-то думал, что ты разбил какой-нибудь самолет или переспал с женой своего босса.

– Увы, – вздохнул я. – Все дело в чертовой сетчатке. Она-то и доконала меня.

– У всех нас глаза ни к черту, – по-дурацки захихикал Генри. – Фатальный порок семьи Граймсов. – Он снял очки и протер слезившиеся глаза. Вдавленный след на переносице походил на глубокую рану. Глаза его без очков казались пустыми, лишенными всякого выражения. – Но ты заявил, что едешь в Европу. У тебя богатая бабенка? Она везет тебя?

– Ничего подобного.

– Послушай моего совета – найди себе такую. Роман для души – это ерунда. Вот я совсем в другом положении. Моя жена презирает меня.

– Никогда не замечал этого, Хэнк. – И в самом деле, на снимке его жена Магда не походила на женщину, презиравшую кого-нибудь. Я несколько раз встречался с ней, и она производила впечатление благожелательной, уравновешенной женщины, пекущейся о благополучии своего мужа.

– Ты не понимаешь, братец, – с горечью проговорил Генри. – Она явно презирает меня. Хочешь знать почему? Да потому, что по ее высоким американским меркам – я никчемный неудачник. Она не может купить себе нового платья, а ее подруги покупают. Дом наш уже лет десять не ремонтировался. Мы задолжали за телевизор. У нас старенький автомобиль. Я лишь бухгалтер, а не компаньон фирмы. Считаю чужие деньги – и только. А ты знаешь, что хуже всего на свете? Чужие деньги…

– Хватит, Хэнк, прошу тебя, – остановил я его. Трудно было вынести, да еще за обедом, такую волну самобичевания, хорошо еще, что его не слышали за соседним столиком.

– Позволь закончить, братец, – взмолился Генри. – Жена упрекает, что у меня плохие зубы и дурно пахнет изо рта, а все потому, что мне не по средствам пойти к зубному врачу. А пойти я не могу, так как все три чертовы дочки каждую неделю ходят к нему для выпрямления зубов, чтобы потом, когда подрастут, могли улыбаться, как кинозвезды. И еще она презирает меня за то, что я уже пять лет не спал с ней.

– Почему?

– Я импотент, – с жалкой улыбкой признался Генри. – У меня все основания быть импотентом. Уж поверь слову своего брата. Помнишь ту субботу, когда ты вернулся домой и застал меня в постели с девицей? Как ее звали, черт возьми?

– Синтия.

– Вот-вот. Синтия. Синтия с большими сиськами. Она завопила, как недорезанная курица, – по сей день у меня в ушах звенит ее визг. А потом, когда я расхохотался, она влепила мне затрещину. Что ты тогда подумал про своего старшего брата?

– Да ничего особенного. Я даже не понимал, чем вы занимались.

– Но теперь-то понимаешь?

– Да.

– Тогда я не был импотентом, верно?

– Господи, да откуда мне знать?

– Уж поверь мне на слово. Ты рад, что снова приехал к нам в Скрантон?

– Послушай, Хэнк, – сказал я, взяв его за руки и крепко сжав их, – ты достаточно трезв, чтобы понять то, что я скажу тебе?

– Близок к тому, – хихикнул он и затем, нахмурясь, бросил: – Отпусти руки.

Я отпустил его руки, вынул бумажник и отсчитал десять сотенных.

– Вот тебе тысяча долларов, – сказал я и, наклонившись, сунул их ему в нагрудный карман пиджака. – Не забудь, где они.

Генри шумно вздохнул, полез в карман, вытащил деньги и стал разглаживать на столе каждую бумажку.

– Чужие деньги, – бормотал он. Казалось, он совершенно протрезвел.

– Итак, завтра я уезжаю, – продолжал я. – Далеко, за границу. Время от времени буду давать знать о себе. Если тебе еще понадобятся деньги, ты их получишь. Понятно?

Генри старательно сложил деньги и спрятал их в бумажник. Слезы полились из его глаз, молчаливые слезы, катившиеся из-под очков по его мертвенно-бледным щекам.

– Не надо плакать. Ради Бога, не плачь, Хэнк, – упрашивал я.

– Ты, наверное, попадешь в беду, – печально произнес Генри.

– Возможно, что и так. Во всяком случае, я уеду. Если кто-нибудь придет к тебе и будет спрашивать обо мне, ты меня не видел и ничего не знаешь. Ясно?

– Да, понятно, – кивнул Генри. – Позволь, Дуг, задать лишь один вопрос. Дело-то стоящее?

– Пока еще не знаю. Там видно будет. Давай-ка выпьем по чашке кофе.

– Не надо мне кофе. Могу выпить его и у себя в счастливом доме с драгоценной женой.

Мы поднялись из-за стола, я помог брату надеть пальто. Потом расплатился с официантом, и мы пошли к выходу. Генри, ссутулившись, весь какой-то скособоченный, припустил было вперед, потом приостановился, пропуская меня к двери.

– Знаешь, – сказал Генри, – что говорил мне отец перед смертью? Он признался, что из всех сыновей больше всех любит тебя. Сказал, что ты самый лучший, чистая душа. – Тон у Генри был, как у обиженного ребенка. – Как думаешь, зачем понадобилось ему на смертном одре говорить такое своему старшему сыну?

И он зашагал к выходу. Я распахнул перед ним дверь, невольно подумав, какое для меня это стало привычное дело – распахивать двери.

На улице было холодно, дул порывистый пронизывающий ветер. Генри съежился и торопливо застегнулся на все пуговицы.

Я крепко обнял его и чмокнул в еще мокрую щеку, ощутив на губах соль. Потом усадил в такси. Прежде чем таксист успел завести мотор. Генри остановил его, похлопав по плечу, и опустил боковое стекло с моей стороны.

– Послушай, Дуг, – сказал он, – я только что понял, в чем дело. Весь вечер я недоумевал и ломал себе голову, не в силах понять, что в тебе такого странного. Ты ведь больше не заикаешься!

– Да, – подтвердил я.

– Как ты это устроил?

– Лечился у логопеда, – брякнул я. Впрочем, что лучше я мог придумать?

– Здорово, просто потрясающе. Везунчик же ты!

– Угу, – согласился я. – Я везунчик. Спокойной ночи, Генри.

Он поднял стекло, и такси покатило прочь. Я грустно глядел вслед машине, увозившей моего старшего брата, о котором мать говорила, что из всех нас он один рожден для богатства и счастья.

Вернувшись к себе в номер отеля, я уселся перед телевизором. На экране мелькала одна реклама за другой, причем назойливо расхваливались такие вещи, которые я никогда бы не стал покупать.

Я плохо спал в эту ночь, мучимый стремительными мимолетными видениями: то какие-то женщины, то чьи-то похороны.

Меня разбудил звонок телефона, стоявшего на столике у изголовья кровати. Взглянув на часы, я увидел, что был восьмой час утра.

– Дуг, – услышал я в трубке голос брата. Кто же еще мог знать, что я здесь. – Дуг, мне надо повидаться с тобой.

Я вздохнул в досаде. Вчерашней встречи мне вполне хватило бы еще лет на пять.

– Где ты? – спросил я.

– Внизу в вестибюле. Ты уже завтракал?

– Нет, конечно.

– Так буду ждать тебя. – И он повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Генри сидел за чашкой черного кофе, один во всем зале, освещенном неоновыми лампами. За окном было еще темно. Он всегда вставал рано, и это была еще одна добродетель, которая восхвалялась нашими родителями.

– Извини, что разбудил тебя, – сказал брат, когда я сел за его столик. – Мне надо было непременно повидаться с тобой до твоего отъезда.

– Ладно, – кивнул я, еще не совсем очнувшись от своих сновидений. – Все равно ничего хорошего во сне у меня не было.

– Слушай, Дуг, – несколько запинаясь, начал он, – вчера ты сказал, когда… когда дал деньги. Не подумай, что я не признателен тебе.

Я нетерпеливо отмахнулся:

– Давай больше не говорить об этом.

– И затем ты сказал… сказал, что если мне понадобится…

– Да, говорил.

– Значит, ты имел в виду…

– Иначе бы не сказал.

– И даже… даже двадцать пять тысяч? – он покраснел, выговорив такую цифру. Я лишь на миг поколебался.

– Да, если ты нуждаешься в них, – подтвердил я.

– Ты хочешь знать, для чего нужны эти деньги?

– Если тебе угодно, – ответил я, сожалея о том, что вчера не уехал из города.

– Эти деньги не только для меня, а для нас обоих. В конторе я веду счета разных клиентов. И есть одна маленькая только что организовавшаяся компания. Двое очень способных молодых людей. Оба из Массачусетсского института. У них идея, которая может стать большим, весьма большим делом. Они подали заявку на патент новой системы миниатюризации. Для всех видов электронного оборудования. Но у них нет средств. А чтобы начать дело, нужно не менее двадцати пяти тысяч. Они обратились в банк за кредитом, но банк отказал. Мне известно их положение, потому что я веду их счета и говорил с ними. Словом, я могу войти к ним третьим компаньоном и получить треть акций. Стану членом правления компании, ее казначеем, чтобы охранять наши интересы. Как только наладится выпуск продукции, они сразу выйдут на Амекс.

– Куда?

– На Американскую биржу, – пояснил Генри и с удивлением посмотрел на меня. – Где ты, черт возьми, был все эти годы?

– Нигде. Между небом и землей.

– И даже нельзя предвидеть, как высоко могут подняться акции этой компании. Из нашей доли ты получаешь две трети, а я одну. Ты находишь это несправедливым? – с тревогой спросил он.

– Вовсе нет, – ответил я, мысленно уже поставив крест на этих двадцати пяти тысячах. Во всяком случае, кроме наличных денег, лежавших в моем сейфе, все остальное казалось мне сомнительным.

– Ты благородный человек, Дуг. Очень благородный, – с дрожью в голосе произнес брат.

– Брось ты это, – резко оборвал я. – Никакой я не благородный. Сможешь в среду приехать в Нью-Йорк?

– Конечно, смогу.

– Я приготовлю деньги. Наличными. Накануне во вторник позвоню тебе в контору и скажу, где мы встретимся.

– Наличными? – удивился Генри. – А почему не чеком? Неприятно везти столько денег с собой.

– Ничего, управишься с этой ношей. Чеков я не выписываю.

Я мог заметить, как изменился в лице мой брат. Он хотел получить деньги, очень хотел, но как человек порядочный и вовсе не дурак, он теперь совершенно не сомневался в том, что откуда бы у меня ни взялись деньги – это нечестные деньги.

– Не хочу, Дуг, причинять тебе беспокойство, – с усилием проговорил Генри. – Я… я смогу обойтись и без этого. – Видно было, чего ему стоило вымолвить последние слова.

– Пусть каждый решает за себя, – коротко отрезал я. – Так или иначе, а во вторник утром жди моего звонка.

Генри тяжело вздохнул, как вздыхает человек, которому предстоит принять трудное решение.

Я был рад уехать наконец из Скрантона и катить по покрытому льдом шоссе обратно в Вашингтон. Вспомнив о предстоящей в этот вечер игре в покер у Хейла, я пощупал в кармане мой талисман – серебряный доллар.

В штате Мэриленд, где шоссе не было обледеневшим, меня задержали за превышение скорости, но я быстро откупился, дав полицейскому пятьдесят долларов. Загнувшийся в «Святом Августине» мистер Феррис, или как там его звали на самом деле, предоставил мне возможность сорить деньгами для укрепления американского образа жизни.

7

Был уже конец дня, когда я приехал в Вашингтон. Памятники президентам, генералам, монументы правосудию и закону – весь этот сомнительный пантеон дорийско-американского стиля уже неясно вырисовывался в теплом южном тумане надвигавшихся сумерек. Казалось, что Скрантон, откуда я приехал, был совсем в другом климате, в другой стране, в другой цивилизации.

Улицы столицы были почти пусты, лишь отдельные прохожие неторопливо брели в мягких сумерках. Как объяснил мне вчера при встрече школьный друг Джереми Хейл, Вашингтон лучше всего выглядит в конце недели, когда останавливаются жернова в правительственной машине. Со второй половины дня в пятницу и до утра понедельника в столице вполне возможно веровать в ценности и благолепие демократии:

В отеле не было для меня ни писем, ни каких-либо иных посланий. Я поднялся к себе в номер и позвонил домой Хейлу. Мне ответил чистый, как колокольчик, детский голосок, и я вдруг остро пожалел, что у меня нет ребенка, который бы вот так звонко, с чувством воскликнул: «Папа, тебя к телефону».

– Ну как, игра состоится? – спросил я Хейла.

– О, ты вернулся. Очень хорошо. В восемь заеду за тобой.

В моем распоряжении, следовательно, было около трех часов, и у меня мелькнула мысль, не позвонить ли на квартиру Эвелин и узнать, кто из женщин дома. Однако пришлось бы предупредить, что смогу побыть лишь пару часов. Нет, я не из того сорта мужчин и никогда не стану таким. Пусть мне будет хуже.

Побрившись, я роскошно разлегся в горячей ванне, перебирая в уме сплошные удачи последних дней. Надо же, такое везение! «Карл украл у Клары кораллы, а Клара украла у Карла кларнет», – громко и без запинки произнес я в наполненной паром ванной комнате. За последние пять суток я ни разу не заикался. Я просто чувствовал себя, как калека, отбросивший прочь костыли и весело заплясавший после купания в чудодейственном источнике Лурда. А потом еще эти деньги, что хранятся в подвале нью-йоркского банка. Вновь и вновь представлял я себе многообещающие пачки долларов, покоившиеся в моем стальном ящичке. Затем ночка с этой Эвелин Коутс… Выходит, не зря помер тот старик в коридоре «Святого Августина».

Я вышел из ванны отдохнувшим и свежим, тщательно оделся и спустился в ресторан, где пообедал без капли вина ввиду предстоящей серьезной игры в покер.

Когда Хейл заехал за мной, я еще раз пощупал серебряный доллар, чтобы убедиться, что он у меня в кармане. Вы, быть может, и знаете игрока, из живых или умерших, который не был бы суеверным, а я лично никогда и не слыхал о таком.

Не знаю, помог ли в данном случае мой серебряный талисман, но мы не разбились чудом – так безрассудно мчался Хейл по дороге в Джорджтаун, где еженедельно по субботам собирались в местном отеле для игры в покер. На одном перекрестке, который он проскочил по красному сигналу, послышался дикий визг тормозов встречной машины, резко свернувшей в сторону, чтобы избежать столкновения. Из нее по нашему адресу (непонятно почему) заорали: «Проклятые черномазые!»

А ведь, учась в колледже, Хейл слыл осторожным водителем.

– Прости, Дуг, – извинился он. – Почему-то в субботний вечер все как с цепи срываются.

Я промолчал, но про себя подумал, что выбрал для игры не самую спокойную компанию.

В небольшой укромной комнате стоял круглый солидный стол, покрытый зеленым сукном. На буфете – батарея бутылок, лед, рюмки и стаканы. Словом, обстановка карточного клуба, вплоть до яркого освещения. С некоторым нетерпением предвкушал я предстоящую игру. Когда мы вошли, в комнате находилось трое мужчин и женщина, которая стояла спиной к нам, приготовляя себе коктейль. Хейл представил меня мужчинам. Как я позднее узнал, один из них был весьма известный журналист, другой – конгрессмен от штата Нью-Йорк, походивший на кроткого седовласого Гардинга, бывшего президента, в котором не было ничего президентского. И, наконец, третий был довольно молодой адвокат по фамилии Бенсон, служивший в министерстве обороны. Еще никогда в жизни мне не доводилось знакомиться ни с известным журналистом, ни с конгрессменом. Поднимаюсь ли я вверх по социальной шкале или спускаюсь вниз?

Когда женщина обернулась, чтобы поздороваться с нами, я не удивился, увидев Эвелин Коутс.

– Мы уже знакомы, – сдержанно, без улыбки, заметила она, когда Хейл хотел представить меня. – Я знаю мистера Граймса. Познакомилась с ним у вас же в доме, Джерри.

– У меня, должно быть, совсем отшибло память, – обронил Хейл. Он казался расстроенным и, как в лихорадке, то и дело нервно потирал подбородок. Про себя я решил, что в этот вечер он, наверное, взвинтится и проиграет.

Эвелин была в свободном бежевом свитере и темно-синих в обтяжку брюках. В детстве она, видимо, была из тех девчонок, что с мальчишками играют в футбол. Когда мы уселись за стол и стали отсчитывать фишки, только она одна села со стаканчиком в руке. Привычным движением разложила перед собой столбики фишек.

– Эвелин! – крикнул через стол Бенсон, когда конгрессмен начал сдавать карты. – Будьте хоть сегодня милосердны к нам!

– Без гнева и пристрастия, – ответила она латинской поговоркой.

Как я заметил, этот адвокат, поддразнивая, все приставал к ней. Мне не нравился его хорошо поставленный самоуверенный голос. Но, взяв в руки карты, я выкинул все прочее из головы.

К игре все относились весьма серьезно, играли почти в полном молчании, перебрасываясь короткими замечаниями в промежутках между сдачей карт, Хейл говорил мне, что игра обычно умеренная, никто за вечер не проигрывал больше тысячи долларов. Если бы у него не было богатой жены, то вряд ли он назвал бы такую игру умеренной.

Было заметно, что Эвелин ловкий и искусный игрок, настойчивый и неожиданный в своих решениях. На очень маленькой карте, всего две восьмерки, она сорвала большой банк. В иные времена о ней бы сказали, что она играет по-мужски, как заправский картежник. Выигрывала она или проигрывала, выражение ее лица не менялось, оставаясь всегда холодным и деловитым. Когда я сейчас посматривал на нее, мне было даже трудно представить себе, что лежал с ней в постели.

На незначительном «стрите»[106] я снял самый большой банк за весь вечер. У меня прежде никогда не было столько денег за спиной, потому теперь я играл спокойно и уверенно, не рисковал без оснований, а в сомнительных положениях по большей части пасовал.

Известный журналист и конгрессмен, предупредил меня Хейл, были мальчиками для битья. Играли они столь азартно и эмоционально, что проигрывали почти в каждой сдаче. Я невольно засомневался в их профессиональных качествах. Во всяком случае, доверие к репортажам журналиста у меня теперь точно подорвано, а конгрессмена я бы с удовольствием лишил законодательного голоса.

Обстановка была дружеская, и даже проигравшие добродушно переносили свои потери. После трехлетнего перерыва я играл с удовольствием, которое несколько отравляло поведение Эвелин. Я ожидал уловить с ее стороны какой-нибудь скрытый знак, мимолетный выразительный взгляд, улыбку, но она даже и бровью не повела. Меня уязвляло ее поведение, но я не позволил, чтобы это как-то отразилось на моей игре, и был вдвойне доволен, когда однажды побил ее карту и снял банк.

К двум часам ночи, когда закончили игру, лишь Эвелин и я были в выигрыше. Пока конгрессмен как банкомет вел подсчеты, я благодарно нащупал в кармане свой серебряный доллар.

Официант внес закуски, и все занялись ими в ожидании окончательных расчетов. Приятно, подумалось мне, каждую неделю встречаться в такой комнате, в кругу одних и тех же друзей, зная назубок их телефоны, адреса, манеры и шутки. В какой-то момент я даже готов был предложить приехать сюда на следующей неделе, чтобы дать им возможность отыграться. Что ж, может, стоит пустить корни за карточным столом в такой защитной среде, как правительственные чиновники? Смогу ли я тут быстро обосноваться? Если бы Эвелин Коутс хотя бы улыбнулась мне в эту минуту, я бы, очевидно, объявил о своем приезде на следующей неделе. Но она даже не взглянула в мою сторону.

Чтобы дать ей возможность сказать мне несколько слов в сторонке, я подошел к окну в дальнем конце комнаты и открыл его под предлогом, что жарко, накурено и очень душно. И опять-таки она не обратила никакого внимания на меня.

Вот сука, подумал я, но ты не дождешься, чтобы я позвонил тебе, когда вернусь в отель. Я представил себе в ее квартире этого адвоката с бледным одутловатым лицом. Звонит телефон, и она с довольной улыбкой небрежно замечает: «Черт с ним, пусть звонит», отлично зная, кто это может звонить. Я не был настойчив и тверд с женщинами. Ни с одной женщиной, если честно признаться. Потому, вероятно, я решил с шумом захлопнуть окно, чтобы она взглянула в мою сторону и вспомнила о моем присутствии.

Между тем известный журналист и конгрессмен затеяли долгий спор о политической жизни Вашингтона. Журналист обвинял президента в том, что тот пытается уничтожить американскую прессу, увеличивая почтовую оплату, чтобы привести к банкротству журналы и газеты, сажает в тюрьму репортеров, отказывающихся раскрыть источники информации, угрожает лишить льгот теле– и радиостанции, передающие материалы, неприятные правительству, – словом, все это я читал, когда мне изредка попадались на глаза его статьи. Даже я, редко читавший газеты, был сыт по горло всеми этими высказываниями, но мне было интересно, как вот эти люди, со всех сторон теснимые противоречивыми аргументами, все же умудряются голосовать за что-нибудь или против чего-нибудь. Конгрессмен, не поднимая глаз, продолжал усердно, у него даже лоб вспотел, сыпать пустыми словами. Он был любезен и приветлив в споре и, полагаю, голосовал, как ему указывали, постоянно сообразуясь с партийными инструкциями на каждых выборах. По его высказываниям трудно было определить, республиканец ли он; демократ или последователь Мао.

Когда Эвелин заговорила об Уотергейтском деле, сказав, что это грозит серьезными последствиями для президента, известный журналист тут же перебил ее:

– Чепуха, не таков этот человек. Он очень ловок, и, запомните мои слова, все будет шито-крыто. Если, скажем, в мае вы заговорите об этом деле, то все спросят: «Уотергейт? А что это?» Поверьте мне, – подчеркнуто произнес он с уверенностью человека, привыкшего, что его всегда внимательно слушают, – мы открыто идем к фашизму. – Произнося свои тирады, он жевал сандвич, запивая шотландским виски. – Технократы подготовили почву для этого. И меня не удивит, если сами они останутся в стороне. Однажды утром мы проснемся и увидим танки на Пенсильвания-авеню и пулеметы на крышах домов.

Вот этого предсказания не было ни в одной из его статей, которые я читал. Что ж, приезжайте в Вашингтон, чтобы услышать подлинно достоверные, жутко секретные пророчества.

На адвоката из Пентагона все эти обвинения, как видно, не производили никакого впечатления. Это был весьма спокойный, даже невозмутимо добродушный, очень гибкий и компанейский человек.

– Возможно, это не так уж и плохо, – сказал он. – Наша пресса стала совсем безответственной. Из-за нее мы проиграли войну в Азии. Она подбивает народ против президента, вице-президента, относится с презрением ко всем властям, что делает все более и более невозможным управление страной. Быть может, следует передать технократам, как вы их называете, контроль на несколько лет, и это будет лучший выход для нашей страны.

– О, наш Джек правоверный, – вмешалась Эвелин. – Голос Пентагона. Какая ерунда!

– Если бы вы видели документы, их день за днем кладут мне на письменный стол, вы бы не назвали мои слова ерундой.

– Мистер Граймс, – повернулась ко мне Эвелин с холодной улыбкой, – вы не варитесь в нашем вашингтонском месиве. Вы представляете здесь неиспорченный американский народ. Позвольте же нам услышать из ваших уст простую мудрость масс…

– Эвелин, – остановил ее Хейл, как видно, хотевший сказать: «Он же наш гость».

Я с раздражением взглянул на нее, недовольный тем, что она провоцирует меня, испытывает в своих не совсем невинных целях.

– Неиспорченный представитель считает, что эти разговоры – просто дерьмо собачье. – Я вспомнил при этом, как она сидела голая в темноте на краю постели со стаканчиком виски в руках и говорила мне, что все в Вашингтоне актеры, играющие положенные им роли. – Вы люди несерьезные. Для вас это лишь игра. А вот для неиспорченных, как вам было угодно назвать их, это уже не игра, а сама жизнь, и налоги, и всякие другие тяготы, которые для вас не существуют. Ваши разногласия значат не больше, чем цвет формы у бейсбольных команд. Он нужен только для того, чтобы знать, какая из команд ведет в счете. А по существу, все вы играете одну и ту же игру. – Я сам внутренне удивлялся тому, что говорил им, ибо никогда прежде не высказывал ничего подобного. – Если вас переманят в другую команду, то вы сбрасываете с себя прежнюю форму и облачаетесь в новую, пытаясь подняться повыше.

– Позвольте задать вам вопрос, Граймс, – учтиво обратился адвокат. – Вы голосовали на последних выборах?

– Да, сделал такую глупость. Но не намерен повторить ее снова. Это занятие недостойно взрослого человека.

– Простите меня, друзья, – вмешалась Эвелин. – Вот уж никак не думала, что среди нас такой простодушный политический философ.

– Я вовсе не полностью против того, что им было сказано, – заметил адвокат. – Но мне непонятно, почему уж так плохо быть верным своей команде. Если она впереди, конечно, – засмеявшись, добавил он, довольный своей шуткой.

В этот момент конгрессмен поднял голову, оторвавшись от своих подсчетов. Если он слышал что-нибудь из того, о чем сейчас говорилось, то не подавал виду.

Да и вряд ли вообще вникал в споры на подобные темы в последние десять лет.

– Итак, все точно подсчитано. Эвелин выиграла триста пятьдесят пять долларов пятьдесят центов. Мистер Граймс – тысячу двести семь долларов. Прошу вынуть чековые книжки.

Проигравшие выписывали чеки, сопровождая это обычными шутками, особенно в адрес Хейла, который привел игрока, обчистившего их. Но никто не проронил больше ни слова о том, что говорилось только что о нашем житье-бытье.

Засовывая чеки в бумажник, я старался выглядеть как можно более невозмутимым. Мы вышли гурьбой, беспорядочно толклись, прощаясь с конгрессменом и известным журналистом, которые вместе уселись в такси. Адвокат взял Эвелин под руку, говоря, что им по пути и он довезет ее. Хейл уже сел в машину, а я задержался на минутку, глядя, как адвокат с Эвелин отъезжали со стоянки. До меня донесся ее низкий грудной смех, когда они исчезали в темноте улицы.

Хейл молча вел машину Когда мы остановились на перекрестке у светофора, он спросил:

– Как долго ты пробудешь у нас?

– Пока получу паспорт.

– Затем куда?

– Погляжу по карте. Куда-нибудь в Европу.

Сменился красный сигнал светофора, и Хейл резко рванул вперед машину.

– Боже мой, – с надрывом произнес он, – как бы я хотел уехать с тобой. Уехать куда глаза глядят. – Говорил он, словно узник, завидующий человеку на свободе. – Наша столица – сплошное болото. Взять хотя бы Бенсона, этого ничтожного сладкоречивого ублюдка из Пентагона, который был сегодня с нами. Ты счастлив, что не на службе у правительства.

– О чем ты говоришь? – спросил я, действительно озадаченный его словами.

– Если бы ты состоял на службе и кто-либо из сослуживцев слышал твои излияния сегодня вечером, а потом настучал на тебя начальству…

– Ты имеешь в виду то, что я говорил о партиях и голосовании? – спросил я, стараясь придать своему вопросу иронический смысл, хотя на самом деле был несколько обеспокоен. – Так то была шутка. Или, во всяком случае, говорилось несерьезно.

– Не шути в этом городе, дружок, – мрачно заметил Хейл. – И уж, по крайней мере, с этими людьми. Они таких шуток не понимают.

– А я уж хотел было остаться и прийти в следующую субботу.

– Не надо. Уезжай как можно быстрее. Я и сам готов уехать хоть к черту на рога.

– Мне, конечно, неведомо, как работает ваш департамент, но почему ты не можешь попросить, чтобы тебя перевели куда-нибудь в другое место?

– Просить-то я могу, – сказал Хейл, разминая сигарету, – и, наверное, попрошу. Но на службе меня считают ненадежным. И в оба присматривают за мной круглые сутки.

– Ты ненадежный? Вот уж никогда бы не подумал.

– Два года я находился в Таиланде. Отправил оттуда пару докладов по не совсем надлежащим каналам. – Он горько рассмеялся. – Ну, и меня вежливо убрали. Дали прекрасное место в департаменте с красивой секретаршей, даже увеличили жалованье. Со мной обошлись любезно лишь благодаря моему проклятому тестю. Но урок был ясен, и я запомнил его. Будь пай-мальчиком, а не то… – Он снова хрипло рассмеялся. – И подумать только, что я когда-то праздновал свое поступление на дипломатическую службу. А служба оказалась такой бессмысленной. Те доклады, что я составляю… Я похлопываю себя по плечу, словно отважного правдоискателя, смелого глашатая истины. Да разве на страницах моих докладов не то же самое, что найдешь в каждой нашей газете? – Он со злостью смял сигарету и выбросил ее. – Мы живем в век адвокатов-ловкачей Бенсонов, которые от рождения приучены подниматься по сточным канавам. Хочу откровенно признаться в том, что временами происходит со мной. Бывают дни, когда у меня такое ощущение, словно я весь в дерьме. Я чищу зубы, полощу рот, моюсь, но ничто не помогает.

– Мне-то казалось, что ты живешь замечательно.

– Прикидываюсь, – тоскливо признался Хейл. – Должен прикидываться. А на самом деле я безупречно одетый лжец. У нас правительство лжецов, и у каждого из нас вдоволь практики. Вот и я, счастливый государственный чиновник, муж, зять, счастливый отец двух детей… Ах, для чего я говорю об этом? У тебя, наверно, достаточно и своих неприятностей.

– Но если тебе так плохо и служба совсем не по душе, то почему ты не уйдешь? Не займешься чем-нибудь другим?

– Чем? Продавать галстуки?

– Ну, может, и что-нибудь дельное подвернется, – бодро возразил я, не упомянув все же о свободном сейчас месте ночного портье в Нью-Йорке. – Уйди, осмотрись несколько месяцев и найдешь.

– Пойми, что я без гроша. Ты судишь по тому, как мы живем. Моего жалованья едва хватает, чтобы покрыть половину расходов. Остальное подбрасывает мой праведный тесть. Его чуть удар не хватил, когда меня отозвали из Азии. А если я только заикнусь об уходе со службы, он прогонит меня и заберет к себе мою жену и детей… Ах, давай оставим это. – Он сбавил скорость, и мы поехали совсем медленно, как если бы он желал оттянуть возвращение домой, где опять столкнешься лицом к лицу с неурядицами семейной жизни, служебной карьеры и отношений с тестем.

– Послушай, Дуг, – сказал он, когда мы уже подъезжали к отелю, где я остановился, – окажи мне одну услугу.

– Пожалуйста, – кивнул я, подумав про себя, что после его признаний мне не следует, если это не вызывается особой необходимостью, влезать в дела моего старого школьного друга Джереми Хейла.

– Приходи завтра ко мне на обед, – продолжал он, – и заговори при жене о лыжных прогулках. Скажи, что в начале следующего месяца собираешься отправиться в Вермонт, чтобы походить там на лыжах, и зовешь меня с собой.

– Но меня же здесь не будет.

– Это неважно, – нетерпеливо заметил он. – Только скажи жене, что ты зовешь меня. Придет время, и я смогу уехать.

– Тебе нужен предлог, чтобы уехать одному?

– Не совсем так. Это более сложно. Есть одна девушка…

– Ого!

– Вот тебе и «ого», – он принужденно засмеялся. – Не похоже на меня, не так ли? – заносчиво спросил он.

– Откровенно говоря, нет.

– И в самом деле. Это впервые со времени женитьбы. И не думал и не гадал, что такое случится. А вот случилось, и я просто голову потерял. Мы там и сям встречаемся украдкой, иногда на несколько минут, на какой-нибудь час. Это мучит, изводит нас, особенно в этом городе, где все, словно ищейки, следят друг за другом. Нас же все время тянет побыть вместе. Бог знает, что сделает моя жена, если ей кто-нибудь расскажет. Клянусь, не хочу, чтобы она узнала, но в конце концов это случится. Я сам могу не сдержаться и открыться во всем. Мне не с кем по душам поговорить здесь. У меня постоянно камень на сердце. Никогда и не думал, что так полюблю. И знаешь, кто она…

Я насторожился в предчувствии, что могу услышать имя Эвелин Коутс.

– Моя секретарша. Мелани Шварц.

– Можно понять тебя. Она красавица.

– Она больше чем красавица. И вот что я тебе скажу, Дуг. Если так будет продолжаться, я не знаю, до чего это доведет меня. Мы уедем вместе из города на неделю, на две, хотя бы на ночь… Но мы уедем… Я женат уже десять лет и не хочу разводиться. Не хочу… О черт, почему я втягиваю тебя в мои дела!

– Так я приду завтра к обеду.

Хейл ничего не ответил и остановил машину перед отелем.

– Приезжай к семи часам, – наконец сказал он, когда я уже выходил из машины.

Поднимаясь затем в лифте, я подумал, что Вашингтон недалеко ушел от Скрантона.

Ложась спать, я избегал глядеть на телефон. Прошло довольно много времени, пока заснул. Должно быть, все ожидал телефонного звонка. Но звонка не было.

Не знаю, разбудил ли меня звонок или я проснулся еще до него. Мне снился ужасно тяжелый сумбурный сон. Я уходил от каких-то невидимых, таинственных преследователей, бежал по темному дремучему лесу, потом вдруг оказался на виду среди развалин домов, освещенный ярким солнечным светом, и был рад, что проснулся.

Звонил Хейл.

– Я не разбудил тебя? – спросил он.

– Нет.

– Придется, знаешь, отменить сегодняшний обед. Жена говорит, что мы приглашены в гости, – с небрежной невозмутимостью сообщил он.

– Что ж, ладно, – ответил я, стараясь не показать, что весьма доволен.

– Кроме того, я говорил с той особой… – дальше нельзя было разобрать из-за возникшего шума.

– Что за шум? – крикнул я, тут же вспомнив, что он рассказывал мне о подслушивании телефонных разговоров в Вашингтоне.

– Я с детьми в зоопарке. А это лев рычит. Присоединяйся к нам.

– Как-нибудь в другой раз, Джерри, – уклонился я. – Я еще не одет. – После его вчерашних признаний меня вовсе не привлекала возможность лицезреть его в роли преданного отца, посвятившего детям свое воскресное утро. Я плохо разбирался в семейных делах, но уж никак не хотел быть пособником в обмане детей.

– Так приходи завтра с утра ко мне на работу и не забудь захватить свидетельство о рождении.

– Нет, не забуду.

Тут лев снова заревел, и я повесил трубку. Я уже стоял под душем, когда телефон зазвонил опять. Мокрый, намыленный, я вылез из ванны и схватил трубку.

– Ждала, сколько смогла, – послышался в трубке голос Эвелин. По телефону он звучал ниже обычного. – Сейчас ухожу из дому. Мог бы и позвонить вчера после игры или хотя бы сегодня утром, – в ее словах сквозило раздражение уязвленной самонадеянности.

– А мне как-то и в голову не пришло, – невинным тоном солгал я, откидываясь назад, чтобы вода с меня не капала на постель. – Кроме того, тебя вчера как будто подхватили.

– Что ты сейчас делаешь? – спросила она, пропустив мимо ушей мое замечание.

– Принимаю душ, – ответил я, чувствуя, что мне становится все трудней разговаривать с ней. С мокрой головы холодные капли воды стекали по спине, мыльная пена щипала глаза.

– Как ты отменно учтив, – засмеялась она. – Выскакиваешь из-под душа к телефону. Ты, верно, почувствовал, что это я звоню?

– Возможно, меня осенила такая мысль.

– Могу я пригласить тебя отобедать со мной?

Я недолго колебался с ответом. Так или иначе, а ничего лучшего, чем бы занять свой сегодняшний день, у меня не было, и я согласился.

– Встретимся в «Трейдер Вике», – предложила она. – Это полинезийский ресторанчик в «Мэйфлауере». Там приятный полумрак, который скроет круги под моими глазами после бессонной ночи. В час удобно?

– Вполне, – сказал я и чихнул. Эвелин прыснула.

– Иди, домывайся, – сказала она, – только не забудь потом вытереться досуха. А то перезаразишь потом наших республиканцев.

Повесив трубку, я снова чихнул. В ванную возвратился на ощупь – глаза немилосердно саднило из-за чертового мыла. Хорошо, что в ресторанчике полумрак, подумал я. Хоть глаза отдохнут. Почему-то во мне засело ощущение, что при встречах с Эвелин Коутс мне лучше быть в форме.

Мы кончали обедать в тускло освещенном зале, официант, не то китаец, не то малаец или таитянин, уже наливал нам в кофе светившийся синим пламенем ром, когда Эвелин вдруг сказала:

– Граймс, ты производишь впечатление человека, который что-то скрывает.

Ее замечание крайне удивило меня. До этого наша беседа была почти совершенно безличной. Мы говорили о еде, о винах (без какого-либо видимого эффекта она выпила три большие рюмки крепкого рома), о вчерашней игре в покер (хвалила мою манеру игры, а я, в свою очередь, ее), о различных слоях вашингтонского общества – словом, журчало то изящное суесловие, которым приветливая и словоохотливая женщина занимает в течение часа приехавшего издалека собеседника. Я обратил внимание, что одета она со вкусом. На ней был свободного покроя костюм из твида и простая голубая блузка с высоким воротом. Ее светлые волосы свободно ниспадали на спину и были по-девичьи перехвачены голубой лентой. Сам я больше помалкивал, не подавая виду, что меня весьма занимает, почему она захотела встретиться со мной. С ее стороны не было ни малейшего намека на ту ночь, что она провела со мной, и я также решил первым не упоминать об этом.

– Да, что-то безусловно скрываешь, – повторила она.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – пожал я плечами, избегая, однако, встретиться, с ней взглядом.

– Не сомневаюсь, что я права, – продолжала она. – Вижу тебя в третий раз и не имею ни малейшего представления о том, откуда ты, куда собираешься, что делаешь в Вашингтоне, чем вообще занимаешься и почему не позвонил мне вчера ночью. – Она наигранно улыбнулась и выпила. – Любой другой мужчина, с кем бы я встретилась три раза на неделе, уже поведал бы мне всю свою биографию. И какими важными делами он занимался, и сколько купил акций, и с какими влиятельными лицами связан, и какие у него отношения с женой…

– Я не женат.

– Прекрасно! – воскликнула она. – Один факт у меня в руках. Поверь, я не собираю сведения о тебе и не докапываюсь до чего-нибудь. Меня лишь занимает, почему внезапно ты оказался вынужден что-то скрывать. Пожалуйста, не признавайся, в чем тут дело, – она вытянула руку, как бы желая остановить меня. – Это может оказаться значительно менее интересным, чем я думаю. Просто скучным. Но об одном мне бы хотелось спросить тебя, если ты не возражаешь.

– Пожалуйста, – коротко кивнул я.

– Ты останешься в Вашингтоне?

– Нет.

– Говорят, ты уезжаешь за границу.

– При случае.

– Как это понять?

– Уеду скоро. Может, на этой неделе.

– И будешь в Риме?

– Наверное.

– Ты готов оказать мне услугу?

– Если смогу.

Она пристально поглядела на меня, в раздумье постукивая пальцем по столу и, вероятно, принимая решение.

– На службе, – начала она, – мне пришлось ознакомиться с некоторыми секретными документами, представляющими особый интерес. Я взяла на себя смелость снять с них ксерокопии. У нас в Вашингтоне ксерокс сейчас тайное оружие. Никто на службе не может чувствовать себя в полной безопасности. На всякий случай мне удалось собрать небольшую подборку записей весьма деликатных переговоров, которые смогут оказаться когда-нибудь очень полезными для меня и для моего друга, очень близкого и верного друга. Мы всегда заодно с ним, и мне бы хотелось предостеречь и его. Он теперь в нашем посольстве в Риме. Так вот, мне нужно надежным образом переслать ему некоторые бумаги, очень важные как для меня, так и для него. Почте я, конечно, не доверяю. Мой друг говорил мне, что адресованные ему письма просматриваются и у нас тут, и у него в посольстве. Не гляди на меня так удивленно. Проживешь в нашем городе с мое… – она остановилась, не закончив, но выразительно кивнув головой. – Я никому, ни одной душе здесь не доверяю. Но люди тем не менее говорят, напряжение растет, письма, как я сказала, вскрываются, телефонные разговоры подслушиваются… Полагаю, твой друг Джереми Хейл был откровенен с тобой…

– Да, кое о чем рассказывал. А мне, ты думаешь, можно доверять?

– Можно, – твердо, почти вызывающе произнесла она. – Прежде всего, ты не вашингтонец. А если что и скрываешь, то, очевидно, сугубо личное, не так ли?

– Пока оставим это.

– Ладно, – кивнула она, мило улыбнувшись. – Но если так, то почему бы тебе не выполнить небольшое поручение? Отнимет оно у тебя не более получаса, так что давай больше не будем обсуждать. – Она нагнулась и достала из легкого кожаного чемоданчика, стоявшего у ее ног под столом, довольно плотный конверт, запечатанный тонкой липкой лентой. Бросив конверт на стол, она прихлопнула его ладонью. – Как видишь, не займет много места.

– Но я не знаю, как скоро буду в Риме.

– Это не спешно, – пояснила она, подтолкнув конверт ко мне. – В любое время до мая месяца.

На конверте не было ни имени, ни адреса получателя. Эвелин вынула записную книжку и карандашик с золотым ободком.

– Вот адрес и номер телефона моего друга, – сказала она, вырвав листок из записной книжки. – Звони ему домой. Я бы не хотела, чтобы ты передал это в посольстве. Уверена, что мой друг тебе понравится. Он знает многих в Риме и может познакомить тебя с интересными людьми. И я буду весьма благодарна, если ты черкнешь мне несколько строк, сообщив о встрече с ним.

– Хорошо, напишу, – пообещал я.

– Вот прелестный мальчик, – воскликнула она, сунув мне в руки конверт. – Судя по всему, ты бы не прочь время от времени встречаться со мной, верно?

– Совершенно верно.

– И кто знает… – продолжала она. – Если я буду знать, где ты, то и окажусь с тобой на время отпуска.

То была явная выдумка, и мы оба так и понимали. Но в этом было и нечто большее для меня. Я уезжал за границу, чтобы затеряться там. Брату я пообещал, что иногда буду сообщать о себе, но он не должен был знать, где я нахожусь. Глядя сейчас через стол на сидящую передо мной загадочную, соблазнительную женщину, я вдруг ощутил, что не хочу полностью затеряться, порвать все связи с Америкой, не знать никого в родной стране, кто бы мог, на худой конец, поздравить меня с днем рождения или попросить у меня взаймы сто долларов.

– Если у тебя возникнет искушение вскрыть конверт и заглянуть в него, – с улыбкой сказала Эвелин, – то что ж, пожалуйста. Разумеется, я бы этого не хотела. Заверяю тебя, там нет ничего, что представляло бы хоть малейший интерес для тебя.

Я положил конверт во внутренний карман. Меня связывало с ней лишь воспоминание об одной ночи, что и она понимала. Другой вопрос – насколько она привязалась ко мне.

– Конверт будет в целости, – заверил я.

– Я была уверена, что могу положиться на тебя, Граймс, – сказала она.

– При следующей встрече называй меня, пожалуйста, просто по имени.

– Хорошо, – пообещала она и взглянула на часы. – Допивай кофе, я расплачусь, и мы пойдем. У меня назначено свидание в Вирджинии.

– Ну-у, – протянул я, стараясь особенно не выдавать своего разочарования, – а я-то считал, что мы вместе проведем весь этот день.

– Нет, сегодня не выйдет. Если ты томишься одиночеством, позвони моей товарке по квартире. Она сегодня свободна, и ты ей нравишься.

Меня ошарашила циничность ее предложения, и я был рад тому, что в зале полутемно и она не заметит, что я краснею.

– Ты своим любовникам предоставляешь для утех и свою квартиру?

– Как я уже говорила, ты вовсе не мой любовник, – невозмутимо ответила она. Потом подозвала официанта и расплатилась по счету.

Я не позвонил Бренде, ее товарке по квартире. По некоторым причинам, которые и не пытался точно уяснить, решил, что не доставлю Эвелин такого необычного удовлетворения.

День провел, бродя по Вашингтону. Теперь, когда я знал, по крайней мере отчасти, что скрывается за вздымавшимися вверх колоннами массивных зданий, подражавших архитектуре древнегреческих храмов, они не производили на меня прежнего впечатления. Совсем как Древний Рим перед нашествием готов, подумал я. У меня мелькнула мысль о том, что я, возможно, уж никогда больше не буду голосовать в Америке, что ничуть не огорчило меня. Но в первый раз за три года я почувствовал себя невыносимо одиноким.

Вернувшись к себе в отель, я решил готовиться к отъезду из Вашингтона. Чем быстрее смогу уехать, тем лучше. Укладывая вещи, я вспомнил о заграничных экскурсиях, организуемых нью-йоркским лыжным клубом, о которых мне в свое время рассказывал Джордж Вейлс. Как же назывался этот клуб? Ах да, «Кристи». И тогда не придется беспокоиться ни о провозе багажа, ни о досмотре в швейцарской таможне. Пройти мимо таможенников в Швейцарии, с улыбкой помахав им рукой, было явно привлекательно. Кроме того, сбежавшего ночного портье отеля «Святой Августин» вряд ли станут искать среди трехсот пятидесяти веселых лыжников в самолете, который увозит их на экскурсию в снежные горы, откуда через три недели они также всем гуртом вернутся обратно.

Я уже укладывал вещи во второй чемодан, когда раздался телефонный звонок. Мне ни с кем не хотелось говорить, и я не снял трубку. Но телефон продолжал настойчиво звонить, и пришлось ответить.

– Я знала, что ты у себя, – услыхал я в трубке голос Эвелин. – Нахожусь в вестибюле и справилась у портье.

– А как же свидание в Вирджинии? – нарочито скучающе спросил я.

– Объясню, когда увидимся. Могу я подняться к тебе? – нерешительно проговорила она.

– Полагаю, что можешь.

Она рассмеялась немного грустно, как мне показалось.

– Не наказывай меня, – сказала она и повесила трубку.

Я застегнул воротничок, подтянул спущенный галстук и надел пиджак, чтобы по всей форме холодно встретить ее.

– Ужасно, – поморщилась она, войдя в номер и осматриваясь. – Хромированная Америка.

Опустив руки, она стояла посреди комнаты, очевидно, ожидая, чтобы я помог ей раздеться.

– Я не намерен провести тут остаток дней своих, – почти продекламировал я, помогая ей снять пальто.

– Да, вижу, – кивнула она, взглянув на упакованный чемодан, лежавший на кровати. – Уже в дорогу?

– Ага.

Мы церемонно стояли друг против друга.

– Сейчас отправляешься?

– Особенно не тороплюсь. Ты же сказала, что занята сегодня… в Вирджинии, – подчеркнул я.

– Была занята. Но весь день меня не покидала мысль о том, что есть в Вашингтоне человек, который жаждет видеть меня. Потому я и приехала. – Она сделала попытку улыбнуться. – Надеюсь, не помешала?

– Вовсе нет.

– Может, ты пригласишь меня сесть?

– О, извини. Ради Бога, садись.

Она села и с чисто женским изяществом закинула ногу на ногу. Щеки у нее зарумянились, должно быть, она прошлась по морозцу в Вирджинии.

– Что еще занимало тебя? – спросил я, продолжая стоять на почтительном расстоянии.

– Видишь ли, – она стянула коричневые перчатки и положила их на колени, – я решила, что под конец нехорошо говорила с тобой.

– Мне приходилось слышать кое-что и похуже.

Она покачала головой:

– Это было очень грубо. Чисто по-вашингтонски. Привычная деформация и чувств, и речи. Не следовало предлагать тебе… Прости меня.

Я подошел, наклонился к ней и поцеловал ее головку. От нее еще веяло свежестью загородной зимней прогулки.

– Не расстраивайся. Не такой уж я слабонервный.

– Ты, конечно, не звонил Бренде.

– Нет, конечно.

– Какая это была глупость с моей стороны, – вздохнув, сказала она. Потом улыбнулась, лицо ее посветлело, стало нежным и молодым. – Забудешь обо всем этом, обещай мне.

– Забуду, если хочешь. А о чем еще ты раздумывала в Вирджинии?

– Да о том, что в ту ночь мы сошлись пьяными.

– Даже основательно пьяными.

– И я подумала, что, будь мы трезвыми, наша близость была бы прекрасней. Ты еще пил сегодня после нашего обеда?

– Нет.

– И я не пила, – улыбнулась она, поднялась с места, подошла и обняла меня. На этот раз я раздел ее.

Временами в середине ночи она шептала:

– Завтра же уезжай. Иначе я никогда не отпущу тебя.

Когда я утром проснулся, ее уже не было. На столе она оставила записку, написанную четким, несколько наклонным почерком.

«Вот и конец праздника. Пошли будни. Не принимайте всерьез того, что вам говорит женщина. Эв.»

Я скомкал записку и бросил ее в корзинку.

8

На другой день я получил заграничный паспорт. Хейла на службе не было, но он дал все необходимые указания своей секретарше мисс Шварц.

Вероятно, после того как он отвел душу, высказал все, что у него наболело, ему было как-то неудобно увидеться со мной. Сплошь и рядом человек, даже ваш друг, если он разоткровенничался с вами ночью, потом наутро, при свете дня, сожалеет об этом.

Мисс Шварц была, как всегда, исключительно красива и очаровательна, но я не завидовал моему другу Джереми Хейлу.

Получив по чекам свой карточный выигрыш, я отправился в универсальный магазин, где купил два крепких, но легких чемодана темно-синего цвета с красной окантовкой; один побольше, другой поменьше. Чемоданы были дорогие, но я не скупился – главное было надежно сохранить деньги. Я приобрел также довольно вместительный атташе-кейс с цифровым замком. Кейс легко помещался в большем из двух чемоданов. Теперь я был полностью снаряжен в неведомый путь – Одиссей, пускающийся с попутным ветром в далекое плавание, тревожное путешествие, полное опасностей и превратностей судьбы.

Продавец предложил мне выбрать сочетание цифр для секретного замка:

– Советую выбрать такое число, которое имеет для вас какое-то значение, и тогда вы его не забудете.

– Шестьсот два, – сказал я, уверенный, что этот номер с покойником в «Святом Августине» я никогда в жизни не забуду.

С новенькими чемоданами, уложенными в багажнике взятой напрокат машины, я в три часа дня выехал в Нью-Йорк. Перед отъездом позвонил брату и сказал, чтобы он ожидал меня завтра в десять утра у здания банка, где в сейфе лежали мои деньги.

Не доезжая до Нью-Йорка, я остановился переночевать в придорожном отеле в окрестностях Трентона. Мне не хотелось быть в Нью-Йорке дольше, чем это было необходимо. Понимая, что это глупо и что буду сожалеть об этом, я все же не удержался и позвонил в Вашингтон на квартиру Эвелин. Я даже не знал, что скажу ей, мне просто хотелось услышать ее голос. К счастью, никто не ответил.

По Парк-авеню я въехал в Нью-Йорк, направляясь к банку. На одном из перекрестков недалеко от «Святого Августина» я остановился по красному сигналу. Зажегся зеленый свет, и по какому-то неясному побуждению я свернул на улицу, где находился этот отель. По спине побежали мурашки, когда я медленно проезжал мимо знакомого, обманчиво импозантного подъезда, и меня настойчиво одолевала мысль зайти и повидаться с хозяином. Толкало к нему неуемное желание узнать о предпринятых розысках. Если бы нашлось место, где поставить машину, то я, наверное, сдуру зашел бы, но вся улица была забита автомобилями.

Подъезжая к банку, я углядел брата, который стоял, съежившись, в пальто с поднятым воротником. Он выглядел жалким и дрожал на пронизывающем ветру.

Лицо Хэнка просияло, когда он заметил меня, его как будто одолевали сомнения, появлюсь ли я вообще. Он сделал движение ко мне, но я не остановился и, проезжая, сказал: «Встретимся на следующем углу. Жди меня там». Даже если б кто-нибудь поблизости наблюдал за нами, то он вряд ли бы обнаружил, что мы как-то связаны между собой. А мной уже овладело тревожное чувство, будто весь город, как гигантский глаз, следит за мной.

В подвале банка тот же старик, еще сильнее побледневший, взял мой ключ, своим вторым ключом открыл оба замка сейфа и подал мне стальной ящичек. Он же провел меня затем в кабину и оставил там одного, задернув занавески. Отсчитав двести пятьдесят сотенных, я вложил их в плотный конверт из манильской оберточной бумаги, который купил в Вашингтоне.

Брат ожидал меня на углу около кафе и казался совсем замерзшим. Он со страхом уставился на конверт, словно содержимое его могло в любую минуту взорваться. Я сделал ему знак следовать за мной, вошел в кафе и сел за дальний столик в углу. В кафе было душно и жарко. Я снял пальто, а Хэнк уселся напротив, не раздеваясь и не сняв старой, в пятнах, серой фетровой шляпы. Его глаза за толстыми стеклами очков слезились от холода. Какое у него старое, изможденное лицо, подумал я, приглядываясь к нему. На нем отпечатались годы забот, тревог и работы в помещениях с затхлым спертым воздухом. Терпеливо, как ослы, стоят вот такие, как он, по утрам в зимнем полумраке, ожидая поезда на обдуваемых ветром станционных платформах, бессильные и усталые еще до того, как начали работать. Мне было больно глядеть на брата, и я хотел поскорей все закончить.

Что бы ни случилось со мной, думал я; но я не буду в его годы таким, как он. Мы еще ни слова не сказали друг другу.

Подошла официантка, и я заказал кофе.

– Мне бы надо выпить, – сказал Хэнк, но с явным сожалением ограничился чашкой кофе и с жадностью пил его. – Сегодня утром меня уже дважды тошнило, – признался он.

– Вот деньги, – сказал я, похлопав по конверту.

– Боже мой, Дуг, ты понимаешь, как я обязан тебе.

– Ладно, так или иначе они твои. Я уйду первым, а ты минут через десять. – Мне не хотелось, чтобы он увидел номер взятой напрокат машины. Это не было заранее рассчитанной предосторожностью, но я теперь во всем был машинально настороже.

– Ты не пожалеешь об этих деньгах! – воскликнул брат.

– Конечно, нет.

– Те двое молодых людей знают, что я приеду с деньгами, – сказал брат, вытирая измятым несвежим платком слезы, катившиеся из его глаз. – Они прямо-таки без ума от радости и согласились на все наши условия. – Расстегнув пальто, он размотал поношенный серый шарф, который, как мертвая змея, висел у него на шее, достал авторучку и небольшой блокнот – Я напишу расписку, – предложил он.

– Не валяй дурака. Бери деньги – и делу конец.

– Через год, Дуг, ты станешь богатым человеком.

– Очень хорошо, – кивнул я. – Но не надо никаких счетов и расписок. Ты бухгалтер и знаешь, как вести расчеты без всяких официальных записей. Я не хочу, чтобы меня разыскивало налоговое управление.

– Понимаю. Не могу сказать, что это мне по душе, но понимаю. Ты единственный человек в мире…

– Хватит об этом, Хэнк.

Я выпил еще глоток кофе, поднялся и надел пальто.

– Время от времени буду давать знать о себе, – пообещал я.

Хэнк широко улыбнулся мне и взял со стола конверт.

– Береги себя, братец, – ласково произнес он.

– И ты тоже, – отозвался я и, похлопав его по плечу, вышел из кафе.

По расписанию самолет уходил в среду в восемь часов вечера. В этот день около трех часов дня я зашел в банк, оставил в своем сейфе одну сотенную и вышел, унося в кейсе семьдесят две тысячи девятьсот долларов. Мне трудно объяснить, почему я оставил в сейфе сто долларов. Суеверие? Зарок, что в какой-то день вернусь обратно? Во всяком случае, я внес плату за сейф на год вперед.

На этот раз я остановился в «Уолдорф-Астории», самом дорогом и шикарном отеле Нью-Йорка. Те, кто искал меня; теперь, очевидно, должны были решить, что меня давно нет в городе.

Расставшись с братом, я поехал в контору лыжного клуба «Кристи» на 57-й улице. Там я обратился к мисс Мэнсфилд, хорошей знакомой моих старых друзей Вейлсов, и она задним числом быстро оформила мое заявление о заграничной туристической поездке. Выяснилось, что мне повезло, так как в это утро двое отказались от поездки. Мимоходом я осведомился у нее, не отправляются ли и Вейлсы этим самолетом. Девушка проверила список пассажиров и, к моему большому облегчению, установила, что их нет там.

Итак, я был готов к отъезду. В отеле я указал вашингтонский адрес Эвелин Коутс как мое постоянное местожительство. Теперь, когда я был совсем один, все эти выкрутасы были просто забавой. В последнее время у меня, правда, не было повода для шуток и забав. Дни, проведенные в Вашингтоне, были горькими и отрезвляющими. И если, как многие считают, богатство делает человека счастливым, то я пока был лишь новообращенным новичком. Однако в своем новом качестве я на первых порах оказался в неудачном окружении. Я имею в виду моего школьного товарища Хейла, с его заклинившейся служебной карьерой и взбалмошной любовной связью, и непонятную Эвелин Коутс, с ее циничной отчужденностью, и моего горемыку-брата.

В Европе, решил я, буду искать людей без всяких забот и проблем. Европа всегда была местом, куда стремились бежать богатые американцы, а я теперь считал себя принадлежащим к этому классу. Словом, буду искать счастливые, радостные лица.

Как последний жест доброй воли, я отправил сто пятьдесят долларов букмекеру в «Святой Августин» с запиской: «Извините, что задержал уплату долга». Пусть хоть один человек в Америке поддержит мою репутацию честного человека.

В аэропорт я приехал рано. Кейс с деньгами лежал в моем большом темно-синем чемодане с секретным замком. На время перелета через океан пришлось расстаться с деньгами и положить их в чемодан, который будет находиться в багажном отделении. Я знал, что в целях борьбы с угонщиками самолетов каждого пассажира при посадке обыскивают и осматривают его ручной багаж. Было бы более чем странно, если бы я стал уверять, что для лыжной прогулки мне необходимо иметь при себе наличными семьдесят тысяч долларов.

При сдаче вещей в багаж их осматривали весьма поверхностно. Взвешивая мои два чемодана, приемщик едва взглянул на них.

– Лыж или лыжной обуви нет? – спросил он.

– Нет. Собираюсь купить в Европе.

– Покупайте у Россиньоля. Там самые лучшие и надежные, – посоветовал он тоном настоящего зазывалы.

Я предъявил заграничный паспорт, его просмотрели, дали мне посадочный талон с правом пересечения границы, и на этом все формальности были закончены.

До отлета оставалось еще довольно много времени, и я зашел в ресторан закусить и выпить пива. Сидя за столиком, заодно просматривал вечерние газеты. В Гарлеме сегодня утром застрелили полисмена. Команда «Рейнджерс» выиграла вчерашнюю встречу. Судья выступил против демонстрации порнографических фильмов. Редакторы ряда газет решительно настаивали на привлечении президента к ответственности. Ползли слухи о его отставке. Нескольких высших сотрудников Белого дома посадили в тюрьму. Я вспомнил о письме Эвелин Коутс, которое вез в Рим. Интересно, поможет ли оно засадить кого-нибудь в тюрьму или убережет от нее.

Заметив недалеко от себя висевший на стене телефон-автомат, я вдруг ощутил желание услышать чей-нибудь знакомый голос, обменяться последними словами, перед тем как я покину свою страну. Подойдя к телефону, я набрал номер Эвелин.

Опять никто не отвечал. Эвелин, очевидно, была не из тех женщин, что сидят дома. Получив обратно монету, я повернул обратно к столику, когда вспомнил о том, что сегодня проезжал мимо «Святого Августина» и чуть было не зашел туда. Позвонить к ним за сорок минут до того, как реактивный лайнер помчит тебя через океан, было вполне безопасно. Я снова опустил монету и набрал номер своей прежней службы.

Как обычно, телефон звонил и звонил, прежде чем ответила наша телефонистка Клара.

– Соедините, пожалуйста, с мистером Друзеком, – попросил я.

– О Граймс! – вскричала Клара, узнавшая меня по голосу.

– Мне нужно переговорить с мистером Друзеком, – повторил я, делая вид, что не понял или не слышал ее.

– Где вы, Граймс? – снова вскричала Клара.

– Прошу, мисс, дайте мистера Друзека. Он у себя?

– Он в больнице. Какие-то двое выследили его и избили до полусмерти. Лежит без сознания, ему проломили голову.

Я повесил трубку и вернулся к столику, чтобы допить пиво.

В самолете зажглась табличка «Пристегнуть ремни и не курить», и он пошел на снижение в лучах утреннего солнца. Снежные вершины Альп, сверкавшие в отдалении на солнце, скрылись из виду, едва наш «боинг» нырнул в серую полосу тумана, окутывавшего аэродром Клотен.

Рядом со мной громко храпел весьма дородный мужчина. С восьми часов вечера до полуночи (потом я заснул и не следил за ним) он выпил одиннадцать стаканчиков виски. Его жена, сидевшая с другой стороны, занимала вдвое меньше места, чем ее муж. Они сказали мне, что хотели бы поспеть на ранний поезд из Цюриха в Сан-Мориц и в этот же день спуститься с гор на лыжах. Мне было жаль, что я не увижу, как они кубарем скатятся с гор.

Во время полета в самолете было шумно. Почти все пассажиры хорошо знали друг друга, были членами лыжного клуба «Кристи» и каждую зиму вместе путешествовали, поэтому в проходах звучала громкая оживленная речь, сопровождаемая усердными возлияниями. Преобладали мужчины от тридцати до сорока лет, принадлежавшие к той неопределенной категории, которую называют административными служащими. Их тщательно причесанные жены, домашние хозяйки из пригородов, из кожи лезли вон, лишь бы выпить, не отставая от мужей. Следовало предположить, что среди них было и некоторое число жен, взятых напрокат на время отпуска. Надо думать, что средний годовой доход в семьях этих пассажиров был около тридцати пяти тысяч долларов, а их детки уже имели хорошенький капиталец, положенный на их имя заботливыми дедушками и бабушками, чтобы избежать уплаты налогов при наследовании после их смерти.

Если и были пассажиры, которые спокойно читали или глазели на звезды в занимавшейся утренней заре, то их нельзя было сыскать в нашей части самолета. Я был совершенно трезв и с отвращением глядел на своих шумных и пьяных попутчиков. В стране более строгой, чем Америка, подумал я, им не позволили бы уехать за границу. Но я тут же должен был с грустью признать, что если бы Хэнк находился здесь, то он был бы заодно с ними.

Хотя в салоне было жарко, снять куртку я не решился: в кармане лежал бумажник с деньгами и паспортом, он не поместился бы в кармане брюк.

Самолет плавно коснулся посадочной полосы, и я позавидовал тем, кто так уверенно вел эту чудесную машину. Для них лишь сам полет имел значение, а не ценность груза.

Я постарался одним из первых выйти из самолета и обрадовался, увидев, что два моих темно-синих чемодана – один побольше, другой поменьше – вывезли с первой же партией багажа. Получив чемоданы, я бросил их на ручную проволочную тележку и без всякой задержки проследовал через таможенный проход. В Швейцарии, как видно, весьма снисходительно принимали гостей из богатой страны.

Сев в такси, я сказал, чтобы меня отвезли в отель «Савой», так как краем уха слыхал, что это солидное заведение в самом центре делового района.

Швейцарских денег у меня еще не было, но водитель согласился принять две десятидолларовые бумажки. Конечно, будь у меня франки, я бы сэкономил два-три доллара, но, как бы то ни было, спорить я не стал.

Регистрируясь, я попросил портье дать мне номер телефона ближайшего банка. Как и у большинства американцев в наше время, у меня было смутное представление о частных швейцарских банках; но из газет и журналов я твердо знал, что это самое надежное место для скрытного хранения денег. Портье тут же дал мне требуемые сведения, словно это было первое, с чего начинал каждый приезжий американец.

Меня провели в отведенный мне номер, большую комфортабельную комнату, обставленную тяжелой старомодной мебелью и по-швейцарски безукоризненно чистую.

Не дожидаясь доставки чемоданов, я сразу же позвонил в банк. Было девять тридцать утра по швейцарскому времени и четыре тридцать по нью-йоркскому, и хотя я почти не спал в самолете, я не чувствовал себя уставшим.

По телефону отозвалась, по-немецки женщина.

– А по-английски вы говорите? – спросил я, впервые сожалея о том, что мое образование недостаточно даже для того, чтобы сказать «доброе утро» на другом языке.

– Да, – сказала она. – О чем вы желаете переговорить?

– Об открытии счета.

– Минутку. – И почти немедленно я услышал в трубке мужской голос:

– Доброе утро. Говорит доктор Хаузер.

Вот как! В Швейцарии, оказывается, деньги находятся на попечении людей с ученой степенью. А почему бы и нет? Ведь деньги – это и болезнь, и лекарство.

Я назвал себя и еще раз объяснил, что хочу открыть у них счет. Любезный доктор ответил, что ожидает меня в десять тридцать.

Постучали в дверь, и вошел посыльный с моими чемоданами. После его ухода я набрал три цифры в секретном замке большого чемодана, но он не открывался. Я попытался еще и еще раз, однако без всякого результата. Я был уверен, что набираю правильные цифры, а потому взял второй чемодан поменьше, который был закрыт с той же комбинацией цифр. Набрав их, я легко открыл его.

«Вот черт подери», – шепотом пробормотал я. У меня с собой ничего не было, чем можно взломать замок. Мне, естественно, не хотелось, чтобы кто-нибудь совался в мой чемодан. Поэтому я спустился вниз к швейцару и попросил у него большую отвертку. Швейцар не понимал меня, и мне пришлось долго жестикулировать, пока наконец он уразумел, чего я хочу. Тогда он обратился по-немецки к посыльному, и тот принес мне отвертку.

– Если хотите, он поможет вам, – предложил портье.

Поблагодарив, я отказался.

С замком я ковырялся минут пять, взламывая его со всех сторон и горько печалясь о своем прекрасном новеньком чемодане. Когда же я открыл его, то увидел, что сверху лежит спортивная куртка яркой расцветки, какой у меня никогда не было.

Стало быть, я взял чужой чемодан. Он был точно такой же, как мой, того же размера и того же цвета – темно-синий с красной окантовкой. Я проклинал поточную систему американского производства, выбрасывающую на продажу миллионы совершенно одинаковых вещей.

Захлопнув чемодан, я опять спустился вниз, вернул отвертку и объяснил, что произошло. Затем попросил портье позвонить в аэропорт и узнать, не сообщил ли кто из пассажиров, что он по ошибке взял чужой чемодан.

– У вас остались багажные квитанции?

И пока я рылся в карманах, портье соболезнующе заметил:

– Всякое бывает в дороге. Надо это предвидеть. Когда я куда-нибудь еду, то всегда наклеиваю на свой багаж большие цветные ярлыки с моими инициалами.

– Спасибо за полезный совет. Запомню его на будущее.

Я не нашел у себя багажных квитанций. Наверное, выбросил их, когда получил чемоданы и прошел с ними через таможню.

– Так позвоните, пожалуйста, в аэропорт, – попросил я. – Ведь я не говорю по-немецки…

После нескольких минут оживленных переговоров с аэропортом на швейцарско-немецком диалекте, прерываемых ожиданием, когда там наводили справки, портье повесил трубку и сказал:

– Никто ничего не сообщал. Они позвонят, как только кто-нибудь к ним обратится. Надо полагать, что, когда тот пассажир, который взял ваш чемодан, приедет в отель, он, без сомнения, обнаружит ошибку и сообщит об этом в аэропорт.

– Благодарю вас, – уныло произнес я.

– Не за что, – поклонился портье.

«Когда тот пассажир приедет в отель», – повторил я про себя слова портье. В какой отель? Из разговоров в самолете я понял, что в Европе что-то около пятисот лыжных курортов. И в данную минуту мой чемодан, возможно, на пути в Давос, или Шамони, или Зермат, или Лех… Я в отчаянии покачал головой. Тот, кто взял чемодан, откроет его, быть может, лишь завтра или послезавтра. И, конечно, тоже взломает замок. И, увидев деньги, не будет уж так щепетилен.

Открыв чемодан, я стал рассматривать лежавшую в нем спортивную куртку. У меня возникло предчувствие, что мне предстоит, надо думать, много хлопот с человеком, который носит такие куртки.

Потом я снова позвонил в банк доктору Хаузеру. Он был безукоризненно учтив, когда я сообщил ему, что сегодня не смогу приехать. Как специалист по лихорадкам международной валютной биржи, он был невозмутим перед лицом всяких взлетов и падений. Мы условились, что я еще позвоню ему.

Положив трубку, я долго сидел у телефона, бессмысленно уставившись на него. Ничего не поделаешь, остается лишь ждать.

«Всякое бывает в дороге», – сказал портье. А что дальше? Ах, да: «Надо это предвидеть».

К сожалению, совет его чуть-чуть запоздал.

9

В следующие два дня портье по моей просьбе раз десять звонил в аэропорт. Ответ был один и тот же. Никто из лыжного клуба не сообщил о чужом чемодане.

Шагая из угла в угол по сумрачной комнате, я чувствовал что нервы у меня напряжены до предела. Я вдруг припомнил старую поговорку, что беда приходит трижды. Сперва Феррис, потом Друзек, теперь вот мой чемодан. Мне следовало быть начеку и удвоить бдительность. Как же так, ведь я был таким суеверным, а тут вдруг – никакого предчувствия. Номер в этом отеле, показался мне поначалу приятным и уютным, теперь угнетал меня, и я до изнеможения бродил по городу в надежде, что это поможет заснуть ночью.

Погода зимой в Цюрихе явно не располагает к оптимизму и жизнерадостности. Под тяжелым свинцовым небом даже озеро выглядит так, будто расположено в подвале. На второй день я смирился, признал свое поражение и стал разбирать вещи в доставшемся мне чужом чемодане Не было, однако, ничего, что могло бы указать на их владельца: ни записных книжек с адресами, ни чековых книжек, ни вообще каких-либо книг. Не было также ни счетов, ни фотографий, ни каких-либо меток на вещах. Этот человек, как видно, отличался крепким здоровьем. Ни одного лекарства с рецептом, по которому можно было бы узнать его имя, а лишь зубная паста, зубная щетка, безопасная бритва, коробочка гигиенической пудры и флакон одеколона.

Я весь покрылся испариной. Итак, я у разбитого корыта, и надо начинать сначала. Собираюсь ли я охотиться за этим призраком, который ворвался в мою жизнь, перевернул ее и, неузнанный, исчез навеки.

Мне пришли на ум прочитанные мной детективные истории, и я стал искать ярлыки портных на пиджаках. Хотя одежда была вполне приличной, это было готовое платье, которое можно приобрести в любом универмаге Америки. На сорочках, правда, оказались метки прачечной, но, вероятно, только ФБР, и то со временем, могло бы выследить по ним человека, я же не мог ни тягаться с ФБР, ни обратиться туда за помощью.

Нашел я алые лыжные штаны и легкую желто-лимонную нейлоновую парку. В недоумении пожал плечами. Чего можно ожидать от человека, который на склонах гор выглядит как пестрый флаг какой-нибудь маленькой экзотической страны? Такой же была и его спортивная куртка. Мне, следовательно, надо следить за лыжниками, спускающимися с гор в особо ярких одеяниях.

Отыскалось и то, что можно было бы посчитать некой путеводной уликой. Среди вещей был смокинг. Это означало, что владелец его намеревался проводить время на шикарных курортах, где надо одеваться к обеду. Единственное такое место, о котором я как-то слыхал, был отель «Палас» в Сан-Морице, но, по-видимому, были и десятки других. Наличие смокинга могло также указывать на то, что он собирался побывать в Лондоне, Париже или в других больших европейских городах. К несчастью, в Европе чертовски много больших городов.

Я подумал, а не позвонить ли мне в контору лыжного клуба в Нью-Йорке, объяснить, что произошло в цюрихском аэропорту, и попросить, чтобы мне сообщили имена и адреса трехсот пассажиров, летевших со мной в самолете. Затем я бы разослал всем им письма, предлагая обменяться чемоданами тому, у кого по ошибке оказался мой чемодан. Но я быстро отбросил эту мысль. Прошедшие два дня убедили меня в том, что тот, кто завладел моими деньгами, вряд ли откликнется.

Пытаясь определить, каков же из себя вор (я уже так стал называть его), я примерил некоторые его вещи. Надел рубашку. Воротничок вполне по моей шее, сорок второго размера. Рукава сантиметра на два короче моих. Но мыслимо ли придумать какой-либо благовидный предлог, чтобы проверять этой зимой размеры шеи и рук у каждого встречного американца? Были еще две пары хороших ботинок сорокового размера, одни черные, другие коричневые. Совершенно мне по ноге.

Его спортивная куртка также подходила мне, хотя и была немного широка в талии. Однако нельзя было предположить, что ее носил человек средних лет с уже отвислым животом. Наоборот, казалось, что она на хорошего лыжника в отличной форме, независимо от возраста. Его брюки были мне коротковаты, он, очевидно, был несколько ниже ростом. Во всяком случае, в моих поисках мне не следовало обращать внимания на высоких, толстяков и карликов.

Если вор окажется бережливым, подумал я и наденет то, что нашел в моем чемодане, то уж по своему костюму я его сразу опознаю при встрече. Я ухватился за эту соломинку, но тут же понял, что, имея семьдесят тысяч в кармане, он, наверное, оденется у лучших европейских портных. Мысль об этом причинила мне такую же боль, как ревнивому мужу, представившему себе свою красавицу жену в объятиях другого мужчины. С грустью осознал я, что словно брачными узами привязан к бывшим у меня сотенным бумажкам.

А пока что у меня при себе осталось пять тысяч долларов. С ними можно попытаться найти того человека, которому мои семьдесят тысяч буквально свалились с неба.

Уложив его вещи обратно в чемодан в том же порядке, как они лежали, я мог, по крайней мере, утешаться тем, что мне не придется тратиться на покупку одежды взамен той, что была в моем чемодане. Бог дал, Бог и взял. Было бы значительно хуже, если бы в чемодане оказались женские вещи.

Я расплатился в отеле, поехал на цюрихский вокзал и купил билет первого класса в Сан-Мориц. В самолете я разговорился с сидевшей рядом семейной парой, которая сообщила мне, что едет на лыжный курорт в Сан-Мориц. Они не назвались и не сказали, где собираются остановиться. От них можно было получить кое-какие полезные сведения, но отыскать их теперь было трудно. Однако надо же было с чего-то начать. Цюрих стал мне просто противен: все два дня, что я пробыл в нем, лил дождь.

В полутора часах езды от Цюриха я пересел в поезд узкоколейки, который шел на Энгедин. Пройдя по вагону первого класса, я отыскал свободное купе и расположился в нем со своими вещами. Атмосфера в этом поезде отличалась от той, что была в экспрессе, которым я выехал из Цюриха. Там были солидные деловые люди, уткнувшие нос в финансовые сводки газет «Нойе Цюрихер цайтунг», а в этом маленьком, прямо-таки игрушечном поезде, подвозившем на альпийские курорты, было полно молодых людей (многие в лыжных костюмах) и хорошеньких женщин в дорогих мехах, с соответствующей свитой. Царило праздничное настроение, которого я вовсе не разделял. Мне хотелось побыть одному и собраться с мыслями, и я закрыл дверь в купе, чтобы никто не подсел.

Однако перед самым отправлением какой-то мужчина отворил дверь и довольно вежливо спросил по-английски, заняты ли места в купе.

– Как будто нет, – сухо ответил я.

– Милая, иди сюда, – крикнул он в коридор.

Вслед за этим в купе вошла сдобная блондинка, значительно моложе своего спутника, в леопардовой шубе и такой же шапке. Я сразу же пожалел об участи бедных животных, которым грозит уничтожение. В руках у нее была красивая, украшенная драгоценностями сумочка, и от нее сильно пахло мускусными духами. Большое бриллиантовое кольцо сверкало у нее на пальце рядом с обручальным. Если бы наш мир был получше организован, то один лишь вид ее должен был вызвать бунт носильщиков и всех других рабочих в прилегающих к станции кварталах. В Швейцарии, однако, это немыслимо.

У ее благоверного не было с собой ничего, кроме журналов и газет «Интернешнл геральд трибюн» под мышкой. Он бросил их на сиденье напротив меня и помог ей раздеться. Вешая шубу на плечики, он краем задел мое лицо, и меня обдало сильным запахом духов.

– Ох, извините, – сказала блондинка.

– Ничего, пожалуйста, – угрюмо улыбнулся я. Она вознаградила меня улыбкой. Ей было лет двадцать восемь, и пока еще у нее были основания считать свою улыбку наградой. Я был уверен, что она – не первая жена своего мужа, может быть, даже и не вторая. Мне она сразу не понравилась.

Муж тоже разделся, но фуляровый шарф не снял. Усевшись, он вытащил из кармана сигарочницу.

– Билл, – укоризненно воскликнула блондинка.

– Я на отдыхе, милая. Позволь мне покейфовать.

– Надеюсь, вы не возражаете, если муж закурит.

– Вовсе нет, – подтвердил я, довольный хотя бы тем, что это устранит одуряющий запах ее духов. Муж протянул мне сигарочницу.

– Благодарю, я не курю, – солгал я.

Маленькими ножницами он обрезал кончик сигары. У него было багровое мясистое лицо с тяжелой челюстью, холодные голубые глаза и толстые грубые пальцы с маникюром. Ему было далеко за сорок. Мне не хотелось бы работать у него или быть его сыном.

– Настоящая гавана, – похвастал он. – Дома у нас теперь такую не купишь. Но Швейцария, слава Богу, ладит с Кастро. – Вынув золотую зажигалку, он закурил сигару и откинулся назад, с удовольствием пуская клубы дыма.

Я уныло поглядел в окно на покрытую снегом сельскую местность. Еще недавно я тоже собирался легко и приятно провести здесь время. Мне вдруг захотелось выйти на первой же станции и вернуться домой. Но где теперь мой дом?

Поезд вошел в туннель, и в купе стало совершенно темно. Мне было приятно в темноте. Я вспомнил о своей ночной службе и решил, что темнота – существенная часть моей жизни.

Выйдя из туннеля, мы поднимались все выше в горы, выбираясь из серого тумана, висевшего над швейцарской равниной. Муж дремал, склонив набок голову, его потухшая сигара лежала на пепельнице. Жена с увлечением читала юмористические страницы «Геральд трибюн». Выглядела она глупо: губы поджаты, глаза по-детски блестят из-под леопардовой шапки. Неужели, подумал я, это то, что деньги могли бы дать мне?

Почувствовав, что я смотрю на нее, она подняла глаза, кокетливо хихикнув:

– Обожаю смешное.

Нелепо улыбнувшись, я бросил взгляд на ее бриллиант, заработанный, без сомнения, законным замужеством. Она присматривалась ко мне искоса – похоже, она никому не глядела прямо в глаза.

– Где-то я вас уже видела, верно?

– Вполне возможно.

– Вы в среду летели самолетом? С лыжным клубом?

– Да, летел.

– Вот видите. Но я убеждена, что видела вас и прежде. Быть может, в Солнечной Долине?

– Никогда не был там.

– О, это удивительное место для лыжников. Там каждый год встречаешь одних и тех же людей со всех концов света.

Засопел муж, разбуженный нашими голосами. Открыв глаза, он с нескрываемой враждебностью уставился на меня. Я почувствовал, что враждебность – это его естественное, укоренившееся состояние, которое временами вырывается наружу, прежде чем он успеет спрятать его под личиной вежливости.

– Ты знаешь, Билл, – сообщила ему блондинка, – этот господин летел с нами в самолете, – и сказала так, словно это было радостным событием для всех нас.

– Ну и что? – пробурчал муж.

– Мне всегда очень приятно встретить за границей американца. И общий язык, и все такое. А европейцы ведь ужасно фальшивые люди. Ну, по этому поводу можно и выпить немного. – Она открыла свою шикарную сумочку и вынула изящную серебряную фляжку с колпачком в виде трех хромированных стаканчиков, один внутри другого. – Надеюсь, вы пьете коньяк – улыбнулась она мне, осторожно наливая.

Рука у меня задрожала, и немного коньяку пролилось на пол. Случилось это потому, что в этот момент ее муж снял шарф, окутывавший шею, и я увидел на нем темно-красный шерстяной галстук. Это был или тот галстук, что лежал в моем пропавшем чемодане, или точно такой же. Он закинул ногу на ногу, и я тут же заметил, что на нем ботинки уже не новые, совершенно такие же, как и мои, что остались в чемодане.

– Что ж, за того, кто первым сломает себе ногу в этом году, – поднял стаканчик муж, хрипло рассмеявшись. Уверен, что у него-то самого никогда не было никаких переломов. Он был из тех, кто не болел ни разу в жизни и не знал никаких лекарств, кроме, быть может, аспирина.

Я одним глотком выпил коньяк. Мне необходимо было прийти в себя, и я был рад, что она тотчас налила мне второй стаканчик. Подняв его, я галантно поклонился ей, широко и фальшиво улыбаясь, а в душе желая, чтобы поезд потерпел крушение, чтобы их обоих задавило, и я мог бы обыскать как их самих, так и их багаж.

– Вы, видно, люди бывалые в путешествиях, – льстиво сказал я. – Будь начеку за границей, – отозвался муж. – Вот наше правило. – Он протянул мне руку. – Меня зовут Билл Слоун. А это моя маленькая жена Флора.

Я пожал ему руку и назвался. Рука у него была жесткая и холодная. А его маленькая Флора (килограммов, должно быть, на семьдесят) обаятельно улыбнулась и налила мне еще коньяку.

К тому времени, когда поезд прибыл в Сан-Мориц, мы совсем подружились. Я узнал, что они из Гринвича в штате Коннектикут, что Слоун строительный подрядчик, самостоятельно выбившийся в люди, что Флора, как я и предполагал, не первая жена, что у него взрослый сын, который, слава Богу, не из длинноволосых, что сам Слоун голосовал за Никсона и дважды был в Белом доме, что суматоха, поднятая вокруг Уотергейтского дела, уляжется через месяц и сами демократы будут сожалеть о ней, что это третья поездка супругов в Сан-Мориц, что в Цюрихе они задержались на два дня, чтобы Флора сделала покупки, и что, наконец, они собираются остановиться в отеле «Палас».

– А вы где остановитесь, Дуг? – спросил Слоун.

– Тоже в «Паласе», – без колебаний ответил я. Мне, конечно, нельзя было позволить себе такую роскошь, но я решил, что ни в коем случае, чего бы это ни стоило, не должен терять их из виду.

В Сан-Морице я настоял, что подожду вместе с ними, пока они получат свои вещи из багажного вагона. На их лицах, однако, ничего не отразилось, когда я снял с полки свой большой темно-синий чемодан с красной окантовкой.

– Чемодан-то у вас не заперт, – заметил Слоун.

– Сломан замок, – объяснил я.

– Надо срочно починить. В Сан-Морице полно итальянцев, – наставительно произнес Слоун.

Его интерес к моему чемодану мог иметь какое-то значение, а мог быть и совершенно случайным.

У них было восемь чемоданов, все новенькие, и ни один из них не походил на мой, что тоже еще ничего не значило.

Для перевозки багажа наняли второе такси, которое следовало за нами по оживленным, покрытым снегом улицам курортного городка.

В отеле «Палас» от стен, казалось, исходило какое-то слабое дразнящее дуновение. То было дуновение денег. И в самом деле, вестибюль здесь походил на продолжение банковского хранилища в Нью-Йорке. С гостями обращались благоговейно, словно с ценными старинными иконами. У меня было такое ощущение, что даже маленький, изысканно одетый ребенок, который со своей английской няней чинно прохаживался по пушистому ковру, и тот понимал, что я не из их круга.

И швейцар, и все в конторке, почтительно изгибаясь, пожимали руку Слоуну и кланялись его жене. Его чаевые в предыдущие годы были, очевидно, по-царски щедрыми. Я спросил себя, мог ли этот человек, которому по карману жить в таких отелях, как «Палас», иметь такую жену, как Флора, мог ли он присвоить семьдесят тысяч долларов. И ответил, что несомненно мог. В конце концов, Слоун сам признался, что любыми путями самостоятельно выбивался в люди.

Когда я сказал портье, что не заказывал номер предварительно, он тут же понял, с кем имеет дело.

– К сожалению, сэр… – начал он.

– Это мой друг, – перебил его Слоун. – Устройте его, пожалуйста.

Портье полистал лежавшие перед ним графики и сказал:

– Разве что двойной.

– Прекрасно, – подхватил я.

– Как долго пробудете, мистер Граймс?

Меня взяло раздумье. Кто знает, сколько тут можно продержаться, имея всего пять тысяч?

– Неделю, – ответил я, решив, что буду ограничивать себя в расходах.

Поместили меня рядом со Слоунами. Номер был большой, с широкой двуспальной кроватью, застеленной розовым атласным покрывалом. Из окон великолепный вид на озеро и окружающие горы, чистые и ясные в лучах заходящего солнца. При других условиях дух захватывало бы от такой красоты, но сейчас она мне казалась равнодушной и чересчур дорогостоящей. Задернув шторы, я в мрачном настроении, не раздеваясь, лег на пышную постель, атласное покрывало смялось и зашуршало подо мной. Меня все еще преследовал запах духов Флоры.

Я пытался обдумать, каким образом можно быстро и надежно установить, взял ли Слоун мои деньги. Мои мысли были смутны и бестолковы. Два дня в Цюрихе измотали меня. Мне стало холодно, но я не мог отвязаться от мыслей о том, как выследить Слоуна. Даже если на нем мой галстук и мои ботинки, то что дальше? Голова начала болеть, я поднялся с постели и принял две таблетки аспирина.

После этого я беспокойно задремал, и мне все снился сумбурный сон: какой-то человек то появлялся, то исчезал, звеня ключами.

Разбудил меня телефонный звонок. Звонила Флора, приглашая поужинать вместе. С нарочитой радостью я принял приглашение. Она объяснила, что Билл забыл захватить смокинг (его уже выслали вдогонку из Америки; но он еще не прибыл), а потому обедать будем в городе. Я сказал, что тоже предпочитаю не одеваться к ужину, потом поднялся и принял холодный душ.

Мы встретились в баре нашего отеля. Слоун был в темно-синем костюме (не моем) и в других ботинках (тоже не моих). За столом сидела еще одна пара, которая, оказывается, летела с нами в самолете и была также из Гринвича. Они уже катались сегодня на лыжах, и жена слегка прихрамывала.

– Ну разве не чудесно? – воскликнула Флора. – Только представьте: целых две недели я могу теперь проводить в клубе «Карвелия» и нежиться на солнышке.

– А вот до замужества она уверяла, что обожает кататься на лыжах, – пожаловался Слоун.

– Так ведь то было до замужества, дорогой, – улыбнулась она.

Слоун заказал бутылку шампанского, ее быстро распили, и другой муж за нашим столом потребовал вторую. Мне бы, подумал я, уехать из Сан-Морица, прежде чем наступит моя очередь заказывать.

Затем мы отправились в ресторан, находившийся неподалеку в деревенском домике-коттедже в швейцарском стиле, и опять пили шампанское. Цены в меню были отнюдь не деревенские. За ужином я узнал о городе Гринвиче в штате Коннектикут больше, чем мне когда-либо хотелось знать. Со всеми подробностями мне поведали о том, кто вскоре будет исключен из гольф-клуба, кто из женщин, замужних и незамужних, собирается сделать аборт, кто возглавляет смелую борьбу против того, чтобы черных детей подвозили на автобусах в городские школы. Даже если бы они поручились, что к концу недели мне вернут обратно семьдесят тысяч, то все же сомнительно, чтобы я мог вынести ужины с ними.

Еще хуже было после ужина. Когда мы вернулись в отель, главы семейств пошли играть в бридж, а Флора потащила меня танцевать в дансинг на нижнем этаже. Прихрамывающая жена тоже поплелась с нами, выразив желание посмотреть на танцующих. Едва мы сели за столик, Флора заказала шампанское, которое на этот раз явно шло за мой счет.

Танцевать я никогда не любил, да к тому же Флора была из тех женщин, кто виснет на своих партнерах, лишая их малейшей возможности сбежать. В зале было жарко и адски шумно, мне было тяжело в спортивной куртке, которая жала под мышками, и я был одурманен духами Флоры. Вдобавок она еще что-то влюбленно гудела мне в ухо.

– Ох, как я рада, что мы встретили вас, – шептала она. – Ведь Билла ни за что не вытащишь на танцы. Кроме того, вы прекрасный лыжник. Я это чувствую по вашим движениям. – Плотские инстинкты явно бродили в ней. – Пойдемте завтра со мной на лыжах?

– С удовольствием, – отвечал я, ибо ничего другого мне не оставалось.

Лишь после полуночи и двух бутылок шампанского мне наконец удалось оторваться от нее. Подписав чек на оплату счета, я проводил обеих жен наверх, где их мужья играли в карты. Слоун проиграл, и я не знал, радоваться мне этому или печалиться. Скорее все же радоваться. За карточным столом, кроме Слоуна и его земляка из Гринвича, еще сидел красивый с проседью мужчина лет пятидесяти и старуха, обвешанная драгоценностями и говорившая по-английски с резким испанским акцентом, похожим на воронье карканье. Сливки международного фешенебельного общества.

Когда мы подошли к ним, красивый с проседью мужчина выиграл малый шлем, то есть взял все взятки, за исключением одной.

– Фабиан, – воскликнул Слоун, – из года в год я вам проигрываю!

Тот, к кому обратился Слоун, мягко улыбнулся. У него была очаровательная, женственно-прелестная улыбка со смеющимися морщинками вокруг темных, подернутых влагой глаз.

– Должен признать, что мне немного везет, – сказал он приятным, хрипловатым голосом. У него проскальзывал небольшой странный акцент, и я не мог бы сказать, откуда он.

– Вот так немного! – с раздражением подхватил Слоун, не любивший проигрывать.

– Я иду спать, – сказала Флора. – Завтра с утра на лыжах.

– Ладно, иди. Я должен отыграться, – пробурчал Слоун и стал тасовать карты с таким видом, словно чистил оружие перед боем.

Я проводил Флору до дверей ее номера.

– Как удобно, мы совсем рядом, – проворковала она и, хихикнув, поцеловала меня в щеку, пожелав спокойной ночи.

Лежа в постели, я читал. Услышал, как примерно через полчаса открылась и захлопнулась дверь в комнате Слоунов. Донеслось неясное бормотание голосов через стену, и затем все стихло.

Я подождал еще минут пятнадцать, потом тихонько вышел. Вдоль коридора стояла разнообразная мужская и женская обувь, выставленная у дверей каждого номера. Мокасины, кожаные туфли, лыжные ботинки, легкие бальные туфельки. Всех по паре, словно перед входом в Ноев ковчег Однако перед дверьми Слоунов стояла только пара изящных ботинок Флоры, что были на ней в поезде. По каким-то причинам ее муж не выставил для чистки те коричневые ботинки. Недоумевая, я вернулся к себе.

10

– Беспокоюсь о своем мужике, – сказала мне Флора. Мы сидели на залитой солнцем террасе клуба «Карвелия» среди греческих моряков и миланских промышленников, которые так любят фотографироваться у плавательных бассейнов модных курортов. Тут же сидели и женщины разных национальностей, охотившиеся за ними. Флору в прежние времена уж никак бы не назвали «благородно воспитанной»; когда она нервничала, то выражалась языком официанток из столовых Нью-Джерси, обслуживающих главным образом шоферов грузовых машин; однако здесь, на террасе, она чувствовала себя в своей стихии и принимала все знаки внимания с истинно королевским величием. Я же чувствовал себя подобно солдату, который вдруг очутился в тылу врага.

Временное членство (на две недели) в клубе «Карвелия» обошлось мне в сто двадцать пять франков, но оно было необходимо, чтобы не расставаться с четой Слоунов, Правда, сам Слоун теперь показывался редко. По утрам, жаловалась Флора, он часами разговаривал со своей конторой в Нью-Йорке, а днем и вечером играл в бридж.

– У него даже совсем не будет загара, – сокрушалась Флора. – Никто не поверит, что он был в Альпах.

Пока что я имел честь обучать Флору спускаться на лыжах с гор и угощать ее завтраками. Она была сносной лыжницей, но из тех, что визжат на крутых спусках и постоянно жалуются на свою лыжную обувь. Я не надевал алых штанов и желто-лимонной парки, найденных в чужом чемодане, а благоразумно купил себе темно-синий лыжный костюм, на что тоже пришлось потратиться.

Вечерами были неизбежные танцы с Флорой до седьмого пота и шампанское за мой счет. Она обращалась со мной все нежнее, но я хоть и собирался проникнуть в номер к Слоунам и обыскать его, предпочитал бы избрать для этого другой путь. Мое равнодушие не в последнюю очередь объяснялось сейчас тем, что со времени исчезновения семидесяти тысяч я словно лишился силы и потерял всякий интерес к прекрасному полу. Деньги были силой. Это я отлично понимал. Но мне не приходило в голову, что их потеря повлечет за собой и вот такое бессилие. Мне теперь казалось, что при любой попытке я просто попаду в смешное положение. Заигрываний Флоры со мной было более чем достаточно, но ужасно было бы, откликнувшись на них, стать посмешищем.

Мои усилия в качестве детектива были трогательно беспомощны. Несколько раз под тем или иным предлогом я стучался в дверь к Слоунам в надежде, что он или она пригласят меня войти к ним и я смогу, по крайней мере, быстро и незаметно оглядеть комнату. Но они ограничивались тем, что принимали меня на пороге у едва приоткрытой двери.

Каждую ночь, когда все спали, я по-прежнему выходил в коридор, но коричневые ботинки так и не появились. Я уже начал думать, что стал жертвой галлюцинаций в поезде и Слоун вовсе не носил ни коричневых ботинок, ни красного шерстяного галстука. Как-то в разговоре я невзначай ввернул, что перепутал багаж в аэропорту, но ни один из четы Слоунов и ухом не повел. Я решил, что на всякий случай задержусь здесь до конца недели, а потом съеду. Даже не предполагал, куда направлю свои стопы Может, укроюсь за «железным занавесом». Или в Катманду, Мысли о бедолаге Друзеке не давали мне покоя.

– Ах, этот отвратительный бридж, – вздохнула Флора над своим стаканчиком «кровавой мери», – Билл просадит все состояние. Они играют по пяти центов за очко. Все знают, что Фабиан, по существу, профессиональный игрок. Он приезжает сюда каждую зиму на два месяца и уезжает, набив карманы деньгами. Я пыталась убедить Билла, что он играет хуже Фабиана, но он такой упрямый. И слышать не хочет, что кто-либо и в чем-либо лучше его. А когда проигрывает, все зло вымещает на мне. Вы и представить себе не можете, чего только он ни наговорит мне. Его появление после этой ужасной игры – просто кошмар для меня. С того времени как мы приехали сюда, я ни одной ночи не спала спокойно. Утром с трудом заставляю себя надеть лыжные ботинки. А когда выхожу, то выгляжу, как старая ведьма.

– О, что вы, Флора, – с жаром возразил я. – Даже если бы вы захотели, то не смогли бы походить на старую ведьму. Вы в полном расцвете.

И действительно, как днем, так и вечером, в любом платье, она выглядела, словно пышно распустившийся пион.

– Внешность обманчива, – хмуро сказала она. – Я не так сильна, как кажется. Я хрупка, как ребенок. Откровенно говоря, милый, если бы вы каждое утро не ждали меня внизу, то я бы по целым дням не вылезала из постели.

– Бедная девочка, – участливо произнес я. Представить себе Флору лежащей в постели было восхитительно, но вовсе не по тем причинам, которые она могла предположить. Без нее я бы сдал взятые напрокат лыжи и лыжные ботинки и не лазил бы на горы в эту зиму, что не доставляло мне никакого удовольствия и лишь вводило в ненужные расходы.

– Но есть проблеск надежды, – сказала Флора, искоса поглядев на меня тем интригующим взглядом, который я уже стал ненавидеть. – Что-то случилось, и, может, Билл на следующей неделе полетит в Нью-Йорк. Тогда мы все время будем вместе. – Слово «все» она особенно выразительно подчеркнула. – Это будет прекрасно, верно?

– П-прекрасно, – кивнул я, заикаясь, что случилось в первый раз со времени ухода из «Святого Августина». – П-пойдемте завтракать.

В этот день она подарила мне массивные часы с гарантией точности хода при погружении в воду на глубину до ста метров или при падении с крыш высотных домов. У них было приспособление для остановки секундной стрелки и разного рода циферблаты для обозначения года, месяца, дня и прочее. Кажется; часы могли демонстрировать все на свете, кроме разве швейцарского национального гимна.

– Ну, не нужно было, – слабо запротестовал я.

– Я хочу, чтобы каждый раз, как взглянете на них, вы вспоминали эту чудесную неделю, – просюсюкала она. – Разве я не заслужила поцелуя?

Мы были в закусочной в центре города, куда зашли, возвращаясь с лыжной прогулки. Мне нравилось это заведение, потому что в нем не было шампанского. Тут пахло плавленым сыром и влажной шерстяной одеждой лыжников, которые; толпясь, пили пиво.

Я чмокнул ее в щеку.

– Нравится? – спросила она. – Я имею в виду часы.

– Да, нравятся, – пришлось подтвердить мне, – ч-честно говорю. Они такие экстравагантные.

– И я честно признаюсь, милый, что если бы вы не ходили со мной на лыжах, а просто бы развлекали и баловали меня, то мне пришлось бы нанять лыжного инструктора. А вы знаете, как они дороги здесь. Кроме того, их надо кормить завтраками. А как они жрут за чужой счет. Большую часть года они, наверно, сидят на одной картошке, зато уж зимой вовсю отъедаются. – Флора была легкомысленная, но, как видно, расчетливая женщина. – Давайте же вашу руку, – потребовала она и застегнула на ней тяжелый серебряный браслет с часами. – Настоящие мужские часы, не правда ли?

– Совершенно верно, – подтвердил я, решив, что как только развяжусь с четой Слоунов, так сейчас же продам эти часы, которые стоят по меньшей мере долларов триста.

– Не говорите Биллу об этом, – попросила она. – Пусть это останется между нами. Наша маленькая дорогая тайна. Обещаете?

Я пообещал, и это обещание безусловно собирался выполнить.

Кризис наступил на следующее утро. Когда она спустилась в вестибюль, где, как обычно, в десять часов я ожидал ее, на ней не было лыжного костюма.

– Сегодня, милый, не смогу пойти с вами, – сказала она. – Билли уезжает в Цюрих, и я должна проводить его. Вот бедняга. Такой прекрасный снег, великолепная погода. – Она захихикала. – И ему придется остаться ночевать там. Ну разве это не ужасно?

– Действительно, ужасно, – согласился я.

– Так что вы один отправитесь на лыжах.

– Что ж, ничего не поделаешь.

– Но у меня блестящая идея. Почему бы нам не встретиться в час дня и не пойти куда-нибудь уютно посидеть? Поезд Билла уходит в начале первого. Мы можем провести вместе совершенно сказочный день…

– Да, великолепный.

– Начнем с хорошо замороженной бутылки шампанского в баре, – продолжала она. – А потом посмотрим, как все обернется. Как вы находите?

– Блестяще.

Она улыбнулась мне одной из своих многозначительных улыбок и ушла обратно к своему мужу.

Я вышел на утренний морозный воздух, вскоре почувствовав, как он пощипывает лицо. На лыжах я решил не идти и вообще бы не ходил, если бы меня к этому не принуждали обстоятельства. Я жалел, что отправился в самолете с членами лыжного клуба, отчего и начались все неприятности с чемоданом и последовала цепь событий, которая неумолимо ведет Флору в мою постель.

Я подумал было уехать тем же поездом вместе со Слоуном в Цюрих, но что там мне делать? Не мог же я повсюду в городе выслеживать его.

Представив себе предстоящий совершенно сказочный день с Флорой, начиная с хорошо замороженной бутылки шампанского (конечно, за мой счет), я тихонько застонал, Встречный парень на костылях, одна нога в гипсе, с любопытством взглянул на меня.

Я машинально отвернулся и поглядел на свое отражение в окне магазина. Молодой человек в дорогом лыжном костюме отдыхает на одном из наиболее прославленных в мире зимних курортов. Можете поместить мое фото для рекламы в каком-нибудь шикарном журнале путешествий.

Я усмехнулся своему отражению в окне. Мне пришла в голову занятная мысль, и я последовал за парнем на костылях, немного прихрамывая. К тому времени, когда я нагнал его, я уже заметно хромал.

– И вы тоже? – соболезнующе спросил парень.

– Только растяжение, – объяснил я.

Когда же я пришел в небольшую частную больницу, удобно расположенную в центре города, то уже вполне сносно изображал лыжника, упавшего по крайней мере на середине спуска.

Часа через два я вышел из больницы на костылях, колено моей левой ноги было в гипсе. Потом я уселся в ресторане, пил черный кофе с печеньем и безмятежно читал вчерашний номер «Геральд трибюн».

Молодой врач в больнице отнесся скептически к моему утверждению, что я сломал ногу.

– Закрытый перелом, – уверял я. – У меня дважды был такой.

Врач высказался еще более скептически, когда осмотрел мою ногу через рентгеновский аппарат, но я продолжал настаивать на своем, и он, пожав плечами, сказал:

– Ладно, это же ваша нога.

В Швейцарии предоставляется любое медицинское обслуживание, как нужное, так и ненужное, лишь бы вы платили за него. Мне рассказывали об одном мужчине, у которого воспалился нарост на большом пальце, и он возомнил, что у него рак. Врачи в Соединенных Штатах, Англии, Франции, Испании и Норвегии уверяли его, что это пустяковая инфекция. Однако он не успокоился до тех пор, пока в Швейцарии ему за соответствующую плату не ампутировали палец. Теперь он преспокойно живет в Сан-Франциско.

Около часа дня я взял такси и поехал к себе в отель. С бледной улыбкой выслушал соболезнования служащих отеля и с видом стоика, мужественно переносящего страдания, тяжело заковылял в бар.

Флора сидела в углу у окна. На столике перед ней стояла в ведерке со льдом непочатая бутылка шампанского. Она была в зеленых брюках в обтяжку и в свитере, плотно облегавшем заманчивые, надо это признать, округлости ее грудей. Рядом на спинке стула висела леопардовая шуба, отчего в баре пахло, как в цветочной лавке с тропическими растениями.

Увидев, как я неуклюже, на костылях, вползаю в бар, Флора тяжело задышала и воскликнула:

– Что за ерунда?

– Пустяки, – бесстрашно объяснил я. – Всего лишь закрытый перелом. Недель через шесть снимут гипс. Так, во всяком случае, врачи уверяют. – И я со стоном тяжело плюхнулся в кресло, выставив вперед загипсованную ногу.

– Какого черта, как это случилось с вами? – раздраженно спросила она.

– Лыжи не развернулись. – И это была правда, я действительно сегодня не притрагивался к ним. – Они скрестились, и я упал. Был не очень внимателен. Думал о сегодняшнем вечере.

Она смягчилась:

– Ох, бедняжка! Во всяком случае, шампанское мы можем выпить.

– Врачи запретили мне пить. Специально предупредили об этом, так как это препятствует заживлению.

– Все кого я знала, пили и при переломах, – возразила Флора, явно не желавшая расставаться с шампанским.

– Доктор сказал, что у меня хрупкие кости, – уныло объяснил я, сопроводив это гримасой боли на лице.

– Очень больно, милый? – спросила она, ласково взяв меня за руку.

– Да, немного, – мужественно признался я. – Видно, ослабевает действие морфия.

– Но пообедать-то мы, конечно, можем.

– Мне неприятно, Флора, что я расстраиваю все наши планы, но врач велел мне лежать в постели, положив ногу на подушки. Уж простите меня, – закончил я, с трудом поднимаясь, чтобы идти к себе в номер.

– Я приду к вам, чтобы поуютней устроить вас, – предложила Флора.

– Не обижайтесь, но мне бы хотелось побыть некоторое время одному. Когда со мной что-нибудь случится, я всегда уединяюсь. Это у меня еще с детства. – Меня никак не устраивало, чтобы я беспомощно лежал в кровати, а рядом со мной находилась Флора, дающая волю своим чувствам. – Выпейте шампанского за нас обоих. Запишите эту бутылку на мой счет, – обратился я к официанту.

– А попозже можно зайти к вам? – спросила она.

– Я попытаюсь заснуть и сам позову вас, когда проснусь. Не беспокойтесь обо мне, дорогая.

И я оставил ее, это цветущее создание, хотя и надутое, но весьма завлекательное в зеленых в обтяжку брюках и плотно облегающем свитере.

Последние лучи заходящего солнца розовели на далеких вершинах окружающих гор, когда дверь в мою комнату тихонько отворилась. Я спокойно лежал в кровати, глупо уставившись в потолок. Зашла за подносом горничная, но, увы, вскоре следом за ней просунула в дверь голову Флора.

– Я только узнать, не нужно ли вам чего, – сказала она, входя в комнату. Смутно различая ее в сгущавшихся сумерках, я тем не менее остро ощутил резкий запах духов. – Как вы, милый? – Флора подошла к кровати и, словно опытная медицинская сестра, пощупала мой лоб. – Температура нормальная.

– Врач сказал, что к ночи поднимется.

– А день прошел хорошо? – спросила она, усаживаясь на край постели.

– Могло быть и лучше.

Внезапно она обрушилась на меня и стала целовать. Я изогнулся, чтобы иметь возможность дышать, нога в гипсе неловко свесилась с кровати, и я непритворно застонал от боли.

Раскрасневшись и тяжело дыша, Флора поднялась с кровати. В полутемной комнате трудно было разглядеть выражение ее лица, но мне показалось, что она смотрит на меня с подозрением.

– Двое моих знакомых, – начала она, – условились встретиться сегодня вечером. А днем один из них тоже сломал ногу, но это не остановило его, и он придет к десяти часам вечера, как они и условились.

– Видно, он моложе меня, – запинаясь, сказал я. – Или у него кости покрепче. Кроме того, в первый раз – особенно с вами… хочется быть в полной форме.

– Н-да, – сухо сказала Флора. – Ну, мне пора идти. Вечером соберется небольшая компания, и надо одеться. – Она наклонилась и холодно поцеловала меня в лоб. – Если хотите, я загляну к вам после ужина…

– Навряд ли это благоразумно, милая.

– Что ж, возможно. Спокойной ночи, – пожелала она, уходя.

Лежа на спине, я опять уставился в потолок. Да, этот молодой человек, что со сломанной ногой приплетется в их компанию, настоящий герой. Еще один день, решил я, и на костылях или бросив их, но я уеду отсюда. А все же Флора натолкнула меня на одну мысль. Вошла без ключа. Стало быть, дежурная горничная на этаже…

Вечером я ужинал один в ресторане отеля. Издалека видел Флору в ослепительном вечернем туалете в окружении мужчин; некоторых я знал, других видел впервые, каждый из них мог быть обладателем моих семидесяти тысяч. Если Флора и заметила меня, то не подала виду.

Неторопливо поужинав, я поднялся в лифте на свой этаж, преднамеренно не спросив у портье ключ от номера. Коридор был пуст. Подождав, пока появится дежурная горничная, я на костылях проковылял до дверей Слоунов и попросил ее открыть дверь запасным ключом, так как забыл свой. Она достала его из связки и открыла мне дверь. Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.

Постели были уже разостланы, ночники на столиках у кроватей светились мягким, приглушенным светом. Запах духов Флоры наполнял всю комнату.

Прерывисто дыша, я осторожно приблизился к большому шкафу и открыл дверцы. В одном отделении были женские платья, лыжные костюмы. В другом мужские костюмы и сорочки. Около шкафа, на полу, шесть пар ботинок. Коричневые ботинки, которые в поезде я видел на Слоуне, стояли в этом ряду последними. Неуклюже наклонившись, я взял правый коричневый ботинок и сел в кресло, чтобы примерить его. Нога в ботинок влезла лишь наполовину, он, должно быть, был на два номера меньше моего размера. Я так и окаменел с чужим ботинком в руках, тупо уставившись на него. Значит, я потратил целую неделю и кучу денег, идя по ложному следу. Я еще продолжал сидеть в том же положении, когда послышалось звяканье ключа в замке. Дверь отворилась, и вошел Билл Слоун, одетый по-дорожному, с чемоданчиком в руке.

Увидев меня, он остановился и в изумлении выронил чемодан, бесшумно упавший на толстый ковер.

– Какого черта? – довольно беззлобно спросил он, еще не успев обозлиться.

– О Билл, – глупо отозвался я. – А я думал, вы в Цюрихе.

– Я здесь, можете не сомневаться, – он повысил голос. – Где, черт побери, Флора? – Он включил полный свет, словно хотел обнаружить, не прячется ли она где-нибудь в углу.

– Она проводит вечер в компании, – выпалил я, все еще не зная, как мне поступить – подняться и уйти или пока сидеть на месте. Решить это было непросто – ведь левая нога в гипсовой повязке.

– В компании, – угрюмо повторил Билл. – А какого черта вы здесь?

– Забыл свой ключ, – объяснил я, сознавая, как невероятно глупо то положение, в коем я очутился, и как трудно из него выпутаться. – А горничная по ошибке открыла ваш номер.

– А почему у вас в руках мой ботинок?

Вопросы он задавал все более повышенным тоном. Я поглядел на ботинок в руке, как если бы увидел его впервые.

– Честно говоря, не знаю, – ответил я и выронил из рук ботинок.

– Ах, часы! – вдруг вскричал он. – Проклятые часы!

Я машинально взглянул на часы на руке. Было десять минут одиннадцатого.

– Понятно, откуда у вас эти окаянные часы, – угрожающе произнес он. – Подарок моей жены. Моей проклятой дуры.

– Что вы… что вы… это же просто маленькая шутка, – лепетал я, с ужасом сознавая, что мои объяснения лишены всякого правдоподобия.

– Каждый год она влюбляется в какого-нибудь идиота, лыжного инструктора, и дарит ему часы. Подарок открывателю сезона, – с горечью произнес он. – В этом году она выбрала просто лыжника. Вы открываете сезон.

– Нет, это всего лишь часы, Билл.

– Она ловкая сука, – грозя кулаком, воскликнул Билл. – Но я-то думал, что хоть на этот раз она с тем, кому можно доверять.

Неожиданно он начал всхлипывать. Это было ужасно.

– Успокойтесь, Билл. Прошу вас, – умолял я. – Клянусь, ничего не было.

– Клянетесь, – сквозь слезы проворчал он. – Все постоянно клянутся. – Внезапно он схватил меня за руку и рванул часы. – Отдайте их сейчас же, сукин сын!

– Пожалуйста, возьмите, – с достоинством сказал я, расстегнул браслет и вручил ему часы.

Воспаленными глазами Билл оглядел часы и, подойдя к окну, открыл его и выбросил их. Я воспользовался паузой, поднялся и встал на костылях. Билл круто повернулся и вплотную подошел ко мне. От него пахло виски.

– Следовало бы исколошматить вас, но калек я не бью. – Он слегка ткнул меня в гипсовую повязку, и я немного закачался на костылях. – Не знаю, какого черта вы торчали здесь у меня, и не желаю знать. Но чтоб завтра утром духу вашего не было в отеле и вообще в городе. Иначе я сам вышвырну вас. Когда швейцарская полиция займется вами, вы пожалеете, что увидели их горы и снега.

Слоун поднял с полу мой правый ботинок, который я до того снял с ноги, и тоже выбросил его в окно. Странная, причудливая месть.

Потом он тяжело, словно раненый медведь, опустился в кресло и громко зарыдал. А я на костылях поспешно покинул комнату.

11

На другой день рано утром я был в поезде, увозившем меня в Давос, тоже лыжный курорт в двух часах езды от Сан-Морица. Давос знаменит своими долгими спусками с гор, но я не собирался их опробовать. Мне уже опротивела зима, румяные самодовольные лица, поскрипывание снега под ногами, звяканье колокольчиков на санях, цветастые лыжные шапки. Я тосковал по ленивому теплому югу, где почти любые решения можно с легким сердцем откладывать на завтра. Перед тем как купить билет, я раздумывал, не отказаться ли мне от дальнейших поисков, чтобы отправиться в Италию, Тунис или на средиземноморское побережье Испании, а там разгуляться на последние денежки. Но первый поезд отходил на Давос, и я воспринял это как знамение Божие, обрекавшее меня остаться на зиму в холодной стране.

Из окна вагона открывался самый величественный в мире горный ландшафт со вздымавшимися ввысь вершинами гор, бездонно жуткими ущельями и ажурными мостами, перекинутыми через пенистые воды. На ясном лазурном небе надо всем царило, сверкало и переливалось ослепительно яркое солнце. Однако меня никак не трогали все эти красоты.

Прибыв в Давос, я первым делом отправился в больницу, чтобы с моей ноги сняли гипсовую повязку, и решительно отклонил все попытки двух врачей предварительно сделать рентгеновский снимок.

– Скажите хотя бы, когда и где был наложен гипс? – спросил один из врачей, когда я весело соскочил со стола после снятия повязки.

– Вчера в Сан-Морице.

– А, в Сан-Морице, – и оба врача многозначительно переглянулись.

Врач помоложе проводил меня к окошечку кассы, чтобы убедиться, что я расплатился. Сто швейцарских франков. Выгодное для них дельце. Выходя из кабинета с чемоданами в руках, я готов был поклясться, что услышал, что один из врачей пояснил кассиру, что я американец. Словно все американцы такие чокнутые.

Сев в такси, я после короткой борьбы с немецким языком все же ухитрился объяснить водителю, что хочу остановиться в отеле подешевле. Он повез меня по городу, мы проезжали один отель за другим. До войны Давос считался туберкулезной столицей, но теперь все лечебные учреждения превратились в спортивные отели. Бесконечный ряд пустых балконов, где прежде тысячи укутанных больных, кашляя кровью, грелись в лучах зимнего солнца, напоминал об этом прошлом Давосе.

Наконец таксист привез меня к небольшому загородному дому своего зятя. Тот сносно говорил по-английски, и мы мило договорились. Плата за комнату с ванной была не такой уж маленькой, но более или менее подходящей после ужасных расходов в Сан-Морице.

Комната с узенькой кроватью была совсем крохотной: в ней не помещался мой большой чемодан. Владелец объяснил, что я могу держать его в коридоре, так как в Швейцарии нет воровства. Я едва удержался от смеха.

Наскоро распаковал вещи, беспорядочно побросав чужие шмотки в стенной шкаф. Смокинг оставил в чемодане. Несколько раз в Сан-Морице я надевал его, хотя особой ностальгии по этим случаям не испытывал. С удовольствием верну его законному владельцу, если этот тип встретится мне в Швейцарии.

Приняв ванну, я отмыл ногу от следов гипсовой повязки и, вернувшись к себе в комнату, впервые надел доставшуюся мне чужую спортивную куртку. Когда я засовывал в ее внутренний нагрудный карман бумажник с оставшимися у меня деньгами, там что-то зашуршало. Нащупав это, я вытащил сложенный пополам листок. Розовый, надушенный, исписанный мелким женским почерком.

У меня задрожали руки, я тяжело опустился на кровать и стал читать.

В письме не было ни адреса, ни даты.

«Любимый, дорогой мой, надеюсь, Вы не сходите с ума оттого, что в этом году я не смогу приехать в Сан-Мориц. – Дрожь пробежала у меня по всему телу, словно снежная лавина низверглась с вершин окружающих гор и потрясла все вокруг. – Мой бедняга Джон три дня назад вернулся с охоты с переломом бедра. Местный врач, который, должно быть, практиковал во времена Крымской войны, только разводил руками, когда его спрашивали о диагнозе. Пришлось везти больного в Лондон. Там хирурги затеяли бесконечный спор, надо ли оперировать или нет, а мой благоверный лежал и стонал от боли. Естественно, что его любящая супруга не могла носиться по склонам Альп, пока несчастье было так свежо и ужасно. Итак, я моталась туда и сюда, принося в больницу цветы, джин и уверяя больного, что на следующий год он снова отправится на охоту, которая, как вы знаете, его главное и, по существу, единственное занятие в жизни.

Однако еще не все потеряно. Я обещала, что Fev. Quatorze[107] навещу мою милую тетушку Эми во Флоренции. Вскоре благоверному станет лучше, и я уверена, что он сам будет настаивать, чтобы я поехала. У тетушки Эми всегда полно гостей, потому я остановлюсь в «Эксцельсиоре», где так же хорошо или даже еще лучше. Буду искать в баре этого ресторана ваше сияющее приветливое лицо. С нетерпением, Л.»

Я еще раз перечитал письмо, и у меня сложилось не очень лестное мнение о женщине, которая писала его. Мне показалось манерным, что она не указала адреса, даты, «четырнадцать» написала по-французски и подписалась лишь одним инициалом. Я попытался представить себе, какова она. Наверное, это вполне модная, холодная английская красавица лет тридцати – сорока с манерами героинь Ноеля Говарда и Майкла Арлена. Но какова бы она ни была, она существует, а потому мне следует 14 февраля быть в отеле «Эксцельсиор» во Флоренции, чтобы встретить ее там вместе с любовником. Я припомнил, что 14 февраля – день св.Валентина, праздник влюбленных.

На мгновение мне пришло в голову, что я вполне мог встретить распутного похитителя в Сан-Морице или даже в отеле «Палас», так что я призадумался, не вернуться ли туда. При мысли, что приятель мадам Л. может безнаказанно транжирить мои деньги в Сан-Морице целую неделю, мне стало не по себе. Но ведь, если я не нашел его до сих пор, где гарантия, что мне удастся распознать его сейчас? Из письма я выяснил лишь то, что в присутствии возлюбленной у него должно быть сияющее и приветливое лицо, да еще то, что он, по всей видимости, не женат или же приехал в Европу без супруги. И еще: он умеет считать по-французски, по крайней мере, до четырнадцати. Придется запастись терпением и подождать неделю.

Из Давоса, заполненного кашляющими личностями с впалой грудью, я уезжал в приподнятом настроении: снег мне порядком надоел. Поезд Цюрих – Флоренция проходил через Милан, где я сошел и даже провел одну ночь. Днем же я полюбовался на «Тайную вечерю» – грустный отголосок великой старины на каменной стене полуразрушенной церкви. Леонардо да Винчи вверг меня в состояние восторженной печали, и остаток дня я бродил по туманным миланским улочкам, упиваясь своей меланхолией.

Потом мне пришлось пережить несколько довольно тревожных минут. Началось все с того, что в стенах сводчатой галереи, вознесенной над самым центром Милана, мне показалось, что за мной следит смуглый моложавый субъект в длинном плаще. Я зашел в ближайшую закусочную, заказал чашечку кофе «эспрессо», субъект же удобно расположился напротив входа, не спуская с меня глаз. В Швейцарии я чувствовал себя в безопасности, здесь же, в Италии, где, припомнил я из газетных сообщений, царит организованная преступность, я начал чувствовать себя не в своей тарелке. Я медленно выпил вторую чашечку кофе, потом набрался мужества, расплатился и быстро вышел на улицу.

Незнакомец поспешно пересек аркаду, подскочил ко мне и уцепился за локоть. Стеклянный глаз придавал его лицу зловещее выражение, а пальцы вцепились в мой локоть, словно стальные когти.

– Что за спешка, босс? – произнес он, шагая в ногу со мной.

– Опаздываю на свидание. – Я попытался высвободиться, но не тут-то было.

Он сунул руку в карман, и душа моя ушла в пятки.

– Не хотите купить прекрасное ювелирное украшение? – вдруг выпалил он. – Подлинное. Очень дешево.

Выпростав руку из кармана, он протянул мне какой-то завернутый в тряпочку предмет, который легонько звякнул.

– Замечательная золотая вещица для женщины, – пояснил он. Потом развернул тряпочку, и я увидел перед собой золоченую цепочку.

– У меня нет женщин, – отрезал я и прибавил шагу.

– Смотрите, какая красивая, – взмолился он. – В Америке вам такая обойдется в несколько раз дороже.

– Мне очень жаль, – отчеканил я и зашагал прочь. Да, если и были у меня надежды затеряться в Европе, то они растаяли как дым. Куда бы я ни пошел, во мне повсюду узнают американца. Я всерьез раздумывал, не отпустить ли бороду.

На следующий день я отправился на скором поезде в Венецию, рассудив, что, быть может, другой возможности увидеть это чудо мне не представится. После Милана увиденное в Венеции загнало меня в щемящую тоску. Окутанные туманной дымкой каналы, печальные гудки паромов, темнеющие воды и заросшие зеленым мхом парапеты набережных в сером свете зимней Адриатики заставили меня задуматься о бренности существования и напрочь стерли из памяти фривольную живость и безрассудство Сан-Морица. Я вспомнил, что Венеция медленно погружается в море. Бродил по узким улочкам, бесчисленным набережным и храмам, потягивал легкое белое вино в пустых кафе на площади Сан-Марко и наблюдал за итальянцами – занятие, которое мне особенно пришлось по душе. А вот в бар Гарри, где в любое время года толклись американские туристы, я заглянуть не рискнул. Меня интересовал лишь один американец, а уж он-то едва ли мог повстречаться мне в Венеции.

После этой прогулки я воспрял духом. Расшатанная швейцарскими приключениями нервная система, похоже, восстановилась. Так что в отель «Эксцельсиор» во Флоренции я приехал вечером тринадцатого февраля, преисполненный спокойствия и уверенный в том, что сумею справиться с любыми неожиданностями.

После превосходного ужина я отправился бродить по улицам Флоренции, постоял перед копией монументальной микеланджеловской статуи Давида на пьяцца Синьории, размышляя о сущности геройства и сокрушении злодейства. Флоренция, чья история полна заговорами и местью, борьбой гвельфов и гибеллинов, была подходящим местом для решительной встречи с похитителем моих денег.

Вполне естественно, что ночью я плохо спал и проснулся еще до того, как первые лучи солнца упали на беспокойные воды вздувшейся реки Арно, протекавшей под моим окном.

Расспросив в отеле о прибытии самолетов из Лондона в Милан и поездов из Милана во Флоренцию, я рассчитал, что она должна появиться около шести часов вечера. К этому времени я и займу в вестибюле подходящее место, откуда можно наблюдать за приезжающими, когда они регистрируются у портье.

В этот день я выпил очень много черного кофе, но ни капли алкоголя или даже пива. Изображая туриста, я расхаживал по залам галереи Уффици, но чудесное флорентийское искусство не производило на меня никакого впечатления. Я решил, что надо будет прийти в другое время и в другом расположении духа.

В маленькой лавке сувениров я купил нож для разрезания книг, он был наподобие острого стилета с серебряной рукояткой, украшенной затейливым орнаментом. Покупка не связана с какой-то определенной целью, уверял я себя, просто мне понравилась эта вещица. Позднее, ближе к ожидаемому часу, я купил газету «Rome Daily American» и уселся с ней в одном из изящных кресел в вестибюле, но не у самого входа или конторки портье, а в некотором отдалении, откуда можно было следить за всеми входившими. Я был в своей одежде, чтобы ничем не выдать себя.

К шести часам я дважды перечитал газету. Никто не приехал, кроме какой-то американской семьи: дородный шумливый отец, изможденная мать в узких ботинках и трое бледных долговязых детей в одинаковых трехцветных (красно-бело-синих) с капюшонами куртках на молнии. Как я услыхал, они приехали из Рима, на дорогах была гололедица. С трудом удержался я, чтобы не подойти к портье и не справиться, не опаздывает ли поезд из Милана.

От нечего делать я начал просматривать отдел светской хроники, который пропустил до этого, и со скукой узнавал, что в Пьерроли такой-то, о ком я никогда не слыхал, устроил прием в честь такого-то, о ком я тоже никогда не слыхал, когда в парадной двери показалась блондинка лет тридцати, без шляпы, за которой несли солидный багаж. У меня даже дух захватило. С первого же взгляда я невольно заметил, что она весьма привлекательна, с несколько удлиненным аристократическим носом и резко очерченным ртом. Коричневое пальто особенно (так мне показалось) изящного покроя безукоризненно сидело на ней. С уверенным видом особы, привыкшей всю свою жизнь останавливаться в дорогих первоклассных отелях, она подошла к конторке портье и назвала себя. Но как раз в это время трое американских отпрысков, еще находившихся в вестибюле, шумно заспорили между собой, кому из них первому принимать ванну, и я не смог расслышать ее имени. Если у меня когда-нибудь будут дети, с раздражением подумал я, никогда не возьму их с собой в дорогу.

Как прикованный, застыл я в кресле, пока она заполняла регистрационную карточку, подписала ее и бросила на стол свой паспорт. Покончив со всем этим, она направилась не к лифту, а прямо в бар. Нащупав у себя в кармане свой талисман – серебряный доллар, я поднялся и последовал за ней. Но когда я подошел к дверям бара, она уже выходила из него. Отступив в сторону, чтобы дать ей дорогу, я вежливо поклонился, но она не обратила на меня никакого внимания, и я даже не смог бы сказать, какое выражение лица у нее было.

Сев в углу бара, я заказал виски с содовой. В баре было пусто и полутемно. Мне не оставалось ничего другого – лишь сидеть и ждать.

Около семи вечера она снова вошла в бар. На ней было строгое черное платье, на шее двойная нитка жемчуга, на руке она несла свое коричневое пальто. Очевидно, она собиралась уходить. Постояв в дверях, она оглядела всех в баре. Семья американцев сидела вокруг стола, отец и мать пили мартини, дети – кока-колу, и глава семьи время от времени увещевал: «Ради Бога, ребята, прекратите верещать».

Пожилая английская пара сидела через стол от меня; он читал позавчерашний номер лондонской «Таймс», она, в пышном платье из пестрой ткани, безучастно глядела в пространство.

Несколько итальянцев поблизости от меня без умолку трещали, то и дело слышалось слово disgrazia[108], повторяемое со все большим пылом.

Только я сиротливо сидел за столиком.

Недовольная гримаска искривила губы блондинки, стоявшей в дверях. Лицо у нее было бледное, щеки едва розовели, глаза – темно-голубые, почти фиалковые. Строгое платье подчеркивало ее гибкую фигуру, стройные ножки были изящны. Я решил, что она не просто привлекательна, а красива.

Заметив, что я гляжу на нее, она слегка нахмурилась, что очень шло ей. Я отвел глаза. Она прошла через зал и села за столик по соседству с моим. Бросив пальто на спинку кресла, она устроилась поудобнее, вытащила пачку сигарет и массивную золотую зажигалку.

Официант тут же поспешил к ней, чтобы зажечь сигарету. Она, видимо, была из тех женщин, к которым немедленно устремляются, чтобы услужить им. Смуглый официант был молод, красив, темные глаза его настороженно блестели. Когда он почтительно изогнулся перед ее столиком, то широко улыбнулся, показав ряд превосходных белых зубов.

– Джин, per favore[109], – сказала она. – Без льда.

– Еще виски с содовой, пожалуйста, – заказал я.

– Prego? – спросил официант, и улыбка исчезла с его лица, когда он повернулся ко мне. При первом заказе он не задавал мне вопросов.

– Ему еще виски с содовой, – нетерпеливо по-итальянски пояснила блондинка.

– Si, signora[110], – улыбка снова заиграла на лице официанта.

– Благодарю вас за помощь, – поклонился я ей.

– Он отлично вас понял. Но это же итальянец. А вы американец, не так ли?

– Вероятно, это сразу бросается в глаза.

– Ничего в этом зазорного нет. Люди имеют право быть и американцами. Давно вы тут?

– Явно недостаточно, чтобы научиться итальянскому языку, – ответил я, чувствуя, как участился у меня пульс. Все шло лучше, чем я смел надеяться. – Только вчера вечером приехал.

Она нетерпеливо махнула рукой:

– Я имела в виду, давно ли вы сидите в баре.

– Около часа.

– Около часа, – повторила она. Говорила она быстро, проглатывая слова, но голос был очень мелодичный. – Вы не заметили случайно, здесь не бродил еще один американец? Ему лет пятьдесят, хотя выглядит он моложе. Весьма видный, с небольшой проседью. Возможно, он искал глазами кого-нибудь.

– Погодите, – сказал я, наморщив лоб в нарочитом раздумье, – а как его зовут?

– Вам незачем знать его имя, – ответила она, строго взглянув на меня. Неверные жены, даже англичанки, как видно, не очень-то охотно называют имена или адреса своих любовников.

– Вообще-то я особенно не приглядывался, – с невинным видом продолжал я, – но, кажется, заметил в дверях одного человека, похожего на того, которого вы описали. Примерно в половине седьмого. – Мне хотелось, чего бы это ни стоило, поближе с ней познакомиться и как можно дольше задержать ее в баре.

– Какая скука, – с досадой произнесла она. – И что за почта в наши дни!

– Простите, – сказал я, нащупав ее письмо в кармане, – я не совсем вас понял.

– Это неважно, – поморщилась она.

Официант поставил перед ней рюмку с таким видом, словно собирался преклонить колено. Мне виски было подано без всяких церемоний. Она подняла рюмку и кивнула мне. Как видно, к незнакомцам в баре она относилась без девического предубеждения.

– Вы надолго сюда? – спросил я.

– Кто его знает, – пожала она плечами. На ее рюмке краснел след губной помады. Мне очень хотелось узнать ее имя, но не следовало торопиться с этим. – Старая Флоренция прекрасна. Бывала я в городах и повеселее. – Она резко повернула голову, чтобы взглянуть на входивших в бар. Вошла семейная немецкая чета, и она нахмурилась, нетерпеливо взглянула на часы. – А вы загорели, – заметила она. – Ходили на лыжах?

– Немного.

– Где?

– Сан-Мориц, Давос, – соврал я.

– Обожаю Сан-Мориц и весь тамошний занятный народ.

– Вы были там в этом году?

– Нет, одно горестное событие помешало. – Она со скукой оглядела помещение бара. – Как уныло тут. Должно быть, Данте похоронили по соседству. Вы не знаете в городе какого-нибудь местечка повеселее?

– Вчера вечером я был в очень неплохом ресторане Саббатини. Если вы пожелаете присоединиться ко мне…

В этот момент вбежал мальчик-посыльный, выкрикивая:

– Леди Лили Эббот. Леди Лили Эббот… Она поманила к себе мальчика, а я тут же вспомнил, что ее письмо было подписано буквой «Л».

– Telephone per la signora[111], – сказал посыльный.

– Emalmente![112] – воскликнула она, поднялась и последовала в холл за посыльным. Сумочку оставила в кресле, и я был не прочь заглянуть в нее, пока она говорит по телефону, но немецкая чета почему-то пристально уставилась на меня. Пришлось отказаться от своих намерений.

Минут через пять она вернулась. Лицо ее пылало благородным негодованием. Она тяжело опустилась в кресло, вытянув ноги под столом.

– Надеюсь, ничего плохого, – участливо произнес я.

– Но и ничего хорошего, – угрюмо отозвалась она. – Пока лишили меня счастья и блаженства. Изменения в расписании. Что ж, кто-то из нас пострадает. – Медленно допив джин, она достала из сумочки сигареты и зажигалку.

– Если вы свободны… – неуверенно начал я. – Я как раз хотел предложить, когда вас позвали к телефону, леди Эббот. – Первый раз в жизни я обращался к женщине, называя ее «леди», и почти споткнулся на этом слове. – Мне хотелось пригласить вас…

– Извините, – перебила она. – Очень мило с вашей стороны, но я занята. Приглашена на ужин. Машина ждет меня у подъезда. – Она поднялась, захватив пальто и сумочку. Я тоже галантно поднялся.

Твердо взглянув мне прямо в глаза – решение, видно, было уже принято, – она сказала:

– Ужин должен окончиться рано. Милые мои старушки пойдут бай-бай. И если хотите, мы можем выпить на сон грядущий.

– О, конечно.

– Скажем, в одиннадцать часов. Здесь же, в баре.

– Буду ждать.

Она покинула бар, оставив за собой волну сладостного трепета, подобного замирающим в отдалении звукам церковного органа.

Ночь я провел у нее в номере. Все произошло чрезвычайно просто.

Раздеваясь, она сказала:

– Я приехала во Флоренцию грешить. И согрешу.

Кажется, лишь под утро она поинтересовалась, как меня зовут.

Несмотря на свое высокомерие и заносчивость, она была нежной очаровательной любовницей, нетребовательной и благодарной, не могу сказать, что удовольствие обладать этой женщиной было больше оттого, что к нему примешивалась месть за похищенные семьдесят тысяч.

Лили Эббот была начисто лишена даже обычного женского любопытства. Мы мало разговаривали, и она не спрашивала, кто я такой, чем занимаюсь, почему я во Флоренции и куда собираюсь ехать.

Перед тем как уйти от нее (она настаивала, чтобы я ушел, пока в отеле еще не встали), я спросил, можем ли мы вместе позавтракать сегодня.

– Еще не знаю, – ответила она. – Мне должны звонить по телефону. Поцелуйте меня на прощанье.

Я склонился над ней и поцеловал ее, глаза у нее были закрыты, и она, по-видимому, сразу заснула, еще до моего ухода.

Шагая к себе через роскошно обставленный холл, я почувствовал внезапный прилив оптимизма. В Цюрихе, Сан-Морице, Давосе не было ничего хорошего, никаких надежд. Вплоть до этой чудесной ночи. Будущее, правда, было еще далеко не ясным, но возник проблеск надежды.

Будь благословен чудесный день св.Валентина!

Обессиленный ночными переживаниями, я повалился у себя в номере на постель и крепко заснул, проспав почти до полудня.

Проснувшись, я потянулся и лежал неподвижно, уставясь в потолок и ощущая сладкую истому во всем теле. Сняв потом трубку, позвонил. Долго никто не отвечал, затем горничная подняла трубку и сказала:

– Леди Эббот выписалась сегодня в десять утра. Нет, она не оставила записки.

Потребовалась ложь и в придачу к ней десять тысяч лир, чтобы заставить клерка в конторе разговориться и узнать от него, что леди Эббот распорядилась не сообщать никому ее адрес, который она оставила только для пересылки ей писем. Сунув клерку деньги, я доверительно шепнул ему, что леди забыла у меня в номере драгоценности изрядной стоимости, которые я обязан вернуть ей лично.

– Bene, signore[113], – кивнул клерк. – Отель на площади Атеней в Париже. Пожалуйста, объясните леди Эббот, что адрес сообщен лишь ввиду особых обстоятельств.

– Непременно, – пообещал я.

На другой день я уже был в Париже на площади Атеней. Когда я справлялся в отеле о свободных местах, я увидел ее. Она шла через вестибюль под руку с мужчиной с проседью и пушистыми английскими усами. Он был без шляпы, в темных очках. Я узнал этого субъекта: то был Майлс Фабиан, карточный игрок, который играл в бридж в отеле «Палас» в Сан-Морице.

Они не заметили меня и вышли на щедро залитое солнцем авеню Монтень, направляясь на изысканный завтрак, двое счастливых любовников в этом городе влюбленных, оба чуждые и всему остальному миру, и мне.

Я стоял в нескольких шагах от них, стилет лежал у меня в чемодане, а в сердце моем закипала кровавая жажда мщения.

12

На следующее утро с половины девятого я занял наблюдательный пост в вестибюле. Прождав часа два, я заметил Лили Эббот, которая выходила из отеля. Во Флоренции мне не пришлось видеть ее при дневном свете, и она теперь показалась мне еще прелестней. Она была именно той женщиной, в которой воплотилась бы американская мечта о многогрешной неделе в Париже.

Убедившись, что она ушла, не заметив меня, я поднялся к себе в номер. Там я быстро – неизвестно, сколько времени могла отсутствовать Лили Эббот, – уложил в чемодан все вещи Фабиана в том порядке, как они лежали в нем. Потом вызвал посыльного, чтобы отнести чемодан.

В карман я сунул стилет в кожаных ножнах. Нервная дрожь охватила меня, дыхание стало частым и прерывистым. Я смутно представлял себе, как встречусь с Фабианом и как буду говорить с ним.

Посыльный пришел, взял чемодан, и я последовал за ним на шестой этаж. И надо ж так, что опять на шестом этаже, подумал я. Лифт остановился, двери открылись, и я вышел вслед за посыльным в коридор. Звуки наших шагов тонули в пышном ковре. По дороге мы не встретили ни души – видно, богатые постояльцы не терпели суеты. У номера, занимаемого Фабианом, посыльный поставил мои вещи и хотел было постучать, но я остановил его.

– Не нужно, – сказал я. – Я сам. Мистер Фабиани мой друг.

Я протянул посыльному пять франков. Он поблагодарил и ушел.

Затем я негромко постучал в дверь.

Открыл мне сам Фабиан.

– Что вам угодно? – вежливо спросил он.

– Полагаю, это ваш чемодан, – сказал я, протиснувшись мимо него в прихожую и входя затем в большую гостиную, где были разбросаны газеты на нескольких языках. Повсюду в вазах стояли цветы. Страшно было даже подумать, сколько в сутки стоил этот номер. Я услыхал, как Фабиан закрыл за мной дверь, и невольно спросил себя, а не вооружен ли он.

– Послушайте, – сказал он, когда я повернулся к нему, – это явная ошибка.

– Никакой ошибки, – отрезал я.

– А кто вы, в таком случае? Мы когда-либо прежде встречались?

– Да, в Сан-Морице.

– А, вспоминаю. Вы тот молодой человек, что в этом году всюду сопровождал миссис Слоун. Боюсь, я не запомнил ваше имя. Гр… Грим… так, что ли?

– Граймс.

– Ах да, Граймс. Простите меня. – Фабиан был совершенно спокоен, говорил ровным приятным голосом. – Я уж собрался уходить, – заметил он, – но на минутку могу задержаться. Присядьте.

– Не беспокойтесь, я постою, – сказал я и указал на чемодан, который поставил посреди гостиной. – Мне бы хотелось, чтобы вы открыли ваш чемодан и проверили, целы ли все ваши вещи.

– Мой чемодан? Дорогой мой, я никогда…

– Извините, что сломан замок, – продолжал я, – но пришлось открыть его, чтоб окончательно убедиться в ошибке.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Никогда в своей жизни я не видел этот чемодан. – Если бы он в течение года репетировал эту фразу, то вряд ли смог бы произнести ее с большей уверенностью.

– Когда вы проверите, что все ваши вещи целы, верните, пожалуйста, мой чемодан. Тот, что вы подхватили в Цюрихе. Верните со всем, что в нем было. – Слова «со всем» я особенно подчеркнул.

Фабиан пожал плечами:

– Чрезвычайно странно. Если хотите, можете обыскать комнаты, и сами убедитесь…

Я вынул из кармана письмо Лили Эббот.

– Письмо это я нашел в вашей куртке. И позволил себе прочесть его.

– Все у вас становится более и более таинственным, – сказал Фабиан, бегло взглянув на письмо и сопроводив это очаровательным протестующим жестом джентльмена, не читающего чужих писем. – В нем нет ни имени, ни адреса, – ткнул он пальцем в письмо. – Его мог написать кто-то кому угодно. Почему же вы решили, что оно имеет какое-то отношение ко мне? – Тон его уже стал несколько раздраженным.

– Эту мысль подсказала мне леди Эббот.

– О, вот как. Должен признаться, что она мой друг. Как она поживает?

– Вполне здорова. Десять минут тому назад я видел ее в вестибюле.

– Боже мой, Граймс, неужели вы хотите уверить меня, что Лили здесь, в отеле?

– Хватит, – оборвал я. – Вы знаете, почему я пришел к вам. Мои семьдесят тысяч долларов. Ясно?

Он рассмеялся почти естественно:

– Вы шутите, не правда ли? Это Лили вас подучила? Она известная шутница.

– Я пришел за своими деньгами, мистер Фабиан, – сказал я угрожающе.

– Вы, должно быть, не в своем уме, сэр, – решительно произнес Фабиан. – А сейчас мне пора идти.

– Вы не уйдете, пока не вернете мне деньги, – воскликнул я, схватив его за руку. Было досадно, что вскричал я тонким голоском. Положение требовало, чтобы слова произносились внушительным басом, а я пел тенором. Высоким тенором.

– Уберите руки, – потребовал Фабиан, вырвался и брезгливо стал очищать свой рукав. – Не прикасайтесь ко мне. Если вы сейчас же не уйдете, я позвоню в дирекцию и попрошу вызвать полицию.

Схватив со стола лампу, я ударил его по голове. От удара лампа разлетелась вдребезги. Фабиан медленно оседал на пол, и лицо у него было удивленное. Тонкая струйка крови побежала у него по лбу. Я вынул стилет и, наклонившись над упавшим, ожидал, когда он придет в себя. Прошло около пятнадцати секунд, прежде чем Фабиан открыл глаза. Они были мутны, без всякого выражения. Я приставил острие стилета к его горлу. Он сразу же пришел в сознание и с ужасом уставился на меня.

– Я не шучу, Фабиан, – проговорил я. И в самом деле, в этот момент я был способен убить его. Так же, как и он, я весь дрожал.

– Ладно, – заплетающимся языком вымолвил он. – Не надо насилия… Я взял ваш чемодан… Помогите мне подняться.

Я помог ему встать на ноги. Он немного шатался и сразу же опустился в кресло. Провел рукой по лбу и увидел, что рука в крови. Вынув платок, он стал прикладывать его к рассеченному месту.

– Боже мой, вы чуть не убили меня, – слабым голосом произнес он.

– Ваше счастье, что этого не случилось, – сказал я. Фабиан попытался улыбнуться, но, взглянув на стилет, который я все еще держал в руке, поморщился.

– Ножи всегда вызывают у меня отвращение, – пожаловался он. – А вы, должно быть, ужасно любите деньги.

– Не больше, чем вы.

– Из-за них я не стал бы убивать.

– Почем знать? Я тоже никогда не думал, что способен на это. До сегодняшнего дня. Где деньги?

– У меня их нет.

Я угрожающе шагнул к нему.

– Остановитесь. Ради Бога, остановитесь. Ну… хорошо… у меня просто сейчас их нет при себе… Но они в наличии. Не размахивайте, пожалуйста, этим ножом. Я уверен, что мы сможем договориться. – Фабиан снова приложил платок к кровоточащему лбу.

И вдруг я обмяк. Меня начало дико трясти. Я был в ужасе от того, что едва не совершил. Ведь я действительно мог убить человека. Я бросил стилет на стол. Если бы в этот миг Фабиан заявил, что не даст мне ни цента, я бы повернулся и вышел, махнув на все рукой.

– В глубине души, – меж тем спокойно продолжал Фабиан, – я, конечно, сознавал, что однажды кто-нибудь может появиться и потребовать деньги. Меня это очень тревожило. Но боюсь, что вам придется некоторое время обождать возврата денег.

– Как это понимать? Что это за «некоторое время»? – все еще пытаясь говорить грозным тоном, спросил я, сознавая, что вид мой не соответствует тону.

– Дело в том, мистер Граймс, что я позволил себе некоторую вольность с вашими деньгами. Пустил их в оборот, – сказал он с извиняющейся улыбкой врача, сообщающего о неизлечимой болезни. – Нельзя было допустить, чтобы деньги бесполезно лежали без движения. Как вы считаете?

– У меня прежде не было денег и нет опыта, как обращаться с ними.

– О, неожиданное богатство. Я тоже подумал об этом. Если вы не возражаете, я пройду в ванную и отмою следы крови. Вот-вот придет Лили, и мне бы не хотелось пугать ее своим видом.

– Идите, – сказал я, усаживаясь, – я подожду вас здесь.

– Не сомневаюсь, – кивнул он, поднявшись с кресла и уходя в ванную. Вскоре послышался звук льющейся воды. Из ванной через спальню был выход в коридор, но я был уверен, что он не сбежит. А если бы он и захотел уйти, я бы не стал его задерживать, ибо находился в каком-то оцепенении. Деньги в обороте. Капиталовложения. Я представлял себе различные варианты встречи с человеком, похитившим у меня деньги, но уж никак не мог вообразить, что она обернется деловым финансовым обсуждением.

Фабиан вышел из ванной умытый, причесанный. Шагал он твердо, и ничто не указывало на то, что несколько минут назад он без чувств и в крови лежал на полу.

– Прежде всего, – сказал он, – не хотите ли выпить?

Я кивнул, и он подошел к серванту, достал бутылку шотландского виски и налил два стаканчика. Я выпил залпом, он пил медленно, сидя в кресле и вертя стаканчик в руке.

– Если бы не Лили, – усмехнулся Фабиан, – вы бы, вероятно, никогда не нашли меня.

– Вполне возможно.

– Женщины, – вздохнул он. – Вы спали с ней?

– Предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

– Что ж, вы правы. – Он снова вздохнул. – Ну, а теперь… Думается, вы позволите мне рассказать с самого начала. У вас есть время?

– С избытком.

– Прежде чем я начну, разрешите оговорить одно условие?

– А именно?

– Вы ничего не скажете Лили о… обо всем этом. Как вы могли заметить из письма, она весьма высокого мнения обо мне. И мне бы не хотелось…

– Если я получу обратно деньги, я никому не скажу ни слова.

– Вполне справедливо. – Он опять вздохнул. – Если не возражаете, я вначале расскажу немного о себе.

Я не возражал, и он пообещал, что будет очень лаконичен.

Рассказ оказался не таким уж коротким. Начал Фабиан со своих родителей-бедняков. Отец был мелким служащим на небольшой обувной фабрике в Лоуэлле в штате Массачусетс, где Майлс родился. В доме всегда не хватало денег. Ему не пришлось учиться в колледже. Во время второй мировой войны Майлс служил в авиации под Лондоном. Там он встретил девушку – англичанку с Багамских островов, где у ее родителей были большие поместья. По окончании войны Майлс демобилизовался в Англии и после стремительного ухаживания женился на этой богатой девушке.

– Каким-то образом, – пояснил он мне причину вступления в этот брак, – у меня вдруг возникла склонность к шикарной жизни. Работать не было никакого желания, и в то же время никаких перспектив, чтобы жить той жизнью, которая меня манила.

Приняв британское подданство, Майлс со своей женой отправился на Багамские острова. Родители жены были не скупы, но и не щедры, а потому он начал играть, чтобы пополнить свои средства. Играл главным образом в бридж и триктрак.

– Увы, – заметил он, – обнаружились у меня и другие слабости. Женщины.

И вот однажды собрался семейный совет, после чего последовал быстрый развод с женой. И с тех пор Майлс стал профессиональным картежником. По большей части жил довольно сносно, но в постоянной тревоге. Приходилось много разъезжать. Нью-Йорк, Лондон, Монте-Карло, Париж, Сан-Мориц, Гштаад.

– Я жил сегодняшним днем, из руки в рот, – продолжал он, – не заглядывая в будущее. Мне то и дело подворачивалась возможность разбогатеть, но для этого у меня не было даже небольшого капитала. Не скажу, что это отравляло мне жизнь, но я был недоволен своей судьбой. За несколько дней до полета в Цюрих мне исполнилось пятьдесят лет, и я сознавал, что будущее ничего не сулит мне. А как тошно жить среди богатых, когда у самого почти ни гроша за душой. Делать вид, что проигрыш, скажем, трех тысяч так же мало значит для тебя, как и для них. Переезжать из одного первоклассного отеля в другой, когда ты, так сказать, на игре, а в перерывах прятаться в захудалых гостиницах.

Особенно выгодной была обстановка в лыжных клубах. Из года в год там шла почти постоянная карточная игра. У Майлса был цветущий привлекательный вид, он ходил на лыжах, чтобы узаконить свое членство в клубе, аккуратно платил долги и свою долю расходов в компаниях, никогда не мошенничал, был очень мил с женщинами, знакомился с греческими, южноамериканскими и британскими миллионерами, игроками по натуре, гордившимися своим карточным умением, а на самом деле весьма беспечными в игре.

Была также возможность подцепить какую-нибудь вдовушку или разведенную со средствами.

– К несчастью, – со вздохом прибавил он, – я ужасный романтик, явный недостаток в моем возрасте. То, что навязывалось, я не брал, а то, что привлекало, не предлагалось. Во всяком случае, – несколько рисуясь, заметил он, – я сам понимаю, что выгляжу вовсе не героем.

– Не спорю, – сказал я.

– Я лишь хочу, чтобы вы верили, что я говорю правду и что мне можно доверять.

– Продолжайте. Пока я еще не доверяю вам.

– Итак, теперь вы знаете того, кто пытался открыть чемодан в одном из роскошных номеров отеля «Палас» в Сан-Морице и обнаружил, что секретный замок не открывается.

– И тогда вы вызвали человека, чтобы взломать замок, – сухо заметил я, вспомнив, как это происходило у меня.

– Совершенно верно. Когда открыли чемодан, я тут же обнаружил, что он не мой. Не знаю, почему я вслух не сказал об этом. Возможно, какое-то шестое чувство удержало меня. Или, быть может, потому, что сверху лежал новенький кейс, который обычно носят с собой, а не кладут в чемодан. Так или иначе, я дал человеку на чай и отпустил его… Кстати сказать, мне было жаль выбросить ваш кейс, и я с удовольствием возвращу его вам.

– Благодарю вас.

– Не стоит благодарности, – без всякой иронии поклонился он. – Когда затем я сосчитал деньги, конечно, сразу понял, что они украдены.

– Да, конечно.

– Согласитесь, что это несколько меняет моральную, так сказать, сторону всего этого дела, не правда ли?

– Отчасти.

– Также было ясно, что тот, кто вез через океан эти деньги, не обратится за помощью к полиции. Вы не станете отрицать этого?

– Нет, не стану.

– Осмотрев тщательно содержимое вашего чемодана, я пришел к заключению, что владелец его человек небогатый, если не сказать больше.

Я утвердительно кивнул.

– В чемодане не было ни записных книжек, ни писем – ничего, что могло бы указать имя владельца. Не было даже ни одного лекарства с рецептом, на котором стояло его имя.

Я невольно рассмеялся.

– Вы, должно быть, необычайно здоровый человек, – одобрительно заметил Фабиан.

– Так же, как и вы, – усмехнулся я.

– А, вы, значит, тоже искали у меня рецепты?

– Разумеется.

– Далее я стал припоминать, осталось ли что-нибудь в моем чемодане, что указывало на меня. И решил, что ничего там нет. Совершенно упустил из виду письмо Лили. Мне казалось, что я его выбросил. Но даже если бы письмо и нашли, то, зная присущую ей осторожность, можно было быть уверенным, что в нем нет ни имени, ни адреса. Ну и, следовательно, мое решение было вполне очевидным.

– Вы попросту присвоили деньги.

– Позвольте сказать, что я пустил их в оборот. В хороший оборот.

– А именно?

– Разрешите объяснить все по порядку. Так вот, у меня никогда не было достаточно денег, чтобы основательно рискнуть, когда везет. Если я выигрывал, что бывало чаще, то не пожинал полностью плоды своего счастья в игре. Я, например, не отважился играть в бридж более пяти центов за очко.

– Да, жена Слоуна говорила мне, что вы играли с ним по этой ставке.

– Только в первый вечер. Затем мы перешли на десять центов. Потом на пятнадцать. Понятно, что Слоун, много проигравший мне, лгал своей жене.

– Сколько же он проиграл?

– Буду откровенен с вами. Когда я уезжал из Сан-Морица, в моем бумажнике лежал чек Слоуна на двадцать семь тысяч долларов.

Присвистнув от удивления, я с невольным уважением поглядел на Фабиана. Моя игра в покер в Вашингтоне выглядела жалким упражнением. А вот он действительно был игрок, который знал, как надо положиться на удачу. Однако меня тут же озлобила мысль, что рисковал-то он моими деньгами.

– Какого черта вы мне все это рассказываете? – сердито спросил я.

Фабиан умиротворяюще поднял руку:

– Все в свое время, дорогой мой. Хочу добавить, что я был так же счастлив и в триктраке. Может, вы помните того страстного молодого грека с красавицей женой?

– Очень смутно.

– Поверьте, он был восхищен, когда я предложил увеличить ставки. В итоге – чистоганом девять тысяч с лишним.

– Значит, – хрипло проговорил я, – вы сорвали еще тридцать шесть тысяч. Рад за вас, Фабиан. Стало быть, вы при деньгах. Верните мне мои семьдесят тысяч, мы пожмем друг другу руки, выпьем и разойдемся в разные стороны.

Он грустно покачал головой:

– Все это не так просто.

– Не испытывайте моего терпения. Либо у вас есть деньги, либо их нет. И для вас же лучше, чтобы они были в наличии.

– Надо бы нам выпить еще по рюмке, – сказал Фабиан, поднимаясь и идя к серванту.

Я проводил его сердитым взглядом. После того, что уже произошло, когда я чуть не убил его, всякие словесные угрозы теряли свое значение. Мне пришло в голову, что, может, он просто заговаривает мне зубы, ожидая, чтобы кто-нибудь – горничная, Лили или один из его знакомых – вошел в комнату. И тогда он мог бы, имея свидетеля, обвинить меня в том, что я приставал к нему, требуя уплаты несуществующего долга, или пытался продать ему грязные порнографические открытки, или еще что-нибудь в этом роде, дабы иметь предлог выгнать меня из отеля. Когда он поднес мне рюмку, я сказал:

– Имейте в виду, Фабиан, если вы мне лжете, в следующий раз я приду к вам с пистолетом.

– Доверьтесь мне, – ответил он, усаживаясь с рюмкой в руке. – У меня есть планы для нас обоих, и они требуют взаимного доверия.

– Какие планы? – спросил я, чувствуя, что этот многоопытный человек, несколько минут назад бывший на волосок от смерти и все же спокойный и твердый, ловко играет со мной, как с ребенком. – Вы за это время взяли еще тридцать шесть тысяч, а говорите, что вам не так просто вернуть мне мои деньги. Почему?

– По той причине, что я пустил их в оборот.

– Какой оборот?

– Позвольте мне сначала обрисовать в основном тот план, который я наметил для нас. – Он глотнул виски. – Возможно, вам не понравится то, что я уже сделал, но в дальнейшем, я уверен, вы будете мне глубоко благодарны.

Я собрался было перебить его, но он сделал знак, прося, чтобы я выслушал его.

– Семьдесят тысяч, понятно, большой кусок. Особенно для такого молодого человека, как вы, который, как видно, никогда еще не ворочал деньгами.

– Куда вы это гнете, Фабиан? – не удержался я, так как видел, что шаг за шагом все идет к тому, что я уже буду не способен ни возразить, ни предпринять что-либо. Он продолжал спокойно, уверенно и убедительно:

– На сколько вам хватит этих денег? На год, на два? Самое большее на три года. И как только вы всплывете наверх, за вами начнут охотиться потакающие вашим слабостям подхалимы и алчные женщины. У вас мало опыта, если он вообще есть, в обращении с большими деньгами. Это видно хотя бы потому, как вы пытались вывезти их в Европу.

Я молчал, не зная, что возразить.

– С другой стороны, – проговорил он, глядя мне прямо в глаза, – я почти тридцать лет ворочал крупными деньгами. Вы года, скажем, через три сядете на мель, без гроша в кармане, в каком-нибудь захолустье в Европе, ибо я сомневаюсь, что вам удобно вернуться в Америку, а я… – Он остановился, загадочно поглядев на меня.

– Продолжайте, – сказал я.

– А я, имея эти деньги для начала, не буду удивлен, если сделаю больше миллиона.

– Долларов?

– Нет, фунтов стерлингов.

– Должен признаться, что ваша хватка пленяет. Но что мне за польза от этого?

– Мы станем компаньонами, – невозмутимо заявил Фабиан. – Прибыль будем делить пополам. Что может быть лучше?

– Значит, к моим деньгам прибавятся и ваши тридцать шесть тысяч? – спросил я.

– За вычетом некоторых расходов.

– Каких именно?

– Ну, оплата отелей, дороги, развлечений.

Я оглядел комнату, в которой было полно дорогих цветов.

– Что-нибудь осталось?

– Довольно много. Послушайте, – с жаром проговорил он, – чтоб успокоить вас, сделаем так: через год вам разрешается забрать свои семьдесят тысяч, если вы того пожелаете, и выйти из компании.

– А если за этот год мы все потеряем?

– Так то риск, на который мы оба идем. И я верю, что он оправдает себя. Кроме того, укажу вам еще на некоторые преимущества. Как американец вы обязаны платить подоходный налог, верно?

– Да, но я…

– Вы хотите сказать, что вовсе не собираетесь платить его. Действительно, если вы просто профукаете ваши семьдесят тысяч, у вас не будет никаких затруднений и забот. Но если вы станете увеличивать свой капитал законными или даже полузаконными путями, то вам придется остерегаться целого легиона американских агентов по всей Европе, их осведомителей в банках и деловых конторах… Вы будете в постоянном страхе, что у вас отберут заграничный паспорт, оштрафуют, возбудят уголовное преследование…

– Ну, а вы-то сами?

– Я британский подданный с постоянным местожительством на Багамских островах. И даже не заполняю анкету для обложения налогом. И вот еще наглядный пример. Вам, как американцу, запрещено покупать и продавать золото, хотя ваше правительство время от времени шумит, что оно отменит этот запрет. У меня же нет таких ограничений. А ведь в наши дни золотой рынок наиболее соблазнительный. Забавляясь игрой со Слоуном и молодым греком, я заодно купил изрядное количество золота. Вы следите за его курсом?

– Нет.

– Так вот я… простите, мы уже имеем на нем десять тысяч.

– За три недели? – удивился я.

– За десять дней, если быть точным, – поправил меня Фабиан.

– Что же еще вы сделали с моими деньгами? – спросил я, все еще цепляясь за то, что они мои, но уже с меньшей силой…

– Ну… – он несколько замялся. – От компаньона ничего не следует скрывать. Я купил коня.

– Коня? – почти простонал я. – Какого коня?

– Породистого скакуна. Из-за него-то я и не приехал, как было условлено, во Флоренцию, к большой досаде Лили. Отправился в Париж, чтоб завершить сделку. Еще прошлым летом в Довилле я обратил внимание на этого скакуна, но, увы, был не в состоянии купить его. Да он тогда и не продавался. У меня есть друг в Кентукки, у которого скаковая конюшня и ферма, где он выращивает породистых лошадей. Его интересуют жеребцы-производители, и я убежден, что он будет весьма благодарен, если я дам ему знать об этом коне. Из чувства дружбы, так и быть, продам его.

– А если он откажется? – К этому времени я почти незаметно оказался втянутым в обсуждение того, что четверть часа назад показалось бы мне бредовыми фантазиями игрока. – Что тогда?

Фабиан пожал плечами и любовно подкрутил кончики своих усов – водилась за ним такая привычка, когда у него не было готового ответа.

– Тогда это прекрасное начало для нашей скаковой конюшни. Я еще не выбрал цвета для жокеев. Какие вы предпочитаете?

– Те, что в синяках. Черный и синий.

Он раскатисто рассмеялся:

– Весьма рад, что вы наделены чувством юмора. Скучно иметь дело с мрачными людьми.

– Можно мне узнать, во сколько же обошлось это животное?

– О, безусловно. Шесть тысяч долларов. Прошлой осенью на пробежке эта лошадка немного повредила себе ногу, поэтому продавалась по дешевке. Но ее наездник, старый мой друг, – похоже, у Фабиана друзья по всему свету и во всех профессиях, – заверил меня, что сейчас она в полном порядке.

– В полном порядке, – машинально повторил я. – А куда еще вы вложили мои деньги?

Фабиан снова подкрутил свои усы.

– Случился и такой грех, – кивнул он. – Надеюсь, вы не чересчур стыдливы.

– В меру, – ответил я, вспомнив отца и его чтение Библии. – А в чем дело?

– Есть у меня одна знакомая, восхитительная француженка. Я обязательно навещаю ее всякий раз, когда бываю в Париже, – он мечтательно улыбнулся, видимо, представив себе эту очаровательную француженку. – Она интересуется кино. Говорит, что в свое время была актрисой. Теперь она продюсер, занимается производством фильмов. Ее старый поклонник ссужает ее деньгами для этого. Но он жмот, как я понял. Сейчас у нее в разгаре производство одного фильма. Очень неприличного. Я бы даже сказал, исключительно непристойного. Мне показали отдельные кадры. Гм… чрезвычайно забавно. Вы знаете, какую прибыль дают эти фильмы? Скажем, такой порнофильм, как «Глубокое горло», сделанный в Америке?

– Понятия не имею.

– Миллионы, браток, миллионы! – мечтательно вздохнул он. – Моя француженка дала мне прочитать сценарий. Весьма грамотно состряпано. В выдумке им не откажешь. И очень возбуждает. Хотя в целом достаточно невинно. Обстановка изысканная, декорации – просто шик, словом, всего понемногу на любой вкус. Сочетание Генри Миллера и «Тысячи и одной ночи». Моя подруга – кстати, она же и режиссер фильма – приобрела сценарий за бесценок у одного молодого иранца, которого не пускают обратно на родину. Расходы она уменьшила до предела, но все же постановка может влететь в копеечку. Хотя некоторые фильмы подобного рода обходятся менее чем в сорок тысяч долларов. А такая классика, как «Глубокое горло», стоила порядка шестидесяти тысяч. Одним словом, моей француженке не хватало пятнадцати тысяч долларов.

– И вы, конечно, пообещали дать ей.

– Совершенно верно, – лучезарно улыбнулся Фабиан. – В благодарность она предложила мне двадцать процентов прибыли.

– И вы согласились?

– Нет. Я выговорил двадцать пять процентов, – сказал он с той же лучезарной улыбкой. – Я могу быть другом, однако прежде всего я деловой человек.

– Фабиан, – пожал я плечами, – просто не знаю, смеяться мне или плакать?

– Со временем начнете улыбаться. Это по меньшей мере. Так вот, сегодня у них просмотр отснятых кадров. Мы приглашены, и я уверен, что это произведет на вас большое впечатление.

– Никогда еще в своей жизни не видел порнографического фильма, – развел я руками.

– Никогда не поздно посмотреть, – заверил меня Фабиан. – А теперь, – с живостью предложил он, – давайте пойдем в бар и подождем там Лили. Она должна вскоре прийти. Скрепим нашу сделку шампанским. Я угощу вас таким завтраком, какого вы еще никогда не ели… А после завтрака отправимся в Лувр. Вы когда-нибудь были в Лувре?

– Я лишь вчера впервые приехал в Париж.

– Завидую: у вас все впереди.

Только мы распили бутылку шампанского, как в бар вошла Лили Эббот. Фабиан представил меня как старого знакомого из Сан-Морица. Она и виду не подала, что мы когда-либо встречались.

Фабиан заказал вторую бутылку. И чего они все находят в этом шампанском?

13

В небольшом просмотровом зале нас сидело восемь человек. Ноги у меня ныли от долгого хождения по Лувру. В кинозале стоял застарелый запах табака и пота. Само здание на Елисейских полях было уже обветшалое, со скрипучими старомодными лифтами. В коридорах полумрак, словно люди, часто бывавшие здесь, не хотели, чтобы замечали, когда они приходят и уходят.

Кроме Фабиана, Лили и меня, рядом с нами сидела восхитительная француженка, которую звали Надин Бонер. Сзади в углу притулился кинооператор – седой, усталый старик лет шестидесяти пяти, в берете и с вечной сигаретой в зубах. Он выглядел слишком старым для такого рода работы в кино и все время сидел с полузакрытыми глазами, словно не хотел напоминать о том, что именно он снимал фильм, который мы должны посмотреть.

В дальнем боковом проходе уселись две звезды этого фильма: стройный смуглый молодой человек, вероятно африканец, с меланхоличным печальным лицом и веселенькая хорошенькая американка по имени Присцилла Дин, блондинка с «конским хвостом». Ее свежее цветущее личико казалось здесь явным анахронизмом, напоминавшим о давнем поколении девственниц американского Среднего Запада. На ней было строгое платье, и она выглядела столь добродетельной, как только может выглядеть белоснежный, туго накрахмаленный девичий передник с кружевами. Меня без всяких церемоний, по-деловому, представили всем. Со стороны могло показаться, что мы собрались на какую-нибудь лекцию, скажем, о здоровом питании.

Длинноволосый и бородатый субъект в куртке, сшитой из портьерной ткани и покрытой сальными пятнами, сидел отдельно от всех. Он выглядел так, словно только что проглотил какую-то дрянь, и в ответ на мое приветствие просто проворчал что-то.

– Это критик, – прошептал мне Фабиан. – Собственность моей Надин.

– Рада познакомиться, – сказала мне Надин Бонер, протягивая мягкую и нежную руку. Сама она была маленькая, изящная, с бросающимся в глаза бюстом, добрая половина коего выпирала из низкого выреза ее черного платья. У нее был очень ровный красивый загар. Мне представилось, как она бесстыдно голая загорала на пляже в Сен-Тропезе в окружении таких же оголенных распутных мужчин.

– Чего это киномеханик копается? – обратилась она к кинооператору. – Мы ждем почти тридцать минут, – произнесла она по-английски с тем французским акцентом, который так нравится американцам.

Кинооператор снял трубку телефона, прокричал в нее что-то по-французски, и свет в зале стал меркнуть.

В последовавшие полчаса я был несказанно рад тому, что сидел в темноте. Я дико краснел, хотя никто и не мог заметить этого, мое лицо пылало, подобно лампе с инфракрасным излучением. То, что демонстрировалось на цветном экране, мой отец назвал бы совершенно неописуемым. Возникали всевозможные совокупления, в разнообразных положениях и позах. Втроем, вчетвером, с животными, включая черного лебедя, перемежаясь с лесбийскими забавами и орально-генитальными изощрениями, по терминологии, принятой в «Плейбое». Были также сцены садизма и мазохизма, и того, что я вовсе не знаю, как назвать. Словом, на любой вкус, как объяснил мне Фабиан.

Действие как будто происходило в середине прошлого века, мужчины были в цилиндрах и сюртуках, некоторые в гусарской форме и сапогах со шпорами, женщины – в кринолинах и турнюрах. Иногда нам показывали старинный замок и полногрудых крестьянок, которых затаскивали в кусты. Надин Бонер, в черном парике, полуодетая с озорным лицом школьницы, играла роль распорядительницы всех вакханалий, размещая тела в определенном порядке, как хозяйка перед приемом гостей расставляет в гостиной вазы с цветами.

Фабиан говорил, что сценарий написан весьма литературно, но пока что никто на экране не произнес ни слова. Его озвучат позже, пояснил он мне. Время от времени на экране появлялся ангелоподобный молодой человек в длинной розовой мантии, отороченной мехом. В руках у него были садовые ножницы, которыми он подстригал кусты, а в промежутках между этим занятием простодушно поглядывал на нас. В других случаях он восседал в походившем на трон позолоченном кресле и бесстрастно взирал на всевозможные сочетания тел, стремившихся к оргазму. Выражение его лица ни разу не менялось, лишь однажды, когда все достигли пика наслаждения, он безмятежно поднес к лицу роскошную розу на длинном стебле и понюхал.

Надо отдать должное Лили, которая сидела рядом с Фабианом: она еле сдерживала смех.

– Сюжет фильма очень прост, – шепотом объяснил мне Фабиан. – Действие происходит где-то в центре Европы. Молодой человек в мантии с садовыми ножницами – наследный принц. Кстати, рабочее название фильма «Спящий принц». Он только что женился на красивой иностранной принцессе. Отец принца, король, – его мы увидим на просмотре на следующей неделе, – желает продолжения царского рода. Но его сын – невинный юноша. Его совсем не интересуют девушки. Он всецело поглощен садоводством.

– Ага, теперь понятно, почему он с ножницами, – робко вставил я.

– Ну, естественно, – нетерпеливо кивнул Фабиан и продолжал: – Король поручает своей сестре, ее играет Надин Бонер, разбудить в племяннике мужчину. Принцесса, вышедшая за него замуж, безутешно рыдает в одной из башен дворца, одна на свадебном ложе, украшенном гирляндами цветов. Однако ничто не действует на принца, ничто не трогает его. У него по-прежнему тусклый безразличный взгляд. В замке все в полном отчаянии. И тогда наконец прибегают к последнему средству. Его тетя, то есть Надин, танцует перед ним в прозрачном хитоне с красной розой в зубах. Глаза принца загораются. Он приподнимается в кресле. Бросает садовые ножницы. Кидается к тете и заключает ее в объятия. Он танцует с ней. Целует ее. В любовном экстазе они падают на траву. Замок оглашается громкими приветственными кликами. Король объявляет брак с несчастной принцессой расторгнутым, и принц женится на своей тете. По сему случаю устраивается трехдневное празднество, которое отмечается свальным гулянием в кустах. Через девять месяцев у принца рождается сын, и в ознаменование этого события каждый год принц и его тетя-жена повторяют под звон колоколов свой первый брачный танец. Есть еще и побочная линия сюжета, в которой отчаянный злодей пытается захватить трон и тетю, но я не стану докучать вам рассказом об этом.

В зале зажегся свет, и я нарочно закашлялся, чтобы этим объяснить краску стыда на своих щеках.

– Короче говоря, – заключил Фабиан, – тут и нашим и вашим, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы заманим интеллигенцию так же, как и остальную публику.

– Ну как, Майлс, – воскликнула Надин Бонер, поднимаясь со своего места во втором ряду впереди нас и превращаясь из искусной соблазнительницы в серьезную деловую женщину, – нравится, а?

– Замечательно, – сказал Фабиан. – Очень хорошо. Мы безусловно сорвем хороший куш.

Я избегал встречаться глазами с кем-нибудь, когда, выйдя из зала, мы столпились у лифта. Особенно я старался не глядеть на молодую американку Присциллу Дин, фигурировавшую в наиболее бесстыдных сценах. Вот уж кого я теперь без труда опознаю на любом нудистском пляже мира, даже с мешком на голове. Лили не поднимала глаз, сосредоточенно разглядывая пол лифта.

Мы пошли через Елисейские поля к эльзасскому ресторанчику, чтобы подкрепиться. Надин Бонер взяла меня под руку.

– Как вам нравится наша американочка в фильме? – спросила она. – Талантлива, не правда ли?

– Исключительно, – поддакнул я.

– У нее это побочная работа, – пояснила Надин. – Подрабатывает, чтоб оплатить обучение в Сорбонне. Занимается на факультете сравнительной литературы. У американок крепкий характер, не то что у европейских девушек. Вы согласны?

– Не могу судить. Я всего лишь пару недель в Европе.

– Как, по-вашему, фильм будет иметь успех в Америке? – с некоторой тревогой спросила Надин.

– О, да.

– Боюсь лишь, что, может, слишком круто замешано, – продолжала Надин.

– Я бы не беспокоился об этом.

– Майлса это тоже не беспокоит, – сказала Надин, призывно пожав мне руку. – Вы знаете, он просто незаменимый человек на съемочной площадке. Улыбки у него для всех без исключения. Вам тоже надо побывать на съемках. Ах, как все работают! Дружно и сообща, не считаясь со временем, сверхурочно, никогда не жалуясь. Оплата, конечно, небольшая, но звезды у нас на процентах с прибылей. Так вы заглянете завтра? Мы будем снимать сцену, в которой Присцилла одета монахиней…

– У меня много дел в Париже. Я ужасно занят.

– Будем рады вам в любое время. Не стесняйтесь, пожалуйста.

– Благодарю вас, – поклонился я.

– Скажите, а цензура в Америке пропустит наш фильм? – опять тревожно спросила Надин.

– Полагаю, что пропустит. Насколько мне известно, сейчас все это разрешают. Не исключено, конечно, что кое-где местный шериф может и запретить, – говоря это, я чувствовал, что будь я сам шерифом, то приказал бы сжечь этот фильм, не считаясь с тем, законно это или нет. Но я не полицейский, а – нравится мне это или нет – один из соучастников грязного предприятия. Тон задают мои пятнадцать тысяч долларов. И я попытался небрежно продолжить наше деловое обсуждение:

– А как во Франции? Тут не будет препятствий?

– Во Франции ужасные порядки, – пожаловалась Надин, опять ни с того ни с сего пожимая мне руку. – Никогда не знаешь, как обернется. Выступит с воскресной проповедью какой-нибудь старый боров, и на другой день кинозалы погрузятся в темноту. Или, скажем, попадется на глаза жене президента или премьер-министра наша афиша… Вы и представить себе не можете, какая ограниченность у французов в вопросах искусства. К счастью, на следующей неделе обычно возникает какой-то новый скандал, и нас оставляют в покое. – Неожиданно она умолкла и выпустила мою руку. Отойдя на два шага, она оценивающе оглядела меня. – Сразу же видно, что вы отлично сложены, а?

– Много ходил на лыжах, – сказал я.

– У нас еще нет исполнителя на роль злодея, – сказала Надин. – Он появляется в двух весьма занятных сценках. В одной вдвоем с Присциллой, а в другой с ней и нубийкой одновременно. Вас это должно заинтересовать и очень позабавить.

– Вы очень любезны, мадам, – сказал я, – но если моя мать в Америке увидит меня в таких сценках… – Мне было стыдно приплетать к этому мою покойную мать, но казалось, что так можно быстрее отвертеться.

– У Присциллы тоже мать в Америке, – возразила Надин.

– Разные бывают матери. К тому же я единственный сын, – продолжал я. – Поверьте, мне бы хотелось помочь вам, но я в любой момент могу уехать из Парижа.

Надин досадливо пожала плечами.

– Одни беспокойства у меня с этим фильмом. Постоянно не хватает исполнителей. Одни и те же лица и одна и та же случка. А у вас обаяние потаенного секса, вроде как у молодого похотливого священника, этакая интригующая порочность. Невинная испорченность. Совершенно новый ракурс.

– Нет уж, как-нибудь в другой раз, – решительно отказался я.

– Но я еще займусь вами, – и Надин продемонстрировала свою хорошо заученную улыбку наивной школьницы.

От двух выпитых кружек пива бородатый критик, похоже, вдохновился и возбужденно затараторил с Надин по-французски.

– Филипп, – пожурила Надин, – говорите по-английски. У нас ведь гости.

– Но мы во Франции, – громко возмутился Филипп. – Почему бы им самим не перейти на французский?

– Потому что мы, англосаксы, прирожденные тупицы, – пояснила Лили. – К тому же, дорогуша, любому французу известно, что мы все недоучки.

– Он говорит по-английски замечательно, – сказала Надин. – Совершенно свободно. Он жил в Америке два года. В Голливуде. Печатал критические статьи в «Журнале кино».

– Вам понравилось в Голливуде? – полюбопытствовал Фабиан.

– Меня мутило от него.

– Но фильмы-то нравились?

– От них тоже мутило.

– А как насчет французских фильмов? – поинтересовалась Лили.

– Последний фильм, который произвел на меня впечатление, был «Бездыханный». – Филипп отхлебнул пива.

– Господи, да он вышел десять лет назад, – удивилась Лили.

– Даже больше, – невозмутимо произнес Филипп.

– Он такой педантичный, – пояснила Надин. – Щепетилен до мелочей…

– Сколько раз я тебе говорил, что это одно и то же? – напустился на нее Филипп.

– Много, много. Успокойся, пожалуйста. Кстати, он влюблен в Китай, – ни с того ни с сего добавила Надин.

– Вот как? – спросила Лили. – И китайские фильмы вам нравятся?

Похоже, она находила удовольствие в том, что подкалывала его.

– Я пока не видел ни одного китайского фильма, – ответил Филипп. – Но я непременно посмотрю, хотя бы пришлось ждать этого целых пять лет. Или даже десять.

Говорил он по-английски бегло, но с заметным акцентом. Глаза его блестели. По-моему, он был готов спорить с кем угодно и о чем угодно хоть на санскрите. А наткнись он вдруг на человека, готового во всем согласиться и не препираться, ему бы ничего не оставалось, как сдаться и покинуть поле боя.

– Послушайте, старина, – дружелюбно обратился к нему Фабиан. – Как вам понравилось наше творение?

– Merde. Дерьмо собачье.

– Да вы что? – Лили казалась изумленной.

– Филипп, – предостерегла Надин, – Присцилла понимает английский. Ты же не хочешь сказать, что она не справилась с ролью?

– Ничего, – пропела американка звонким сопрано. – Я никогда не принимала французов всерьез.

– Мы же в городе, где великий Расин представил «Федру», – напыщенно изрек критик, – где ушел из жизни Мольер, где Флоберу пришлось в суде отстаивать «Мадам Бовари», где бунтующие толпы высыпали на улицы после премьеры «Эрнани», где любили Гейне из-за того, что он творил на другом языке, и где нашел приют. Тургенев.

Борода Филиппа ходила ходуном от возбуждения, а фамилии великих людей он выговаривал с особым смаком.

– В мое время, – продолжал он, – были такие фильмы, что ими гордилась вся нация. «Большие иллюзии», «Рыжик», «Запретные игры». А как можно обсуждать то, что нам сегодня показали? Нагромождение нелепостей и безвкусицы, пошловатенькие попытки пробудить самые низменные чувства…

– Ты рассуждаешь, как пуританин, которого нашли в капусте, – оборвала его Надин. – Хотя мы наслышаны о твоих похождениях, можешь мне поверить.

Критик насупился и заказал еще пива.

– А что вы мне показали? – огрызнулся он. – Дюжину половых актов между этой американской пустышкой и марокканским красавчиком, который…

– Послушай, cheri, – вновь вмешалась Надин, – ты же всегда подписывал петиции против расизма.

– Ничего, Надин, – успокоила ее Присцилла. Она усердно поедала шарики мороженого в шоколаде. – Я привыкла не обращать внимания на болтовню французов.

Марокканец дружелюбно улыбнулся во весь рот. По-видимому, его знания английского не хватало на то, чтобы разобраться в тонкостях этой светской беседы.

– Или возьмите «Мейд ин Франс», сделано во Франции, – не унимался критик. – Написано во Франции, сочинено во Франции, нарисовано во Франции… Ты помнишь? – Он ткнул обвиняющим перстом в Надин. – А ведь я просил, чтобы ты помнила, что это значит для Франции. Славу! Гордость. Преданность прекрасному, искусству, высочайшим порывам души человеческой. А во что вы превратили марку «Мейд ин Франс»? В технику копуляции, податливость влагалища…

– Вы только послушайте, что он несет! – вскинулась Лили.

– Это все ваша англосаксонская вседозволенность, – продолжал Филипп, перегибаясь через стол к Лили. – Вот уже и ваша империя развалилась. Скоро и в Букингемском дворце бордель устроите.

– Послушайте, старина, – улыбнулся Майлс, – по-моему, вы отвлеклись.

– Черта с два я отвлекся, – вспыхнул Филипп. – Что вы имеете в виду?

– Изначальный замысел заключался в том, чтобы заработать доллар-другой, – пояснил Майлс. – То, что я слышал, мне кажется, нисколько не противоречит национальному духу французов.

– Деньги тут ни при чем. Это вовсе не национальный дух, а проявление капиталистического строя. Это разные вещи, месье.

– Хорошо, – добродушно согласился Фабиан, – не будем пока о деньгах. Но позвольте вам напомнить, что абсолютное большинство порнографических фильмов, в том числе самые откровенные, было произведено в Швеции и Дании, то есть в странах, по вашему определению, социалистических.

– Скандинавы! – презрительно фыркнул критик. – Устроили пародию на социализм. Чихал я на такой социализм.

– Да, с вами трудно договориться, Филипп, – вздохнул Фабиан.

– Просто я строг в терминологии, – ответил Филипп. – Для меня социализм – нечто совсем иное.

– Ну вот, сейчас опять вернемся к Китаю, – захныкала Надин.

– Но ведь не можем же мы все жить в Китае, пусть это и образец идеального общества, – возразил Фабиан. – Нравится нам или нет, но мы живем в обществе с другой историей, другими вкусами и потребностями…

– Плевать мне на общество, которому нужно такое дерьмо, что нам тут показали сегодня! – взорвался Филипп, но не забыл заказать себе еще пиво. Годам к сорока он станет пузатый, как бочонок, подумал я.

– Сегодня днем мы с моим молодым другом ходили в Лувр, – мягко заговорил Фабиан, кивнув в мою сторону. – А вчера я посетил «Же-де-Пом». Где хранятся импрессионисты.

– Спасибо, месье, я имею некоторое представление о парижских музеях, – едко произнес Филипп.

– Прошу прощения, – вкрадчиво ответил Фабиан. – Но скажите, месье, к работам, выставленным в этих музеях, вы тоже относитесь неодобрительно?

– Не ко всем, – неохотно признался Филипп. – Но к некоторым – да.

– Я имею в виду обнаженную натуру, изображения пылких объятий, мадонн с пышными бюстами, богинь, сулящих смертным плотские удовольствия, прелестных мальчиков, ангелочков, нагих принцесс… Вы противник всего этого?

– Не пойму, куда вы клоните, месье? – пробурчал Филипп, смахивая с бороды пену.

– А вот куда, – сказал Фабиан, воплощение терпения и доброжелательности. – Всю историю нашей цивилизации художники в той или иной форме создавали произведения на эротические сюжеты – возвышенные и игривые, грубоватые и целомудренные, непристойные и рассчитанные на самый взыскательный вкус… Всячески выражали свои сексуальные фантазии. Вчера, например, в «Же-де-Пом» я в десятый или в двадцатый раз любовался полотном Мане «Завтрак на траве». Помните? Две обнаженные пышнотелые женщины на траве в обществе двух полностью одетых джентльменов…

– Знаю я эту картину, знаю, – перебил Филипп скучающим тоном. – Продолжайте.

– Так вот, – проговорил Фабиан, – месье Мане вовсе не хотел, чтобы у зрителей сложилось впечатление законченности этого сюжета. В картине содержится намек на то, что происходило до изображенной сцены, а также на то, что может случиться потом. Такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Понимаю, – сказал Филипп. – Но не совсем.

– Кто знает, – рассудил Фабиан, – будь у Мане побольше времени, возможно, он изобразил бы какие-то сценки, что предшествовали этому мирному, остановленному во времени мгновению, а также посвятил бы нас в то, чем закончился идиллический завтрак. Вполне вероятно, что эти сценки мало отличались бы от того, чем нас угостили на просмотре. Да, верно, Надин уступает Мане в таланте, спорить тут не приходится, да и наша прелестная малышка Присцилла, возможно, не так мила, как женщины на картине, но в целом, осмелюсь уверить, фильм Надин преследует те же благородные цели, что и полотно великого Мане…

– Браво! – вскричала Надин. – Не в бровь, а в глаз! Он и в самом деле вечно норовит затащить меня в кусты или трахнуть прямо на пляже. И не вздумай отпираться, Филипп. Помнишь, что ты отчебучил со мной прошлым летом? Я потом неделю вымывала песок из задницы.

– А я вовсе не отпираюсь, – неуклюже пробормотал Филипп.

– Секс, любовь, как угодно, – разглагольствовал Фабиан, – все это никогда не сводится к одной лишь нагой плоти, к удовлетворению страсти. Всегда должна примешиваться фантазия. Каждая эпоха таит для художника фантазию, загадку, которая поднимает простой акт любви на невероятную высоту. Вот и Надин попыталась внести свою скромную лепту, чтобы обогатить фантазии ваших современников. В наш мрачный, безрадостный и примитивный век ее не критиковать, а на руках носить надо.

– Да он хоть коню зубы заговорит, – восхищенно воскликнула Лили.

– Это точно, – поддакнул я, припомнив, как за считанные минуты Фабиан ухитрился превратить меня из врага в союзника. И вдруг я сообразил, что он, должно быть, разжалованный адвокат. Представляю, за что его могли разжаловать!

– Ничего, месье, – величественно произнес Филипп, – настанет день, когда мы поспорим с вами на моем родном языке. Дискутируя по-английски, я оказываюсь в ущемленном положении.

Критик поднялся.

– Завтра мне рано вставать. Расплатись по счету, Надин, а я возьму такси.

– Не беспокойся, Надин, – замахал руками Фабиан, хотя француженка, похоже, вовсе не собиралась последовать совету Филиппа. – Мы сами заплатим. – От меня не ускользнуло, что он употребил множественное число. – Спасибо за прекрасный вечер.

Мы встали, и Надин расцеловала Фабиана в обе щеки. Со мной попрощалась за руку. Я ощутил легкое разочарование. Что ей стоило поцеловать и меня? Интересно, как относится марокканец, сыгравший с ней в двух продолжительных и отнюдь не романтических сценах, к тому, что она уходит с другим? Впрочем, актеры есть актеры, подумал я. У них все не как у людей.

– А вы где живете? – спросил Фабиан мисс Дин.

– Неподалеку отсюда.

– Может, проводить вас…

– Нет, благодарю, я не иду домой, – ответила Присцилла. – У меня свидание с женихом. – Она протянула мне руку, которую я чиино пожал. – До свидания, – попрощалась она. И вдруг я ощутил в своей ладони скатанный бумажный шарик. Тут я впервые разглядел лицо молодой американки. Уголок ее рта был выпачкан шоколадом, но глаза отливали голубизной морской приливной волны, сулящей вынести на берег таинственные сокровища из пучины.

– До свидания, – сбивчиво пробормотал я ей вслед, сжимая в кулаке бумажку.

Мы вышли из эльзасского ресторанчика, распрощались со всеми, и втроем, Фабиан, Лили и я, прошлись немного пешком, вдыхая влажный воздух теплой февральской ночи в Париже.

Я сунул руку в карман, извлек комочек бумаги, развернул и увидел при свете уличного фонаря нацарапанный телефонный номер. Спрятав бумажку в карман, я поспешил вслед за Фабианом и Лили, которые успели отдалиться на несколько шагов.

– Ну как, Дуглас, хорошо в Париже? – спросил Фабиан.

– Н-да, бойкий был денек. Поучительный.

– Это только начало, – сказал Фабиан. – Многое еще ожидает вас впереди. Многое.

– Вы и в самом деле верите в ту галиматью, что несли там? – обратился я к Фабиану. – Насчет Надин, Мане и всего прочего?

Фабиан расхохотался.

– Вначале – нет, – сказал он. – Просто я завелся. Я всегда завожусь, когда французы начинают распинаться о Расине, Мольере и Викторе Гюго. А вот в конце я же сам себя убедил, что являюсь великим знатоком искусства.

– Надеюсь, вы не собираетесь поставить свое имя, вернее наши имена, в этом фильме? – с беспокойством спросил я.

– Нет, – горестно вздохнул Фабиан. – Так далеко мы не зайдем. Но нам нужно деловое название нашей компании. Не подскажете ли вы, Лили? Вы всегда были умницей.

– Компания «Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно», – с усмешкой предложила Лили.

– Не будьте вульгарной, дорогая, – с важным видом произнес Фабиан. – Мы ведь хотим, чтобы о нашей картине появилась рецензия в «Таймс». Но обо всем этом мы еще трезво поразмыслим завтра. Кстати, Дуглас, надо идти баиньки. Завтра встаем в пять утра. Едем в Шантильи поглядеть пробежки.

– Какие пробежки? – удивился я. Не понимая, о чем идет речь, я подумал, что Шантильи – это особое место, где актеры порнографических фильмов, готовясь к съемкам, тренируются, дабы сохранить свою форму. Судя по тому, что мне пришлось увидеть, их работенка была связана с такой затратой физических сил, какая бывает у профессионального боксера после, по меньшей мере, десяти раундов боя на ринге.

– Пробежки нашей лошади, – объяснил Фабиан. – Когда мы вернулись из Лувра, я получил телеграмму. Кстати, вы довольны, что побывали в Лувре?

– Да, очень. Так что же о нашей лошади?

– Телеграмма пришла от моего друга из Кентукки. Каким-то образом он разузнал, что одна нога у нашей лошади не совсем в порядке. И пока воздерживается от ее покупки.

– Вот те на? – воскликнул я.

– Не волнуйтесь, дорогуша. Он хочет, чтобы прежде лошадка прилично выступила. После чего выложит деньги. Разве вы можете порицать его за это?

– Его-то нет, а вот вас следует.

– Мне кажется, Дуглас, что вы начинаете наши деловые взаимоотношения на ошибочной ноте, – обиженно заявил Фабиан. – Нам нужно переговорить с тренером и объяснить ему, как обстоят дела. Он верит в эту лошадь, очень верит. Но ему надо убедиться, что она уже вполне в форме, и тогда выставить ее в подходящем заезде. Хотя фамилия у тренера английская – Кумбс, но семья их давно, еще с начала прошлого столетия, живет в Шантильи. Кумбс прямо-таки маг и волшебник по части того, в каком именно заезде следует выпустить лошадь. Он выигрывал с такими безнадежными лошадьми, которые были годны разве для перевозки утиля. Во всяком случае, вам понравится в Шантильи. Ни один любитель конного спорта, приехавший в Париж, не упустит случая побывать там.

– Я не любитель лошадей, – поморщился я. – Не люблю и даже до смерти боюсь их.

Мы уже подошли к отелю, и Фабиан покровительственным тоном заметил:

– Ах, Дуглас, вам еще предстоит пройти долгий, долгий путь. – Он похлопал меня по плечу и заключил: – Но со мной вы пройдете. Ручаюсь, что пройдете.

Я поднялся к себе в номер, разделся, улегся в постель и посмотрел на телефон. Припомнив кое-какие сцены из сегодняшнего фильма, я вдруг понял, что спать мне вовсе не хочется. Спустившись в бар, я заказал виски с содовой. Сделав пару медленных глотков, я запустил руку в карман, выудил комочек бумаги, развернул перед собой на стойке бара и уставился на номер телефона Присциллы Дин.

– Есть у вас телефон? – спросил я бармена.

– Внизу, – буркнул он.

Я спустился, дал телефонистке номер, проследовал в указанную будку, снял трубку и поднес к уху. Через несколько мгновений услышал короткие гудки. Чуть подождал, потом повесил трубку. Видно, не судьба.

Вернувшись в бар, я расплатился за выпивку. Десять минут спустя я уже лежал в постели. В гордом одиночестве.

Имя у нашего скакуна было пышное – Полночная мечта. В еще не растаявшей утренней мгле мы стояли вместе с тренером Кумбсом на одной из дорожек в лесу Шантильи, следя за тем, как попарно и по трое галопировали на лошадях молоденькие жокеи. Семь часов холодного, зябкого утра. Ботинки и отвороты брюк были грязные и мокрые. Я ежился в своем стареньком пальтишке и чувствовал себя прескверно в сыром лесу, где капало с деревьев и пахло влажной листвой и конским потом. А Фабиан был в бриджах и сапогах для верховой езды, на плечи поверх клетчатой куртки он накинул короткий охотничий плащ, на голове плотно сидело ирландское кепи, росинки сверкали на его пышных усах. Причем он выглядел так, словно с давних пор владел конюшней чистокровных породистых лошадей, а часы рассвета – его самое любимое время дня.

Любой, впервые увидевший этого бравого молодца, сразу решил бы – такого ни один тренер не проведет.

Лили тоже оделась подобающим образом: ноги в высоких сапогах коричневой кожи, сверху – свободного покроя накидка с пояском, ни дать ни взять, амазонка в лесу. Придется, пожалуй, и мне позаботиться о своем гардеробе, если я намерен остаться в их компании, а я не представлял уже, как может быть иначе.

Тренер Кумбс низенький краснолицый старик с лукавым лицом, показал нам нашу лошадь. На мой взгляд, она ничем не отличалась от других такой же масти, с такими же горящими круглыми глазами и очень уж тонкими (того и гляди, переломятся) ногами.

– Хорош жеребчик. Очень хорош, – похвалил его Кумбс.

Тут всем нам пришлось нырнуть за деревья, потому что одна из лошадок вдруг стала пятиться прямо на нас, причем так быстро, словно бежала вперед.

– По утрам холодно, и они немного нервничают, – снисходительно объяснил Кумбс. – Этой кобылке всего два года. Вот она и играет.

Молодой жокей наконец справился с игривой лошадкой, и мы смогли выйти из-за деревьев.

– Как с надкостницей у нашего? – спросил у тренера Фабиан. Знаток живописи и скульптуры, водивший меня по Лувру, перевоплотился теперь в знатока конских статей.

– Не беспокойтесь, приятель, – уверенно ответил Кумбс. – Все будет в порядке. Он превосходно пойдет.

– Когда же он выступит на скачках? – впервые вмешался я.

– Ах, дружок, – тренер неопределенно покачал головой, – это совсем другой вопрос. Не станете же вы подталкивать его? Разве не видите, что он еще не совсем окреп?

– Пару недель добавочных тренировок не повредят, – заметил Фабиан.

– К тому же он, кажется, припадает немного на переднюю ногу, – сказала Лили.

– Ах, вы заметили, мадам, – сияя, улыбнулся ей Кумбс. – Но это у него скорее нервное. Под влиянием выстрелов на старте.

– Скажите, сколько же еще потребуется времени? – упрямо спросил я, вспомнив о шести тысячах, заплаченных за эту лошадь. – Две недели, три, месяц?

– Э, дружок, – тренер опять неопределенно покачал головой, – не люблю, когда меня вот так прижимают.

Не в моих правилах обнадеживать владельца, а затем разочаровывать его.

– Но все же хоть приблизительно можете сказать? – настаивал я.

Кумбс спокойно оглядел меня. Взгляд его маленьких серых глаз, окруженных частой сеткой морщин, вдруг стал строгим и холодным.

– Догадываться, конечно, могу. Но не стану. Он сам скажет мне, когда будет готов, – весело улыбнулся Кумбс, и лед в его глазах мгновенно растаял. – Что ж, мы уже достаточно посмотрели в это утро. Пойдемте перекусим. Прошу, мадам, – он галантно предложил Лили руку и зашагал с ней по тропинке, выходящей из леса.

– Будьте сдержанны с этими людьми, – понизив голос, сказал мне Фабиан, когда мы последовали за ними. – Они очень обидчивы. А этот – один из лучших в своем деле. Нам повезло, что мы имеем дело с ним. И пусть он сам все решает.

– Лошадь-то наша или нет? Наши шесть тысяч в ней?

– Не будем больше говорить об этом. Нас могут услышать. Ах, какой сегодня прекрасный день, – нарочито громко произнес Фабиан.

Мы вышли из леса, солнце уже пробивалось сквозь дымку, поблескивая на крупах лошадей, которые вереницей медленно тянулись обратно в конюшни.

– И это не трогает ваше сердце? – широко раскинув руки, с чувством воскликнул Фабиан. – Древняя славная земля, залитая яркими лучами солнца, дивные, изящные животные…

– А-а, одни слова, – перебил я.

– Я полон уверенности, – решительно подчеркнул Фабиан, – более того, берусь утверждать, что мы добьемся успеха. И не только вернем с лихвой шесть тысяч. Мы еще придем с вами в Шантильи и увидим здесь на тренировке десятка два наших собственных лошадей. Мы будем сидеть в ложе на ипподроме Лонгшан и глядеть, как наши скакуны гарцуют перед публикой. А пока ждите и дождетесь.

– Буду ждать, – с кислым лицом согласился я. Не хотелось признаваться, что мне самому нравится и эта сельская местность, и лошади, и осмотрительный старый тренер. Я не разделял жизнерадостных надежд Фабиана, но его мечты невольно увлекли меня.

Если спекуляция золотом и вкладывание огромных сумм в идиотские порнографические фильмы, в которых снимаются нимфоманки с американского Среднего Запада, обучающиеся литературе в Сорбонне, позволят мне хоть раз в месяц проводить такое сказочное утро, я готов буду последовать за Фабианом в преисподнюю.

В конце концов деньги, украденные мной, приносили вполне осязаемую пользу, думал я, глубоко вдыхая свежий деревенский воздух. В доме Кумбса нас провели в столовую, где стены были увешаны призовыми кубками и наградными значками прошлых лет. Перед тем как мы сели за стол вместе с полной, румяной хозяйкой, несколькими жокеями и их подружками, старик Кумбс налил нам по большой чарке кальвадоса. В столовой стоял смешанный запах кофе, бекона, конюшни и сапог. Этот мир был гораздо проще и сердечнее, я и не знал, что он сохранился и все еще существует где-то на земле.

Старик Кумбс подмигнул мне через стол и сказал:

– Ваш конь сам подскажет мне, когда захочет скакать!

В ответ я тоже подмигнул ему.

14

– Пришло время подумать о поездке в Италию, – сказал Фабиан. – Как вы находите, дорогая?

– Вполне одобряю, – отозвалась Лили. Мы сидели в ресторане «Шато Мадрид», расположенном на высоком утесе над Средиземным морем. В вечернем воздухе был разлит аромат лаванды. Внизу под нами сверкали далекие огни Ниццы и прибрежных поселков.

Заказав ужин, мы пока что заправлялись шампанским. Много было выпито его и вчера в «Голубом экспрессе», в котором мы уехали из Парижа. Я все более входил во вкус шампанского марки «Моэт и Шандон».

Мы взяли с собой старика Кумбса, и по приезде он провел с нами большую часть дня. После почти трех недель тренировок наш скакун наконец признался Кумбсу, что готов к скачке, и доказал это. Сегодня днем в четвертом заезде на ипподроме втайне в окрестностях Ниццы он пришел первым, завоевав приз в сто тысяч франков, что составляло около двадцати тысяч долларов. Джек Кумбс еще раз оправдал свою репутацию тренера, умеющего выбрать подходящий заезд. К сожалению, он тут же улетел обратно в Париж, лишив нас удовольствия пообедать с ним, а мне было бы любопытно посмотреть, сколько же спиртного этот старик может влить в себя за день.

Мы сами тоже поставили пять тысяч франков на нашу лошадку. «Из родственных чувств», – пояснил Фабиан, когда мы подошли к окошку кассы. Прежде в Нью-Йорке я ставил несколько долларов на ту или иную лошадь, строго рассчитав все ее достоинства, однако руководствоваться чувствами было, очевидно, более прибыльно.

Вернувшись с ипподрома в отель в Ницце, мы переоделись к обеду, и Фабиан позвонил в Париж и в Кентукки. Из Парижа сообщили, что съемки и монтаж «Спящего принца» сегодня уже закончены. Вчера представителям киноагентств Западной Германии и Японии был показан еще полностью не смонтированный фильм, и уже получены от них солидные заказы.

– Заказов вполне достаточно, – с удовлетворением объявил нам Фабиан, – чтобы покрыть наши вложения. А впереди еще много других стран. Надин в экстазе. Она даже намеревается ставить совершенно чистую, целомудренную картину.

К этому Фабиан затем добавил, что, как он заодно узнал, цена на золото поднялась в этот день на пять пунктов.

На его друга в Кентукки победа Полночной мечты произвела большое впечатление, но он все же решил посоветоваться со своим компаньоном, прежде чем сделать определенное предложение. Обещал позвонить сегодня же вечером.

Шампанское, прелестный вид, победа нашего жеребца, скачок цены золота, новости Надии, общество сияющей Лили во всей красе – все это настраивало на благодушный лад. Я ощущал в себе любовь ко всему и особое расположение к человеку, похитившему мой чемодан в аэропорту Цюриха. В конце концов, граница между врагами и союзниками довольно зыбкая, решил я.

С другой стороны, не приди наш конь первым, я бы мог сбросить Фабиана с ближайшего утеса. Но скакун не подкачал, и я любовно посматривал на красивую физиономию с усами.

– Вы упомянули о цене? – спросил я.

– Назвал что-то около пятидесяти.

– Пятидесяти чего?

– Тысяч долларов, конечно, – ответил Фабиан с некоторым раздражением от моей непонятливости.

– Не слишком ли это много за лошадь, которая стоила шесть тысяч? Мы можем отпугнуть покупателя.

– Должен признаться, Дуглас, – сказал Фабиан, со вкусом, неторопливо потягивая шампанское, – что за нашу лошадку я на самом деле уплатил не шесть, а пятнадцать тысяч.

– Но вы же говорили…

– Да, говорил. Видите ли, мне тогда не хотелось раздражать вас. Если вы не верите, могу предъявить оплаченный счет.

– Не надо. Я уже больше не сомневаюсь в вас, – заверил я, и это было почти правдой. – Но все же не следует ли вам заодно признаться и насчет фильма?

– Честное слово, нет. – Фабиан поднял свой бокал. – Давайте пока что выпьем за нашу Полночную мечту.

Мы весело чокнулись зазвеневшими бокалами. Я сказал Фабиану, что со страхом и даже с ненавистью следил за нашей лошадкой, когда в числе отстающих она выходила на последнюю прямую. Но затем вдруг у самого финиша она вырвалась вперед.

– Боюсь, мой друг, что у вас весьма развит инстинкт неудачника, – иронически заметил Фабиан. – То же самое я бы сказал и о женщинах, – добавил он, многозначительно поглядев на Лили. Было заметно, что в Париже отношения между ними стали натянутыми. Под разными деловыми предлогами Фабиан три или четыре раза слишком уж долго задерживался у Надин Бонер. Что касается меня, то я тщательно избегал бывать на съемках в их студии или снова встретиться с кем-либо из них.

– Надо бы нам купить машину, – предложил Фабиан. – Остановим свой выбор на «ягуаре», не возражаете?

Ни я, ни Лили не возражали.

– Такая машина, как «мерседес» слишком уж бросается в глаза, – продолжал Фабиан. – Не к лицу нам выглядеть нуворишами, не так ли? К тому же я люблю помогать англичанам.

– Вы только его послушайте, – фыркнула Лили. Официант принес нам икру.

– Только с лимончиком, – попросил Фабиан, отмахнувшись от тарелочки с мелко нарубленными крутыми яйцами, перемешанными с луком. – Не стоит портить такое удовольствие.

Официант разложил нам по тарелкам аккуратные порции сероватых зернышек. Лишь в четвертый раз мне доводилось пробовать черную икру. Три предыдущих я до сих пор отчетливо помнил.

– Теперь мы отправимся в Цюрих, – сказал Фабиан. – У меня небольшое дельце в этом прекрасном городе. Там мы и купим машину. Я считаю, что честных торговцев автомобилями можно найти лишь в Швейцарии. Так же, как и первоклассные отели, которые мне хочется показать Дугласу.

Если б сейчас увидели старину Маялса Фабиана в его родном городе Лоуэлле в штате Массачусетс, подумал я. Или меня бы вдруг узрел мой Незадачливый хозяин Друзек. Фабиан до сих пор так и не поинтересовался, откуда у меня взялись деньги. В Париже он по большей части пропадал на съемках фильма, и, пока был занят этой лавочкой, как он говаривал, я без устали бродил по городу, блаженно вглядываясь в его достопримечательности. Когда же мы бывали втроем, то ни я, ни Фабиан не хотели посвящать Лили в подробности возникновения нашего делового партнерства. Ну, а Лили, если и считала странным, что ее случайный любовник из Флоренции неожиданно оказался близким другом и деловым компаньоном ее постоянного любовника, то не подавала виду. Во всяком случае, никаких вопросов по этому поводу она не задавала. Ей было свойственно аристократическое пренебрежение к тому, что стояло за житейскими делами. Она была из тех женщин, которых никак не представишь себе ни на кухне, ни в конторе. – В связи с нашей поездкой, – между тем продолжал Фабиан, – хочу коснуться одного щекотливого обстоятельства. Вам понятно, к чему я клоню?

– Нет, – сказал я, а Лили промолчала.

– Нехорошо путешествовать втроем. Это порождает и рознь, и всякие уловки, и ревность, и тому подобные горести.

– Теперь понятно, – сказал я, покраснев.

– Вы, вероятно, Дуглас, согласитесь с тем, что Лили красивая женщина.

Я молча кивнул.

– А вы сами весьма привлекательный молодой человек, – отеческим тоном произнес Фабиан. – И станете еще привлекательней, когда освоитесь с богатством и мы вас основательно приоденем, что будет сделано по приезде в Рим. Что ж, надо глядеть правде в глаза. Я уже в годах и могу стать третьим лишним. Однако у нас есть возможность не причинять никому вреда. Нет ли у вас, Дуглас, особы, которую вы хотели бы пригласить отправиться вместе с нами?

С нежностью, смешанной с сожалением, я вспомнил о Пэт. За годы работы в «Святом Августине» мне нечасто приходилось думать о ней. В обществе Лили и Фабиана защитная оболочка, которую я носил с того памятного дня в Вермонте, когда мы расстались с Пэт, почти сошла с меня. Хотел я того или нет, но прежние чувства, привязанности и переживания вновь всколыхнули мою душу. Впрочем, окажись даже Пэт свободна, вряд ли она согласилась бы воспринять мой нынешний образ жизни и дружбу с Фабианом. Да и можно ли ожидать такого от школьной учительницы, которая способна пожертвовать часть своего скудного жалованья в помощь беженцам из Биаффры, в то время как Фабиан привык упитывать черную икру ложками? Впрочем, тут я от него недалеко ушел. Скорее в нашу компанию вписалась бы Эвелин Коутс, которая, как вы помните, тоже за словом в карман не лезет, но, кто знает, кем бы она обернулась в таком окружении – нежной ласковой женщиной, с которой я провел дивную воскресную ночь, или светской деловой тигрицей с вашингтонской вечеринки у Хейла? Не следовало к тому же забывать, что рано или поздно меня или Фабиана могли вывести на чистую воду. Вряд ли карьере Эвелин оказала бы существенную помощь связь с парой осужденных жуликов.

– Боюсь, что в данную минуту у меня никого нет, – заключил я.

Мне показалось, что какая-то тень улыбки пробежала по лицу нашей спутницы.

– А что делает сейчас ваша сестра Юнис? – обратился к Лили Фабиан.

– Вертится, по-видимому, в обществе придворных гвардейцев в Лондоне. То ли Колдрстримского, то ли Ирландского полка.

– Не захочет ли она на время присоединиться к нам?

– А почему бы и нет?

– Так дайте ей телеграмму, чтобы она завтра к вечеру приехала к нам в Цюрих.

– Хорошо, срочно сообщу ей. Юнис очень легка на подъем.

– Как вы на это смотрите? – повернулся ко мне Фабиан.

– Почему бы и нет? – спокойно повторил я слова Лили.

К нашему столу подошел метрдотель и сообщил Фабиану, что его вызывают к телефону из Америки.

– Ну как, Дуглас, снизим немного цену? – спросил Фабиан, поднимаясь из-за стола. – Скажем, до сорока тысяч, если потребуется.

– Предоставляю вам решать. Я никогда не торговал лошадьми.

– И я тоже, – улыбнулся Фабиан. – Но в жизни чего не попробуешь.

Оставшись вдвоем, мы сидели молча. Лили грызла подрумяненные на огне ломтики хлеба, они хрустели у нее на зубах. Меня раздражал этот хруст и ее испытующий взгляд, которым она окидывала меня.

– Это вы стукнули лампой по голове Майлса? – наконец спросила она.

– Он что, говорил вам?

– Сказал, что у вас была небольшая размолвка.

– Давайте ограничимся этим объяснением.

– Пусть будет так. – Она помолчала. – Вы рассказали ему о нашей встрече во Флоренции?

– Нет. А вы?

– Я же не идиотка.

– Он что-нибудь подозревает?

– Слишком горд для этого.

– К чему же мы с вами придем?

– К моей сестре Юнис, – спокойно ответила Лили. – Вам она понравится. Она всем мужчинам нравится. На месяц, во всяком случае.

– А когда вы вернетесь к своему мужу?

– Откуда вы знаете о нем? – спросила она, пристально взглянув на меня.

– Не имеет значения, – небрежно ответил я. Она сплавляла меня к своей сестрице, и мне хотелось чем-нибудь досадить ей.

– Майлс говорит, что больше не будет играть ни в бридж, ни в триктрак. Вам известно об этом?

– Да, кое-что.

– А мне вы ничего не хотите рассказать? – Она не спускала с меня глаз.

– Нет.

– Путаный человек этот Майлс с его неуемным пристрастием к деньгам. Будьте осторожны с ним.

– Благодарю за предупреждение.

Она наклонилась ко мне и прикоснулась к моей руке.

– Как хорошо нам было во Флоренции… – нежно проговорила она.

Мне мучительно захотелось обнять ее, прижать к себе и умолять, не теряя ни минуты, бежать со мной.

– Лили… – задыхаясь, глухо проговорил я. Она отдернула руку.

– Не забывайтесь, дорогой мой, – наставительно сказала она.

Фабиан вернулся с мрачным лицом.

– Пришлось уступить, – сказал он, усаживаясь за стол. – Отдал за сорок пять, – махнув рукой, он озорно, по-мальчишески улыбнулся. – По этому случаю закажем еще бутылочку.

Я сидел у себя в номере отеля за большим столом резного дуба. Только что, пожелав покойной ночи, расстался с Лили и Фабианом, которые обосновались по соседству со мной. Лили поцеловала меня в щеку, Фабиан дружески пожал руку, предупредив, что утром, до отъезда в Цюрих, хочет побывать со мной в местном музее.

От выпитого немного кружилась голова; но спать не хотелось. Вынув из ящика чистый лист бумаги, я почти машинально стал записывать в графу приход:

«Приз на скачках – 20.000, золото – 15.000, игра в бридж и триктрак – 36.000, кинофильм – пока неизвестно».

Словно завороженный, глядел я на написанные мной цифры. До этого, даже когда я, будучи пилотом, хорошо зарабатывал, я никогда не занимался подсчетами и никогда точно не знал, сколько у меня денег в банке или наличными при себе в кармане. Теперь же я решил вести подсчеты каждую неделю. Или, смотря по тому, как пойдут дела, даже каждый день. Я постиг, что само действие сложения – одна из величайших прелестей богатства. Сами цифры на листке передо мной доставляли мне большую радость, чем все, что я мог бы купить на эти деньги. И я спрашивал себя, следует ли считать подобную слабость пороком и стыдиться ее? Когда-нибудь я, наверное, избавлюсь от этого.

Я поморщился, услышав за стеной скрип кровати и возню. Насколько можно доверять этому Фабиану? Его отношение к деньгам, своим и чужим, было, мягко говоря, бесцеремонным. Я ничего не знал ни о нем, ни о его прошлом, чтобы судить о степени его порядочности. Завтра надо будет потребовать письменного, юридического оформления наших деловых отношений. Но, независимо от этого, все время не спускать с него глаз.

Когда я наконец заснул, мне приснился мой брат Хэнк. С печальным лицом сидит он за счетной машинкой и подсчитывает чужие деньги.

Утром Лили ушла в парикмахерскую, а мы с Фабианом отправились осматривать музей в Сен-Поль де Вансе, и мне, таким образом, представилась возможность поговорить с ним.

На взятой напрокат машине мы выехали из Ниццы, за рулем сидел Фабиан. Утро было ясное, солнечное, дорога почти пустынная, море с левой стороны шоссе невозмутимо спокойное. Фабиан не спеша, осторожно вел машину, и мне было приятно сидеть рядом с ним, вновь переживая удачи вчерашнего дня. Мы не разговаривали, но когда выехали из Ниццы и миновали аэропорт, Фабиан вдруг сказал:

– Не считаете ли вы, что меня следует ознакомить со всеми обстоятельствами?

– Какими обстоятельствами?

– Как попали к вам деньги? Почему вы уехали из США? Полагаю, вам что-то угрожало? Кстати, и я теперь разделяю с вами опасность, не так ли?

– До некоторой степени, – согласился я. Фабиан кивнул. От подножий Приморских Альп мы стали взбираться по извилистой дороге, петлявшей среди виноградников, сосновых и оливковых рощ с их благоуханным пряным ароматом. В этом блаженном краю, под яркими лучами средиземноморского солнца рассеивалось представление об опасности где-то там, на темных улицах ночного Нью-Йорка, в совершенно ином мире. Я выбросил прошлое из головы вовсе не потому, что хотел спрятаться от него, а лишь из желания полнее ощутить, впитать в себя то чудесное, что сейчас окружало нас. Тем не менее Фабиан имел право узнать обо всем. И пока мы медленно взбирались все выше и выше на усеянные цветами горы, я рассказал ему все от начала до конца.

Фабиан молча, не перебивая, выслушал мой рассказ, а затем сказал:

– Допустим, что дела наши и далее пойдут так же успешно. И, скажем, через некоторое время мы сможем вернуть взятые вами сто тысяч, и у нас еще останутся вполне приличные средства. Стали бы вы в таком случае разыскивать владельца денег, чтобы возвратить их?

– Да, я склонен к этому.

– Превосходный ответ, – одобрил Фабиан. – Но я не вижу, как это осуществить, не наводя на ваш след. На наш след, – поправился он. – Тут необходима осторожность. Что-нибудь указывает на то, что эти люди разыскивают вас?

– Только то, что они зверски избили Друзека.

– Достаточно серьезное предупреждение, – поморщился Фабиан. – Когда-нибудь прежде вы имели дело с гангстерами?

– Нет, никогда.

– Так же и я. Возможно, это наше преимущество. Мы не знаем, как они там рассчитывают, потому не попадем в какую-нибудь опасную ловушку, пытаясь перехитрить их. Как мне кажется, до сих пор вы поступали правильно, все время разъезжая. Надо продолжать пока переезжать с места на место. Вы же не против путешествий?

– Наоборот, люблю их. Особенно теперь, когда могу позволить себе это.

– Не казалось ли вам иногда, что эти люди, может, вовсе и не гангстеры?

– Нет.

– Когда-то я читал в газетах об одном человеке, который погиб в авиационной катастрофе. При нем нашли шестьдесят тысяч долларов. Он оказался известным республиканцем и летел в штаб-квартиру республиканской партии в Калифорнии. Это было во время второй предвыборной кампании Эйзенхауэра. Деньги, очевидно, предназначались для нее и тайно переправлялись.

– Возможно, – сказал я, – но я не верю, чтобы какой-нибудь известный республиканец остановился в таком отеле, как «Святой Августин».

– Что ж, – пожал плечами Фабиан, – будем надеяться, что мы никогда не узнаем, чьи это деньги. Скажите, а вы рассчитываете получить двадцать пять тысяч, которые дали взаймы своему брату?

– Нет.

– Вы не скупой. Вполне одобряю.

Мы подъехали ко входу в музей.

– И вот прекрасный пример, – продолжал Фабиан. – Превосходное здание, великолепное собрание предметов искусства. Какое огромное удовлетворение испытал тот, кто пожертвовал деньги на это.

Поставив машину на стоянке, мы вышли и направились к красивому строению на вершине холма, вокруг которого был разбит большой парк. В парке как-то неуклюже стояли огромные статуи, колышущиеся вокруг них деревья и кусты создавали впечатление, что и статуи вот-вот сами сдвинутся с места.

В музее почти никого не было, но меня главным образом озадачило то, что я в нем увидел. Очень редко бывая в музеях и на выставках, я привык видеть в их залах традиционные произведения живописи и скульптуры. Тут же я столкнулся с формами и образами, которые, очевидно, возникали лишь в странном воображении художников и передавались на полотнах грязными пятнами и мазками или диким искажением обычных предметов и человеческих форм, в чем я не мог найти никакого смысла. А меж тем Фабиан молча, с серьезным сосредоточенным видом, чинно переходил от одного экспоната к другому, весь поглощенный их созерцанием. Когда наконец мы вышли из музея, он глубоко вздохнул, как вздыхают после тяжкого труда, и воскликнул:

– Какая сокровищница искусства! Сколько тут собрано неуемного воплощения энергии, борьбы, сумасбродного юмора! Вам понравилось?

– Боюсь, что до меня ничего не дошло.

– Вы хотя бы честный человек, – рассмеялся Фабиан. – Нам надо почаще заглядывать на выставки и в музеи. В конце концов вы перешагнете через порог обычных восприятий и чувств. Только побольше всматривайтесь. Как и всякое ценное достижение, это тоже требует усилий.

– А стоит ли? – спросил я, понимая, что в его глазах выгляжу обывателем, но про себя возмущаясь его уверенностью в том, что я должен учиться, а он учить. Как бы там ни было, если б не мои деньги, то он не оказался бы этим утром на средиземноморском побережье, а сиднем бы сидел в Сан-Морице за карточным столом в надежде выиграть у партнеров хотя бы на оплату счета в отеле.

– Для меня стоит, – сказал Фабиан, мягко взяв меня за руку. – Вы недооцениваете душевные радости, Дуглас. Не одной лишь черной икрой жив человек.

Мы остановились у кафе на площади в Сен-Поль де Вансе и сели за один из столиков, стоявших прямо на улице. Невдалеке под деревьями несколько пожилых мужчин играли в шары, их голоса хрипло звучали у старинной потемневшей стены, которая была частью еще сохранившихся средневековых крепостных сооружений. Мы лениво потягивали белое вино, наслаждаясь бездельем и праздностью, когда некуда спешить и нечего делать, разве что бездумно следить за игрой, которая не приносит ни выигрыша, ни проигрыша.

– Не растворяйте наслаждения, – громко произнес я. – Вы помните, чьи это слова?

– Мои, конечно, – рассмеялся Фабиан. И, помолчав, вдруг спросил: – Как вы относитесь к деньгам?

Я в недоумении пожал плечами:

– Никогда особенно не задумывался над этим. А что бы вы ответили на этот вопрос?

– Деньги не существуют для нас как таковые. Они связаны с положением в жизни. Например, ваши взгляды на жизнь, судя по тому, что вы мне рассказывали, сразу в один день изменились, верно?

– Да, это произошло в кабинете врача, когда меня отстранили от полетов.

– И вы согласны, что ваше отношение к деньгам стало тогда совсем иным?

– Да.

– В моей жизни не было такого драматического поворота, – продолжал Фабиан. – Но я давно уже решил, что в мире лишь одна бесконечная несправедливость. Что я видел и пережил? Войны, в которых гибли миллионы невинных людей, разрушения, засухи, голод. И наряду с этим продажность верхов, обогащение воров и постоянное умножение жертв. И почти никакой возможности избежать или хотя бы облегчить страдания. Признаюсь, я всегда стремился не попасть в число жертв. Как я мог заметить, у кого деньги, те не становятся жертвами. Деньги приносят свободу быть самим собой. Бедняк же подобен мышке, блуждающей в лабиринте. У него нет выхода, в поисках пути им движет голод. Конечно, та или иная мышка может выскочить из лабиринта. Или случайно, или по счастью, как мы с вами. Кроме того, есть люди, которые жаждут власти, готовы унижаться, предать всех и вся, убивать, лишь бы добиться ее. Приглядитесь к некоторым из наших президентов и ко всяким полковникам, которые правят сегодня большей частью мира. Встречаются и святые, которые скорее сожгут себя, чем станут сомневаться в том, что как бы свыше осенило их. А затем огромное множество тех, что преждевременно состарились от нелепого рвения на поточных конвейерах, в рекламных агентствах или на биржах. Я уж не говорю о женщинах, ставших работягами в постели, шлюхами из чистой лени. Когда вы были летчиком, то, наверное, чувствовали себя счастливым человеком.

– Очень счастливым, – подтвердил я.

– Не люблю летать, – признался Фабиан. – В воздухе или скучаю, или боюсь. Каждому свое. У меня, признаюсь, желания весьма банальные и эгоистичные. Прежде всего не люблю работать. Обожаю общество изящных женщин, путешествия, жизнь в хороших отелях. И поскольку мы волею судеб стали компаньонами, мне бы хотелось, чтобы у нас были и общие вкусы. А я обнаружил, что вы, Дуглас, чересчур уж скромны. Потому в критический момент вы, того и гляди, станете мертвым грузом. Деньги и скромность просто несовместимы. Как вы могли заметить, я люблю деньги, но скучаю копить их, угробив на это лучшие годы жизни. Надо находить деньги, что лежат в доступном месте, куда время от времени проникают посторонние вроде меня, не связанные установленными законами и моральными предубеждениями. Благодаря вам, Дуглас, и счастливой случайности с одинаковыми чемоданами я сейчас получил возможность жить как мне нравится. Теперь о вас. Хотя вам уже больше тридцати лет, в вас еще есть что-то ребяческое, неустойчивое. Если у меня всегда была цель, то у вас нет сейчас ясного направления. Прав я?

– Не совсем, – ответил я. – Скорее я пока еще на распутье.

– Быть может, вы еще полностью не поняли последствий своего поступка?

– Какого поступка? – удивился я.

– Того, который вы совершили в «Святом Августине». Скажите, если бы с вами ничего не случилось и вы по-прежнему были бы летчиком, забрали бы вы эти деньги у мертвеца?

– Нет, конечно.

– Но, увы, есть одно обстоятельство, от коего всегда зависишь, – изрек Фабиан. – Дурной человек в какой-то момент всегда оказывается на дурном месте. – Он налил себе еще вина. – Что касается меня, то я никогда не колебался, если что плохо лежит… Но все это в прошлом. А сейчас нам надо забыть, откуда у нас деньги, нарастить на них капитал, чтоб не видно было, с чего начали.

– Каким же образом? Не сможем же мы каждый раз покупать лошадей, чтобы они брали призы.

– Да, оно, конечно, так, – согласился Фабиан.

– А в бридж или триктрак, как вы сами заявили, играть вы больше не будете.

– Нет, не буду. Эти люди за карточным столом угнетали меня. Мороча их, я стыдился самого себя, что вдвойне неприятно для человека, который высокого мнения о своей персоне. Каждый вечер я садился с ними за стол с холодным расчетом взять у них деньги и ничего более. А мне приходилось быть обходительным, выслушивать их исповеди, ужинать с ними. Я уже достаточно стар для всего этого. Ах, деньги, деньги… – он произнес с таким выражением, словно это было основное условие задачи, которую задали решить на дом. – От деньжат тем больше удовольствия, чем меньше думаешь о них. Хорошо иметь их, не полагаясь на свое счастье или сноровку. А для вас лучше всего сколотить такой капиталец, что приносил бы приличный постоянный доход. Кстати, Дуглас, какой годовой доход вас устроит?

– Тысяч пятнадцать – двадцать.

Фабиан рассмеялся.

– Поднимайте выше, дружок, – сказал он.

– Так сколько же вы хотите?

– По крайней мере сто тысяч.

– Ого! Это не так просто.

– Да, еще бы. И связано с известным риском. И потребует больших усилий. Но как бы ни обернулись наши дела, никаких взаимных упреков и обвинений. И уж, разумеется, без всяких кинжалов.

– Будьте спокойны, – сказал я, надеясь, что в моих словах звучит уверенность в будущем, которой я на самом деле не ощущал. – Если понадобится, пойду и напролом.

– Решения будем принимать сообща. Я говорю это в назидание нам обоим.

– Понятно, Майлс. И мне бы хотелось закрепить это письменно. В документе.

Фабиан взглянул на меня с таким видом, словно я ударил его.

– Дуглас, дружище, – обидчиво проговорил он. – Вы что, не доверяете мне? Разве я не абсолютно честен с вами?

– Да, но лишь после того, как я стукнул вас лампой по голове.

– У меня инстинктивное отвращение ко всяким бумагам и документам. Всегда предпочитаю скрепить все простым искренним рукопожатием.

Он протянул мне через стол руку, но я не ответил ему тем же.

– Ну, если вы так настаиваете, – процедил он, убрав руку, – оформим в Цюрихе. Надеюсь, уживемся и с этим. – Взглянув на часы, он поднялся из-за стола. – Лили, должно быть, уже ждет нас.

Я полез за бумажником, чтоб расплатиться, но он остановил меня и бросил несколько монет на стол:

– Нет уж, доставьте мне удовольствие.

15

– Что сделано, то сделано, – сказал Фабиан, когда мы вышли из конторы юриста, шагая по слякоти цюрихских улиц. – Теперь мы скованы цепями закона.

Соглашение между нами только что было нотариально оформлено, и юрист обещал, что в течение месяца официальный статус нашей компании будет зарегистрирован в княжестве Лихтенштейн. Как я узнал, это княжество, где прибыль не облагалась налогами, а доходы и расходы корпораций тщательно охранялись наравне с государственными тайнами, что особенно привлекало юристов и их клиентов.

В нашей компании были учреждены два неоплаченных пая, один – мой, другой – Фабиана. Почему это понадобилось, я так и не понял. По каким-то причинам, связанным со сложностью швейцарских законов, юрист назначил себя президентом компании, которую я предложил назвать «Августинской». Возражений против такого названия ни с чьей стороны не поступило, и мы с легким сердцем оплатили все сборы, поборы и вознаграждения юристу.

Фабиан любезно включил в соглашение пункт о том, что в конце года я имею право выйти из компании, забрав свои семьдесят тысяч долларов. Счет Фабиана в частном банке стал нашим общим, и один из нас не мог теперь распоряжаться им без согласия другого.

Каждый из нас положил в Объединенный швейцарский банк пять тысяч долларов на свое имя. «На карманные расходы», – объяснил Фабиан.

В случае смерти одного из владельцев все имущество компании и ее банковские счета переходили второму владельцу.

– Немного мрачно, – заметил по этому поводу Фабиан, – но в таких делах надо быть предусмотрительным. Если это вызывает у вас, Дуглас, какие-то опасения, то я все же значительно старше вас и могу раньше отправиться в мир иной.

– Все понятно, – сказал я, умолчав о том, что это также может соблазнить моего компаньона столкнуть, скажем, меня где-нибудь в горах со скалы или при случае отравить.

– Ну как, вы довольны? – спросил Фабиан, обходя лужи. – Чувствуете себя в безопасности?

– В безопасности от всего, кроме вашего оптимизма, – отвечал я.

Мы уже шесть дней обретались в Цюрихе под его серым угрюмым небом, и за эти дни Фабиан купил еще на двадцать тысяч долларов золота, провернул сделку с перепродажей сахара, дважды смотался в Париж и приобрел там три абстрактные картины художника, о коем я никогда не слыхал, но который, по утверждениям Фабиана, в ближайшие два года взлетит, как ракета. Он объяснил мне, что не любит, когда деньги лениво лежат без движения.

Фабиан обсуждал со мной все наши дела и терпеливо объяснял операции на товарных рынках, где колебания цен были так беспорядочны, что капиталы создавались и терялись в течение одного дня, и где мы потрясающе преуспели с четверга на пятницу в перепродаже сахара.

Я как-то постигал или делал вид, что постигаю наши запутанные деловые операции, но когда он спрашивал моего совета, я предоставлял решать ему самому. Я стыдился своей наивности и чувствовал себя в положении школьника, вызванного к доске отвечать урок, которого он не приготовил. Все казалось мне таким сложным и опасным, что я стал удивляться, как смог тридцать три года прожить в том же мире, где преуспевал Майлс Фабиан.

К концу этих шести дней я уже ни в чем не был уверен и не знал, смогу ли далее вынести эту нервотрепку. Просыпаясь по утрам, я обливался холодным потом.

А Фабиана, казалось, ничто не тревожило: чем больше риска, тем невозмутимее он был. Если мне следовало чему-нибудь поучиться, так именно этому.

Пожалуй, впервые с тех пор, как я вышел из детского возраста, у меня заболел желудок. Безостановочно поглощая сельтерскую, я утешал себя, что неприятности с желудком у меня вовсе не из-за нервов, а из-за непривычно обильной пищи и деликатесов (Фабиан дважды в день водил нас в лучшие рестораны), а также изысканных вин, к которым я не привык. Но ни Фабиан, ни Лили, ни ее сестра Юнис ни на что не жаловались, даже после обеда в Кроненхалле, этом швейцарском оплоте чревоугодия, где мы ели копченую форель, вырезку оленины со специями и брусникой, какой-то особый сыр и шоколадное суфле, запивая все это сначала легким вином, а затем и более основательным бургундским.

С беспокойством я начал замечать, что полнею, брюки становились тесны, особенно в талии. А вот на Лили, например, ничто не отражалось, она по-прежнему была стройна и изящна, хотя ела больше меня или Фабиана. Ее сестра Юнис оставалась все той же привлекательной толстушкой, а Фабиан каким-то чудом даже похудел, благодаря чему выглядел много лучше, словно внезапная инъекция денег в его жизнь значительно улучшила и обмен веществ у него. Сколько бы он ни ел и ни пил, глаза у него были ясными, лицо сохраняло здоровый румянец, усы задорно топорщились, походка оставалась такой же легкой. Думаю, так должны выглядеть генералы, томящиеся долгие мирные годы в безвестности, пока их внезапно не призывают на войну командовать армиями в больших кровавых сражениях. Глядя на него, я тоскливо ощущал, что мне, как рядовому, положено страдать и за себя, и за него.

Юнис оказалась хорошенькой, приятной девушкой со вздернутым носиком и выразительными голубыми глазами; ее лицо, окропленное веснушками, было свежим, как весенний альпийский луг. Вообще-то она походила на девушек скорее викторианской эпохи, чем семидесятых годов нашего века. Ее тихий, неуверенный голосок был полной противоположностью той самонадеянной манере, с какой высказывалась ее старшая сестра. И уж трудно было предположить, хотя об этом мы слышали от Лили, что Юнис вертелась среди придворных гвардейцев в Лондоне.

Где бы мы ни появлялись, обе сестры неизменно привлекали внимание мужчин. При других обстоятельствах я бы, без всякого сомнения, увлекся Юнис, но назойливое подглядывание Фабиана и присутствие Лили, напоминавшее о ночи во Флоренции, как-то сковывали меня, и я был сдержан, не ища сближения с девушкой и даже не стремясь вызвать у нее интерес ко мне. Я был воспитан в правилах, что интимные отношения – дело весьма личное, они не завязываются на глазах у всех и не выставляются напоказ. С самого начала Юнис и я скромно прощались в лифте (мы жили на разных этажах), желая друг другу спокойной ночи, даже без поцелуя в щеку.

Не стану скрывать, что меня радовали жалобы обеих сестер на пребывание в Цюрихе. Они уже устали от ходьбы по магазинам, их угнетала скверная слякотная погода, и они не знали, чем занять себя в те долгие часы, когда мы с Фабианом вели переговоры в конторах и в холлах отелей с различными бизнесменами, банкирами, биржевыми маклерами, которых Фабиан отыскивал в финансовом центре города. Все эти деятели говорили по-английски или, скорее, шептали с разным акцентом, и я едва ли лучше понимал их, чем обе сестры, которые по настоянию Фабиана часто присутствовали при наших деловых операциях и сделках.

Сестры собирались уехать в Гштаад, где, по сводкам погоды, было солнечно, выпал хороший снег, и мы одобрили их поездку. Фабиан заверил их, что как только мы закончим наши дела в Цюрихе, на что потребуется немного времени, мы приедем к ним и затем отправимся в Италию. Он дал им на расходы две тысячи долларов из наших карманных денег, как он их называл (расточительное название, внушавшее мне страх). У него были барские замашки, не вязавшиеся с тем, что большую часть своей жизни он едва сводил концы с концами, живя на сомнительные случайные доходы.

Как только сестры уехали, Фабиан ухитрился выкроить время на то, чтобы показать мне подлинные достопримечательности Цюриха. Полдня мы провели в музее искусств, где я досыта налюбовался на изумительную обнаженную натуру кисти Кранаха; Фабиан заявил, что посещает этот зал при каждом приезде в Цюрих. О собственных вкусах Фабиан особенно не распространялся, довольствуясь тем, что я сопровождаю его по всем выставкам и галереям города. Например, после концерта Брамса все, что он мне сказал, было: «В Европе надо слушать Брамса».

Фабиан сводил меня даже на кладбище, где был похоронен умерший в Цюрихе Джеймс Джойс. У могилы со статуей писателя Фабиан вырвал у меня признание, что я не читал «Улисса», и по возвращении в город отвел меня прямо в книжный магазин, где купил этот роман. Тут мне впервые пришло в голову, что тюрьмы могут быть заполнены вовсе не отъявленными головорезами, а приличными людьми, которые увлекаются Платоном и знают толк в музыке, литературе, современной живописи, винах и породистых скакунах.

Размышляя об отношениях с Фабианом, я не мог отделаться от мысли, что по каким-то скрытым личным соображениям он пытается развратить меня. Но если и было у него такое намерение, то осуществлялось оно весьма своеобразно. С тех самых пор, как мы оставили Париж, он стал относиться ко мне полулюбовно, полупокровительственно, подобно искушенному дядюшке, наставляющему наивного простодушного племянника в познании оборотной стороны жизни. Дела проворачивались так быстро, будущее, которое он рисовал, казалось таким радужным, что у меня не было времени да и желания на что-либо жаловаться. Казалось, мне даже повезло в том, что мой чемодан попал к нему, и я многому могу научиться у него. В иные эпохи доблесть героя обычно заключалась в храбрости, благородстве, физической ловкости, убежденности и честности, но уж никак не в апломбе. Однако в наше время, когда большинство из нас вряд ли знает, чего следует придерживаться, и не может с уверенностью сказать, поднимаемся ли мы или падаем, движемся вперед или назад, любим или ненавидим, презираем или поклоняемся, – в наше время, по крайней мере для таких людей, как я, апломб выглядит весьма важным рычагом в жизни.

Каковы бы ни были недостатки Майлса Фабиана, апломб у него был.

– Видимо, что-то подходящее намечается в Лугано, – озабоченно произнес Фабиан. Мы сидели в гостиной его номера, где, как обычно, были разбросаны американские, английские, французские, немецкие и итальянские газеты, раскрытые на финансовых страницах. Он был еще в купальном халате и прихлебывал утренний кофе, а я уже выпил у себя натощак бутылку сельтерской воды.

– Я полагал, что мы покатим в Гштаад, – заметил я.

– С этим можно обождать, – ответил он, помешивая кофе. Впервые мне бросилось в глаза, что руки у него выглядят старше, чем лицо. – Конечно, если вы хотите, то можете ехать туда без меня.

– Какое-нибудь дело в Лугано?

– Вроде того, – небрежно ответил он.

– Тогда я еду с вами.

– Ничего не скажешь – компаньон, – улыбнулся он. Через час мы выехали на нашем новеньком синем «ягуаре». Фабиан сидел за рулем, держа путь к перевалу Сан-Бернардино. Он быстро вел машину, почти не сбавляя скорости, даже когда мы взбирались в Альпах на участках, покрытых снегом и льдом. Мы едва ли обменялись словом, пока не проехали через длинный туннель и оказались на южных склонах горной цепи. Фабиан, казалось, был погружен в глубокое раздумье, а я уже достаточно хорошо знал его, чтобы понять, что он разрабатывает какие-то операции и, возможно, решает, во что следует посвятить и меня.

На протяжении почти всего пути небо было сумрачным, в сплошных облаках, но едва мы выехали из туннеля, как все сразу переменилось: повсюду ярко блестело солнце, в высокой синеве проплывали отдельные белые облачка. Это, видимо, подняло настроение Фабиана, и, прервав молчание, он повернулся ко мне и весело спросил:

– Вам, наверное, хотелось бы знать, для чего мы едем в Лугано?

– Жду, что объясните.

– Так вот, среди моих знакомых есть один немец, который живет в Лугано. Со времени так называемого германского экономического чуда начался большой наплыв богатых немцев в эти края. Тут, в районе Тичино, хороший климат. Солидные банки.

– А чем занимается ваш знакомый немец?

– Трудно сказать. Всем понемногу. – Фабиан, очевидно, не хотел раскрывать карты и чувствовал, что я понимаю это. – Интересуется старыми мастерами, дабы умножить свой капитал. У меня с ним были кое-какие дела. Вчера он позвонил мне в Цюрих. Просит о небольшом одолжении, за которое был бы весьма признателен. Однако не было оговорено ничего определенного. Пока все еще очень туманно. Будьте уверены, как только дело прояснится, вы полностью будете посвящены в него.

Я уже знал, что бесполезно задавать вопросы, когда он не договаривает до конца, ограничиваясь лишь намеками. Поэтому я включил радио, и мы спустились в зеленую долину Тичино под звуки арии из «Аиды».

В Лугано остановились в новом отеле на берегу озера. Повсюду здесь росли цветы. Остроконечные листья пальм едва колыхались под южным ветерком, на открытой террасе сидели люди в летних платьях и пили чай. В застекленном плавательном бассейне, примыкавшем к террасе, пышущая здоровьем блондинка методично плавала круг за кругом.

– В отелях теперь бассейны, потому что в озере плавать нельзя. Оно отравлено, – заметил Фабиан.

Раскинувшееся перед отелем озеро голубело и искрилось под солнцем. Я вспомнил старика, которого повстречал у нас в Америке, и его жалобы на то, что озеро Эри уже мертво и что такая же участь постигнет лет через пять и озеро Шамплейн.

– Когда я впервые приехал в Швейцарию, – продолжал Фабиан, – купаться можно было в любом озере, даже в любой реке. Времена изменились не к лучшему, – вздохнул он. – Закажите-ка бутылку вина, пока я схожу и позвоню своему немцу. Это ненадолго.

Я заказал вино и сидел, радуясь хорошему теплому дню и солнцу. Переговоры, которые вел Фабиан, должно быть, проходили нелегко, потому что я выпил почти полбутылки, прежде чем он вернулся.

– Все в порядке, – весело сказал он, садясь и наливая себе вина. – К шести часам заедем к нему на виллу. Кстати, его зовут герр Штюбель. Пока больше ничего не скажу о нем.

– Вы и так ничего не сказали.

– Не хочу, чтобы у вас сложилось предвзятое мнение, Вы вообще-то не против немцев, надеюсь?

– Не замечал за собой этого.

– У многих американцев еще водится такое. Между прочим, дабы объяснить, почему вы со мной, я сказал, что приеду с профессором Граймсом с факультета искусств Миссурийского университета.

– Боже мой, Майлс! – воскликнул я, расплескав вино. – Если он понимает что-либо в искусстве, то сразу же увидит, что я совершенный профан. – Теперь мне стало понятно, почему Фабиан был так задумчив в пути. Он подыскивал соответствующую роль для меня.

– Вам нечего беспокоиться, – заверил меня Фабиан. – Как только он станет показывать картины, примите серьезный, рассудительный вид. Когда я спрошу ваше мнение, начните колебаться. Вы же в любых случаях жизни привыкли колебаться, не так ли?

– А дальше что? – строго спросил я – После колебаний?

– Вы заявите: «На первый взгляд, уважаемый мистер Фабиан, как будто подлинник». Затем добавите, что хотели бы завтра осмотреть более тщательно. При дневном свете, так сказать.

– В чем же тут смысл?

– Надо, чтобы он понервничал до завтра, – холодно объяснил Фабиан. – Станет более покладист. Помните лишь об одном: не выражайте никаких восторгов.

– Это для меня легче всего с тех пор, как я встретил вас, – угрюмо заметил я.

– Я знаю, что могу положиться на вас, Дуглас.

– Сколько это нам будет стоить?

– В том-то и дело, что ничего.

– Объясните мне, чтоб я понял.

– Ей-богу, сейчас не время, – с досадой проговорил Фабиан. – Пусть все идет своим чередом. У нас должно быть взаимное доверие.

– Объясните, или я не поеду.

Фабиан с раздражением покачал головой:

– Ладно, если вы уж так настаиваете. Так вот, по некоторым причинам этот немец, герр Штюбель, решил продать часть семейного собрания картин. Он считает, что этим можно избежать судебных процессов при разделе наследства. И, вполне естественно, предпочитает продать, не платя налогов. Избежать таможенных поборов при вывозе за границу.

– Значит, мы собираемся тайно, контрабандой, вывезти его картины из Швейцарии?

– Я полагал, что вы меня лучше знаете, Дуглас, – с упреком сказал Фабиан.

– Тогда объясните, что мы делаем. Покупаем или продаем?

– Ни то, ни другое. Мы просто посредники. Честные посредники. В Южной Америке есть один очень богатый человек, мой знакомый…

– Опять знакомый.

– Мне известно, – невозмутимо продолжал Фабиан, – что он собирает картины эпохи Ренессанса и хорошо платит за них. В страны Южной Америки перекочевало много ценных произведений искусства. Вероятно, тысячи картин великих европейских мастеров спокойно переплыли океан и хранятся там в особняках, где еще сто лет никто и не услышит о них.

– Вы утверждаете, что мы ничего не будем вывозить из Швейцарии. Но когда в последний раз я смотрел на карту, Швейцарии не было в Южной Америке.

– Не острите, Дуглас. У вас плохо получается. Тот южноамериканец, о котором я упомянул, в настоящее время находится в Сан-Морице. Он в большой дружбе с послом своей страны, и дипломатическая почта к его услугам. К слову сказать, он намекнул мне, что готов за картину большого художника заплатить до ста тысяч долларов. Нам, следовательно, надо выжать из нашего немца подходящий процент за посредничество.

– Что вы считаете подходящим? – Двадцать пять процентов, – тут же определил Фабиан. – Итак, двадцать пять тысяч долларов за пятичасовую, совершенно законную поездку по живописной, прекрасной Швейцарии. Отсюда в Сан-Мориц. Теперь вы понимаете, почему мне хотелось заехать сюда?

– Да, понимаю, – кивнул я.

– Не глядите так угрюмо. Между прочим, чтоб не забыть, картина, которую нам покажут, кисти Тинторетто. Как профессор истории искусств вы, конечно, узнаете ее. Запомнили имя художника?

– Тинторетто, – повторил я.

– Превосходно, – ласково улыбнулся мне Фабиан и налил нам обоим вина.

Уже стемнело, когда мы подъехали к вилле герра Штюбеля, приземистому двухэтажному каменному строению, стоящему высоко над озером, с прилегающей к нему узкой дорогой. В окнах за закрытыми ставнями не было света. Жилище не походило на дворец человека, владевшего собранием картин старых мастеров.

– Вы уверены, что именно здесь? – спросил я Фабиана.

– Да, здесь, – кивнул он, выключая мотор. – Хозяин мне подробно объяснил.

Мы вылезли из машины и направились по тропинке через небольшой заросший сад к входной двери. Фабиан дернул колокольчик, но внутри дома не последовало никакого движения. Мне показалось, что за нами откуда-то наблюдают. Фабиан вторично дернул колокольчик, и скрипучая дверь наконец отворилась.

– Buona sera[114], – сказала стоявшая в дверях низенькая старушка в кружевном чепчике и передничке.

– Buona sera, signora, – ответил Фабиан, входя в дом. Прихрамывая, старушка провела нас через тускло освещенный зал. Никаких картин на стенах не было.

Она открыла тяжелую дубовую дверь, и мы вошли в столовую, которую освещала большая хрустальная люстра над столом. Ожидая нас, тут стоял грузный плешивый мужчина с отвислым животом и шкиперской бородкой. Он был в измятой плисовой куртке и коротких штанах, красные шерстяные чулки до колен плотно обтягивали его толстые икры. Позади него на стене висела большая темная картина без рамы, пришпиленная кнопками. На ней была изображена мадонна с младенцем.

Чуть наклонившись, мужчина поздоровался с нами по-немецки.

– К сожалению, герр Штюбель, – сказал Фабиан, – профессор Граймс не знает немецкого языка.

– В таком случай будем, конешно, говорить по-английски, – с довольно заметным акцентом проговорил Штюбель. – Очень рад, что ви приехаль. Не хотите ли немного освежиться?

– Вы весьма любезны, герр Штюбель, – отвечал Фабиан, – но у нас нет времени. Профессору Граймсу нужно в семь часов позвонить в Италию, а потом в Америку.

Штюбель прищурился и потер ладони, словно они у него вспотели. У меня сложилось впечатление, что ему явно не хотелось, чтобы куда-нибудь звонили.

– Могу я взглянуть? – сказал я, шагнув к картине на стене.

– Да, пожалуйста, – с готовностью согласился Штюбель, отойдя в сторону.

– У вас, конечно, есть документы на эту картину? – спросил я.

Штюбель на этот раз еще сильнее потер ладони:

– Конешно есть. Но не с собой. Они… они в моем доме… во Флоренции.

– Понятно, – холодно сказал я.

– Доставить их дело нескольких дней, – продолжал Штюбель. – Я поняль, мистер Фабиани что у вас мало время. – Он повернулся к Фабиану. – Вы говориль мне, что гаспадин уезжает в конце недели.

– Возможно, и говорил, но, честно говоря, не помню, – отозвался Фабиан.

– В любом случай – вот эта картина. Она сама говорит за себя, профессор.

Я подошел к картине и уставился на нее, слыша за спиной тяжелое дыхание Штюбеля. Намерение моего компаньона заставить немца поволноваться, очевидно, успешно осуществлялось.

После недолгого молчаливого изучения картины я покачал головой и обернулся.

– Я, конечно, могу и ошибиться, – рассудительным тоном начал я, – однако и после весьма поверхностного осмотра сказал бы, что это не Тинторетто. Может быть, картина его школы, но и в этом я тоже сомневаюсь.

– Профессор Граймс, – огорченно обратился ко мне Фабиан, – очевидно, нельзя после беглого осмотра при искусственном освещении с уверенностью утверждать…

Дыхание немца стало коротким и более затрудненным, он даже облокотился, ища опоры, на обеденный стол.

– Мистер Фабиан, – сухо проговорил я, – вы просили меня высказать мое мнение. Что я и сделал.

– Но вы обязаны… – Фабиан остановился и подкрутил усы, ища подходящие слова. – Простая вежливость… обязывает проверить и поразмыслить. Мы еще раз приедем завтра. Осмотрим при дневном свете. Незачем решать так поспешно. Сплеча. Тем более герр Штюбель говорит, что у него есть документы.

– Документы?! – простонал Штюбель. – Да ведь сам Беренсон удостоверил подлинность этой картины. Беренсон…

Я не имел ни малейшего представления о том, кто такой Беренсон, но решил рискнуть.

– Как известно, Беренсона нет в живых, – бросил я свой рискованный вызов.

– Но когда он был шив, – перебил Штюбель. Риск оказался оправданным. Мой авторитет знатока искусств заметно повысился.

– Вы, разумеется, можете узнать и другие мнения. Если хотите, могу предложить список некоторых моих коллег.

– Не нушны мне ваши шортовы коллеги, – закричал Штюбель, от волнения заговорив с еще большим акцентом. Он угрожающе наклонился вперед, так что я даже подумал, что он сейчас ударит меня своим кувалдоподобным кулаком. – Што мое, то мое. И на кой шорт, чтоб я слутцаль о Тинторетто невещественный американцы.

– Мне здесь больше нечего делать, – поджав губы, с достоинством сказал я. – Вы идете со мной, мистер Фабиан?

– Да, иду, – кивнул он, пробормотав какое-то проклятие. – Позвоню вам попозже, герр Штюбель. Договоримся о завтрашнем дне, когда сможем обсудить более спокойно.

– Приходите один, – буркнул немец, открыв дверь столовой и выпустив нас в полутемный зал.

Старушка в кружевном чепчике стояла под дверью, как видно, подслушивая, о чем мы говорили. Она молча проводила нас из дому. Даже если она ничего и не поняла из нашей беседы с хозяином, то сама атмосфера разговора и поспешность, с какой мы прощались, должны были произвести на нее впечатление.

Фабиан шумно, в сердцах, захлопнул за мной дверцу машины и мягко закрыл свою, когда сел с другой стороны. Не говоря ни слова, он включил мотор и рванул с места на возрастающей скорости. В полном молчании мы проехали до поворота дороги к озеру. Там он остановил машину и повернулся ко мне.

– Так что вы скажете? – сказал он, стараясь быть сдержанным.

– О чем именно? – с невинным видом спросил я.

– Какого черта вы затеяли разговор о подделке?

– Этот немецкий боров произвел на меня отвратительное впечатление.

– Ха, впечатление! По милости вашего впечатления мы рискуем потерять двадцать пять тысяч.

– Ваш герр Штюбель просто жулик.

– А мы кто? Праведники?

– Если мы и стали мошенниками, то случайно, – кривя душой, сказал я. – А этот немец – прожженный жулик. На нем клейма негде ставить.

– Всего несколько минут вы видели человека и уже определили всю его жизнь. Я имел дело с ним, и он всегда выполнял свои обязательства. И на этот раз, ручаюсь, что мы получим свою долю.

– Возможно, получим и попадем в тюрьму.

– За что? Перевозка картины, даже поддельной, вовсе не преступление. Одного я не выношу в людях, Дуглас, и должен прямо сказать вам это в лицо – не выношу трусости. Если хотите знать, немец сказал правду. К вашему сведению, профессор Миссурийского университета Граймс, это действительно подлинная картина Тинторетто.

– Так вот, перевозку картины, даже поддельной, вы не считаете преступлением. А что скажете об участии в продаже украденной картины Тинторетто?

– Откуда вы знаете, что она украдена? – сердито спросил Фабиан.

– Чувствую. И вы, наверное, тоже.

– Мне это неизвестно.

– Вы спросили его об этом?

– Конечно, нет. Меня это не касается. Так же, как и вас. Мы не станем отвечать за то, чего не знаем. Но раз вы решили отойти от этого дела, что ж, как хотите. А я позвоню ему и скажу, что завтра утром заеду и заберу картину.

– Если вы сделаете это, – спокойно возразил я, – я сообщу полиции, чтобы она на месте преступления забрала вас вместе с этим любителем живописи.

У Фабиана отвалилась челюсть.

– Вы, надеюсь, шутите?

– Нисколько. Все, что делал я с тех пор, как взял деньги у мертвеца, было законным или почти законным. Включая и то, что мы вместе предпринимали. Если я и преступник, то, во всяком случае, не рецидивист. Если когда-нибудь меня и обвинят в чем-нибудь, то лишь в уклонении от уплаты налогов. А на это никто не посмотрит как на серьезное преступление. И я вовсе не намерен сесть в тюрьму за какие-нибудь темные дела. Зарубите это себе на носу.

– Но если я докажу вам, что картина не украдена…

– Вы не сможете доказать и отлично знаете это. Фабиан досадливо вздохнул и запустил мотор.

– Я все же позвоню Штюбелю и скажу, что приеду к нему в десять утра, – заявил он.

– Тогда полиция приедет за вами.

– А, не верю я вам, – отмахнулся Фабиан.

– Поверьте мне, Майлс. Я твердо решил. По дороге мы больше не разговаривали. Когда приехали в отель, Фабиан пошел звонить по телефону, а я зашел в бар, не сомневаясь, что он присоединится ко мне. Я выпил уже второй стаканчик виски, когда Фабиан вошел в бар. Он выглядел более сосредоточенным, чем когда-либо. Сев рядом со мной у стойки бара, он крикнул бармену:

– Бутылку «Моэт и Шандон». И два бокала. – Он молча ждал, пока бармен нальет нам шампанское, затем поднял свой бокал и повернулся ко мне. – За нашу дружбу, – широко улыбнулся он. – А мне так и не пришлось поговорить с немцем.

– Очень хорошо, – кивнул я. – Я еще не звонил в полицию.

– Говорил я лишь со старухой, что живет у него, – продолжал Фабиан. – Плача, она рассказала мне, что минут через десять после нашего ухода явилась полиция и забрала ее хозяина вместе с картиной Тинторетто. Оказалось, что полтора года назад она была украдена из одной частной коллекции. – Фабиан громко рассмеялся. – Как видите, у меня были достаточно веские основания, чтобы привезти вас в Лугано, дорогой профессор Граймс.

Мы чокнулись, и Фабиан опять так зычно захохотал, что на него с любопытством стали оборачиваться другие посетители бара.

16

Покончив с делами в Лугано, на следующее утро мы сели в свой темно-синий «ягуар» и покатили в Гштаад. На сей раз за рулем сидел я, наслаждаясь легким ходом машины, которая, словно птица, неслась под ярким солнцем между заснеженными горными вершинами и бесчисленными холмами, раскинувшимися вдоль шоссе Цюрих – Берн. Фабиан пристроился на соседнем сиденье и мурлыкал под нос какую-то мелодию из концерта Брамса, на который водил меня несколько дней назад. Время от времени Фабиан ни с того ни с сего фыркал, как кот. Вспомнил, должно быть, незадачливого герра Штюбеля. Или представлял, каково тому приходится в тюрьме Лугано.

Мы миновали несколько чистеньких, ухоженных городков с опрятными улочками, геометрически правильные прямоугольники полей, богатые крестьянские угодья с огромными хозяйственными постройками, напоминавшими о земледельческих традициях края, уходящих корнями в далекое прошлое. Благодатная, процветающая земля, прославляющая трудолюбивого человека. Идиллический пасторальный пейзаж, чудесная мирная картина – невозможно было представить здесь марширующие армии, толпы беженцев – любая повседневная суета казалась тут неуместной. Господи, подумал я, знай эти порой попадающиеся нам полицейские, которые вежливо указывали направление движения на перекрестках, что за парочка сидит в новеньком синем «ягуаре», нас бы давно уже арестовали и выставили через ближайшую границу.

Дышалось мне легко и свободно. Здесь, в дороге, руки у Фабиана были связаны, так что, по меньшей мере, один день я был спокоен за наши деньги и не ощущал лихорадочного беспокойства, тревожной нервозности и состояния, когда меня бросало то в жар, то в холод всякий раз, как Фабиан оказывался поблизости от телефона-автомата или какого-нибудь банка. Этим утром я воздержался от приема сельтерской и уже предвкушал, какой аппетит нагуляю к обеду. А Фабиан, как водится, знал в Берне прекрасный ресторанчик и посулил угостить чем-то особенным.

Как обычно, от плавного уверенного хода машины я ощущал, как в моей мошонке разливается приятное тепло, и перебирал в памяти самые захватывающие мгновения ночи, проведенные с Лили во Флоренции, а также предвкушал встречу с Юнис, вспоминал ее прелестные веснушки, тихий голосок, нежную шею и викторианскую грудь. Будь она рядом со мной в данную минуту вместо Фабиана, я не сомневаюсь, что мы съехали бы с дороги и завернули в одну из прелестных бревенчатых гостиниц с названием вроде «Львы и олени» или «Отель трех королей», где сняли бы номер на день. Ладно, утешал я себя, тише едешь – дальше будешь, и сильнее надавил на педаль акселератора.

Посматривая на заснеженные вершины холмов по сторонам от дороги, я поймал себя на том, что уже опять не прочь встать на лыжи. Беготня по Цюриху и непривычное общение с банкирами и юристами настолько приелись мне, что свежий горный воздух и яркое солнце манили и притягивали как магнит.

– Вам приходилось кататься на лыжах в Гштааде? – поинтересовался Фабиан. Должно быть, заснеженные холмы вызвали у него те же мысли, что и у меня.

– Нет, – ответил я. – Я катался только в двух местах: в Вермонте и в Сан-Морице. Но я слышал, что в Гштааде трассы не очень сложные.

– Но шею сломать там вполне можно, – усмехнулся Фабиан. – Как, впрочем, и везде.

– А как катаются наши сестренки?

– О, как все англичанки. Рвутся на склон, как на штурм вражеской крепости… – Фабиан вдруг фыркнул себе под нос. – Придется вам попотеть. Это вам не миссис Слоун.

– Не напоминайте мне о ней, – взмолился я.

– Что, не выгорело? – лукаво спросил он.

– В какой-то мере да.

– Я недоумевал, зачем вы с ней связались. Сразу было видно, что она вам не пара.

– Так и есть, – честно ответил я. – Кстати, это все из-за вас.

– Почему? – изумился Фабиан.

– Я посчитал, что Слоун – это вы!

– Что?

– Я думал, что он украл мой чемодан, – пояснил я. Потом рассказал про коричневые ботинки и темно-красный шерстяной галстук.

– Бедняга, – посочувствовал Фабиан. – Вы потратили на миссис Слоун целую неделю такой короткой жизни. Я и впрямь теперь ощущаю свою вину. Она засовывала язычок вам за ухо?

– Случалось, – признался я.

– Мне пришлось терпеть это три ночи. В прошлом году. А как вам удалось выяснить, что Слоун тут ни при чем?

– Если не возражаете, я пока об этом умолчу. Припомнив жуткий миг разоблачения, когда Слоун застал меня в своем номере с этим дурацким гипсом на ноге и с его ботинком в руках, я решил, что эта кошмарная история должна умереть вместе со мной. А как он вышвырнул в окно мой ботинок и часы, подаренные миссис Слоун. Брр… Я зябко поежился.

– Вот как? – Фабиан надулся. – Но ведь мы же компаньоны?

– Да, конечно. Как-нибудь в другой раз, – пообещал я. – Когда нам обоим захочется посмеяться.

– Ну, этого недолго ждать, – протянул он. И умолк. «Ягуар» мчал по живописнейшей дороге, проложенной среди изумительно прекрасного соснового бора, чистенького и ухоженного, как и все в Швейцарии.

– Послушайте, Дуглас, – спросил Фабиан. – А остались у вас родственники в Америке?

Ответил я не сразу. Подумал почему-то сначала о Пэт, потом вспомнил Эвелин Коутс, своего брата Хэнка, озеро Шамплейн, вермонтские крутые склоны и даже номер 602. А на закуску еще Джереми Хейла и мисс Шварц.

– По большому счету нет, – сказал я наконец. – А почему вы спрашиваете?

– Откровенно говоря, меня спрашивала об этом Юнис.

– Юнис? – Пришел мой черед удивляться. – Ей что-то не нравится?

– Нет, конечно, нет. Но вы так молчаливы и сдержанны… мягко говоря.

– Она на меня пожаловалась?

– Нет. По меньшей мере, мне, – ответил Фабиан. – Но Лили намекнула, что Юнис несколько озадачена. Все-таки она бросила все и примчалась сюда из самой Англии…

Он пожал плечами.

– Впрочем, вы и сами понимаете, что я имею в виду.

– Да, понимаю, – смущенно признался я.

– Надеюсь, в принципе-то вам девочки нравятся, Дуглас?

– О Господи, ну конечно, – отмахнулся я. Припомнив моего братца, ведущего радиопрограммы для гомиков в Сан-Диего, я вывернул руль чуть резче, чем следовало, и с некоторым трудом вписался в поворот.

– Не обижайтесь, я просто пошутил. В наши дни такое часто случается. Но вы хоть находите ее привлекательной?

– Да! Послушайте, Майлс, – с горячностью заговорил я, – мы, конечно, компаньоны, но в нашем контракте не предусмотрено, чтобы меня использовали как племенного жеребца, не так ли?

– Резковато сказано, – к моему изумлению, он хихикнул. – Хотя, должен признаться, мне в своей долгой карьере приходилось выступать в роли подобного, как вы выразились, племенного четвероногого.

– Господи, Майлс, – попытался оправдаться я, – да мы знакомы-то с ней без году неделя.

Сказал и тут же прикусил язык. Во Флоренции, когда я поднялся в номер Лили, я с ней и нескольких часов не был знаком. А что уж говорить про Эвелин Коутс…

– И вообще, роль любовника по заказу не для меня. – Тут я оседлал любимого конька. – Должно быть, меня воспитали несколько иначе, чем вас.

– Полно вам, – доброжелательно отозвался Фабиан. – В конце концов, Лоуэлл не так уж сильно отличался от Скрантона.

– Кому вы вешаете лапшу на уши, Майлс? – огрызнулся я. – Следов вашего пребывания в Лоуэлле днем с огнем не найти.

– Вы, конечно, удивитесь, Дуглас, – миролюбиво произнес Фабиан. – Даже не поверите. Но что вы скажете, если я признаюсь, что настолько привязался к вам, что забочусь только о ваших интересах?

– Конечно, не поверю, – отрезал я.

– Даже когда они совпадают с моими собственными интересами?

– О нет, тогда другое дело, – ответил я. – Хотя все равно с некоторыми оговорками. Но куда вы гнете?

– Мне кажется, что пора вам остепениться, – сказал он. Это прозвучало так серьезно, словно Фабиан годами вынашивал свой план и наконец созрел для его осуществления.

– Ой, смотрите, какой изумительный пейзаж! – воскликнул я.

– Я вовсе не шучу. Слушайте и не перебивайте. Вам ведь тридцать три, верно?

– Да.

– Значит, так или иначе, в ближайшие пару лет вам придется обзавестись семьей.

– Почему?

– Потому что так принято. Потому что вы привлекательны. О вас пойдет молва как о богатом молодом человеке. Какая-нибудь девушка непременно решит, что должна заполучить вас, и добьется своего. Потом вы сами признавались мне, что устали от одиночества. И вам захочется иметь детишек. Разве я не прав?

Я вдруг припомнил острое сожаление и грызущее чувство потери, которое ощутил в Вашингтоне, в доме Джереми Хейла, когда дочка Хейла ответила по телефону звонким голоском и позвала папу.

– Пожалуй, правы, – согласился я.

– А клоню я к тому, чтобы вы не полагались на слепой случай, как большинство молодых балбесов. Возьмите судьбу в свои руки.

– Каким образом? Быть может, вы сами подберете мне подходящую пару и подпишете брачный контракт? Так поступают в наши дни в великом княжестве Лоуэлл? – Веселитесь-веселитесь, – великодушно кивнул Фабиан. – Я-то понимаю, что задел вас за живое, потому и прощаю.

– Черт побери, Майлс, не слишком ли вы о себе возомнили? – воскликнул я.

Он пропустил мою вспышку мимо ушей.

– Запомните – в свои руки. Это самое важное.

– Сами-то вы, помнится, женились на богатенькой, – мстительно напомнил я, – и кончилось дело разводом.

– Я был молод и жаден, – вздохнул он. – К тому же рядом со мной вовремя не оказалось опытного друга, который наставил бы меня на путь истинный. Жена попалась довольно строптивая – богатые родители испортили ее. Я все отдал бы, чтобы вы не повторили мою ошибку. Столько в мире хорошеньких девушек с обеспеченными, терпимыми папашами, которые мечтают выдать дочь за приятного, образованного молодого человека с хорошими манерами, который бы, к тому же, не нуждался в средствах. За такого, как вы, Дуглас.

Господи, Дуг, ведь говорят, что в богатую девушку так же легко влюбиться, как и в бедную.

– Зачем мне все это, если я стану таким же богатым, как вы? – не удержался я.

– Да ради страховки, – выпалил Фабиан. – Со мной тоже всякое может случиться. Верно, сейчас мы с вами в деньгах не нуждаемся. Во всяком случае, вам так кажется, – я предпочел бы иметь побольше. Ведь в глазах настоящих богачей мы нищие, Дуглас. Люмпены.

– Ничего, я верю в вашу звезду, – утешил я его с легкой ехидцей. – Благодаря вам мы не кончим в ночлежке.

– Мне бы вашу уверенность, – вздохнул Фабиан. – Увы, гарантию может дать только Господь Бог. Деньги приходят и уходят. Мы живем в эпоху переворотов, бесконечных катаклизмов. Быть может, сейчас как раз временное затишье перед бурей. Поэтому нам так важно застраховаться. Тем более что вы особенно уязвимы. Кто может предсказать, сколько вам осталось разгуливать, прежде чем вас опознают. В любую минуту некий крайне неприятного вида субъект может вручить вам счет на сотню тысяч долларов. И в ваших интересах будет уплатить по нему, не так ли?

– Да, – согласился я.

– Вот видите. А молодая смазливенькая женушка из хорошей семьи станет прекрасной маскировкой. Нужно иметь сверхбогатое воображение, чтобы представить, что такой благовоспитанный и ухоженный молодой человек, вращающийся в одних кругах со сливками общества и женатый на продолжательнице древнего британского аристократического рода, начал свою головокружительную карьеру с того, что стибрил пачку стодолларовых купюр у мертвого постояльца занюханного нью-йоркского отеля. Я ясно выражаюсь?

– Яснее некуда, – неохотно признал я. – Но вам-то что до этого? Вы же говорили об общих интересах. Или вы рассчитываете на комиссионные от приданого моей суженой?

– Фу, какой вы невежа, молодой человек, – Фабиан покачал головой и метнул на меня укоризненный взгляд. – Просто в таком случае нашему компаньонству ничего не будет угрожать. Ваша жена будет только рада, если вы избавите ее от необходимости следить за состоянием финансовых дел. И вообще, насколько я знаю женскую натуру, а я, поверьте, неплохо разбираюсь в ней, ваша жена безусловно предпочтет, чтобы дела ее вели вы, а не стая брокеров, опекунов и банковских служащих, на которых обычно полагаются женщины.

– И вот тут-то вам и карты в руки?

– Точно. – Фабиан расплылся до ушей, словно вручил мне дорогой подарок. – Мы останемся компаньонами на прежних условиях. Любой капитал, что вы привнесете, будет считаться вашей долей, а прибыль по-прежнему будет делиться пополам. Просто и красиво. Кажется, я уже доказал вам, что умею распоряжаться инвестициями?

– Да, здесь и сказать нечего, – закивал я.

– Каков поп, таков и приход, – изрек Фабиан. – Думаю, с вашей женой никаких сложностей не возникнет.

– Это будет зависеть от жены.

– Не от жены, а от вас, Дуглас. Надеюсь, вы остановите выбор на разумной девушке, которая будет любить вас и доверять вам и будет только рада доказать вам свое расположение и безграничную преданность.

– Боюсь, вы преувеличиваете мои достоинства, Майлс, – сказал я, припомнив историю своих взаимоотношений с женщинами.

– Вы слишком скромны, старина, я вам не раз уже это говорил.

– Однажды мне приглянулась прехорошенькая официантка из ресторана в Колумбусе, штат Огайо. Три месяца я ухаживал за ней, водил повсюду и добился лишь того, что в кино она позволяла держать себя за руку.

– Ничего, Дуглас, – подбодрил Фабиан, – с тех пор ваши акции здорово подскочили в цене. Женщины, с которыми вы будете сейчас знакомиться, окружены богатыми мужчинами средних лет, которые круглосуточно заняты приумножением своих капиталов и другими делами, и времени на женщин у них почти не остается. Да, встречаются среди них и мужчины, уделяющие внимание женщинам, но они ведут себя, как бы яснее выразиться, – недостаточно по-мужски, что ли. Или преследуют чисто финансовые интересы. Ваша официантка из Колумбуса даже не перешагнула бы порог кинотеатра ни с одним из них. В тех же кругах, где вы начнете вращаться, любой мужчина моложе сорока, с достатком, манерами джентльмена и не чурающийся женского общества, просто обречен на успех. Поверьте, старина, вам достаточно держаться естественно, как вы привыкли, и вы всех покорите. И совсем неплохо, что вы при этом можете позволить себе кое-что тратить на всякие мелочи. Надеюсь, пригласите меня шафером на свадьбу?

– Вы, похоже, все просчитали.

– Да, – спокойно ответил Фабиан. – И хочу, чтобы вы тоже научились считать на несколько ходов вперед. Я противник того, чтобы слово «расчетливость» приобрело в наши дни дурную репутацию. Пусть школьницы и призывники упиваются романтикой, Дуглас. Вы же должны стать расчетливым.

– Господи, как это… аморально, – не выдержал я.

– А я так надеялся, что вы не употребите это слово, – вздохнул Фабиан. – Неужто вы считаете, что поступили высокоморально, когда улизнули с деньгами, похищенными из отеля «Святой Августин»?

– Нет.

– Вот видите. А морально ли поступил я, увидев, что лежит в вашем чемодане?

– Нет, конечно.

– Мораль неделима, мой мальчик. Это не праздничный пирог, который можно разрезать на куски и разложить по тарелочкам. Давайте посмотрим правде в глаза, Дуглас, ведь де моралью вы руководствовались, когда расплевались с герром Штюбелем, а нежеланием оказаться с ним в одной камере, верно?

– От вас ничего не утаишь, черт побери! – в сердцах признался я.

– Рад, что вы так думаете, – улыбнулся Фабиан. – И еще: простите за назойливость, но я вновь повторю, что забочусь о ваших интересах. И что ваши интересы – это и мои интересы. Я порой задумываюсь над тем, какая жизнь нас ждет. Вы ведь согласны, что нам надо держаться друг друга, что бы ни случилось?

– Да.

– До сих пор, за исключением маленького недоразумения в Лугано. Между нами, кажется, было полное взаимопонимание.

– Пожалуй.

Я умолчал о том, что был вынужден по его милости поглощать сельтерскую.

– Я отдаю себе отчет в том, что такой образ жизни рано или поздно приестся. Жить на чемоданах, постоянно кочевать из отеля в отель, какими бы роскошными они ни были, – такое в конце концов надоест любому. Путешествия лишь тогда доставляют подлинную радость, когда вас ждет родной дом. Даже в вашем возрасте…

– Бога ради, не делайте из меня молокососа, – взмолился я.

Фабиан расхохотался:

– Какие мы чувствительные! Что делать – я завидую вашей молодости. – Его взгляд посерьезнел. – А вообще-то мы оба выигрываем от разницы в возрасте. Будь нам обоим по пятьдесят или по тридцать три, сомневаюсь, чтобы нашей дружбы хватило надолго. Стали бы соперничать, да и различия в характерах сказались бы. А так ваш темперамент и мой опыт уравновешиваются. К общему благу.

– Какой там темперамент? – Я покачал головой. – Просто порой ваши аферы меня в дрожь вгоняют. Он опять расхохотался:

– Позвольте ваши слова считать комплиментом в мой адрес. Кстати, Лили или Юнис не справлялись, чем вы зарабатываете на жизнь?

– Нет.

– Молодцы сестрички, – похвалил он. – Настоящие леди. Ну а кто-нибудь интересовался? После того, что случилось в отеле, естественно?

– Только одна дама. В Вашингтоне. Как вы догадались, я имел в виду несравненную Эвелин Коутс.

– И что вы ответили?

– Что унаследовал кучу денег.

– Недурно. На первое время, во всяком случае. Если в Гштааде возникнет необходимость, держитесь той же версии. Попозже придумаем что-нибудь еще. Скажем, например, что вы консультант по рекламе. Под такую профессию можно подогнать все что угодно. Любимое прикрытие для агентов ЦРУ в Европе. К тому же, в любом обществе вас воспримут спокойно. У вас такая честная физиономия, что никому в голову не придет усомниться в ваших словах.

– А как насчет вашей физиономии? – полюбопытствовал я. – Ведь нас будут все время видеть вместе. – Моя-то? – задумчиво переспросил он. – Порой я часами изучаю ее в зеркале. И вовсе не из тщеславия, заверяю вас. Из любопытства. Да-да, из чистого любопытства. Честно говоря, я до сих пор не уверен, что знаю, как я выгляжу со стороны. Забавно, не правда ли? Как вы считаете?

– Вы похожи на потасканного плейбоя, – мстительно произнес я.

Фабиан тяжело вздохнул.

– Порой, Дуглас, – сказал он, – лучше уж не быть столь откровенным.

– Вы же сами спросили.

– Ну и что? Могли не отвечать, – проворчал он. – В следующий раз не спрошу.

Помолчав немного, он добавил:

– Последние годы я усиленно старался выглядеть, как отошедший от дел английский фермер-джентльмен.

По-видимому, судя по вашей реплике, я мало в этом преуспел.

– Просто я не знаю, как выглядят пожилые английские фермеры-джентльмены. В «Святом Августине» они не часто появлялись.

– Но все же не догадались, что я урожденный американец?

– Нет.

– И то хорошо. – Фабиан разгладил усы. – А вам никогда не хотелось пожить в Англии?

– Нет. Хотя меня вообще никогда никуда не тянуло. Будь у меня все в порядке со зрением, я бы никуда из Вермонта не уезжал. А почему вы спросили про Англию?

– Многим американцам там нравится. Особенно в провинции, в часе езды от Лондона. Вежливый, неназойливый народ. Ни суеты, ни спешки. Обожают чудаков. Первоклассные театры. А если вы любите бега или удить лосося…

– Бега я обожаю. Особенно после триумфа Полночной мечты.

– Славный конек. Вообще-то я имел в виду не только бега. Например, отец Юнис три раза в неделю устраивает конную охоту.

– И что из этого?

– У него прекрасное поместье в провинции, примерно в часе езды от Лондона…

– Кажется, я смекнул, куда вы гнете, – оборвал я.

– Нет, Юнис вполне самостоятельная девушка.

– Кто бы мог подумать?

– Лично я, – продолжал Фабиан, – нахожу ее на редкость хорошенькой. Когда на нее не давит общество старшей сестры, она такая веселенькая и бойкая…

– Да она едва взглянула на меня за все эти дни.

– Ничего, еще взглянет, – посулил он. – Все в свое время.

Я не признался, какие сладострастные мысли по отношению к Юнис питал, пока «ягуар» плавно мчал нас по живописной дороге.

– Вот, значит, почему вы спросили Лили, не захочет ли Юнис присоединиться к нам? – догадался я.

– Должно быть, мое подсознание натолкнуло меня на эту идею, – ответил Фабиан. – В то время.

– А сейчас?

– А сейчас я бы посоветовал вам как следует обмозговать мое предложение. Спешки, впрочем, никакой нет. Можете взвесить все «за» и «против».

– А что скажет Лили?

– По некоторым ее высказываниям я бы рискнул предположить, что она относится к этому благосклонно. – Фабиан вдруг хлопнул в ладоши. Мы приближались к предместью Берна. – Давайте пока оставим эту тему. На некоторое время. Пусть будет как будет.

Фабиан вытащил из отделения для перчаток карту автомобильных дорог и погрузился в нее, хотя до сих пор, куда бы нас ни заносило, он, похоже, знал каждый поворот, каждую улочку.

– Кстати, – спросил он как бы между прочим, – а вам Присцилла Дин тоже всучила свой номер телефона тогда вечером?

– Что значит «тоже»? – запинаясь, только и вымолвил я.

– Она украдкой сунула мне бумажку с номером. Я не настолько самовлюблен, чтобы вообразить, что она остановила выбор исключительно на мне. Все же она истая американка. Демократична до мозга костей.

– Да, мне она тоже дала свой номер, – признался я.

– Вы им воспользовались?

Я вспомнил частые гудки в трубке.

– Нет, не успел.

– Везунчик же вы, – сказал Фабиан. – Она наградила марокканца триппером. Заверните на следующем углу. Еще пять минут, и мы будем у ресторана. Мартини у них просто божественное. Пожалуй, пропустим стаканчик-другой. Вы, во всяком случае. И возьмите еще вина к обеду. После обеда за руль сяду я.

17

Мы приехали в Гштаад в сумерки. Падал снежок. В разбросанных по холмам коттеджах швейцарского стиля только начинали зажигать свет; пробиваясь сквозь задернутые занавески, он весело мигал, суля тепло и уют. В зимнем сумраке запорошенный снегом городок выглядел особенно чудесно. И меня вдруг охватила щемящая тоска по крутым снежным склонам близкого моему сердцу штата Вермонт.

Когда мы медленно ехали по главной улице, из кондитерской вывалилась шумная ватага детворы в джинсах и ярких куртках с капюшонами. Оживленные голоса и смех, как колокольчики, звенели в морозном воздухе: ребята обсуждали свои проблемы. Какую гору пирожных со взбитым кремом они только что поглотили!

– Здесь всегда много детей, – заметил Фабиан, на черепашьей скорости пробираясь сквозь толпу ребят. – Прекрасная особенность этого городка. Тут три или четыре интернациональные школы. Лыжному курорту нужна молодежь. Она приносит в спорт чистоту и свежесть. Завтра утром вы увидите их на всех горных спусках и будете тужить о своих школьных годах.

Машина стала взбираться по извилистой горной дороге, слегка буксуя в недавно выпавшем снегу. На вершине горы, господствовавшей над городом, находился большой отель, походивший на феодальный замок. Как снаружи, так и внутри он не оказался достаточно чистым и опрятным.

– Обычно шутят, что Гштаад стремится стать Сан-Морицем, но ему это никак не удается, – сказал Фабиан.

– Меня он вполне устраивает, – признался я. Снова оказаться в Сан-Морице у меня не было никакого желания.

Мы расписались в книге регистрации приезжающих. Как обычно, в конторке портье сразу же узнали Фабиана и, казалось, выражали большую радость по случаю его приезда. Он то и дело здоровался, отвечая на приветствия.

– Ваши дамы оставили вам записку, – поспешил сообщить швейцар. – Они сейчас в баре.

– Какой сюрприз, – улыбнулся Фабиан. В просторном баре царил интимный полумрак, но в дальнем конце я все же разглядел Лили и Юнис. Они были еще в лыжных костюмах и сидели в компании пяти мужчин. На столе было вволю шампанского. Лили рассказывала какую-то историю, ее рассказ сопровождался такими взрывами смеха, что за другими столиками на них оборачивались. Я стоял в дверях, сомневаясь, следует ли нам с Фабианом присоединиться к этому веселому обществу.

– Они не теряют времени понапрасну, не правда ли? – сказал я.

– В этом я не сомневался, – с обычной невозмутимостью ответил Фабиан.

– Поднимусь-ка я к себе в номер и приму ванну, – решил я. – Позвоните мне, когда спуститесь к ужину.

– Ах, робкая душа, – улыбнулся в усы Фабиан.

– Что ж, покажите свою храбрость, – ответил я. Уже уходя, услыхал, как снова заржали мужчины, сидевшие с нашими красавицами, и увидел, что Фабиан направился к их столику.

Когда я проходил через вестибюль, туда ввалилась из кегельбана ватага молодежи. В их шумной и бойкой болтовне звучала французская и английская речь. Мальчики – все с длинными волосами, некоторые с бородами, хотя самому старшему из них – не более семнадцати лет.

Одна из хорошеньких девушек в этой компании почему-то пристально уставилась на меня. Это была блондинка с длинными спутанными волосами, почти закрывавшими ее розовое личико. Джинсы с цветочками в пастельных тонах обтягивали ее по-детски округлые бедра. Она откинула волосы с лица, причем это было сделано рассчитанно томным движением, ее веки были голубовато подкрашены, но губы не намазаны. Мне стало неловко от ее пристального взгляда, и я отвернулся, чтобы спросить ключи у портье.

– Мистер Граймс, – неуверенно окликнул меня еще детский голос.

Я оглянулся. Вся компания ребят уже вышла на улицу, и девушка осталась одна.

– Вы ведь Дуглас Граймс, верно? – спросила она.

– Да.

– Летчик?

Я кивнул, не считая нужным вносить поправки в свое прошлое.

– Вы не помните меня?

– Признаюсь, что нет, мисс.

– Конечно, прошло уже три года. Вспомните Доротею. Диди Вейлс. У меня выдавались вперед передние зубы, и я на ночь натягивала на них шину. – Она капризно тряхнула головой, и длинные белокурые волосы упали ей на лицо. – Я и не ожидала, что вы узнаете меня. Кто станет помнить какую-то тринадцатилетнюю девчонку. – Отбросив назад волосы, она улыбнулась, показав ровный ряд прекрасных белых зубов – гордость юной американки, которой не нужно больше надевать шину. – Помните, вы изредка ходили на лыжах с моими предками?

– Как же, помню, – кивнул я. – Как они сейчас?

– Развелись, – выпалила Диди. (Этого и нужно было ожидать, подумал я.) – Мама приходит в себя на пляже в Палм-Бич. С одним теннисистом, – хихикнув, пояснила она. – А меня сплавили сюда.

– Тут, кажется, вовсе не так уж плохо…

– Если бы вы только знали, – перебила она, – как вы мне нравились, когда шли на лыжах. Вы не рисовались, не выпендривались, как другие мальчики.

Вот так мальчик, подумал я. Только Фабиан еще называет меня мальчиком, словно мне двадцать лет.

– Ей-богу, даже за километр я узнавала вас на спусках. С вами обычно была очень хорошенькая девушка. Она и здесь с вами?

– Ее нет со мной. Последний раз, когда я вас видел, помню, вы читали роман «Грозовой перевал».

– Детство, – пренебрежительно отозвалась она. – А помните, как однажды в снежную метель вы сопровождали меня на шестом спуске, который назывался «самоубийца»? Помните?

– Конечно, помню, – солгал я.

– Даже если и забыли, то приятно, что не признались в этом. Ведь это было мое лучшее достижение. Вы только приехали?

– Да, вот только что.

Она была первым человеком, узнавшим меня со времени приезда в Европу, и хотелось надеяться, что и последним.

– И долго пробудете? – спросила она, как спрашивают маленькие дети, когда боятся остаться одни, без родителей.

– Несколько дней.

– Вы знаете этот город?

– Нет, первый раз в нем.

– Может, на этот раз я поведу вас? – предложила Диди, снова томно откинув назад волосы.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Если вы, разумеется, не заняты, – подчеркнула она.

Приоткрыв дверь с улицы, бородатый мальчик закричал:

– Послушай, Диди, ты что, всю ночь будешь стоять и болтать здесь?

Она нетерпеливо отмахнулась от него.

– Я повстречала старого друга нашей семьи. Смывайся отсюда, – крикнула она парню и с улыбкой повернулась ко мне. – Мальчишки в наши дни уж думают, что ты им принадлежишь и телом, и душой. Противные волосатики. Вы, наверное, еще никогда не видели таких избалованных и испорченных ребят. Что только станет твориться на свете, когда они вырастут!

Я постарался воспринять ее замечание всерьез и не улыбнуться.

– Вы, очевидно, думаете, что и я такая же, – с вызовом произнесла она.

– Вовсе нет.

– Вы бы видели, как после каникул они прибывают в Женеву. На отцовских реактивных самолетах. В школу подкатывают на «роллс-ройсах». Пустой блеск гнилья!

На этот раз я не смог удержаться от улыбки.

– Разве уж так смешно я говорю? – обидчиво сказала она. – Ведь я много читала.

– Да, знаю.

– Кроме того, я единственный ребенок в семье, а мои родители всегда были где-то на отшибе.

– Потому вы следили за каждым их шагом?

– Совсем не то, – она пожала плечами. – Родители, само собой понятно, раздражались. Я не очень-то любила их, а они считали меня нервным ребенком. Tant pis[115] для них. Вы говорите по-французски?

– Нет, но в данном случае догадался.

– Французский, по-моему, чересчур восхваляют. Одни стишки да песенки. Ну, я рада нашей встрече. Когда буду писать домой, передать от вас привет матери или отцу?

– Обоим.

– Вот уж смешно. Они теперь порознь. Но поговорим об этом в следующий раз.

Она протянула мне руку, и я пожал ее. Ручка была маленькая, нежная. Потом она резко повернулась и пошла к дверям; цветы, вышитые на джинсах, обтягивавших ее кругленькие ягодицы, плавно покачивались.

Я грустно поглядел ей вслед, мне было жаль ее отца и мать. Быть может, подумал я, школа в Скрантоне, где я учился, была вовсе не плоха. Поднялся на лифте к себе в номер и улегся в ванну. Нежась в горячей воде, я всерьез раздумывал, не написать ли коротенькую записку Фабиану и тихонечко улизнуть из Гштаада на ближайшем поезде.

Ужинали мы вчетвером. Я исподтишка приглядывался к Юнис, пытаясь представить себе, как, став моей женой, она бы выглядела через десять, двадцать лет. Как временами распивал бы я бутылку портвейна с ее отцом, английским аристократом, который охотится три раза в неделю. А вот мы с ней у церковной купели, где крестят нашего ребенка. Фабиан, что ли, крестный отец? Потом мы навещаем нашего сына, который, судя по всему, будет определен в Итон[116]. Тут я вспомнил, что в свое время читал об английских школах в книгах Киплинга, Во, Оруэлла и Конолли. Нет, не пошлю я своего сына в Итон.

За те дни, что Юнис провела здесь, бегая на лыжах, она посвежела, на щеках заиграл здоровый румянец. Шелковое платье красиво подчеркивало ее фигуру. Довольно полная и миловидная сегодня, какой она станет впоследствии? Фабиан утверждает, что в богатую так же легко влюбиться, как и в бедную. Но так ли это?

Когда я увидел ее с сестрой в шумной компании высокомерных шалопаев (такими, по крайней мере, они мне показались), я поспешил уйти из бара. Нельзя отрицать, что Юнис хорошенькая, привлекательная девушка, и она, без сомнения, всегда будет вертеться среди молодых людей ее круга. Как же я буду относиться к этому, если она станет моей женой? Я никогда не задумывался над тем, к какому классу общества принадлежу или к какому меня причисляют другие. Майлс Фабиан из городишка Лоуэлл в штате Массачусетс пытался заделаться английским сквайром. Что касается меня, то сомневаюсь, чтобы, покидая Скрантон в штате Пенсильвания, я бы притязал на что-либо большее, чем был на самом деле, – летчиком, хорошо обученным своему делу и живущим на жалованье. Аристократические гости на свадьбе, наверное, станут шушукаться, когда я пойду с ней к алтарю в английской церкви. Смогу ли я пригласить на свадьбу своего неудачливого брата и своих бедных родственников? Фабиан, конечно, мог до какой-то степени натаскать меня, но лишь до определенных границ, независимо от того, признавал он их или нет.

Что касается сексуальной стороны нашего брака… Я еще не полностью отошел от приятных мыслей, которые бродили в моей голове, пока я вел машину, так что был уверен, что эта сторона супружеской жизни доставит нам взаимное удовольствие. К сожалению, я вырос в убеждении, что без пылкой страсти настоящий брак состояться не может, и потому опасался, вспыхнет ли костер такой страсти в моем сердце по отношению к этой тихой, немного замкнутой девушке. А родственные узы? Взять хотя бы будущую свояченицу, Лили… При каждой встрече с ней я буду вспоминать бурную ночь во Флоренции. Ведь даже сейчас, в данный миг мне остро хотелось, чтобы мы с Лили остались вдвоем и чтобы нам никто не мешал. Неужто мне судьбой предначертано лишь приближаться к осуществлению своей мечты, которая в последний миг будет ускользать от меня?

– Тут действительно замечательно, – заявила Юнис, намазывая маслом третью булочку. Как и ее старшая сестра, она любила хорошо поесть. – Подумать только о беднягах, которые сейчас киснут в нашем туманном, унылом Лондоне. Знаете, у меня восхитительная идея. – Она обвела нас взглядом своих голубых детски невинных глаз. – Почему бы нам всем не остаться здесь, где так чудесно светит солнышко? Поживем до самой оттепели, а?

– Швейцар говорит, что завтра будет пасмурно и пойдет снег, – сказал я.

– Как это на вас похоже, милый друг, – улыбнулась Юнис. Она стала так называть меня на второй день после приезда в Цюрих, но я не придавал этому особого значения. – Даже когда тут сыплется снег, вы все же чувствуете, что солнышко где-то рядом с вами. А в Лондоне оно зимой пропадает куда-то, жди его потом. – Я невольно подумал, согласилась бы она на предложение милого общения с милым другом и его окружением, если бы узнала о циничном расчетливом разговоре о своем будущем, который произошел в машине по пути к Берну. – И незачем нам тащиться в шумный копошащийся Рим, когда и тут хорошо, – заключила Юнис, уминая булочку с маслом. – В конце концов все мы уже не раз бывали в Риме.

– Не считая меня, – заметил я.

– Останемся тут до весны, – настаивала Юнис. – Ты согласна, Лили?

– Неплохо бы, – отозвалась Лили, втягивая в рот спагетти. Из всех женщин лишь она могла изящно есть это итальянское блюдо. По всему было видно, что сестры вошли в мою жизнь не в том порядке.

– Майлс, – обратилась к нему настойчивая Юнис, – вы рветесь в Рим?

– Вовсе нет, – ответил тот. – У меня тут кое-какие дела, которые я бы хотел провернуть.

– Какие дела? – встрепенулся я. – Ведь мы на отдыхе.

Одно другому не мешает, – сказал Фабиан. – Не беспокойтесь, ваши лыжные прогулки не пострадают.

К концу ужина мы решили, что останемся в Гштааде по крайней мере еще на неделю, а там будет видно. Мне захотелось пройтись после ужина, и я предложил Юнис прогуляться со мной, надеясь, что это, быть может, станет первым шагом к нашему сближению. Но она зевнула, сказав, что была на морозе весь день, устала и хочет нырнуть в постель. Проводив ее к лифту, я на этот раз пожелал ей спокойной ночи, поцеловав в щечку. Затем надел пальто и бродил один. Надо мной кружились в ночи падавшие на землю снежинки.

Предсказание швейцара не сбылось. Утром небо было безоблачно ясное. Взяв напрокат лыжи и лыжную обувь, мы с Лили и Юнис отправились на заснеженные вершины; обе мои спутницы неслись вниз по склонам очертя голову, с истинно британским бесстрашием. Я всерьез опасался, как бы для одной из них этот день не закончился в больнице. Фабиана с нами не было, ему понадобилось звонить по телефону. Он не сказал мне, кому и по какому делу, но я чувствовал, что вскоре буду втянут в одну из его очередных рискованных операций. Мы условились встретиться в половине второго в клубе «Орел», что находился на вершине горы Вассенграт. Это был закрытый, весьма фешенебельный клуб с особыми правилами членства для узкого круга лиц, но Фабиан, естественно, устроил всем нам гостевые билеты на время пребывания в Гштааде.

Погода в этот день была изумительная, под ярким солнцем глубокий снег блистал и искрился алмазами, обе наши красавицы были грациозны и блаженно счастливы, мчась с опьяняющей скоростью вниз по крутому спуску. Да и я сам в какой-то миг почувствовал, что ради такого дня стоило совершить то, что я совершил в ту ночь в «Святом Августине».

Лишь одно событие несколько омрачило мое настроение. Молодой американец, увешанный фотоаппаратами, беспрерывно фотографировал нас, что бы мы ни делали: в подъемнике, на лыжах, в непринужденном общении, при спуске со склона…

– Вы знаете этого парня? – спросил я девушек. – В баре я его не встречал, это точно.

– В глаза его не видела, – сказала Лили.

– Должно быть, поклонник, – предположила Юнис. – Восхищается нашей красотой.

– Мне поклонники ни к чему, – отрезал я. Вскоре случилось так, что Юнис неловко спускалась и упала. Я поспешил на выручку, помог ей подняться на ноги, и в этот миг откуда-то вынырнул таинственный фотолюбитель и принялся снимать нас.

– Эй, приятель, – окликнул я. – Неужели вы извели на нас еще не все пленки?

– Нет, кое-что осталось, – весело отозвался он. Он был высокий и худощавый, так что костюм выглядел на нем мешковато, и продолжал щелкать как ни в чем не бывало. – В моей газете любят, чтобы было из чего выбирать.

– Какой еще газете? – спросил я.

– «Женская одежда сегодня». Я должен подготовить репортаж о Гштааде. Вы как раз то, что, мне нужно. Вы просто шикарно смотритесь на лыжах. Счастливые люди – ни забот, ни хлопот.

– Это по-вашему, – хмуро отозвался я. – Здесь полно людей, которые и в самом деле вольны, как пташки. Почему бы вам не заняться ими?

Мне мало улыбалось, чтобы мои фотографии попали в нью-йоркскую газету с тиражом в сотню тысяч экземпляров. Кто знает, какую газету привыкли читать по утрам те два молодчика, что искалечили Друзека?

– Если дамы против, – приятно улыбнулся фотограф, – я, конечно, не буду настаивать.

– Мы вовсе не против, – заверила Лили. – Если вы пришлете нам карточки, конечно. Обожаю свои фотографии. Красивые, естественно.

– Ваши могут получиться только красивыми, – галантно ответил американец.

Я невольно подумал, что он, должно быть, снимал немало прелестных женщин за свою карьеру, так что робостью, конечно, не страдает. В чем я ему и позавидовал.

Но все-таки он наконец укатил прочь, не особенно заботясь о том, как выглядит на лыжах на ухабах и поворотах. В следующий раз мы увидели его, когда сидели на террасе и потягивали коктейли в ожидании Фабиана.

Но к тому времени возникло иное осложнение. Ровно в полдень я заметил маленькую фигурку девушки, которая в отдалении следовала за нами. Это оказалась Диди Вейлс. Она не подходила к нам близко, но куда бы мы ни шли, она сопровождала нас, спускалась по нашей лыжне, останавливалась и двигалась вместе с нами. Диди легко и уверенно бегала на лыжах, и даже когда я внезапно сильно ускорял темп, что заставляло обеих сестер сломя голову нестись за мной вниз, она следовала за нами, словно была привязана к нам какой-то длинной невидимой нитью.

Перед последним спуском я нарочно задержался внизу, усадив обеих сестер в подъемник. Вскоре подошла Диди, ее длинные белокурые волосы были перевязаны лентой на затылке и спадали на спину. Она была в тех же вышитых цветами голубых джинсах и в короткой, несколько мешковатой оранжевой парке.

– Поднимемся вместе, – предложил я, когда она уселась в кресло подъемника.

– Давайте, – кивнула она.

Мы стали подниматься вверх, двухместное кресло бесшумно взбиралось в открытом пространстве, под нами в лучах солнца вскоре раскинулся весь город. Снежные вершины гор возвышались вокруг, похожие издали на купола соборов.

– Не возражаете, если я закурю? – спросила Диди, вытаскивая пачку сигарет из кармана. Я кивнул.

– Молодец, папочка, – сказала она и затем, хихикнув, спросила: – Хорошо проводите день?

– Замечательно.

– Вы на лыжах уже не такой, как прежде. Тяжеловаты.

Я знал, что это так, но было неприятно услышать об этом.

– Да, отяжелел немного, – с достоинством согласился я. – Дела всякие. Занят очень.

– Оно и видно, – сказала Диди непререкаемым тоном. – А те две, что с вами, – как-то по-особенному присвистнула она, – непременно разобьются когда-нибудь.

– И я предупреждал их.

– Если с ними не будет мужчин и они когда-нибудь пойдут одни, то весь спуск пропашут. Они, конечно, модно одеваются. Я видела их в магазинах, когда они только что приехали и покупали все, что попадется на глаза.

– Что ж, они хорошенькие и хотят выглядеть поинтересней.

– Сузить бы их брюки еще на пару сантиметров, и они задохнутся.

– Ваши джинсы тоже не широки.

– Мои по возрасту. Вот и все.

– Вы собирались показать мне город.

– Если бы вы были свободны. Но вы выглядите очень занятым.

– Можете присоединиться к нам, – предложил я. – Мои спутницы будут рады.

– Нет уж, – решительно отказалась она. – Держу пари, что все вы идете обедать в клуб «Орел».

– Откуда вы знаете?

– А что, разве не так?

– Да, идем туда.

– Я так и знала, – с презрительным торжеством воскликнула она. – Женщины вроде них всегда ходят туда обедать.

– Вы же совсем их не знаете.

– Я вторую зиму здесь. Присмотрелась к таким.

– Ну, так пойдемте с нами обедать?

– Благодарю за честь. Это не для меня. Не люблю светские разговоры. Особенно с женщинами. Сплетничают. Крадут друг у друга мужей. Я немного разочарована в вас, мистер Граймс.

– Вы? Почему?

– В таком месте, с такими особами.

– Что вы от них хотите? Они очень милые женщины. Не придирайтесь к ним.

– Мне приходится приезжать сюда, – с раздражением произнесла Диди. – Моя мамаша, видите ли, точно знает, где должна жить хорошо воспитанная девица, пока она совершенствует свое образование. Тоже мне образование, ха! Как стать бесполезным человеком, зная три языка. И мне это дорого обходится.

Она говорила с горечью встревоженного зрелого человека. Вряд ли кто мог ожидать услышать нечто подобное от хорошенькой, пухленькой шестнадцатилетней американки, медленно поднимаясь с ней в подъемнике над залитыми солнцем сказочными зимними Альпами.

– Ну, – начал я, чувствуя, что мои слова прозвучат как пустая отговорка. – Я уверен, что вы не окажетесь бесполезной. Независимо от того, сколько будете знать языков.

– Нет, конечно, если все это не угробит меня.

– А какие у вас вообще планы?

– Собираюсь стать археологом. Буду копаться в руинах древней цивилизации. И чем древнее, тем лучше. Хочу уйти как можно дальше от нашего века. Или, во всяком случае, от жизни моих родителей.

– Мне кажется, вы несправедливы к ним, – сказал я. Защищая их, я защищал и себя. В конце концов мы принадлежали почти к одному поколению.

– Если вам не нравится, не будем говорить о моих предках. Давайте поговорим о вас. Вы женаты?

– Еще нет.

– Я, например, не намерена выходить замуж, – с вызовом произнесла она, как бы приглашая осмелиться оспорить ее утверждение.

– Говорят, замужество уже не модно, так что ли?

– И правильно.

Мы уже приближались к вершине горы и приготовились вылезать из подъемника.

– Если вы как-нибудь захотите пойти на лыжах только со мной, – продолжала она, особенно подчеркнув последние слова, – оставьте мне записку в вашей почтовой ячейке в отеле. Я буду заглядывать в нее. Хотя на вашем месте я бы здесь долго не пробыла. Для вас это инородная среда, – говорила она, когда, поднявшись с кресла и взяв лыжи, мы вышли из-под навеса подъемика, и она стояла в лучах горного солнца.

– А где же моя естественная среда?

– В Вермонте, как мне кажется. В маленьком городке штата Вермонт, где люди трудом зарабатывают себе на жизнь.

Я вскинул свои лыжи на плечо. Клуб «Орел» находился тут же на вершине горы, в нескольких десятках метров. Хорошо расчищенная тропинка вела к нему.

– Не обижайтесь, пожалуйста, на меня, – сказала Диди. – Недавно я поставила себе за правило во всех случаях говорить то, что думаю.

По какому-то странному побуждению, которое я сам не могу понять, я вдруг наклонился к ней и поцеловал ее в щеку, холодную и розовую.

– Очень мило, – кивнула она. – Благодарю вас. Приятного аппетита!

Тут, очевидно, она услыхала голоса моих спутниц. Став на лыжи, она легко и уверенно покатилась вниз по склону горы. Я покачал головой, следя за тем, как несколько нескладная маленькая фигурка в оранжевой парке быстро скользила по склону. Потом, таща лыжи, направился к массивному каменному зданию клуба.

Фабиан появился лишь тогда, когда мы, поджидая его на террасе клуба, выпили по второй стопке «кровавой мери». Он оделся для лыжной прогулки и выглядел нарядным в свитере с высоким завернутым воротником («хомутом», как его называют), в голубой тирольской куртке и хорошо отутюженных вельветовых брюках золотистого цвета, на ногах – высокие лыжные ботинки с замшевыми голенищами. Рядом с ним я казался замухрышкой в своих уже обвисших лыжных штанах и простой голубой парке, купленных мной по дешевке в Сан-Морице. Элегантно одетые люди, собравшиеся на террасе, перешептывались, поглядывая на меня и недоумевая, как я затесался сюда. Маленькая Диди была, очевидно, права, говоря, что я тут не в своей среде.

Высоко над нами, в ярко-синем небе, величественно парила крупная птица. Возможно, даже орел. Интересно, как он добывает себе пропитание в этой долине?

– Ну, как дела? – спросил я Фабиана, когда он целовал наших красавиц.

– Потом поговорим, – многозначительно ответил Фабиан, любивший принимать таинственный вид. – Надеюсь, вы не возражаете, если после завтрака у нас с вами состоится деловое свидание в городе?

– Если мои спутницы отпустят меня…

– Будьте уверены, что они тут же найдут другого молодца, чтобы пойти с ним на лыжах.

– Не сомневаюсь.

– Сегодня большой званый вечер, – сказала Лили. – И нам, во всяком случае, надо пойти в парикмахерскую.

– И я приглашен? – осведомился я.

– Конечно, – кивнула Лили. – Ведь уже известно, что мы неразлучны.

– Однако вы заботливы.

– Боюсь, что вы не так уж хорошо проводите свое время, – сказала Лили, бросив на меня острый взгляд. – Хотя, быть может, вас привлекают встречи с несовершеннолетними.

Она ничего не добавила, но намек был совершенно ясен.

– Девочка, которую я сегодня повстречал, дочь моих старых и давних друзей, – заносчиво объяснил я.

– Вполне уже взрослая, – вскользь заметила Лили. – Давайте пойдем обедать. На террасе становится холодно.

Деловое свидание, о котором говорил Фабиан, состоялось в маленькой конторе агента по продаже недвижимого имущества, находившейся на главной улице Гштаада. Перед тем Фабиан по дороге рассказал мне, что этим утром он осматривал участки земли, предназначенные для продажи.

– Они представляют интерес для нас – пояснил он. – Как вы теперь, должно быть, уяснили себе, моя реалистическая философия весьма проста. Мы живем в мире, в котором вещи, имеющие жизненное значение, становятся все более и более дефицитными. Соевые бобы, золото, сахар, пшеница, нефть и так далее. Экономика нашей планеты страдает от перенаселения, от войн, от страха и неуверенности в завтрашнем дне, от спекуляций и избытка денег. Приняв все это во внимание, достаточно здравомыслящий человек с некоторой долей пессимизма видит, что нас ожидает еще большая нехватка всего необходимого. Однако Швейцария – крошечная страна с устойчивым правительством, и практически маловероятно, чтобы она была вовлечена в какие-нибудь военные авантюры. Потому вскоре тут будут продавать землю по баснословным ценам. Среди моих друзей и знакомых десятки таких, которые были бы счастливы приобрести здесь хотя бы небольшие клочки земли. Но швейцарские законы им этого не разрешают. У нас же зарегистрированная по всем правилам швейцарская компания, или лихтенштейнская, что одно и то же, и ничто не помешает нам ухватить хороший кус в этой стране, объявив, что мы проектируем построить коттеджи со множеством комфортабельных квартир и собираемся сдавать их в аренду сроком, скажем, на двадцать лет. Высосав из банка соответствующий кредит на это предприятие, мы станем владельцами весьма доходного поместья, которое, по существу, нам ничего не будет стоить, и мы сможем иметь свой уголок для отдыха. Видите в этом смысл?

– Как обычно, – ответил я. На самом деле в этом предложении было даже больше смысла, чем обычно.

– Вот так-то, дорогой компаньон, – улыбнулся Фабиан.

В конце дня мы остановились на том, чтобы приобрести холмистый участок вблизи дороги в пяти милях от Гштаада. Потребуется некоторое время, предупредил нас агент, чтобы выполнить все требуемые формальности и подписать договор, но он уверен, что каких-либо серьезных препятствий не будет.

Я никогда ничем не владел, кроме того, что было на мне. Теперь же, когда мы вернулись к чаю в отель, я фактически, так уверял Фабиан, стал владельцем недвижимого имущества, которое по прошествии года должно стоить свыше полумиллиона долларов. Пальцы моих рук побелели от напряжения, когда, крутя руль, я с новым чувством собственника оглядывал проносившиеся мимо дома. Фабиан сидел рядом с довольным видом человека, сделавшего свое дело.

– Это только начало, дорогой друг, – сказал он, когда я поставил наш «ягуар» на стоянке у отеля.

Я одевался к званому вечеру, когда раздался телефонный звонок. Звонил Фабиан.

– Случилось нечто непредвиденное, – сказал он, – и я не смогу пойти с вами.

– А что именно?

– Только что в холле встретил Билла Слоуна.

– О, лишь этого мне недоставало, – воскликнул я, чувствуя, как по спине у меня побежали мурашки. Воспоминание о встрече с ним было отнюдь не из числа приятных.

– Как-нибудь вы все же должны рассказать мне, что произошло между вами.

– Ладно, при случае.

– Он здесь один. Жену отослал обратно в Америку.

– Это самое умное, что он мог сделать. Ну, а почему же вы не пойдете с нами?

– Он горит желанием сыграть. И начать сейчас же, не откладывая.

– Вы же как будто навсегда бросили играть в бридж?

– А он и не желает играть в бридж.

– Во что же он хочет играть?

– В покер, один на один. У него в номере.

– Боже мой, Майлс! Неужели нельзя сказать, что вы заняты?

– Я много раз обыгрывал его и не могу отказать. Это не по-джентльменски. И притом не сомневайтесь в моих способностях, дорогой друг.

– Обычные слова. Последняя, мол, игра и больше никогда не буду.

– Если вы так уж беспокоитесь, можете прийти и следить за игрой.

– Не думаю, чтобы Слоун был в восторге от моего присутствия.

– Во всяком случае, объясните нашим девочкам.

– Ладно, скажу.

– Дорогой мой, если вы так скептически настроены, то я могу играть на свой страх и риск без вашего участия.

Я заколебался, возникло искушение в самом деле остаться в стороне от этой игры, но я тут же устыдился:

– Не будем говорить об этом. Иду в половину проигрыша или выигрыша.

– Вот и порядок, – весело сказал Фабиан.

18

Гостей на вечере было с полсотни. Сидели за столиками по шесть-восемь человек в огромной гостиной, уютно и хорошо обставленной. На стенах висели две подлинные картины Ренуара и одна Матисса. Подавали омаров, доставленных из Дании.

В гостиной горели лишь свечи, дабы приукрасить достоинства (или затушевать некоторые изъяны) представительниц прекрасного пола. Они, правда, особенно в этом не нуждались, ибо выглядели, как на фотографиях в женских журналах мод. Разговаривали за столиками вполголоса, и в зале было не слишком шумно.

Хозяин, устроивший этот прием, был высокий седовласый мужчина с ястребиным лицом, банкир из штата Атланта, удалившийся от дел. И он, и его молодая жена, ослепительная шведская блондинка, когда меня представили им, казалось, были безмерно рады. Оказалось, что они отмечают пятнадцатилетие своего брака.

Гости – почти все загорелые здоровые люди, непринужденно державшиеся. Из разговоров, что журчали вокруг меня, я за весь вечер не уловил ни одного колкого замечания по чьему-либо адресу. Втайне я изумлялся тому, как много взрослых людей смогли оставить все свои дела, чтобы приехать сюда загорать на горном солнце и достичь того бронзового цвета лица, который был здесь как бы непременным признаком мужественности. Я ни у кого не спрашивал о роде занятий, и мне никто не задавал вопросов об этом.

Оглядывая при колеблющемся свете свечей безукоризненно выглядевших мужчин и еще более совершенных женщин, самоуверенных, свободно сорящих деньгами, я еще более ощутил силу доводов Фабиана о заманчивости богатства. Если и были у них какие-то трения и разлады, ревность и зависть, то это никак не проявлялось (во всяком случае, я не замечал). Когда я сел рядом с Юнис, выглядевшей ослепительно в новом шелковом платье, такой же изящной и прелестной, как и другие красавицы, у меня возникло к ней совсем иное чувство. Я отважился пожать ей руку под столом и получил в ответ обольстительную улыбку.

За столиком, где мы сидели, говорили обо всем понемногу, то и дело перескакивая с одного на другое. Как и полагается на лыжном курорте, рассказывали о горных снегах, о разных происшествиях, о сломанных ногах – все это вперемежку с язвительной болтовней о театрах Парижа, Лондона, Нью-Йорка и о новейших фильмах. При этом так и сыпались разные изречения и афоризмы на многих языках.

Я не видел ни одной из тех пьес или кинокартин, о которых говорили, и потому хранил молчание, изредка спрашивая о них у Юнис. Она-то видела все это в Лондоне или Париже, весьма уверенно высказывалась, и ее довольно почтительно выслушивали. Лили сидела за соседним столиком, а без нее Юнис держалась более раскованно, чем обычно. Оказалось, что когда-то она хотела стать актрисой и короткое время обучалась в Королевской академии драматического искусства. Я с еще большим интересом начал приглядываться к ней.

О политике заговорили за десертом, когда подали лимонный шербет и шампанское. Среди сидевших с нами мужчин был и тучный гладколицый американец лет пятидесяти – глава страховой компании, и француз с остренькой черной бородкой – литературный критик, и дородный английский банкир. Они корректно, но твердо осуждали свои правительства. И если патриотизм следовало, по их словам, считать последним прибежищем подонков, то за нашим столом их, как видно, и не было.

Француз на совершенно чистом английском жаловался на Францию:

– Во внешней политике Франции проявляются худшие качества голлизма: эгоизм, нерешительность и оторванность от реальности.

Англичанин вторил ему:

– Английские рабочие разучились работать. Но я их не виню.

И, наконец, американец:

– Капиталистическая система подписала себе приговор в тот день, когда Соединенные Штаты продали два миллиона тонн пшеницы Советскому Союзу.

Они усиленно подналегли на омаров, а официант едва успевал подливать в бокалы изысканное белое вино, запасы которого, казалось, были неистощимы. Я украдкой бросил взгляд на этикетку, чтобы запомнить на будущее марку этого вина – Кортон-Шарлемань.

По-прежнему я сидел молча и лишь время от времени с важным видом кивал головой, как бы желая показать, что принимаю какое-то участие в общей беседе. Заговорить я не решался, боясь, что ляпну невпопад что-нибудь такое, что сразу выдаст меня как человека, не принадлежащего к их кругу, да еще всплывет темное пятно из моего прошлого, которое мне пока удается скрывать.

Потом начались танцы. Юнис любила танцевать и переходила от одного партнера к другому, а я стоял у стойки бара, пил и уныло поглядывал на часы, чувствуя себя лишним. Танцевал я плохо и уж, конечно, ни за что не отважился бы показаться среди всех этих изящных стремительных пар, выделывавших наимоднейшие танцевальные па. Я уже было решил потихоньку ускользнуть и вернуться к себе в отель, когда Юнис оставила своего очередного партнера и подошла ко мне:

– Милый друг, вам скучно? Хотите домой?

– Подумывал об этом. А вы не собираетесь?

– Не будьте мучеником. Ненавижу страдальцев. Но я уже натанцевалась. – Она взяла меня под руку. – Пойдемте.

Мы вышли из танцевального зала, стараясь не попасться на глаза Лили. В гардеробной взяли пальто и ушли незамеченными, ни с кем не попрощавшись.

Ночь была холодная, снег на тропинке звучно скрипел под ногами. Мы с наслаждением вдыхали свежий морозный воздух, пахнувший сосной. Когда дом, из которого мы ушли, остался далеко позади, мы, словно по какому-то тайному знаку, остановились, повернулись друг к другу, обнялись и крепко поцеловались. Затем неторопливо пошли дальше, к отелю.

Взяв ключи от своих номеров, вошли в лифт. Как бы по молчаливому уговору, Юнис вместе со мной вышла из лифта. И мы не спеша пошли по коридору, неслышно ступая по мягкому ковру. Казалось, ни я, ни она не торопились, желая насладиться каждым мгновением этого часа.

Я открыл дверь своего номера и пропустил вперед Юнис, которая проскользнула мимо, слегка задев меня холодным мехом своей шубы. Закрыв за собой дверь, я включил свет в маленькой передней.

– О Боже мой! – вскричала Юнис.

Освещенная светом, падавшим из передней, на большой кровати лежала Диди Вейлс. Она спала. Совершенно голая. Ее платье было тщательно сложено на стуле, лыжные ботинки стояли под ним. Каковы бы ни были недостатки у ее матери, она все же приучила дочь к аккуратности.

– Сейчас же выпустите меня отсюда, – шепотом сказала Юнис, словно боялась разбудить спавшую девушку.

– Юнис… – в отчаянии произнес я.

– Желаю успеха! Забавляйтесь. – И, оттолкнув меня, она вышла вон.

Я уставился на Диди. Разметавшиеся белокурые волосы ниспадали на ее лицо, ровное дыхание чуть шевелило их. Кожа у нее была розоватая, как у ребенка, лишь лицо и шея бронзовые от загара. Недостаточно сформированные округлые груди как-то дисгармонировали с крепкими сильными ногами спортсменки, ногти которых были покрыты лаком. Если прикрыть наготу и убрать этот лак, Диди вполне могла бы рекламировать пищу для здоровых детей. Животик у нее тоже был совсем детский, а внизу, на лобке, трогательно пробивался пушок. Она спала, крепко прижав руки к бокам, что придавало ей забавный вид, будто она заснула по команде «смирно». Если бы перед моими глазами была лишь картина, а не живая шестнадцатилетняя девочка, то она была бы воплощением обнаженной невинности.

Однако Диди, чьи родители были моими друзьями, прокралась в мою комнату и залезла в мою постель вовсе не для того, чтобы продемонстрировать свою непорочность. Первое побуждение трусливо толкало меня тихонько уйти и оставить ее одну на ночь. Вместо этого я подошел к кровати и набросил на девочку свое пальто. В ту же минуту она проснулась, медленно открыла глаза и, отбросив упавшие на лицо волосы, воззрилась на меня. Потом призывно улыбнулась, сразу став старше своих лет.

– Черт подери, что привело вас сюда, Диди? В какой школе вы учились?

– В той, где девочки по ночам лазают в окна. Решила приятно удивить вас, – преспокойно объяснила она.

– Что ж, это вам вполне удалось.

– Вы недовольны?

– Разумеется.

– Когда поймете, для чего я пришла…

– Диди, прошу вас, перестаньте.

– Вы что, боитесь, что я нетронутая? У меня уже было дело с мужчиной постарше вас. С одним пожилым распутным греком.

– Не хочу слушать ваши сказки. Поднимайтесь, одевайтесь и уходите отсюда.

– Я-то вижу, что вы вовсе не против, – спокойно заявила она. – Только делаете вид. И то лишь потому, что знали меня в тринадцать лет. А я уже выросла.

– Недостаточно еще выросла.

– Терпеть не могу, когда меня считают ребенком, – обиделась она. Привычным жестом откинув опять назад волосы, она и не пошевелилась, чтобы встать с постели. – Какой же возраст вас привлекает? Двадцать? Восемнадцать?

– Меня не возраст привлекает, – повысив голос, сердито сказал я и сел подальше, у стены, дабы сохранить свое достоинство и выказать твердость. – Просто не в моих привычках ложиться в постель с девушкой какого бы то ни было возраста, поговорив с ней десять минут.

– Вот уж не думала, что вы таких строгих правил, – сказала Диди, презрительно подчеркнув слово «строгих». – С такими двумя женщинами и шикарной машиной.

– Ладно, давайте на этом закончим. Будете одеваться?

– Неужели я совершенно не волную вас? Говорят, тело у меня восхитительное.

– Вы очень хороши. Восхитительны, если вам так нравится. Но это еще ничего не значит.

– Половина мальчиков в городе пытались затащить меня в постель. И многие мужчины, если хотите знать.

– Не сомневаюсь, Диди. Но и это тоже не имеет значения.

– Вы говорили со мной больше десяти минут, так что это не предлог. Если забыли, то я хорошо помню, как мы вместе мчались на том опасном спуске в Вермонте.

– Наш разговор становится прямо-таки смешным, – сказал я как только мог веско и твердо. – И мне стыдно за вас и за себя.

– Ничего нет смешного в любви.

– Любви?! – возмутился я.

– Да, уже три года, как я люблю вас, – дрожащим голосом произнесла она, в глазах у нее заблестели слезы. – И вот теперь, когда я снова встретила вас… Но вы, видно, уже и стары, и истрепанны, чтобы верить в любовь.

– Ничего подобного, – сказал я. – У меня свои правила поведения. И потому я не связываюсь с глупыми девчонками, которые вешаются мне на шею.

– Вы оскорбляете мои чувства, – заплакала она. – Вот уж не ожидала, что вы так отнесетесь ко мне.

– Меня выводят из себя ваши дурачества.

– Будет хуже, если я начну кричать во весь голос. Сбегутся люди, и я скажу, что вы пытались меня изнасиловать.

– Не будь подлой, девочка, – сказал я, с угрожающим видом встав со своего места. – К вашему сведению, я вошел сюда не один. И мы оба застали вас голой на постели. Так что вам придется с позором уехать из города.

– Я все равно уеду отсюда. А позор вам, что вы так обращаетесь со мной.

Я попробовал переменить тактику.

– Диди, детка… – начал я.

– Не называйте меня деткой. Я не ребенок.

– Хорошо, не буду, – ласково улыбнулся я. – Хотите, чтобы я остался вашим другом?

– Хочу, чтоб вы полюбили меня. Другие добиваются, а почему я не могу? – слезливо запричитала она.

Я дал ей носовой платок, чтобы она вытерла слезы и заодно высморкалась. И удержался от нравоучения, что в мои годы она поймет: не все совершается по капризу.

– Вы же сегодня утром на горе поцеловали меня, – воскликнула она. – Почему?

– Поцелуи бывают разные, – наставительно сказал я. – Извините, если вы не поняли.

Внезапно она сбросила с себя пальто, села на кровати и протянула ко мне руки.

– Ну, поцелуйте еще раз.

Невольно отступив назад, я сказал как можно строже:

– Я ухожу, но если к моему возвращению вы еще будете здесь, я позвоню в вашу школу, чтобы пришли и забрали вас.

– Трус! – крикнула она. – Трус, жалкий трус! – с издевкой повторила она.

Когда я вышел, захлопнув за собой дверь, она все еще продолжала что-то выкрикивать.

Я спустился в бар, чтобы немного выпить и прийти в себя. К счастью, кругом не было ни одного знакомого лица, и я сидел в тускло освещенном баре, уставившись на свой стакан. Размышлял о том, что в последнее время поддавался без разбору тому, во что жизнь случайно вовлекала меня: футляр с деньгами в «Святом Августине», ночи с Эвелин в Вашингтоне и с Лили во Флоренции, необычные предложения человека, неожиданно ставшего моим компаньоном, после того как я стукнул его лампой по голове; манипуляции со скаковой лошадью, финансирование грязного французского фильма, спекуляция на золоте и соевых бобах, согласие на приезд Юнис, покупка земли в Швейцарии, наконец, половинное участие в картежной игре с богатым и мстительным американцем.

Однако должны же быть границы дозволенного! И Диди Вейлс была той границей, которую я не мог переступить, воспользовавшись слабостью капризной несчастной девочки. А как поступил бы в подобном случае Фабиан? Наверное, хихикнул благодушно: «Какой очаровательный визит!» – и залез в постель. Не сомневаюсь в этом.

Мне стало совсем плохо, когда я вспомнил о Юнис, с которой увижусь утром за завтраком. Юнис. Господи, вдруг, попивая кофе или апельсиновый сок, она начнет рассказывать Лили и Фабиану: «Поразительный случай – вчера вечером мы с милым другом заглянули к нему в номер…»

Допив виски, я поднялся, чтобы уйти, но неожиданно в бар вошла Лили в сопровождении трех мужчин огромного роста, каждый не меньше двух метров. Я заметил, что с одним из них она танцевала на вечере. Увидев меня, Лили остановилась.

– Мне показалось, что вы ушли с моей сестрой, – сказала она.

– Да, мы ушли вместе.

– А теперь вы один?

– Как видите.

Она покачала головой. В глазах у нее сверкнул веселый огонек.

– Странный вы человек, – пожав плечами, сказала она. – Не хотите ли присоединиться к нам?

– Ростом не вышел.

Трое мужчин так громко заржали, что за стойкой бара зазвенели стаканы.

– Майлса видели? – спросила Лили.

– Нет.

– Он обещал зайти в бар после двенадцати, – недовольно произнесла она. – Но, вероятно, так поглощен тем, чтобы раздеть до нитки этого отчаянного дурачка Слоуна, что забыл обо всем на свете. Как вам понравился сегодняшний вечер?

– Потрясающе.

– Было почти совсем как в Техасе, – как-то двусмысленно заметила она. – Что будем пить, ребятки? – обратилась она к своим провожатым.

– Шампанское, – ответил самый высокий и, пошатываясь, зашагал к стойке бара.

Попрощавшись с ними, я через несколько минут оказался у дверей Юнис. Прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Непонятно, что я ожидал услышать. Рыдания? Смех? Шумное веселье? Я постучал в дверь, подождал немного и опять постучал.

Дверь приоткрылась, на пороге стояла Юнис в кружевном пеньюаре.

– А, это вы, – безразличным тоном произнесла она.

– Можно мне войти?

– Если хотите. – Она пошире приоткрыла дверь, и я вошел. Ее платья были в беспорядке разбросаны по всей комнате. Окно полуоткрыто, и по комнате гулял холодный альпийский ветерок. Я невольно поежился.

– Вы не простудитесь?

– Не забывайте, что я англичанка, – ответила она, но окно закрыла. И молча поглядела на меня. Полненькая, в кружевах, в туфлях на босу ногу.

– Могу я сесть?

– Садитесь, если хотите, – она указала на стул. – Уберите только вещи оттуда.

Я снял со стула шелковое платье – в нем она была на вечере, и мне показалось, что оно еще сохранило тепло ее тела, – и положил его на небольшой письменный стол. Потом сел, а она улеглась на постели, опершись локтем на гору подушек. Пеньюар при этом распахнулся, обнажив ее ноги. Они были такие же длинные, как и у сестры, но несколько полнее. Стройненькая, подумал я. В комнате стоял легкий аромат духов. Она, видно, перед сном протирала лицо, и оно блестело в свете лампы у изголовья кровати.

Меня грызла досада.

– Юнис, я пришел объяснить, – начал я.

– Нечего объяснять. Перепутали свидания – вот и все.

– Неужели вы думаете, что я позвал к себе эту девочку?

– Мне незачем и думать. Она лежала в вашей постели. И вовсе уж не девочка. Вполне пригодная, я бы сказала, – как-то вяло и утомленно проговорила она. – Одна из нас была лишней. И я ушла.

– Сегодня, когда наконец мы…

– И у меня было такое же ощущение, – криво усмехнулась она.

– Мне давно следовало быть посмелее, – беспомощно махнул я рукой. – Но мы всегда были вместе с Майлсом и вашей сестрой.

– Да, с этой парочкой. А разве моя сестра не поучала вас, что со мной можно не церемониться? Она любит выставлять меня самой сумасбродной девушкой в Лондоне. Стерва.

– О чем вы говорите? – озадаченно спросил я.

– Не обращайте внимания. – Откинувшись на подушки, она закрыла лицо руками и продолжала глухим голосом: – Вам следует понять, что не ради вас я приехала в Цюрих. Кем бы вы ни были. Хотя вы оказались много лучше, чем я обычно представляла себе американцев.

– Благодарю, – поклонился я. – Давайте все же забудем об этом инциденте в моей комнате.

– Что вы, я и впрямь должна быть благодарна этой голой толстушке. Ведь я пошла к вам по совершенно нелепому побуждению. «Как это понять?

– А так, что ни вы, ни я тут ни при чем.

– А кто же тогда?

– Майлс Фабиан, – горько призналась она. – Я хотела показать ему…

– Что показать?

– Что мне наплевать на него. И что я могу быть такой же, как он. – Еще сильнее прижав руки к лицу, она разрыдалась. Как видно, мне было суждено, чтобы вся эта ночь прошла в женских слезах.

– Может, у вас найдется и более убедительное объяснение?

– Не будьте балдой, американец. Я люблю Майлса. Люблю с того дня, когда впервые встретила его. Несколько лет назад просила его жениться на мне. Но он сбежал. Прямо в ручки моей сестрицы.

– О-о, – было единственное, что я смог произнести. Она отняла ладони от лица. Слезинки блестели на ее щеках, но выражение лица было спокойным, как у человека, который отвел душу.

– Поторопитесь к себе, – сказала она. – Возможно, эта толстушка еще ждет вас. И тогда ночь не пропадет даром.

Вернувшись, я обнаружил, что Диди уже ушла, оставив на столе записку, написанную крупным школьным почерком: «Взяла вашу куртку. На память. Но можете прийти за ней. Вы знаете, где я. С любовью, Диди».

Едва я отложил записку, как зазвонил телефон. Мне не хотелось отвечать, в эту ночь я уже не ждал ничего доброго. Сняв трубку, я услыхал голос Фабиана.

– Надеюсь, что не перебил вас на самом интересном месте, – посмеиваясь, сказал он. – Спешу оповестить, что случилось. – После паузы послышался легкий вздох, и он продолжил: – Плохи дела, друг мой. Слоуну дьявольски везло. Мы проиграли.

– Много?

– Около тридцати тысяч.

– Франков?

– Нет, долларов.

Я выругался и повесил трубку.

19

На другой день с утра все пошло кувырком. Я не мог заснуть почти до рассвета, а когда в десять часов заказал по телефону завтрак, мне вместе с ним подали письмо от Юнис.

«Милый друг, в девять утра уезжаю из Гштаада. Причина отъезда вам, конечно, понятна. Привет».

Как было не понять.

Затем позвонил Фабиан и попросил встретиться с ним в одиннадцать часов у здания местного банка.

Потом меня арестовали. Или одно время казалось, что арестовали.

Едва я начал бриться, с отвращением глядя в зеркало на свое помятое невыспавшееся лицо с покрасневшими глазами, ко мне постучали. С мыльной пеной на щеках я подошел к двери и, открыв ее, увидел перед собой одного из дежурных администраторов отеля, корректного молодого человека в темном костюме и безукоризненно белой рубашке, и рядом с ним седовласого, стриженного ежиком низенького толстяка в шинели, подпоясанной ремнем.

– Разрешите войти? – спросил администратор.

– Как видите, я бреюсь и не одет. – Стоял я босиком в одной лишь пижаме. – Не обождете ли несколько минут?

Администратор по-немецки обратился к толстяку в шинели, и тот коротко ответил: «Nein»[117].

– Офицер полиции Бругельман говорит, что нельзя ждать, – сказал администратор.

Вслед за тем полицейский прошел прямо в комнату.

– После вас, мистер Граймс, – слегка поклонился администратор, пропуская меня вперед.

Я зашел в ванную, стер с лица мыльную пену и надел халат. Полицейский остановился посреди комнаты, подозрительно осматриваясь. Он внимательно оглядел столик, где лежал мой бумажник и кошелек с мелочью, и два чемодана, стоявших у окна.

Вот так на, подумал я, это, наверно, связано с Диди. Они ищут ее и полагают, что найдут у меня. Бог его знает, какие у них в Швейцарии законы. Говорят, тут в каждом кантоне свой закон.

– Чем вызвано такое бесцеремонное вторжение ко мне? Прошу немедленно объяснить, – как можно тверже сказал я.

Снова администратор быстро заговорил по-немецки с полицейским. Тот кивал. У него был какой-то тугой механический кивок. Толстая шея складками выпирала из воротника.

– Офицер полиции Бругельман поручил мне все объяснить, – сказал администратор. – Коротко говоря, мистер Граймс, в отеле прошлой ночью совершена кража. На пятом этаже. Исчезло бриллиантовое колье весьма большой ценности.

Юнис жила в номере на пятом этаже, почему-то мелькнуло у меня в голове.

– Какое это имеет отношение ко мне? – с чувством облегчения спросил я. По крайней мере, ничто тут не связано с Диди.

Опять начался разговор по-немецки.

– Прошлой ночью заметили, как вы крадучись шли по коридору пятого этажа, – пояснил администратор.

– Я был у своей знакомой и шел вовсе не крадучись.

– Мне приходится просто переводить, – извиняющимся тоном сказал администратор. Он, видимо, был не рад тому, что знание английского языка втянуло его в такую историю.

Полицейский что-то негромко сказал.

– Знакомая, у которой вы были, – перевел администратор, – выписалась из отеля в половине девятого утра. Известно ли вам, куда она отправилась?

– Нет, не известно, – искренне ответил я, так как в самом деле не знал адреса Юнис. Ее скомканное письмо лежало в кармане моего халата, но я надеялся, что до него дело не дойдет.

На этот раз полицейский неприятно прохрипел несколько слов.

– Он просит разрешения произвести обыск в комнате, – перевел администратор; слова словно застревали у него в горле.

– У него есть ордер на обыск? – спросил я как истый американец, заботящийся о своих гражданских правах.

Опять они заговорили по-немецки.

– Ордера у него нет, – объявил затем администратор. – Если вы настаиваете на выдаче ордера, то он свяжется с полицейским бюро, чтобы его выписали, а вас задержат здесь до его получения. Он предупреждает, что выдача ордера займет много времени. Может, дня два. И в таком случае, указывает он, не избежать огласки. В городе у нас много иностранных корреспондентов ввиду большого числа и высокого положения наших гостей.

– Он все это говорил? – недоверчиво спросил я.

– Кое-что я добавил от себя, – признался администратор. – Чтобы вы смогли надлежащим образом уяснить положение. Я сосредоточенно оглядел полицейского офицера Бругельмана. Встретил его мутный ледяной взгляд. В комнате было очень тепло, но он не расстегнул ни одной пуговицы на своей шинели.

– Ладно, – сказал я, усаживаясь в кресло. – Мне нечего прятать. Пусть ищет, но побыстрей. В одиннадцать у меня деловое свидание.

Мои слова перевели полицейскому, и он с удовлетворением кивнул. Потом сделал мне знак, чтобы я встал.

– Чего он еще хочет? – спросил я.

– Осмотреть кресло, на которое вы сели, – объяснил мне администратор.

Я поднялся, невольно отдавая дань профессиональным навыкам полицейского. Действительно, если бы колье было спрятано в кресле, то я должен был в первую очередь сесть в него. Отойдя в сторону, я наблюдал, как полицейский ощупал обивку, потом немного отодрал ее и пошарил в сиденье и спинке кресла. Приладив все обратно, он указал мне, что я могу снова сесть.

Затем он быстро осмотрел все мои вещи. Открыв стенной шкаф, вынул оттуда мои грошовые лыжные штаны и что-то сказал по-немецки администратору.

– Офицер полиции Бругельман желает знать, – перевел администратор, – что у вас – лишь одни эти лыжные штаны?

– Да, одни.

– Где ви биль прешде? – не прибегая к переводу, вдруг нетерпеливо спросил полицейский на ломаном английском языке.

– В Сан-Морице.

– Сан-Мориц? В такой лыжной штаны? – недоверчиво проговорил полицейский. – И теперь в Гштаад тоже?

– Они вполне пригодны.

– Сколько время хотите пробыть здесь?

– Три недели. Может, и подольше.

Полицейский, держа кончиками пальцев мои лыжные штаны, торжественно повесил их обратно в шкаф, затем сел за столик и вынул блокнот.

– Должень задать несколько вопрос Постоянный адрес в Америка.

Я чуть не назвал отель «Святой Августин», но удержался и дал адрес своей прежней квартирки на Восемьдесят первой улице. Она была такой же постоянной, как и все в моей теперешней жизни. Но если Интерпол[118] или еще кто-нибудь займется расследованием, то меня по крайней мере не смогут обвинить во лжи.

– Профессия? – задавая вопрос, полицейский не поднимал головы, старательно записывая. Частный предприниматель.

– Счет в какой банк?

По выражению его лица я понял, что рано или поздно, но придется сказать. Как говорится, вода в реке становилась все глубже.

– «Юнион бэнк» в Цюрихе, – ответил я и мысленно поблагодарил Фабиана за то, что он настоял, чтобы мы открыли и отдельные личные счета.

– А в Америке?

– Я закрыл счета в Америке. Перевожу в Европу. Состояние экономики…

– Находился под арест прешде?

– Послушайте, – обратился я к администратору, – где я живу? Как будто ваш отель считается одним из почтенных в Европе? И я не желаю отвечать на оскорбительные вопросы.

– Это обыкновенная полицейская процедура, – смущенно оправдывался администратор. – Совершенно безличная. Всех то же самое спрашивают.

– Вы, наверно, знаете мистера Майлса Фабиана? – продолжал я.

– Конечно, – с жаром подтвердил администратор. – Мистер Фабиан один из наших давних и уважаемых гостей.

– Он мой близкий друг. Позвоните ему и спросите обо мне.

Администратор о чем-то быстро заговорил по-немецки с полицейским. Тот кивнул, а потом снова повторил:

– Находился под арест прешде?

– Да нет же!

– Дайте ваш паспорт.

– Для чего вам мой паспорт?

– Надо быть уверен, что вы остался Швейцарии, герр Краймс.

– А если я не дам паспорт?

– Тогда другой мера. Задержание. Наш швейцарский тюрьма имейт хороший репутаций. Но она все-таки тюрьма.

– Мистер Граймс, прошу вас, – взмолился администратор.

Вынув из бумажника паспорт, я отдал его.

– Я немедленно обращусь к адвокату, – сказал я, обиженно вскинув голову.

– Поступайт, как вам угодно, – ответил полицейский, засовывая мой паспорт во внутренний карман шинели. Кивнув мне, с трудом ворочая своей заплывшей шеей, он вышел из комнаты.

– Приношу вам искренние извинения от дирекции отеля, – всплеснув руками, сказал администратор. – Поверьте, это тяготит всех нас.

– Вас? – удивился я.

– Ах, эти беззаботные богатые дамы, – продолжал администратор. – Они не сознают, что такое деньги. Забывают в поезде драгоценности тысяч на восемьдесят долларов, а потом устраивают истерики, чтобы мы искали их в гостинице. К счастью, мы в Швейцарии, мистер Граймс. Все, чем дирекция может помочь вам…

– Дирекция может получить обратно мой паспорт. Этим она действительно поможет. Я хочу уехать, и побыстрее.

– Понимаю, – поклонился администратор. – С Альп уж подул фен, как мы его называем, теплый ветер. Начнет таять. Позвольте заметить, что я лично ни в чем не подозреваю вас, – еще раз поклонился он.

– И на том спасибо, – буркнул я.

– Удачно покататься вам сегодня, – по привычке пожелал он.

– Постараюсь, – хмыкнул я. Он попятился и вышел из номера, неловко теребя пуговицу.

Фабиан в щегольском тирольском костюме поджидал меня у входа в банк. Он хорошо выглядел, и никто бы не сказал, что этот человек целую ночь провел за картами, проиграв кучу денег. Завидев меня, он приветливо заулыбался, но, заметив мой удрученный вид, с беспокойством спросил:

– С вами что-то случилось? Не зная, с чего начать, я сказал:

– Вы, как всегда, франтом.

– Слышал об отъезде Юнис. Понимаю, это удар для вас.

– Давайте сначала сделаем то, для чего мы пришли сюда, – сухо заметил я. Поговорить с ним о Юнис лучше в другой раз, когда я буду спокойней и у меня пройдет желание съездить ему по физиономии.

– Извините, что я так опростоволосился, – сказал Фабиан, беря меня под руку. – Первый раз в жизни. Слоуну исключительно везло. Я выдал ему расписку. Но он хочет наличными, и я обещал, что сегодня к четырем часам будет уплачено. Позвонил в Цюрих, чтоб перевели в местный банк. Но нам надо вместе выполнить еще кое-какие формальности. Ох, уж эти швейцарские банкиры!

В задней комнате банка нас тщательно опросил молодой клерк. Потом он позвонил по телефону в наш банк в Цюрихе и долго говорил по-немецки, то и дело поглядывая на нас и, как я понял, подробно описывая обоих. Он спросил номер моего паспорта, и, к счастью, я помнил его. Окончив переговоры, он объявил:

– Все в порядке, джентльмены. К четырем часам будут приготовлены деньги.

Когда мы вышли и прошли к машине, которую Фабиан поставил на стоянке у банка, он пригляделся ко мне и сказал:

– Вы меня беспокоите, Дуглас. У вас такой подавленный вид. В конце концов, это лишь деньги. Не больше. У нас еще все впереди. – Деньги тут ни при чем, – ответил я и рассказал о приходе полицейского, не упомянув о событиях этой ночи, связанных с Диди и Юнис.

– Так вы, значит, взяли это колье? – посмеиваясь, спросил Фабиан.

– Идите к черту, Майлс. За кого вы меня принимаете?

– Я только начинаю как следует узнавать вас, друг мой. Во всяком случае, вы несколько лет провели в отелях.

– Всего в одном. А у тех, кто в нем жил, можно было взять лишь грошовые запонки.

– Могу ли я напомнить, что вы взяли и нечто более ценное? – холодно заметил он. В первый раз я почувствовал, что он может поверить тому, что я украл это колье.

– Ладно, заткнитесь, – сказал я. – Пошли лучше на лыжах.

Мы молча ехали в машине. Впервые между нами возникла неприязненная отчужденность.

Фабиан хорошо ходил на лыжах, движения его были уверенны и четки, как видно, в свое время он прошел неплохую школу. Однако он был осторожен, поэтому я все время шел далеко впереди него и Лили и мы не могли разговаривать. Лишь перед спуском Лили спросила меня:

– Что вы сделали с моей сестрой? Почему она чуть ли не крадучись сбежала от нас?

– Спросите у нее самой, – досадливо буркнул я.

– А, понятно. Подул фен. А этот теплый с истомой ветер раздражает нас, лыжников.

Когда мы затем обедали в клубе, появился Слоун и тут же направился к нашему столу. В лыжных ботинках он ступал тяжелее и громче обычного. Лицо у него было багровое, вид победоносный, наверное, он уже подзаправился виски. Его появление сразу же отбило у меня охоту есть, и я отложил нож и вилку.

– Привет, друзья, – обратился к нам Слоун. – Замечательный денек, не правда ли?

– Угу, – промычал Фабиан, потягивая вино.

– Не пригласите ли меня к вашему столу? – спросил Слоун.

– Нет, – ответил Фабиан.

Слоун криво ухмыльнулся, в глазах у него загорелся злой огонек.

– Обожаю игроков, которых расстраивает проигрыш, – с издевкой сказал он. Потом порылся в карманах и вытащил листок бумаги. – Фабиан, вы не забыли о расписке?

– Не хамите, – холодно предупредил Фабиан. – С нами женщина.

– Добрый день, мадам, – поздоровался Слоун, как будто только что заметил Лили. – Мы, помнится, уже встречались в прошлом году в Сан-Морице.

– Да, помню, сэр, – небрежно проговорила Лили в дворцовой манере восемнадцатого века.

Слоун аккуратно сложил расписку, спрятал ее в карман и повернулся ко мне, тяжело похлопав меня по плечу.

– Какого черта вы здесь, Граймс? Вы же сломали свою драгоценную ногу.

– То был ошибочный диагноз, – сказал я.

– Ну как, шустрый мальчик, вломились еще в какой-нибудь номер в отеле?

Я смущенно огляделся вокруг. Хотя Слоун говорил громко, никто, казалось, не услышал его слов.

– Не далее как этой ночью, – в тон ему ответил я.

– Все шутите, юноша. Ишь, обожатель чужих ботинок. – Слоун хрипло рассмеялся, глаза его налились кровью. Он был из тех людей, что за полчаса могут поссорить целые нации. Мысль о том, что этому хаму придется сегодня в четыре часа отдать тридцать тысяч, раздражала и угнетала меня.

– Новые часики случайно не заработали? – нарочито громко спросил Слоун. – Или здесь вам труднее развернуться?

– Убирайся вон, свинья, – прошипел я, чувствуя, что кровь закипает в жилах.

Слоун натянуто рассмеялся, словно счел мою резкость за шутку.

– Будьте поосторожней с этим приятелем, – обратился он к Фабиану. – Он ушлый малый… – Он хрипло расхохотался: – Ну, раз меня не приглашают, пойду прокачусь на лыжах. Тем более поздно сегодня встал, надо размяться. Встретимся в четыре в отеле, Фабиан, – подчеркнуто серьезным тоном напомнил он и, тяжело и неуклюже ступая, вышел из ресторана.

– И вот с такими людьми приходится иметь дело, – вздохнул Фабиан.

– Что ж – американцы! – воскликнула Лили и, пожав мне руку, добавила: – Простите, милый, вас я не имела в виду.

– Прощаю всех, – сказал я. – А как насчет еще одной бутылочки вина?

Я был взвинчен, надо было успокоиться. Сидя за столом с Фабианом и Лили, спокойно и мерно жующими, я чувствовал, как во мне нарастает острая неприязнь к ним обоим. Меня так и подмывало высказать им в лицо все: и то, что было во Флоренции, и то, что вчера ночью поведала мне Юнис. Однако моя жизнь крепко переплелась с этими людьми и зависела от них. Потому я молча занялся едой и поданной бутылкой вина, едва прислушиваясь к тому, о чем они болтали за столом.

– Мистер Фабиан, мистер Фабиан! – высоким тревожным голосом крикнул молодой лыжный инструктор, вбежавший в ресторан.

– Да, я здесь, – отозвался Фабиан, попросив инструктора не кричать так громко. – В чем дело?

– Ваш друг мистер Слоун, – торопливо заговорил инструктор. – Вам лучше самому выйти к нему. Он наклонился надеть лыжи…

– Успокойтесь, Ганс, и не кричите, – остановил его Фабиан, знавший всех служащих на лыжных курортах по имени, что было основой его популярности среди них. – В чем же дело?

– Едва он прошел несколько шагов, – начал объяснять инструктор, – как вдруг упал, потеряв сознание. Мне кажется, что он уже мертв.

Фабиан бросил на меня странный, загадочный взгляд. Готов поклясться, что в нем сквозила радость.

– Ерунда, Ганс, – резко возразил он. – Очевидно, мне нужно выйти и посмотреть, что случилось. Лили, останься здесь, а вас, Дуглас, попрошу пойти со мной.

Фабиан поднялся из-за стола и с мрачным видом торопливо направился к выходу, все сидевшие в ресторане с любопытством провожали его взглядами. Я последовал за ним. Наши лыжные ботинки так гулко стучали по полу, словно шел взвод солдат.

Небольшая толпа людей собралась у подъемника, где лежал на спине Слоун, недвижным взглядом уставившись в небо. Другой лыжный инструктор растирал снегом его лицо, которое было каким-то багрово-зеленым. Фабиан опустился на одно колено рядом с телом, расстегнул молнию на куртке с капюшоном, задрал свитер и рубашку и приложил ухо к белой волосатой груди Слоуна.

– Надо отправить его в больницу, – бросил он обоим инструкторам. – И как можно быстрее. – Поднявшись на ноги, он провел по лицу руками, как будто его охватила нестерпимая скорбь. – Бедняга много пил, – вздохнул Фабиан. – А тут сразу высота, резкое изменение температуры… Я спущусь с ним, а вы, – обратился он к инструкторам, – вызовите машину «скорой помощи», чтобы она ожидала внизу.

Затем он подозвал меня, обнял за плечи и отвел в сторону. Как будто два опечаленных друга скорбят о трагической потери.

– Дуглас, мой мальчик, – сказал он мне, поглаживая по плечу и словно утешая меня. – Я сейчас спущусь с ним и заберу у него из кармана мою расписку. Вы не помните, в какой карман он ее положил, в правый или левый?

– Вот это я бы назвал истинно благопристойным знаком уважения к умершему, – сказал я. – По-моему, в левый.

– Я просто восхищен вами, милый друг. – Фабиан обнял меня крепким мужским объятием. – Вы человек, на которого можно рассчитывать. – Отпустив меня, он громко произнес, чтобы слышали окружающие: – Ступайте к Лили. Она не снесет такого удара. Дайте ей крепкого бренди.

Фабиан поспешил к подъемнику, где оба инструктора уложили труп на двухместном сиденье, пристегнув его ремнями. Фабиан сел рядом на второе сиденье и, заботливо поддерживая мертвеца, дал сигнал; чтобы их спустили вниз.

Инструкторы заняли следующую кабину. Почетные могильщики в неподобающе ярких парках, им выпала честь сопроводить мертвое тело вниз для погребения.

Я вернулся в клуб. Лили допивала кофе. Я заказал две рюмки бренди.

20

Когда я вернулся в отель, швейцар сказал, что мистер Фабиан просил меня зайти к нему. Уже был конец дня. До этого я и Лили в молчании сидели в постепенно пустевшем ресторане. Выпили несколько рюмок бренди. Провожая покойников, обычно засиживаешься за столом.

Потом я проводил Лили в парикмахерскую, так как она сказала, что нет смысла попусту терять весь день.

Вниз мы спустились на подъемнике, поскольку пришли к единому мнению, что, если спуститься после случившегося на лыжах, это может быть воспринято как неуважение к покойнику. Ни один из нас не упоминал Юнис.

– А что вы сказали напоследок Слоуну? – спросила Лили, когда мы медленно плыли вниз к погружающейся в сумрак долине.

– Убирайся вон, свинья, – честно ответил я.

Она кивнула:

– Так мне и показалось. Здравствуй и прощай.

Лили протянула руку в направлении отдаленных горных пиков, верхушки которых еще озарялись лучами заходящего солнца. Орел, если эта громадная птица была орлом, все так же величественно парил, рассекая мощными крыльями нейтральное небо Гельвеции.

Лили вдруг рассмеялась:

– Ничего, здесь все же не самое худшее место для смерти. Если есть в мире справедливость, он должен был выкинуть свою жену из завещания.

– Уверен, что не выкинул.

– Я же сказала: если есть справедливость.

– А вы не думаете, что ваш супруг может выкинуть вас из своего завещания?

– Господи, какой же вы неисправимый американец! – воскликнула она.

Больше мы не касались этой темы.

Возвращаясь в отель, я завернул в магазинчик и приобрел себе пальто. Пусть Диди Вейлс сохранит мою куртку на память. Я бы отдал ей куда больше, лишь бы избавиться от ее присутствия.

Зайдя к Фабиану, я увидел, что он укладывает вещи. Путешествовать налегке было не в его правилах. Четыре больших чемодана стояли в двух комнатах, которые он занимал вместе с Лили. Как обычно, повсюду были разбросаны газеты, открытые на финансовых страницах. Фабиан быстро и аккуратно укладывал вещи: ботинки в один чемодан, рубашки – в другой.

– Буду сопровождать его тело домой, – сказал он. – Единственное, что я могу для него сделать, не так ли?

– Пожалуй, – кивнул я.

– Вы были правы, – продолжал он. – Расписка оказалась в левом кармане. Сегодня вечером выполним все формальности по отправке тела. В Швейцарии очень расторопны, когда дело касается того, чтобы избавиться от умершего иностранца. Ему было пятьдесят два года. Холерик. Потому преждевременно отдал концы. Урок для всех нас. Я позвонил его жене. Она геройски восприняла известие. Будет завтра встречать нас – гроб и меня – в аэропорту Кеннеди. Кстати, не знаете, где Лили?

– В парикмахерской.

– Невозмутимая женщина. Ее ничем не проймешь. Мне это нравится в ней. – Он снял трубку и попросил соединить с парикмахерской. – Не могли бы вы завтра подбросить нас в Женеву на нашем «ягуаре»?

– Если полиция разрешит мне выехать из города. У меня же отобрали паспорт.

– О, совсем забыл, – воскликнул Фабиан и, вытащив из кармана мой паспорт, бросил его на стол. – Вот он.

– Как вам удалось получить его?

Вообще говоря, я не был удивлен. Отчасти потому, что против моей воли он представлялся мне неким покровителем, необычайно ловким, решающим все проблемы и затруднения. Я перелистал паспорт, ища в нем какие-либо новые пометки, но ничего не нашел.

– Дежурный администратор вручил его мне, – пояснил Фабиан. – Нашли это бриллиантовое колье.

– Кто же украл его?

– Никто не украл. Хозяйка спрятала его в лыжный ботинок и забыла об этом. Ее муж нашел сегодня утром. Дирекция приносит вам свои глубочайшие извинения, которые сопровождаются тем, что у себя в номере вы найдете букеты цветов и ведерко с охлажденным шампанским. Алло, алло! – закричал он в телефон. – Попросите, пожалуйста, леди Эббот. – И опять ко мне. – Ничего, что вы на какое-то время останетесь один?

– Откровенно говоря, меня это даже радует.

– Почему? – удивленно поднял он брови.

– Все эти дни прошли для меня, как бег по пересеченной местности. Хочу немного отдохнуть и прийти в себя.

– А мне-то показалось, что вы весело проводите время.

В его голосе прозвучала укоризна.

– Останемся каждый при своем мнении.

– Лили, – сказал в трубку Фабиан, – завтра я улетаю в Америку. На две-три недели, самое большее. Поедете со мной? – Он слушал ее ответ, радостно улыбаясь. – Вот и умница, тогда побыстрей приходите и начинайте собирать вещи, – весело сказал он и повесил трубку. – Ей нравится Нью-Йорк. Мы, должно быть, остановимся в Сент-Риджисе. Имейте это в виду, чтобы связаться со мной. Потом, мне нравится тамошний бар. Кстати, не случись эта история со Слоуном, мне бы все равно пришлось прошвырнуться в Штаты через пару деньков. Нужно завершить кое-какие дела на Восточном побережье. Не исключено, что я прокачусь на недельку в Палм-Бич. После похорон, конечно.

– Да, тяжело там придется, – посочувствовал я.

– Не язвите, Дуглас, – Фабиан повертел в руках кашемировый свитер. – Пожалуй, там он мне не понадобится, как считаете?

– В Палм-Бич наверняка.

– Вы говорите так, словно я еду развлекаться. Опять укоризненный тон. Я бы с большим удовольствием поехал вместе с вами в Италию. Когда будете в Риме, хотелось бы, чтобы вы для меня, простите, для нас, кое-что сделали. Побывайте у одного очаровательного итальянца, его фамилия Квадрочелли. Ну и мастаки эти итальянцы выдумывать имена, верно? У меня с ним давние деловые связи. Я дам ему телеграмму, чтобы он ожидал вас. На очереди одно небольшое, но славное дельце, которое надо провернуть.

– Что это еще?

– Вы уж сразу и насторожились.

– Вашу последнюю затею едва ли назовешь успешной.

– Однако под конец все оказалось в порядке, – улыбнулся Фабиан.

– Но не можем же мы каждый раз полагаться на то, что наш кредитор даст дуба в день платежа.

Фабиан расхохотался, обнажив два ряда ослепительно белых зубов.

– Кто знает? – отдышавшись, произнес он. – Я и сам приближаюсь к критическому возрасту.

– Ну что вы, Фабиан? – утешил я. – Вы же знаете, что кончите жизнь на плахе. Он снова засмеялся.

– Как бы то ни было, объясните синьору Квадрочелли обстоятельства, которые помешали мне приехать. Найдете вы его в Порто-Эрколе. Это в двух часах езды на север от Рима. Восхитительное место. Я надеюсь попозже пожить там хотя бы пару недель. Там первоклассный отель «Пеликано» с окнами на море. Идеальное местечко, чтоб уединиться с девочкой. Лили обожала его. Попросите себе комнату с большой террасой.

– А что вы затеваете на этот раз?

Не надо быть таким резким, милый друг. Люблю сдержанных, спокойных компаньонов.

– Нервы у меня не такие, как у вас.

– Да, оно и видно. Итак, дело в вине.

– В чем?

– Вы же спросили, что я затеваю. Так вот, собираюсь заняться вином. В наши дни во всем мире так пьют, что торговля вином – это разрешение залезть в чужие карманы. Вы обращали внимание на то, как растут цены на вино? Особенно в Америке?

– Нет, не приходилось.

– Поверьте мне. Цены на вино все время растут. А у Квадрочелли под Флоренцией небольшое поместье с виноградниками. Его кьянти – чудное вино. И по всей округе такие же виноградники и такое же превосходное вино. Так вот, прошлым летом я обсуждал с этим очаровательным итальянцем возможность покупки вина у окрестных виноделов. Мы хотели затем разлить его в бутылки с красивой, броской этикеткой и, устранив всех посредников, продавать прямо в рестораны США. Представляете себе преимущества такого предприятия?

– Не очень ясно. Мне еще никогда не приходилось устранять посредников.

– Уж поверьте мне, – внушал Фабиан. – Потребуется, конечно, вложить в это дело небольшой капитал. У Квадрочелли не было тогда свободных денег, а у вашего покорного слуги и подавно.

– Но теперь они у вас есть.

– Давайте говорить во множественном числе, – он дружески пожал мне руку. – Отныне и навсегда. Я поддерживал связь с Квадрочелли, и он сообщил, что сделал все необходимые подсчеты. Посмотрите, что у него получилось, и позвоните мне в Нью-Йорк. Вообще было бы неплохо, если бы вы раза два-три в неделю звонили мне, скажем, часов в десять утра по нью-йоркскому времени. Всегда найдется о чем поговорить.

– Это уж точно.

– Наслаждайтесь жизнью, – весело пожелал он. – Скажите мистеру Квадрочелли, что я займусь ресторанами. К счастью, у меня там есть кому замолвить словечко. Правда, люди все чересчур деловые. Даже меня хотели втянуть. Сделать вице-президентом компании. Это меня-то? Можете представить, чтобы я каждый день ходил к девяти часам на работу? Подумать страшно. Ни за какие деньги в мире не согласился бы на такую каторгу. Да еще пришлось бы все время улыбаться. Нет, это не по мне.

– Майлс, сколько же еще проектов у вас в голове?

– Не тревожьтесь, – улыбнулся он. – Не буду докучать вам, пока они окончательно не созреют. После обеда дам вам адрес и телефон моего итальянца. А также адрес моего портного в Риме. Вам следует полностью обновить свой гардероб и выбросить то барахло, что на вас надето. Пока что мы по внешнему виду никак не подходим друг другу. Надеюсь, вы не обижаетесь.

– Напротив, к тому времени, когда мы снова встретимся, я оправдаю ваши ожидания.

– Так-то будет лучше. Дать вам телефоны нескольких хорошеньких итальянских девочек?

– Нет, благодарю вас.

– Поймите, это сбережет вам время.

– А я и не тороплюсь.

– Со временем попытаемся соскоблить вашу праведность. А пока принимаю вас таким, какой вы есть.

– Так же, как и я вас.

Пока мы беседовали, Фабиан без конца сновал из гостиной в спальню и обратно, рассовывая вещи по чемоданам и сумкам. Наконец он в очередной раз вынырнул из спальни, держа в руках роскошную синюю тирольскую куртку.

– Вам она будет в самый раз, Дуглас, – сказал он. – А мне великовата. Возьмете?

– Нет, спасибо. Я уже накатался досыта.

– Понимаю, – кивнул он. – После случившегося разочаровались в альпийских прелестях?

– Начнем с того, что я вообще не хотел сюда приезжать.

– Порой приходится жертвовать собой, чтобы угодить дамам, – улыбнулся Фабиан. – Кстати, о дамах. Не желаете поведать мне, почему вдруг уехала Юнис?

– Не особенно.

– Жаль, что вы не послушались моего совета, – вздохнул Фабиан.

– Да бросьте, Майлс! Не прикидывайтесь. Она мне все рассказала. И про вас тоже. Что вы за птица!

Почему-то этот красивый, аккуратный, изысканно одетый человек вдруг вызвал у меня раздражение.

– Господи, да я и понятия не имею, о чем вы говорите, старина. – Он аккуратно засунул полдюжины носков в угол чемодана. – Что она могла вам нарассказать?

– Она любит вас.

– О Боже! – вздохнул он.

– У вас с ней был роман. Я не привык подбирать чужие объедки.

– О Боже, – повторил Фабиан. – Это она вам сказала?

– И многое другое.

– Ваша добродетель пугала меня с самой первой встречи, – сказал он. – Вы слишком ранимы. Да, люди влюбляются. Такова жизнь. Это случается сплошь и рядом. Господи, да вы были хоть раз на такой свадьбе, где бы невеста не имела давний роман хотя бы с одним из гостей?

– Могли сами сказать мне, – пробормотал я и тут же пожалел: уж больно по-ребячьи это у меня вырвалось.

– И что бы это изменило? Будьте благоразумны. Я познакомил вас с Юнис с самыми благими намерениями. Вы оба мне очень симпатичны. Могу поручиться, что она замечательная девушка. И не только в постели.

– Но она хотела выйти за вас замуж.

– Это обычная женская прихоть. Я слишком стар для нее.

– Ерунда, Майлс. Пятьдесят лет не так уж и много.

– Мне вовсе не пятьдесят. Я уже давно перевалил за полсотни.

Я изумленно воззрился на него. Не скажи он мне при знакомстве, что ему пятьдесят, я бы дал ему не больше сорока. Я знал, что Фабиан соврет – не дорого возьмет, но к чему ему было прикидываться старше своих лет?

– Как давно? – спросил я.

– В следующем месяце мне стукнет шестьдесят, старина.

– Господи! – У меня отвисла челюсть. – Когда-нибудь откроете мне свою тайну?

– Когда-нибудь. – Он решительно защелкнул чемодан. – Женщины, подобные Юнис, не обладают чувством времени. Они не способны видеть, что ждет их в будущем. Смотрят они на мужчину, к которому привязались, и видят в нем только своего любовника, страсти которого не подвластны возрасту. Между тем через каких-то несколько лет рядом с ними может сидеть старик, способный только на то, чтобы доплестись в домашних шлепанцах до камина и погреть свои дряхлые мощи. Кстати, надеюсь, все сказанное останется между нами?

– А Лили знает? – спросил я.

– Нет, конечно, – убежденно ответил Фабиан. – Я так надеялся, что вы с Юнис понравитесь друг другу.

– Увы, не вышло, – я развел руками.

– Жаль.

Я едва сдержался, чтобы не рассказать ему про выходку Диди Вейлс. Вместо этого произнес:

– Для всех лучше, что Юнис уехала.

– Возможно, вы правы, – сказал Фабиан. – Посмотрим. Кстати, вы не хотите, чтобы я кому-нибудь позвонил или с кем-то встретился в Америке?

Я на миг призадумался.

– Позвоните, пожалуйста, моему брату в Скрантон, – попросил я. – Узнайте, как дела. Скажите, что у меня все в порядке. И что я обзавелся другом.

Фабиан широко улыбнулся:

– Еще каким! Все? Я чуть поколебался:

– Да.

– Ну и ладно.

Фабиан взял у меня бумажку с адресом и телефоном Генри и положил в карман.

– Теперь, если не возражаете, я немного позанимаюсь гимнастикой, а потом приму ванну. А вам, наверно, надо переодеться к ужину?

Так он занимается йогой, подумал я. Может, это как раз то, чего мне не хватает? Я проводил взглядом самолет, который оторвался от взлетной дорожки в женевском аэропорту, унося Фабиана, Лили и гроб с телом Слоуна.

Небо было уныло-серым, моросил дождь. Однако во мне пробудилось радостное ощущение свободы, как у школьника в начале каникул, хотя в то же время я чувствовал себя одиноким и подавленным оттого, что все вокруг было мне чужим. В бумажнике лежала записка с адресами и телефонами Квадрочелли, портного и белошвейки в Риме – единственных известных мне по имени людей – да список ресторанов и церквей, в которых Фабиан рекомендовал мне побывать по дороге в Рим. Когда самолет превратился в маленькую точку и исчез, я почувствовал себя покинутым, отставшим от своей уже привычной компании.

А вдруг самолет разобьется? Едва страшная мысль закралась мне в голову, как тут же показалось, что это не такая уж чепуха. Иначе с чего мне вдруг об этом подумалось? Как профессионального летчика меня всегда интересовали причины авиакатастроф. Уж я-то знал, каких можно ждать неприятностей в самый неподходящий миг. Заклинит шасси, поднимется смерч, или стайка птиц вдруг окажется на пути самолета… Вдруг моему взору представилось, как Фабиан невозмутимо падает с самолетом в океан и в последнее мгновение признается Лили в том, сколько ему лет.

За небольшой промежуток времени я видел две смерти: старика в отеле «Святой Августин», потом Слоуна, тело которого везут, чтобы предать земле на родине. Ждать ли третьей смерти? Неужели на украденных деньгах лежит проклятье? Может, предупредить Фабиана? Как я проживу без него?

В этот угрюмый пасмурный день Европа вдруг показалась мне враждебной и полной всяких опасностей. Быть может, думал я, направляясь к стоянке, где находился наш «ягуар», в Италии я почувствую себя иначе. Но мне что-то не верилось.

21

По пути из Женевы в Рим я посетил большинство церквей и ресторанов, которые рекомендовал Фабиан. От этой неторопливой поездки на юг в памяти остались цветные узоры витражей, статуи мадонн и святых мучеников да полные тарелки spaghetti e fritto misto[119].

Сообщений об авиакатастрофах не поступало. Погода стояла хорошая, страна, по которой я катил, пленяла своей живописностью, а наш шикарный «ягуар» был безупречен на ходу. С детских лет я мечтал о таком путешествии и теперь старался наслаждаться каждой его минутой. Но въехав в Рим и пересекая его широкую оживленную Piazza del Popolo, я впервые в жизни особенно горько осознал, как ужасно я одинок на этом свете. Слоун и своей смертью насолил мне.

Сверяясь с картой города, я медленно пробирался в тот район, где находился «Гранд Отель», в котором Фабиан посоветовал остановиться. Движение на улицах казалось сумасшедшим, а все водители – заклятыми врагами друг другу. Малейший неточный расчет или ошибочный поворот руля, и можно было навсегда остаться в этом городе безумной езды.

В «Гранд Отеле» мне отвели большую, но довольно темную комнату. Распаковав чемодан, я аккуратно развесил в шкафу свои вещи. До встречи с Квадрочелли, который должен был приехать к себе в Порто-Эрколе не ранее конца недели, мне предстояло весело или скучно прожить в Риме четыре дня.

Разбирая вещи, я заметил на дне чемодана толстый конверт, который Эвелин Коутс поручила мне передать ее другу в посольстве. Его имя и номера телефонов были в моей записной книжке. Я разыскал запись и выяснил, что его зовут Дзвид Лоример. Эвелин просила не звонить ему на службу в посольство, но сейчас было начало второго, и он мог обедать дома.

Почти всю неделю в дороге я провел в одиночестве, чувствуя себя отчужденным из-за незнания языка. Постоянная замкнутость, к которой меня приучила ночная работа в «Святом Августине», мало-помалу исчезла, я остро ощущал отсутствие друзей, знакомых, не слыша звуков родной английской речи. И обрадовался возможности встречи с американцем, который, может, пригласит меня пообедать с ним.

Я позвонил и вскоре услышал в трубке мужской голос, произнесший «Pronto»[120].

– Говорит Дуглас Граймс. Мне поручила Эвелин…

– Д-а, знаю, – быстро перебил тот же голос. – Где вы сейчас?

– В «Гранд Отеле».

– Буду у вас через четверть часа. Вы играете в теннис?

– Немного, – ответил я, несколько удивленный, полагая, что это, возможно, какой-то зашифрованный вопрос.

– Я как раз собираюсь в свой клуб. Нам нужен четвертый партнер.

Но у меня ничего нет с собой.

– Найдем в клубе. И ракетку тоже. Встретимся в баре вашего отеля. Я рыжий, потому сразу узнаете меня. – И он резко дал отбой.

Большими уверенными шагами в бар вошел долговязый рыжий мужчина. У него были резкие черты лица, пушистые рыжие брови, крутой нос и довольно длинные, по крайней мере для дипломата, волосы. Действительно, его нельзя было не узнать. Мы пожали друг другу руки. Он, казалось, был моего возраста.

– Нашел у себя пару старых теннисных туфель, – сказал он, здороваясь со мной. – Какой размер у вас?

– Десятый.

– Очень хорошо. Они вам подойдут. Его открытая машина, синяя двухместная «альфа-ромео», стояла у подъезда отеля, мешая движению. Подошедший полицейский недовольно оглядывал ее. Когда мы садились в машину, он сделал Лоримеру замечание, очень музыкально прозвучавшее на итальянском языке, тот в ответ добродушно помахал ему рукой, и мы поехали.

Как и все в Риме, Лоример весьма лихо вел машину, и мы раз десять оцарапали крылья автомобиля, пока добрались до теннисного клуба, расположенного на берегу Тибра. Говорить во время такой езды, естественно, было невозможно, и он лишь один раз отвлекся, указав мне на «Сады Боргезе», когда мы проезжали мимо них, сказав, что следует сходить в этот музей. Фабиан тоже говорил мне о нем и будет, конечно, рад, узнав, что я побывал там. «Обратите особое внимание на картины Тициана», – при этом наставлял он меня.

Мы проскочили в ворота клуба, и Лоример поставил машину в сторонке, в тени тополей. Едва я взялся за ручку дверцы, чтобы выйти, как он остановил меня, потянув за рукав.

– У вас при себе? – спросил он.

Вытащив из внутреннего кармана объемистый конверт, я вручил его Лоримеру, и тот, не распечатывая, спрятал его.

Мы вышли из машины и пошли к зданию клуба.

– Я рад, что вы поехали со мной, – сказал Лори-мер. – В этот час дня трудно найти партнеров. Я люблю играть перед обедом, а итальянцы после него. Коренные, так сказать, различия двух цивилизаций. И совершенно непримиримые. Мы словно через пропасть зовем друг друга. – Он поздоровался с двумя смуглыми мужчинами небольшого роста, игравшими на одном из кортов, и крикнул им: – Сию минуту придем!

Двое на корте тренировались, ловко посылая мячи друг другу.

– Боюсь, что мне не справиться с вашим темпом игры, – сказал я, следя за тем, как они на корте обменивались неплохими, ударами. – Уж очень давно не играл.

– Неважно. Держитесь лишь поближе к сетке. Они расколются, когда насядем на них. – Лоример широко улыбнулся. Улыбка была и приятная, и дружелюбная, но проступал волчий оскал.

Теннисные туфли оказались мне впору, шорты и рубашка немного широки, но были вполне пригодны для игры.

– Возьмите с собой на корт все, что у вас при себе ценное, – посоветовал Лоример. – Можно сдать на хранение в контору, но там всякое случается. И ни в коем случае нигде не оставляйте свой паспорт, а то в один прекрасный день прочитаете в газетах, что некий сицилиец по имени Дуглас Граймс арестован за провоз наркотиков.

С собой Лоример забрал бумажник, кошелек с мелочью, часы, а также конверт с письмом Эвелин.

Игра доставила мне больше удовольствия, чем я ожидал. Лыжные прогулки этой зимой укрепили меня, и мои движения были быстры и достаточно ловки. Лоример носился по всей нашей площадке, всюду поспевая. Играл он с диким азартом, весьма успешно. В первых двух сетах мы подавили итальянцев, которые, как и предвидел Лоример, стушевались под нашим натиском. В третьем сете у меня от усердия вскочил волдырь на большом пальце и я вышел из игры. Это, конечно, был пустяк по сравнению с удовольствием играть под живительным римским солнцем на берегу той реки, которую, по утверждению Шекспира, Цезарь переплывал в полном вооружении и доспехах. Сейчас, в сухое время года, река выглядела совсем безобидной, так что и я мог бы рискнуть переплыть ее.

После игры, когда мы мылись под душем, итальянцы пригласили нас пообедать в клубе.

– Вы первый раз в Риме? – спросил меня Лоример.

– И первый день, – ответил я.

– Тогда мы не станем здесь обедать. Отправимся в туристское заведение на Piazza Navona. – Я кивнул. Фабиан тоже рекомендовал мне это местечко. – Каждого, кто приезжает в Рим, – продолжал Лоример, – я призываю ни на что не претендовать, а быть только туристом. Осмотрите сначала все классическое: Ватикан, Сикстинскую капеллу, Замок Сан-Анджело, статую Моисея, Форум и так далее. Не зря они сотни лет значатся во всех путеводителях. А потом найдете и свой путь знакомства с этим вечным городом. Будете читать, скажем, Стендаля. Вы знаете французский?

– Нет.

– Жаль.

– Я бы хотел вернуться обратно в школу и начать все с самого начала.

– А разве не все мы этого хотим?

– Ну как, нравится тут? – спросил Лоример. Мы сидели на открытой террасе, глядя на огромный фонтан, который украшали четыре мраморные женские фигуры.

– Очень! – воскликнул я.

– Только никому не рассказывайте. В высших кругах принято считать, что пища здесь несъедобная. – Он ухмыльнулся. – Вас заклеймят мужланом, и вам придется долго искать свою принцессу.

– Но я могу хотя бы признаться, что мне понравился фонтан?

– Скажите, что случайно забрели на Piazza Navona. Сбились с пути в темноте. Если же речь зайдет об этом, то молчите.

Лоример не отрывал глаз от фонтана.

– Хороши, не правда ли?

– Кто?

– Вот эти скульптуры. Для меня это одна из причин, почему я предпочитаю Рим, скажем, Нью-Йорку. Здесь вас подавляют искусство и святыни, а не сталь и стекло многоэтажных зданий страховых компаний и биржевых маклеров.

– Вы давно в Риме?

– Не так уж давно. Да вот разные сукины сыны пытаются убрать меня отсюда. – Он нащупал в кармане письмо, которое я привез ему, вытащил и бегло пробежал, пока мы ожидали заказанные блюда. Когда нам подали, он спрятал письмо обратно. – Пока что ждем, кто первым сделает неверный шаг. Различие во взглядах. Возможно, неизбежное. Не похваляйтесь тем, что знакомы со мной. Шпионы тут повсюду. Когда б я ни вернулся к письменному столу, все бумаги на нем уже кем-то просмотрены. Я говорю, как психопат?

– Не очень-то мне понятно, хотя Эвелин и намекала на разные обстоятельства.

– Это случалось и прежде и, конечно, будет продолжаться, особенно в связи с тем, что происходит в Вашингтоне. То, что проделывал Маккарти, выглядит просто детской кутерьмой по сравнению с тем, что способна вытворять теперешняя братия в Белом Доме. Оруэлл ошибся, предсказывая тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Это началось уже в семьдесят третьем. Вы думаете, они уберут из Белого Дома этого взломщика?

– Признаться, я не слежу и не очень-то интересуюсь этим, – пожал я плечами.

Лоример как-то странно поглядел на меня.

– Эх, американцы, – печально покачал он головой. – Держу пари, что он и до следующих выборов просидит на нашей шее и будет давить нас. А меня, вероятно, вскоре переведут в какую-нибудь маленькую африканскую страну, где каждые три месяца совершают государственные перевороты и убивают американских послов. Приезжайте тогда в гости ко мне. – Он осклабился и налил себе полный стакан вина. Что бы с ним ни случилось, он, очевидно, не боялся. – К сожалению, не смогу быть с вами на этой неделе. Уезжаю в Неаполь. Но мы можем встретиться в субботу днем на этом же теннисном корте или вечером за игрой в покер. Эвелин пишет, что вы сильный игрок.

– Извините, но в субботу я уеду в Порто-Эрколе.

– Вот как? В отель «Пеликано»?

– Да, я уже заказал там номер.

– Для только что приехавшего в Италию вы весьма быстро и хорошо освоились тут.

– Это по советам моего друга, который все и вся знает, – улыбнулся я.

Лоример поглядел на часы и поднялся.

– Мне пора. Подвезти вас?

– Нет, благодарю. Пройдусь пешком.

– Неплохо задумано, – кивнул он. – Хотел бы я прогуляться с вами, но мои палачи поджидают меня. Arrivederci[121], дружище.

По-американски быстро и живо он зашагал к своей машине. Статуи фонтана маячили над ним. И он уехал, чтобы сесть за свой письменный стол, где бумаги переворошили за время его отсутствия.

Лениво допив кофе, я расплатился и неторопливо побрел по улицам к себе в отель, убеждаясь в том, что Рим, каким его видит пешеход, совсем другой, несравненно лучше, чем кажется из окна автомобиля. Замечание Лоримера о том, что Италия прекрасная, но достойная сожаления страна безрассудных людей, представлялось мне лишь отчасти верным.

Вскоре я оказался на узкой оживленной улице – виа дель Бабуино, где было несколько художественных выставок. Следуя наставлениям Фабиана, я стал осматривать витрины. В одном из окон была выставлена большая, написанная маслом картина, изображавшая улицу маленького американского городка. Виднелась знакомая аптека-закусочная, где торгуют лекарствами, косметикой, журналами, мороженым, кофе и еще Бог знает чем, парикмахерская, здание местного банка в псевдоколониальном стиле, обитая дранкой контора местной газеты – и все это в предвечернем холодном тумане где-то посреди раскинувшейся прерии. Все было передано реалистически, жизненность картины еще усиливалась дотошным изображением каждой мельчайшей детали, что создавало впечатление странного фанатичного пристрастия, одновременно любовного и неистового. Художник, чьи картины тут выставлялись, был, судя по имени, не американец или, может, полуамериканец. Его звали Анжело Квин.

Из любопытства я зашел на выставку. Там никого не было, кроме хозяина помещения, старика лет за шестьдесят, седого, с редкими растрепанными волосами, и сидевшего в углу молодого человека, небритого, неряшливо одетого, который читал, не отрываясь, какой-то журнал по искусству.

На других вывешенных картинах также изображались американские провинциальные городки, старые обветшавшие уголки, где там и сям на открытом всем ветрам холме стоял источенный непогодой жилой дом фермера или тянулись давно заржавевшие рельсы железнодорожной колеи с замерзшими лужами, выглядевшей так, словно последний поезд прошел по ней сто лет назад.

Ни на одной из картин не было таблички с указанием, что она продана. Хозяин не сопровождал меня, когда я осматривал полотна, и не сделал попытки заговорить со мной. Лишь встретив мой взгляд, он печально улыбнулся, показав ряд вставных зубов. Молодой человек в углу был целиком погружен в чтение. Когда я вышел от них, у меня не было уверенности, способен ли я правильно судить, хороши или плохи картины, но они так непосредственно напоминали мне о том, что я не мог и не хотел бы забыть.

Медленно пробираясь по суматошным улицам, я был озадачен тем впечатлением, которое произвела на меня эта выставка. Это было схоже с проникновением в огромный, часто загадочный смысл книги, который мучительно открывался мне, когда в тридцать лет я начал серьезно и увлеченно читать.

Уже недалеко от отеля я случайно наткнулся на ателье портного, о котором мне говорил Фабиан. Зайдя туда, я провел чрезвычайно занятный час, выбирая материи на костюмы и беседуя о фасонах с портным, который прилично объяснялся по-английски. Заказал я сразу пять костюмов. Вот уж ахнет Фабиан, когда встречусь с ним.

На другой день я побывал на нескольких выставках, прежде чем снова зашел взглянуть на картины Анжело Квина. Мне хотелось узнать, какое впечатление произведут на меня другие образцы современной живописи. Они совсем не тронули меня. Мои глаза безразлично скользили по натуралистическим, сюрреалистическим и абстрактным картинам.

Вернувшись на выставку Квина, я потихоньку переходил от одной картины к другой, внимательно вглядываясь в них, чтобы проверить свое вчерашнее впечатление.

Впечатление было даже сильнее. По-прежнему тут находились лишь старик и молодой человек с журналом, словно прошедшие сутки они неподвижно провели на своих местах. Если они и узнали меня, то не подали виду. Как-то внезапно я решил, что если могу покупать себе костюмы, то могу купить и понравившуюся мне картину.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к старику, который автоматически улыбнулся мне. – Меня интересует картина, выставленная у вас в окне. И, возможно, также и эта, – указал я на полотно, около которого стоял. На нем была изображена заброшенная железнодорожная колея. – Сколько они могут стоить?

– Пятьсот тысяч лир, – быстро и уверенно произнес старик.

– Пятьсот тысяч? Гм! – Цена звучала ошеломляюще. Я все время путался в переводе итальянских денег на другую валюту. – А сколько это будет в долларах? – поинтересовался я. (Тоже мне турист, усмехнулся я в душе.)

– Около восьмисот долларов, – уныло ответил старик. – А при сегодняшнем совсем смехотворном курсе обмена и того меньше.

За каждый заказанный костюм я уплатил по двести пятьдесят долларов, но разве они принесут мне столько радости, сколько покупка первой в жизни картины?

– Вы возьмете чек швейцарского банка?

– Конечно, – ответил старик. – Выписывайте его на имя Пьетро Бонелли. Выставка закроется, через две недели. Мы доставим вам картину, если пожелаете.

– Нет, я захвачу ее с собой. – Мне хотелось поскорее обладать своим сокровищем.

– Тогда надо внести задаток.

Мы договорились о задатке в двадцать тысяч лир (больше у меня не было при себе), я сообщил свое имя и выписал чек. Все это время молодой человек сидел в углу, не поднимая головы, уткнувшись в свой журнал.

– Желаете познакомиться с художником? – под коней, спросил старик.

– Если это удобно.

– Вполне. Анжело! – воскликнул старик. – Мистер Граймс, собиратель ваших работ, хочет познакомиться с вами.

Молодой человек оторвался от журнала, взглянул на меня и улыбнулся. Улыбка делала его еще моложе, особенно выделялись тогда его прекрасные белые зубы и блестящие темные глаза с грустным, как у итальянского ребенка, взором. Поднявшись, он сказал:

– Пойдемте, мистер Граймс, в кафе и побеседуем, отметив это событие.

Когда мы выходили, старик прикрепил первую табличку «продано» на картине, выставленной в окне.

Анжело привел меня в кафе на углу, где мы заказали кофе.

– Вы американец, не так ли? – спросил я.

– Слоеный пирожок.

– И давно уже здесь?

– Около пяти лет.

– Значит, выставленные картины созданы более пяти лет назад?

Он рассмеялся:

– Нет, они все новые. Созданы памятью и воображением. Я рисовал их от чувства одиночества и тоски. И мне как будто удалось передать в них подлинное дуновение, вы не находите?

– Я бы согласился с этим.

– А когда вернусь в Америку, буду рисовать Италию. Подобно многим художникам, и у меня своя теория. Она заключается в том, что надо уйти из дома, чтобы издалека понять, каков твой дом. Вы думаете, что я чокнутый?

– Нет. Во всяком случае, судя по вашим работам.

– Они вам нравятся?

– Очень.

– Это хорошо. – Он улыбнулся. – Анжело Квин дал простор своим чувствам. Я помешан на родной земле. Держитесь за эти картины. Рано или поздно они будут стоить целое состояние. Вот увидите.

– Я собираюсь оставить их у себя, – сказал я. – И вовсе не из-за денег.

– Спасибо, – он прихлебнул кофе из чашечки. – Даже только ради такого кофе стоило пожить в Италии.

– Почему вас зовут Анжело?

– Моя мать итальянка. Отец привез ее в Америку. Отец был провинциальный журналист, часто менял работу, и они мотались по всяким захолустным городишкам. Вот я и изобразил места, где жила наша семья. А вы и в самом деле собираете картины? Или Бонелли просто так ляпнул?

– Нет, – ответил я. – Откровенно говоря, я впервые в жизни приобрел картину.

– Боже всемогущий! – воскликнул Квин. – Так вы только что лишились девственности. Что же, вкус у вас хороший, хотя мне, должно быть, не стоило так говорить. Я закажу вам еще кофе, вы принесли мне удачу.

На следующий день я принес Бонелли чек и потом добрых полчаса любовался на купленные мной картины. Бонелли пообещал, что картины дождутся моего возвращения, даже если я опоздаю к закрытию выставки.

Во всяком творчестве должно быть жизненное устремление, думал я, уезжая в пятницу из Рима в Пор-то-Эрколе. И я решил, что первое посещение вечного города было успешным, по-настоящему обогатив меня.

22

В отеле «Пеликано» было свободно, мне отвели светлую просторную комнату, из окон открывался чудесный вид на море. Попросив девушку в конторе позвонить домой Квадрочелли, я узнал, что его ожидают завтра утром. На всякий случай я предупредил, что все время буду в отеле.

На следующее утро, после игры в теннис с пожилыми англичанами, я сидел на террасе, когда появилась девушка из конторы вместе с небольшого роста смуглым мужчиной, на котором были поношенные плисовые штаны и темно-синий матросский свитер. Это оказался dottore Квадрочелли.

Я поднялся, мы пожали друг другу руки. Его рука была по-рабочему твердая и шершавая. Загорелый, крепко сбитый, он походил на крестьянина, черноволосого, черноглазого, веселого и жизнерадостного. У глаз была частая сетка морщинок, словно большую часть своей жизни он постоянно смеялся. На вид ему было лет сорок пять.

– Приветствую вас, мой дорогой друг, – оживленно заговорил он. – Садитесь, садитесь. Радуйтесь прекрасному утру. Как вам нравится этот великолепный вид на море? – Он спросил таким тоном, будто и скалистое побережье полуострова Арджентарио, и освещенное солнцем море, и видневшийся в дали остров Джаннутри были его личными владениями. – Могу ли я предложить выпить? – спросил он, когда мы оба уселись.

– Нет, благодарю. Еще рано, с утра не пью.

– О, замечательно, – воскликнул он. – Вы подаете мне хороший пример. – Говорил он по-английски быстро и почти без акцента, а так как мысли в его голове, как видно, набегали одна на другую, то и слова произносились торопливой скороговоркой. – А как поживает очаровательный Майлс Фабиан? Очень жаль, что он не смог приехать с вами. Моя жена в отчаянии. Она безнадежно влюблена в него. И три мои дочки тоже, – весело рассмеялся он. Рот у него был маленький, губы сложены бантиком, почти совсем как у девочки, но смеялся он по-мужски громко и раскатисто. – Ах, его жизнь, должно быть, полна любовных историй! И к тому же он все еще не женат. Мудро, очень мудро. Наш друг Майлс Фабиан дальновиден, как философ. Вы согласны?

– Я его еще мало знаю. Мы лишь недавно познакомились…

– Годы только на» пользу ему. Сравните его с остальными бедными смертными, – снова рассмеялся он. – А вы приехали один?

Я кивнул. Квадрочелли скорчил печальную гримасу.

– Жаль вас. В таком чудном месте… – Он широко раскинул руки, как бы прославляя все вокруг. – Вы что, не женаты?

Я подтвердил, что не женат.

– Вот я познакомлю вас с моими дочками. Одна – писаная красавица. Поверьте, даже если это говорит отец, который души в ней не чает. Две другие – с характером. Но, как говорится, каждая душа по-своему хороша. И я отношусь к ним одинаково. Знаете, когда Майлс говорил со мной по телефону из Гштаада, он очень хорошо отзывался о вас. Называл вас своим лучшим компаньоном. Говорил, что вы умны и честны. Качества, которые в наши дни не так часто встретишь в человеке. То же самое я бы сказал и о самом Майлсе.

Я не счел нужным умерить пыл своего нового знакомого, заметив, что он очень щедр в своих суждениях обо мне.

– Как же вы познакомились с Майлсом? – продолжал свои расспросы Квадрочелли.

– Летели вместе на самолете из Нью-Йорка, – коротко объяснил я, стремясь избавиться от дальнейших расспросов.

– И судьба вас случайно столкнула? – щелкнул пальцами Квадрочелли.

Вернее сказать – одарила, подумал я, вспомнив лампу, которую разбил о голову Фабиана.

– Что-то вроде этого, – кивнул я.

– Товарищества, подобно бракам, тоже заключаются на небесах. По их воле, – глубокомысленно изрек Квадрочелли. – Скажите, мистер Граймс, вы разбираетесь в вине?

– Нисколько. До приезда в Европу я вообще едва ли когда пил вино. Предпочитал пиво.

– Ну, это уж не столь важно. У Майлса вкус за нас троих. То был особенный день, когда Майлс почтил мое вино, заявив, что собирается продавать его и на бутылках поставить мое имя. И если американец станет требовать:

«Подайте-ка мне бутылку кьянти Квадрочелли», – не скрою, мне это будет приятно. Человек я не тщеславный, но все же и не без этого. Заверяю вас, что мое вино натуральное. Без всяких примесей, не крепленое. Ах, чего только не делают с вином у нас в Италии… Добавляют и бычью кровь, и всякие химикалии. Я стыжусь за свою страну. Что с вином, то и с нашей политикой. Вконец испорченная. Обесцененная, как наша лира. Мы же будем смотреть всем прямо в лицо, никого не обманывая. И разбогатеем на моем вине. Здорово разбогатеем, мой дорогой друг. После завтрака я покажу вам сделанные мной подсчеты. Завтракать прошу со мной и моей женой.

– Благодарю, – поклонился я.

– Мое вино, – не унимался Квадрочелли, – это то немногое, что наше идиотское правительство не в силах испортить. В Милане у меня печатное дело. Вы и представить себе не можете, как трудно сейчас сводить концы с концами. Налоги, забастовки, бюрократизм. Да еще вдобавок взрывы бомб. – Лицо у него помрачнело. – Dolce Italia[122]. На моем предприятии в Милане мне приходится держать круглосуточную вооруженную охрану. Для некоторых из своих друзей-социалистов я по себестоимости печатаю безвредные брошюры, и мне постоянно угрожают за это. Не верьте, мистер Граймс, когда вам говорят, что Муссолини нет. В 1928 году мой отец бежал в Англию. Единственное утешение, что благодаря этому я выучился вашему прекрасному языку. Но не буду удивлен, если и мне придется бежать. От правых, от левых – от всего. – Он нетерпеливо махнул рукой, как если бы осуждал себя за излишне откровенный пессимизм. – Ах, не принимайте слишком всерьез все, что я говорю. Я бросаюсь из одной крайности в другую. Мы – южане, и все в нашей семье сразу и плачут, и смеются, – и он раскатисто рассмеялся, демонстрируя одну из особенностей их семьи. – Однако мы встретились, чтобы поговорить о вине, а не о нашей сумасшедшей политике. Вино вечно. И ни политикам, ни бандитам не заглушить выращивание винограда. И его брожение в чанах идет себе без всяких забастовок. Вы и Майлс выбрали у нас самый основательный бизнес. И не слишком рискованный. Майлс сказал мне по телефону, что кто-то умер.

Я уже смекнул, что надо держать ухо востро, поскольку мистер Квадрочелли имел склонность внезапно переходить на совершенно другую тему.

– Один наш общий друг, – ответил я.

– Надеюсь, это было не слишком тяжело?

– Не слишком, – сказал я.

– Увы, – вздохнул он. – Все мы смертны. Он обхватил себя руками, словно желая удостовериться, что все на месте.

– Давайте поговорим о более приятных вещах. Вам уже приходилось бывать в Италии?

– Нет, – ответил я, решив не упоминать о поездке во Флоренцию, когда я охотился за Фабианом.

– Тогда я буду вашим гидом. Наша страна удивительна, полна сюрпризов. Некоторые из них даже приятные. – Он засмеялся, для него, видимо, было обычным радоваться собственным шуткам. Мне начал нравиться этот человек, его живость, крепкое здоровье и несколько избыточная откровенность. – Мы уже больше не великая страна, а наследники былого величия. Убогие сторожа того, что понемногу распадается от времени. Я отвезу вас в мой дом под Флоренцией. Посмотрите своими глазами мои виноградники, попробуете на месте ваше будущее вино. А оперу вы любите?

– Никогда не бывал.

– Поведу вас в театр Ла Скала в Милане. Придете в восторг. Как долго вы пробудете в Италии?

– Зависит от Майлса.

– Только не спешите уезжать, умоляю вас. Я не хочу, чтобы наши отношения сводились к сугубо деловым, – сказал он с серьезным видом. – Я понимаю, что это звучит глупо, но для качества вина было бы лучше, чтобы между нами были не только деловые связи. Вы хорошо переносите море?

– Не знаю. Я выходил только в озеро на весельных лодках.

– У меня есть небольшая прогулочная яхта длиной в двадцать пять футов. Мы отправимся на остров Джаннутри. – Квадрочелли ткнул пальцем в направлении туманного пятнышка на горизонте. – Он сохранился в первозданной красе. В наши дни это такая редкость. Жаль только, что купаться холодновато. А вода – чистая, как сапфир. Устроим пикничок и позагораем на песке. Вот увидите, вас придется силком тащить оттуда. На всю жизнь запомните. А где вы живете в Америке?

– В Вермонте, – чуть поколебавшись, ответил я. – Но я часто переезжаю.

– Вермонт, – он содрогнулся. – Никак не возьму в толк, почему люди живут в такой холодрыге, если их к тому никто не принуждает. Как Майлс, например. Когда-нибудь он непременно сломает себе шею, гоняя на лыжах, как сумасшедший. Кстати, я миллион раз говорил ему, что нечего жить среди снегов да ходить на лыжах. Рядом с моим домом продается прекрасная вилла и по сходной цене. С его знанием языка он мог бы жить у нас, как король, прежде чем все провалится в тартарары… У него ведь неплохой капиталец… – Квадрочелли испытующе поглядел на меня, прищурив глаза. – Верно?

– Не знаю. Как я уже говорил, мы недавно познакомились.

– О, вы весьма сдержанный человек.

– Более или менее.

– Могу ли я спросить, мистер Граймс… – последовал нетерпеливый жест. – Как ваше имя?

– Дуглас.

– А меня зовут Джулиано. Будем называть друг друга просто по имени. Так скажите, Дуглас, какой у вас бизнес?

– Главным образом помещение капитала, – немного замявшись, ответил я.

– Не буду назойливым, – Квадрочелли вытянул руки, как бы отводя дальнейшие вопросы. – Вы друг Майлса, и этого для меня вполне достаточно. А теперь время уже завтракать, – сказал он, поднимаясь. – Макароны и свежая рыба. Пища простая, но с того самого дня, как я живу со своей дорогой половиной, у меня никогда еще не болел живот. Полнеете, говорят мне доктора, но я же не собираюсь стать кинозвездой, – снова рассмеялся он.

Я тоже поднялся, взял его под руку, и мы направились к выходу. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге в лучах яркого итальянского солнца показалась Эвелин Коутс.

– Мне звонил Лоример и сказал, что вы здесь, – объяснила она. – Надеюсь, не помешаю вам.

– Конечно, нет.

Быть может, потому, что наша встреча теперь произошла весной у Средиземного моря, или потому, что Эвелин была в отпуске, или наконец просто далеко от Вашингтона, но она казалась совсем другой женщиной. Резкость и властность, которые меня раздражали в ней при первом знакомстве, словно исчезли без следа. Лежа с ней в постели, я не заметил прежнего охватывавшего ее отчаянного поиска того, чего никогда не найдешь. Чувствовалось сейчас в ней какое-то внутреннее, затаенное напряжение или ожидание. Мы провели вместе несколько часов, грелись на солнце, держались за руки, о чем-то несвязно говорили, весело смеялись и дурачились, забавляясь попытками объясняться по-итальянски с официантом или фотографированием друг друга в разных позах.

Когда Эвелин приехала, Квадрочелли тут же оставил нас одних, сказав, что мне, конечно, надо о многом переговорить со своей прелестной американской подругой.

– Встретиться сможем и завтра, – добавил он. – Моя жена все поймет. И дочки тоже, – раскатисто рассмеялся он, покидая нас.

Однако в этот же день Квадрочелли со множеством извинений сообщил, что вечером вылетает в Милан, так как на предприятии у него нелады, которые можно назвать саботажем. Вернется он при первой же возможности.

После обеда Квадрочелли позвонил мне как раз в ту минуту, когда, насладившись любовью, мы с Эвелин расслабленно лежали в постели в моей уютной комнатке с видом на море. Я посочувствовал Квадрочелли в связи с его неприятностями, но в глубине души вовсе не сожалел, что лишен его общества, поскольку мог теперь уделить все свободное время прелестной Эвелин. Туристский сезон еще не наступил, потому в «Пеликано» было почти совсем пусто, и мы жили, словно владельцы роскошного загородного дома с приветливой и услужливой прислугой, где все было для нас. Раздевшись, мы часами лежали рядышком, загорая на теплом весеннем солнце. Мне показалось, что тело Эвелин стало более нежным и округлым. Прежде оно было крепким и упругим, как у женщины, которая следит за собой, за своим весом и формами, с помощью усердных гимнастических упражнений и дорогостоящего ежедневного массажа. Мы говорили о многом и разном, но никогда о Вашингтоне или о ее работе. Я не спрашивал ее, надолго ли она приехала, и она не заговаривала об этом.

Про свою беседу с Лоримером я решил ей не говорить.

То были чудесные дни, беззаботные и сладострастные, ничем не тревожимые – ни часами, ни календарем, в прекрасной стране, языка которой мы не знали и печали которой не заботили нас. Мы не читали газет, не слушали радио и не строили никаких планов на будущее. Несколько раз звонил Фабиан из Нью-Йорка, говорил, что все идет гладко, что мы день ото дня богатеем, но все же есть некоторые трудности, которые не объяснишь по телефону, и потому он задерживается дольше, чем ожидалось. Квадрочелли перед отлетом в Милан прислал мне расчеты по сделке с вином, которые, не читая, я тут же срочной почтой отправил Фабиану. Фабиан нашел эти расчеты превосходными и просил передать Квадрочелли, что его условия сделки вполне приемлемы.

– Кстати, – спросил я, – как прошли похороны Слоуна?

– Очень хорошо, – ответил Фабиан. – И вот еще, чуть не забыл. Как вы просили, я позвонил вашему брату, и он навестил меня в Нью-Йорке. Уверял, что дело, на которое вы дали ему деньги, становится весьма многообещающим.

Так прошла неделя, и все в ней было хорошо.

Мы поехали в Рим за заказанными пятью костюмами, остановились там в отеле и как заправские туристы бродили по улицам, завтракали на Пьяцца Навона, где пили вино Фраскати, побывали в Ватикане, осмотрели Форум, Музей Боргезе, слушали «Тоску».

Во время одной из прогулок по Риму я привел Эвелин на ту выставку, где в окне стояла купленная мной картина, о чем я ей не сказал. Мне хотелось сначала узнать ее мнение об этой картине как человека, более разбирающегося в живописи. Она нашла, что картина хороша, бесспорно хороша, но мы не смогли зайти и осмотреть всю выставку, так как она была закрыта на обеденный перерыв. Я подумал, что это к лучшему. Другие картины могли ей не понравиться, а Бонелли стал бы наверняка благодарить меня за чек, и я оказался бы в неловком положении. Мне же после проведенных с Эвелин дней стало хотеться, чтобы она всегда была обо мне высокого мнения. О чем бы ни шла речь.

На другой день у Эвелин было назначено свидание с ее другом из американского посольства, а я поехал за двумя купленными мной картинами. На этот раз у старика Бонелли был более радостный вид, что, очевидно, объяснялось тем, что еще на трех полотнах появились таблички с указанием «продано». Он даже напевал себе под нос какую-то арию из «Тоски». Я спросил о Квине, которого не было на выставке.

– Со времени встречи с вами, – объяснил старик, – Анжело день и ночь работает у себя дома. Он был очень подавлен тем, что более года его работы висели здесь на стенах и никто ими не интересовался. Как молодой художник он приходил в отчаяние, не получая хотя бы небольшой поддержки.

– Это бывает не только у художников, – заметил я.

– Конечно, – согласился старик. – Отчаяние охватывает не одних лишь художников. Я сам иногда спрашиваю себя, не зря ли я прожил свою жизнь. Даже в Америке… – пожал он плечами, не договорив до конца. – Да, даже, в Америке, – кивнул я.

Эвелин еще не было, и я поставил обе картины рядышком на камине с запиской: «Дорогой Эвелин на память». Потом я вышел, прогулялся по виа Венето, зашел в кафе и уселся на террасе за чашкой кофе, глазея на гуляющих. Мне хотелось, чтобы, пока меня нет, Эвелин увидела мой подарок.

Когда я вернулся, Эвелин, облокотясь на подушки, полулежала на постели, пристально глядя на картины. На глазах у нее блестели слезы. Не говоря ни слова, она притянула меня к себе и поцеловала.

Немного погодя она неожиданно сказала:

– Распутная я девка.

– Ах, успокойся, пожалуйста.

Она отстранилась от меня и села на постели.

– Вот сейчас и скажу, почему приехала к тебе.

– И хорошо сделала. Давай не будем говорить об этом.

– Я беременна, – выпалила она. – И от тебя. В ту нашу первую ночь у меня не оказалось таблеток. Ты не обязан верить мне, если не хочешь.

– А я верю.

– Уж готова была сделать аборт, когда позвонил Лоример и сообщил о встрече с тобой. Прежде я всегда заявляла, что не желаю иметь детей. А тут меня осенило, и я поняла, что просто дурачу себя. И еще многое поняла. Ушла из министерства. Хватит с меня чиновничьей службы. Я губила себя в Вашингтоне… И намерена сделать вот этакое безжалостное, я бы даже сказала – жестокое, предложение юриста…

– А именно?

– Чтоб мы поженились.

– Ну, это не очень-то жестокое предложение.

– После рождения ребенка мы сможем развестись. Но я не хочу иметь незаконнорожденного. Сперва я не хотела тебе говорить. Но после этой чудесной недели… Она все изменила. – Эвелин беспомощно развела руками. – Ты был таким милым. А картины меня вконец добили. Ладно, ничего, сама справлюсь.

Я глубоко вздохнул.

– У меня предложение получше. Почему бы нам не пожениться, завести ребенка и не разводиться? – Сказав это, я тут же поймал себя на том, что зря ляпнул это. Надо мной еще витали тени моего недавнего прошлого, которые надо было как-то развеять, прежде чем на ком-нибудь жениться. Но я почувствовал облегчение, услышав ее ответ.

– Не торопись. Во-первых, я могла солгать.

– О чем?

– О том, например, кто отец ребенка.

– Для чего это тебе?

– Ну, знаешь, женщины все могут.

– Но ты же не солгала?

– Нет.

– Твоего слова мне вполне достаточно.

– Даже если и так, – покачала она головой, – все равно незачем спешить. Я не хочу потом сидеть дома и раскаиваться. Или годами недовольно глядеть друг на друга? Пылкие, благородные порывы надо приберечь для иных случаев. А тут нужно время, чтоб хорошенько обдумать. Нам обоим. Убедиться, что мы уверены, в том, что делаем. Дадим себе на размышление, скажем, пару недель.

– Но ты же сказала… – ее неожиданные возражения вызвали с моей стороны и вовсе неразумную настойчивость, – что приехала ради…

– Все помню, ничего не забыла. Но это, как говорят в Вашингтоне, уже не актуально. Сейчас там очень модно это словечко.

– А почему не актуально?

– Потому что я изменилась. Ты был для меня чужим, просто нужным для замужества человеком. А теперь ты больше не чужой.

– А кто же?

– Скажу в другой раз, – улыбнулась она. Потом встала, потянулась и сказала: – Пойдем выпьем. Нам обоим не помешает.

– Ты помнишь, что рассказывал мне в первый вечер в Вашингтоне? – спросила Эвелин.

Мы шли по виа Кондотти, праздно поглядывая по сторонам. Со времени нашего последнего объяснения мы больше не упоминали о женитьбе, словно и речи об этом не было. Или, вернее, как если бы между нами ничто не изменилось. Мы стали более ласковы, даже нежны друг с другом, но в нашей близости проскальзывала грусть.

– Так о чем я говорил тогда? – переспросил я.

– О том, что ты простой провинциальный парень из очень богатой семьи.

– И ты поверила?

– Нет.

– Что ж, возможно, ты была права.

– Не забывай, – улыбнулась она, – что я вышколенный юрист. Кстати, чем же ты все-таки занимаешься? Как твоей будущей жене мне положено знать об этом, не правда ли?

– Не волнуйся, сейчас у меня достаточно средств, чтобы содержать тебя. – Продолжая изображать из себя этакого богача, я понимал, что это глупо и неубедительно, но ничего иного пока придумать не мог.

– Я не забочусь о том, чтобы кто-нибудь кормил меня. У меня есть и свои деньги, и я всегда заработаю себе на жизнь. Адвокаты в Америке не голодают.

– Почему в Америке? Чем плохо жить в Европе? Эвелин отрицательно покачала головой.

– Европа не для меня. Люблю приехать сюда на отдых, но жить постоянно – нет уж, уволь. – Она зорко взглянула на меня. – Есть причины, по которым не можешь вернуться обратно?

– Вовсе нет.

Она замедлила шаг и остановилась.

– Ты лжешь, – отрубила она.

– Быть может, – пожал я плечами. Человек, вышедший из магазина кожгалантереи, задел меня и пробормотал: «Scusi»[123].

– Это надо считать хорошим началом семейной жизни?

– Я не задаю тебе никаких вопросов.

– Можешь спрашивать.

– Нет особой охоты.

– У меня прекрасный домик у залива в Сэг-Харборе, – сказала она. – Родители оставили мне его. И я люблю там жить. Будет там и адвокатская практика, и приличный заработок. А разве твои дела вынуждают тебя жить здесь?

– Возможно.

– Если бы я заявила, что после свадьбы мы будем жить только у меня, ты бы согласился?

– Ты этого требуешь?

– Да, – сказала она тем безапелляционным тоном, которым обычно разговаривала в Вашингтоне. Очевидно, она не собиралась быть послушной женой.

Я промолчал, и мы пошли дальше.

– Ты ничего не ответишь мне? – спросила она, когда мы прошли несколько шагов.

– Не сейчас.

– А когда же?

– Может, сегодня вечером. А может, через неделю, через месяц…

Она принуждала меня к возвращению в Америку, и потому я обозлился на нее. Картины Анжело Квина растравили мне сердце. С того дня, как я впервые увидел на его полотнах суровые и меланхоличные уголки моей страны, я понял, что уже и прежде подсознательно боролся с той мыслью, что в какой-то день вернусь обратно на родину. Некоторые люди, как я обнаружил, становились отщепенцами, находя в этом удовлетворение. Но я не принадлежал к их числу. Черт побери, подумал я, ведь я же никогда не усвою другого языка, никогда не буду думать на нем. Нет для меня другого языка, кроме родного.

Возможно, то была случайность, что я попал на выставку картин, которые произвели на меня такое сильное впечатление, но и без этого, а также независимо от желания Эвелин я теперь окончательно осознал, что должен в конце концов вернуться на родину. Фабиан, конечно, не одобрит меня. Я заранее представлял себе его возражения: «Боже мой, да вы же быстро получите пулю в лоб!» Однако я не собирался жить по указке Фабиана.

– Я вовсе не отказываюсь вернуться в Америку, – после долгой паузы сказал я. – И даже поселиться в твоем доме в Сэг-Харборе, если тебе так хочется. Но условия должны быть равными. Если по некоторым причинам я не хочу объяснить, почему пока предпочитаю находиться за границей, и никогда, может, этого не объясню, согласишься ты выйти за меня замуж?

– Не люблю на веру принимать людей, – ответила она. – Даже и тебя. И вообще не отличаюсь большой доверчивостью.

– Повторяю свой вопрос.

– Сейчас на него не отвечу, – вызывающе рассмеялась она.

– А когда?

– Может, сегодня вечером. А может, через неделю, через месяц…

Дальше мы шли молча. При переходе улицы нас едва не задавил «мерседес», который пытался проскочить на красный свет. И вдруг я почувствовал, что сыт Римом по горло.

– Кстати, – спросила Эвелин, – кто такая Пэт?

– Откуда тебе известно про Пэт?

– Я знаю, что у тебя есть знакомая девушка по имени «Пэт.

– А почему ты думаешь, что Пэт – это девушка? Это мужское имя. – Застигнутый врасплох, я пытался выиграть время, чтобы выкрутиться. Я никогда не упоминал Пэт в разговорах с Эвелин.

– В твоих устах оно так не звучало, – не отставала Эвелин.

– А когда я называл его?

– Дважды. Сегодня ночью, во сне. Ты обращался явно не к мужчине.

– А-аа, – протянул я.

– Вот именно. Так кто она?

– Одна девушка, с которой я знаком. Был знаком, – поправился я.

– Похоже, вы были знакомы очень близко.

– В самом деле?

– Еще как.

– Ну и что?

– Ты был влюблен в нее?

– Пожалуй, да. Какое-то время.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Три года назад.

– Тем не менее ты по-прежнему зовешь ее во сне.

– Извини, – просто сказал я.

– Ты ее до сих пор любишь? Я задумался. Потом ответил:

– Не знаю.

– Может, тебе надо встретиться с ней и разобраться в своих чувствах?

– Да, – сказал я.

23

На обратном пути в Порто-Эрколе мы почти все время молчали, занятые своими мыслями. Эвелин, откинувшись в угол машины, сидела с серьезным, сосредоточенным лицом, руки ее неподвижно лежали на коленях.

Пэт, в удаленном от нас на тысячи миль, занесенном снегом Вермонте, незримо пролегла между нами темной тенью, омрачавшей ясное, по-итальянски солнечное утро. Я сказал Эвелин, что должен повидаться с Пэт.

– Чем быстрее, тем лучше, – ответила Эвелин.

Я решил, что позвоню Фабиану и скажу, что лечу в Нью-Йорк.

По приезде мне сказали, что со вчерашнего вечера нас разыскивает Квадрочелли, я попросил соединить меня с ним.

Первое, о чем он с ходу спросил, насладился ли я Римом.

– Более или менее, – протянул я.

– О, вы быстро становитесь пресыщенным, – рассмеялся он, как обычно, веселый и оживленный, ничем не походивший на владельца предприятия, пострадавшего от забастовки и саботажа. – Прекрасное утро, – продолжал он. – Хорошо бы покататься по морю. Сегодня оно тихое и нежное. Съездим на остров Джаннутри. Ну как?

Я спросил стоявшую рядом со мной Эвелин и, получив ее согласие, крикнул в трубку:

– Охотно поедем.

– Вот и прекрасно. Жена приготовит нам еду с собой. Она-то не поедет с нами. Презирает яхты – ей подавай корабли. И, к сожалению, дочки подражают ей. Потому мне всегда приходится искать попутчиков. Вы знаете, где яхт-клуб?

– Да, знаю.

– Сможете быть там через час?

– Как вам угодно.

– Значит, договорились. Захватите с собой свитеры. На море прохладно.

– Кстати, ущерб на вашем предприятии большой?

– Для Италии обычный, – опять рассмеялся он. Прогулка по морю к видневшемуся вдали острову привлекала меня. Не так сама поездка, как то, что мы с Эвелин не будем сидеть с глазу на глаз. Я решил пригласить Квадрочелли с женой пообедать с нами, чтобы уж заполнить весь день.

Эвелин пошла переодеться, а я заказал Нью-Йорк. В ожидании вызова просматривал утреннюю римскую газету «Дейли Америкой» и в разделе новостей прочитал, что Дэвид Лоример переводится в Вашингтон и в его честь устраивается прощальный банкет. Газету я тут же отбросил в сторону, чтобы Эвелин не увидела ее.

– Боже мой, приятель, да вы что? – послышался в трубке голос Фабиана в ответ на мое приветствие. – Да вы знаете, который сейчас час?

– Около двенадцати дня.

– Это в Италии, а здесь шесть утра, – жалобно произнес Фабиан. – Какой воспитанный человек станет будить в такую рань своего друга?

– Простите, но мне хотелось поскорей сообщить вам хорошие новости.

– Какие такие новости? – подозрительно спросил Фабиан.

– Я возвращаюсь в Штаты.

– Что же в этом хорошего?

– Расскажу при встрече. Сугубо личное дело. Скажите, а где мне оставить нашу машину?

– Что за спешка? Почему не подождать моего приезда, чтобы мы спокойно все обсудили?

– Не могу ждать. Все уже взвешено и решено.

– Не может ждать, – вздохнул Фабиан на другом конце провода. – Ладно, Бог с вами. Сможете заехать в Париж? Тогда попросите консьержа отеля на площади Атене, чтобы он сделал мне одолжение и поставил машину к себе в гараж. У меня будут дела в Париже, и я загляну к ним.

Он мог бы выбрать место поближе и поудобней для меня. Такой уж человек был Фабиан, дела у него были повсюду: в Риме, Милане, Ницце, Брюсселе, Женеве, Хельсинки. Но он нарочно выбрал неудобный, не по пути город, чтоб наказать меня. А я был не в настроении спорить с ним.

– Ладно, – согласился я. – В Париже так в Париже.

– Вы разбили мне весь день, понимаете это?

– Впереди у вас еще много светлых дней, – отшутился я.

Приехав в порт и поставив на стоянке машину, я огляделся по сторонам и заметил Квадрочелли. Он стоял на палубе своей небольшой яхты, свертывая кольцом веревку, которой была пришвартована лодка. Большинство других лодок еще стояли на приколе, укрытые на зиму брезентом; на пристани не было ни души.

«Плыви, плыви в безбрежном море», – напевала Эвелин, когда мы шагали к пристани. До этого по дороге она потребовала остановиться у аптеки и зашла туда купить драмамин, средство против морской болезни. Как видно, она с опаской относилась к морским прогулкам.

– А ты не утопишь меня, как тот, в «Американской трагедии», забыла, как его зовут, который отправил на дно Шелли Винтере, когда узнал, что она беременна?

– Его звали Монтгомери Клифт, – сказал я. – Но я ничем не похожу на него, как, впрочем, и ты на Шелли Винтере. Кстати, это вовсе не «Американская трагедия», а фильм под названием «Место под солнцем».

– Я пошутила, – мило улыбнулась Эвелин. Во всяком случае, это был хороший признак того, что она не собирается и дальше дуться на меня. Предстояла долгая поездка во Францию, и было бы тягостно, если бы она забилась в угол машины и отчужденно молчала, как это было сегодня утром по дороге из Рима. После телефонного разговора с Фабианом я сообщил ей, что отправляюсь на машине в Париж, и спросил, поедет ли она со мной. Эвелин осведомилась, хочу ли я этого, и, получив утвердительный ответ, тут же согласилась.

Завидев нас, когда мы подходили к пристани, Квадрочелли, проворно выпрыгнул из лодки и поторопился навстречу нам. У него был вид бравого моряка в широких брюках и матросском свитере.

– Проходите на борт, проходите, – пригласил Квадрочелли, склонившись, чтобы поцеловать руку Эвелин, и затем обменялся со мной сердечным рукопожатием.

– Все готово. В полном порядке. На море, взгляните, тишь и гладь, как на озере. А какое оно лазурное, как на хорошей рекламе. Корзинка с едой на борту. Холодные цыплята, крутые яйца, сыр, фрукты, вино. Словом, рассчитано на хороший аппетит.

Мы были шагах в двадцати от яхты, когда она взорвалась. Мы бросились наземь, и взлетевшие в воздух обломки закружились над нами. Потом все стихло. Квадрочелли медленно приподнялся и поглядел на яхту.

Корму оторвало, и лодка уплывала от пристани, расколовшись надвое.

– Ты не ранена? – спросил я Эвелин.

– Нет, ничего, – слабым голосом ответила она. – А ты как?

– В порядке, – сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку.

Квадрочелли, не отрываясь, глядел на лодку.

– Фашисты, – шептал он. – Проклятые фашисты. Народ уже сбежался на пристань и окружил нас плотным кольцом. Все шумно галдели, засыпая нас вопросами. Квадрочелли не обращал на них никакого внимания.

– Отвезите меня домой, пожалуйста, – попросил он меня. – Я сейчас в таком состоянии, что не могу сесть за руль.

В машине он начал дрожать мелкой дрожью. Неистовой, неуемной. Загорелое лицо его посерело.

– Они могли убить и вас, – стуча зубами, проговорил он. – Если бы вы пришли всего на две минуты раньше. Простите меня. Простите всех нас. Doice Italia. Рай для туристов, – горько усмехнулся он.

Потом мы вернулись к себе в отель. И больше не говорили о том, что произошло. И так все было понятно.

– Я бы сказала, что пора уезжать отсюда. Ты не находишь? – спросила Эвелин.

– Вполне согласен с тобой, – ответил я.

Уложив свои вещи и расплатившись, мы уже через двадцать минут вышли из отеля и покатили на север.

Нигде не останавливаясь, кроме автозаправки, около полуночи мы пересекли итальянскую границу и приехали в Монте-Карло. Эвелин настояла на том, что сходит посмотреть казино и сыграет в рулетку. У меня же не было настроения ни играть, ни даже смотреть на игру, и я зашел посидеть в баре. Примерно через час Эвелин появилась довольная и улыбающаяся. Она выиграла пятьсот франков и по этому случаю расплатилась за меня в баре. Кто бы, в конце концов, ни женился на ней, он бы взял в жены женщину с крепкими нервами.

Во взятой напрокат машине с шофером Эвелин поехала проводить меня в парижский аэропорт Орли. (Наш «ягуар» был пристроен в гараже, где стоял до прибытия Фабиана.) Сама она еще на несколько дней осталась в Париже, так как, по ее словам, было бы просто позорно мимоходом проскочить такой город. Во время нашей поездки через Францию Эвелин была весела и беспечна. Мы ехали не торопясь, часто останавливаясь для осмотра достопримечательностей или чтобы хорошо и вкусно поесть, как это нам удалось в окрестностях Лиона и в Аваллоне. Эвелин сфотографировала меня перед монастырем в Бонэ, где мы осмотрели винные подвалы, и во внутреннем дворе замка Фонтенбло. Последний день путешествия провели в Барбизоне под Парижем, где остановились в чудесной старинной гостинице. В ней мы великолепно пообедали. За обедом я во всем признался Эвелин. Откуда у меня деньги, как я выследил Фабиана и какую мы с ним заключили сделку. Рассказал все, ничего не утаив. Она слушала спокойно, не перебивая. Когда я остановился, окончив свой рассказ, она засмеялась.

– Теперь я понимаю, – все еще смеясь, сказала Эвелин, – почему ты хочешь жениться на мне, как-никак я адвокат. – Она наклонилась и поцеловала меня. – Не терзайся, милый. Я и сама не прочь взять при удобном случае то, что плохо лежит.

В эту ночь мы спали, крепко обнявшись. Ничего больше не говоря друг другу, мы оба поняли, что завершается одна глава нашей жизни и начинается другая.

Мы подъехали к аэропорту Орли, но Эвелин не захотела выйти из машины.

– Прости, дорогой, но я не люблю прощаний в аэропортах и на вокзалах, – сказала она.

Я нежно поцеловал ее, она матерински потрепала меня по щеке.

У меня в глазах стояли слезы; ее глаза были сухи, но блестели ярче обычного. Загорелая, посвежевшая, она выглядела красавицей.

– Позвоню тебе, – сказал я, вылезая из машины.

– Обязательно позвони. У тебя же есть мой телефон в Сэг-Харборе.

Наклонившись в машину, я еще раз поцеловал ее.

– Ну, пока, – ласково попрощалась она. Я последовал за носильщиком, который понес мой багаж на посадку. На этот раз я лично убедился в том, что багажные квитанции точно соответствуют ярлыкам на моих чемоданах.

Уже в самолете я ощутил недомогание, а к тому времени, когда самолет приземлился в бостонском аэропорту «Логан», из моего носа лило и я без конца чихал и сморкался. Должно быть, таможенник сжалился, увидев мое состояние, и не стал досматривать мой багаж. Так что платить пошлину за пять костюмов, купленных в Риме, мне не пришлось. Я воспринял это как добрый знак в компенсацию простуде. Таксист отвез меня в отель «Риц-Карлтон», где я заказал номер на солнечной стороне. Что-что, а наставления Фабиана – непременно останавливаться в лучшем отеле города – я усвоил твердо. Позвонил портье, сказал, что мне нужна Библия, и вскоре мальчишка посыльный принес мне дешевое издание в мягкой обложке. Следующие три дня я не вылезал из постели, пил чай с горячим ромом, поглощал аспирин, потел и дрожал, читал выдержки из книги Нова и посматривал телевизор. По телевизору неизменно показывали такое, что я начал понемногу сожалеть, что вернулся в Америку.

На четвертый день я почувствовал себя здоровым. Выписавшись из отеля и расплатившись наличными, я взял напрокат машину. День для езды выдался на редкость неподходящий: промозглый, ветреный, небо заволокло тяжелыми тучами. Но я уже торопился. Чем бы все ни кончилось, я хотел ускорить развязку.

Я гнал машину. Отвлекаться было не на что: пейзаж по обеим сторонам дороги выглядел уныло. Бесконечной чередой тянулись мокрые поля, голые деревья и фермерские дома и постройки. Когда я остановился на заправочной станции, низко над головой пролетел самолет, невидимый из-за нависших туч. Ревел он так громко, словно начинался воздушный налет. Сколько раз я, бывало, пересекал эту часть страны, сидя за штурвалом в кабине самолета… Я невольно потрогал в кармане серебряный доллар.

В Берлингтон добрался, когда мои часы показывали почти три, и, не мешкая, отправился в школу. Остановив машину напротив школьного здания, я выключил мотор и стал ждать. Вскоре прозвенел звонок, и нестройная орда детишек высыпала наружу. Наконец вышла и Пэт. На ней было меховое пальто, а голову она укутала теплым шарфом. Пэт была близорукой, и я знал, что она не разглядит ни машину, ни тем более меня за рулем. Я уже собрался было открыть дверцу и вылезти, как заметил, что ее остановил один из школьников, высокий плотный парень в клетчатой куртке. Они начали разговаривать прямо на улице, стоя на ветру, который безжалостно трепал полы пальто и концы шарфа на голове Пэт. Боковое стекло стало запотевать, и я опустил его, чтобы лучше видеть.

Я досыта налюбовался на Пэт, поскольку ни она, ни школьник явно не торопились. Поразмыслив над увиденным, я пришел к следующему заключению: передо мной была женщина, довольно милая и приятная, которая несколько лет спустя приобретет типичный облик строгой учительницы и с которой мне не захочется делиться радостями или печалями. В моем сердце оставалась лишь полуистлевшая память о давних светлых днях, смешанная с чувством горечи и утраты.

Я решительно повернул ключ в замке зажигания и запустил двигатель. Увлеченная разговором с мальчиком, Пэт даже не заметила машину, когда я медленно проехал мимо. Взглянув напоследок в зеркальце, я увидел, что две фигурки по-прежнему стоят рядышком, потерявшиеся среди безлюдной серой улицы.

Подъехав к аптеке, я позвонил в Сэг-Харбор.

– Любовь, любовь! – брезгливо морщась, восклицал Фабиан, когда спустя несколько дней я сидел в гостиной роскошных апартаментов, которые он занимал в нью-йоркском отеле Сент-Риджис. Как обычно, а это было везде, где он жил хотя бы один день, повсюду были разбросаны газеты на нескольких языках. Мы были одни, так как Лили вернулась в Англию. А с Эвелин я сговорился по телефону, что завтра приеду к ней в Сэг-Харбор.

– Я-то думал, что вы, во всяком случае, уже прошли через это, – горячился он. – А вы, оказывается, все еще совсем «зеленый». Пока у вас все мило и чудесно, но попомните мои слова…

Я молчал, не ввязываясь в спор. Пусть выговорится.

– Подумать только – жить в Сэг-Харборе, – возмущался Фабиан, шагая взад и вперед по комнате. Сквозь толстые стены и тяжелые занавеси сюда еле доносился неумолчный рокот уличного движения по Пятой авеню. – Всего в двух часах езды от Нью-Йорка. Так и знайте, что получите пулю в лоб за присвоенные деньги. Когда-нибудь зимой вы бывали в Сэг-Харборе? Что будете там делать, когда схлынет ваша любовь?

– Чем-нибудь займусь. Может, стану читать книги, а вам предоставлю работать за двоих.

Фабиан сердито фыркнул, и я невольно улыбнулся.

– Как бы то ни было, – продолжал я, – мне безопаснее жить в Америке в окружении миллионов других американцев, чем в Европе. Вы же видели, что среди европейцев я, как меченый атом, так и бросаюсь в глаза.

– Но я надеялся, что сумею научить вас, как приспособиться к иной среде.

– И за сто лет не выйдет, – горячо возразил я. – Сами прекрасно понимаете.

– Не такой уж вы безнадежный. За то короткое время, что мы были вместе, уже видны некоторые изменения. Кстати, я вижу, что вы приоделись у моего портного. – На мне и впрямь был один из костюмов, купленных в Риме.

– Да, – подтвердил я. – Вам нравится?

– Вы весьма похвально изменились в лучшую сторону с тех пор, как мы познакомились. Вы, кажется, и подстриглись в Риме, не так ли?

– От вас, наверное, ничего не укроется, – покачал головой я. – Эх, Майлс, Майлс…

– Мне даже страшно представить себе, на кого вы станете похожи, живя в Сэг-Харборе.

– Послушать вас, так можно подумать, что я буду жить в каком-то диком краю. А ведь Сэг-Харбор – это часть Лонг-Айленда, одного из роскошных мест в США.

– Насколько я могу судить, – сказал Фабиан, все еще расхаживая по комнате, – в США нет и в помине роскошных мест, как вы изволили выразиться.

– Позвольте, как это нет? – возразил я. – Помнится, вы сами родом из Лоуэлла, штат Массачусетс.

– Ну да, а вы из Скрантона, штат Пенсильвания, – ответил Фабиан. – И нам обоим нужно как можно быстрее позабыть об этом как о досадном недоразумении. Вернее, двух недоразумениях. Ну что ж, женитьба так женитьба. Допустим, с этим я смирюсь. Но вы, похоже, мечтаете о сыне. С этим я тоже готов смириться, хотя это и против моих принципов. Кстати, вы присматривались к нынешним детишкам в Америке?

– Да. По-моему, они вполне сносные.

– Нет, эта женщина положительно околдовала вас. Хм, адвокат в юбке, – фыркнул он. – Боже, если бы я знал, то ни за что не оставил бы вас одного. Послушайте, а она до встречи с вами бывала в Европе?

– Да, приезжала.

– Так почему бы вам не сделать ей такое предложение. Вы поженитесь. Ладно. Но поживете год в Европе. Американки любят жить в Старом Свете. Там мужчины пристают к ним до семидесяти лет, особенно во Франции и Италии. Пусть она посоветуется обо всем с Лили, а потом решает. Хотите, я сам поговорю с ней?

– Вы можете говорить с ней о чем угодно, но только не об этом. Во всяком случае, это не только ее желание. Я тоже не желаю жить в Европе.

– Значит, хотите прозябать в Сэг-Харборе, – мелодраматично простонал Фабиан. – Но почему?

– Множество всяких причин. Большинство из них даже не связано с ней. – Мне не хотелось рассказывать о картинах Анжело Квина и о том, каким они послужили толчком для меня.

– По крайней мере, вы познакомите меня с ней? – обидчиво спросил Фабиан.

– Если вы ни в чем не станете убеждать ее.

– У вас же превосходный компаньон, приятель. Ладно, умываю руки. Когда вы представите меня?

– Поеду к ней завтра утром.

– Надеюсь, не очень рано. У меня в десять часов деловая встреча. Одно деликатное дельце. Потом за обедом все объясню. Останетесь довольны.

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

Позднее, к вечеру, когда в небольшом французском ресторане на Ист-Сайде мы ели жареного утенка с оливками и пили настоящее бургундское вино, Фабиан, перегнувшись через стол, поведал о делах, которые он за это время провернул. Оказалось, что и я, и он стали значительно богаче с того дня, когда в женевском аэропорту я провожал взглядом самолет, уносивший моего компаньона и гроб с телом Слоуна.

Было около шести часов вечера, когда мы подъезжали к дому Эвелин. Над тихой сельской местностью уже сгущались приморские сумерки. По дороге Фабиан остановился в Саутхэмптоне и снял номер в небольшом отеле. Мне пришлось терпеливо сидеть и ждать, пока мой неуемный компаньон примет ванну, переоденется и дважды переговорит во телефону с Европой. Между прочим, я сказал ему, что Эвелин приготовила ему гостевую комнату, на что Фабиан ответил:

– Спасибо, дружок, но это не для меня. Мне не слишком улыбается всю ночь не спать из-за звуков любовных утех за соседней стенкой. Особенно, если я знаком с участниками игры.

Я вспомнил, что говорила мне за завтраком Бренда Моррисси в вашингтонской квартирке Эвелин, и не стал разубеждать Фабиана. Едва мы остановились у дома, как зажегся фонарь над входной дверью. Наше появление не было, таким образом, неожиданностью для хозяйки.

Мягкий свет фонаря приветливо озарил широкую лужайку перед домом, который стоял на отвесном берегу над морем. По краю лужайки виднелись заросли молодых карликовых дубков и согнутая ветрами чахлая сосна, стоявшая на самой границе участка. Других домов поблизости не было.

Сам дом был маленький, серый, потрепанный непогодами, с крутой крышей и слуховыми окнами. И я невольно спросил себя – ужели здесь мне суждено жить и умереть?

Фабиан настоял, что возьмет с собой две бутылки шампанского, хотя я и уверял его, что в этом нет нужды, так как Эвелин любит выпить и у нее все найдется. Он не помог мне нести чемоданы, а взял лишь свои две бутылки, считая это единственной ношей, которая приличествует человеку его положения.

Потом он стоял и рассматривал дом, словно готовился к схватке с врагом.

– Маловат домишко, вы не находите? – небрежно спросил он.

– Не нахожу, – в тон ему ответил я. – Ведь я не разделяю ваших представлений о величии.

– А жаль, – подчеркнул он, нервно подкрутив усы. Почему это он нервничает?

– Что ж, пошли, – пригласил я.

– Может, сперва лучше войти вам одному, – сказал Фабиан, не трогаясь с места. – Я подожду, пока вы встретитесь. Вам, наверно, нужно сказать что-нибудь друг другу наедине.

– Ваша предупредительность делает вам честь, но в данном случае она излишняя. Я уже обо всем переговорил с ней по телефону.

– Вы ясно сознаете, на что идете?

– Совершенно ясно, – ответил я и, твердо взяв его под руку, повел к дому по посыпанной гравием дорожке.

Не могу сказать, что этот вечер в доме Эвелин прошел вполне удачно. Дом был очаровательно и со вкусом обставлен, хотя и недорогой мебелью; однако маловат, как заметил Фабиан. Обе купленные мной в Риме картины висели на стене, господствуя надо всем в комнате. Эвелин была одета буднично, в черных брюках и свитере, как бы подчеркивая, что не устраивает особого приема для первого из моих друзей, с которым знакомится. Она поблагодарила за шампанское, но сказала, что не в настроении пить его, и пошла на кухню, чтобы приготовить нам коктейли.

– Пусть шампанское останется до свадьбы, – решила она.

– Ну, тогда его будет неизмеримо больше, дорогая Эвелин, – сказал Фабиан.

– Даже если и так, – решительно возразила Эвелин, уходя на кухню.

Фабиан задумчиво поглядел на меня, как если бы хотел сказать что-то важное, потом вздохнул и молча опустился в большое кожаное кресло. Когда Эвелин вернулась с кувшином и стаканами, Фабиан беспокойно покручивал свои усы, ему было явно не по себе, но он поспешил притворно обрадоваться выпивке.

Эвелин помогла мне отнести чемоданы в спальню. Она была не из тех американок, которые считают, что конституция даровала им право не таскать» ничего тяжелее сумочки с косметичкой и чековой книжкой. И была гораздо сильнее, чем выглядела. Спальня оказалась просторной; вместе с примыкающей к ней ванной она тянулась вдоль всего дома. В спальне стояла огромная двуспальная кровать, туалетный столик, книжные шкафы и два плетеных кресла-качалки в алькове. Очень уютная обстановка. Да и лампы, подметил я, стояли так, чтобы было удобнее читать.

– Ну как, будешь ты счастлив здесь? – тихонько спросила меня Эвелин. В ее вопросе слышалась некоторая не свойственная ей тревога.

– О да, – ответил я и, обняв, поцеловал ее.

– А твоему другу, кажется, совсем не нравится у меня? – прошептала она.

– Неважно, – как можно уверенней возразил я. – Как бы там ни было, не он, а я женюсь на тебе.

– Будем надеяться, – с сомнением сказала Эвелин. – Он честолюбив. В нем есть многое от вашингтонских политиков. Сжимает губы, когда злится. Он служил в армии?

– Да.

– Должно быть, полковник. Напоминает мне полковника, который очень огорчен тем, что война закончилась. Держу пари, что он полковник. Не знаешь?

– Нет, никогда не спрашивал.

– Но мне показалось, что вы очень близки с ним.

– Да, так и есть.

– И ты никогда не пытался выяснить, какое у него звание?

– Нет.

– Странная у вас дружба, – заключила она, высвобождаясь из моих объятий.

Фабиан стоял у камина и рассматривал висевшую над ним картину Анжело Квина, изображавшую главную улицу маленького американского городка.

Когда мы вернулись в комнату, Фабиан ни словом не обмолвился о картине, которую с таким вниманием разглядывал.

– Что касается остального, – с преувеличенной сердечностью обратился он к нам, – то позвольте, дорогие детки, пригласить вас на подобающий случаю обед с моллюсками, крабами и прочими дарами моря. Тут недалеко, в Саутхэмптоне, есть ресторанчик…

– Нам незачем куда-то ездить, – перебила Эвелин. – У нас в Сэг-Харборе ресторан, где подают таких омаров, которых вы никогда не едали.

Фабиан поджал губы, но вежливо поклонился:

– Как вам будет угодно, дорогая Эвелин. Она вышла за пальто, и мы остались вдвоем.

– Мне она и впрямь понравилась, но кто знает, что у нее на уме. Бедный Дуглас!

– Вот уж вовсе некого и нечего жалеть, – отрезал я.

Фабиан пожал плечами, погладил усы и повернулся к картине над камином.

– Откуда она у нее? – спросил он.

– Я купил в Риме и подарил ей.

– Вы? – несколько удивился он. – Любопытно. А где нашли ее?

– У Бонелли, на виа…

– А, знаю. Знаю его галерею – перебил он меня. – Старик с прыгающей вставной челюстью. Если случится быть в Риме, загляну к нему.

Эвелин вошла с пальто на руке, и Фабиан быстро подскочил к ней, чтобы помочь надеть. Мне это показалось добрым знаком.

Омары, как и говорила Эвелин, оказались отменно хороши. Фабиан заказал одну, затем вторую бутылку вина, и напряженность наших отношений ослабела. Он стал хвалить мое умение ходить на лыжах, советовал Эвелин учиться у меня, мимоходом рассказал о нашей с ним жизни в Париже, Гштааде, припомнил пару анекдотов о Квадрочелли, а мы описали ему случай со взрывом яхты. Словом, беседа за столом была живой и непосредственной, в ней, конечно, не упоминались ни Лили, ни Юнис. Заметно было, что Фабиан и так и сяк старался завоевать расположение Эвелин.

– Скажите, Майлс, – обратилась к нему Эвелин, когда мы уже пили кофе, – вы на войне были в чине полковника? Спрашивала об этом у Дугласа, но он не знает.

– Боже упаси, – рассмеялся Фабиан. – Всего лишь младшим лейтенантом.

– А я была уверена, что вы по меньшей мере полковник.

– Почему?

– У вас такой начальственный вид.

– Его я научился напускать на себя, чтобы скрывать недостаток самоуверенности.

Когда мы вышли из ресторана, над заливом, застилая его, клубился туман. Садясь в подъехавшее такси, Фабиан сказал:

– Мы прекрасно провели время. Надеюсь, и дальше у нас будет так же. Пожелайте мне доброй ночи и поцелуйте на прощание, дорогая Эвелин.

– О, конечно, – воскликнула она и поцеловала его в щеку.

Потом мы с Эвелин стояли и смотрели вслед такси, его красные огоньки расплывались и таяли в тумане.

Долго мы не виделись с Фабианом. Не был он и на нашей свадьбе, так как находился тогда в Лондоне. Но со знакомой стюардессой рейсового самолета прислал нам в подарок великолепный серебряный кофейник эпохи короля Георга. А когда у нас родился сын, мы получили от него из Цюриха, где он в это время оказался, пять старинных золотых наполеондоров.

24

Меня разбудил стук молотка. Часы на тумбочке у постели показывали без девяти минут семь. Я потянулся и зевнул. В новом крыле нашего дома работал плотник Джонсон, любивший при каждом удобном случае повторять, что он честно работает и ему не зря платят деньги.

Эвелин пошевелилась рядом со мной, но не проснулась. Она чуть слышно дышала, одеяло наполовину сползло, и мне хотелось обнять и прижать ее к себе, но по утрам она бывала раздражительна и капризна, а кроме того, вчера, приехав из конторы, допоздна разбиралась с делами клиентов.

Я поднялся с постели и раздвинул занавеси, чтобы взглянуть, каков денек. Было прекрасное летнее утро, и солнце уже пригревало. Надев плавки, махровый купальный халат и захватив полотенце, я босиком вышел из комнаты, поздравляя себя в душе с тем, что у меня хватило здравого смысла, чтобы жениться на женщине, у которой дом на берегу моря.

Спустившись вниз, я заглянул в комнату для гостей, ставшую теперь детской. Молодая девушка, нянчившая ребенка, что-то готовила на кухне. Сын лежал в детской кроватке с боковыми сетками и чмокал от удовольствия после утренней бутылочки молока. Я наклонился над ним. Он был розовый, очень серьезный и совершенно беззащитный. Не был похож ни на меня, ни на Эвелин, а выглядел, как все маленькие дети. Стоя у кроватки сына, я не пытался разобраться в своих чувствах, но, уходя от него, широко улыбался.

Затем я отодвинул засов на входной двери, который сразу же поставил, когда переехал в этот дом. Эвелин уверяла, что в этом нет необходимости, что ни ее родители, ни она сама не имели никогда никаких беспокойств от непрошеных гостей. Но я каждую ночь перед тем, как лечь спать, закрывал теперь входную дверь на засов.

Лужайка перед домом была мокрой от росы, приятно холодившей мои босые ноги. Я поздоровался с плотником, который вставлял оконную раму. Тот церемонно ответил мне. Он был человек чопорный и придерживался строгих правил поведения. Остальные рабочие приходили на работу к восьми часам утра, а Джонсон предпочитал, как он объяснил мне, работать один с раннего утра, когда никто не мешает. Эвелин, которая знала его еще с детских лет, уверяла меня, что он по своему пуританскому складу не выносит лежебок и рад случаю рано будить их.

Пристройка к дому была почти закончена. Мы собирались поместить там детскую и библиотеку, где Эвелин могла бы заниматься. До сих пор ей приходилось работать в нашей столовой. В городе у нее была адвокатская контора, но там ее часто отрывали телефонные звонки. Секретарша и письмоводитель помогали в работе, но все же она не могла управиться с девяти до шести часов дня. Просто поразительно, сколько судебных тяжб возникало в этом, казалось бы, спокойном уголке.

Обогнув дом, я спустился к берегу моря. Залив раскинулся передо мной, спокойный, поблескивающий в лучах утреннего солнца. Сбросив с себя халат, я глубоко вдохнул и прыгнул в воду. Стояли первые дни июля, и вода по утрам была еще очень холодна. Проплыв метров тридцать, я повернул обратно, ощущая, как горит и трепещет каждая частица моего тела.

На берегу я снял плавки и вытерся докрасна. В этот час пляж был безлюден, так что моя нагота никого не могла шокировать.

Потом дома, приготовляя себе на кухне завтрак, я включил радио, чтобы послушать утренние новости. В Вашингтоне предполагали, что президента Никсона заставят уйти в отставку. Сидя за кухонным столом, я пил апельсиновый сок, не торопясь ел яичницу с грудинкой и гренки с кофе и раздумывал о том, какой чудесный вкус у завтрака, который сам себе готовишь солнечным утром.

За год с небольшим, что мы были женаты, я ощутил в себе склонность к домашним делам. И часто, особенно когда Эвелин приходила домой усталая с работы, готовил ужин для нас обоих. Но я заставил ее поклясться, что ни одна душа на свете, и прежде всего Фабиан, никогда не узнает об этом.

В последние три недели Фабиан обретался недалеко от нас, в Истхэмптоне, помогая мне создавать там наше предприятие.

Дело в том, что в начале года Фабиан побывал в Риме, разыскал Анжело Квина и подписал с ним договор на все его картины, которые тот написал или напишет. Такой же договор он заключил и с другим художником, чьи литографии купил в Цюрихе. Затем Фабиан неожиданно приехал к нам в Сэг-Харбор с предложением, которое показалось мне просто нелепым, но, к моему удивлению, было поддержано Эвелин. Заключалось оно в том, чтобы открыть выставку картин в окрестностях Истхэмптона, поручив мне руководство.

– Вы все равно сейчас ничего не делаете, – сказал Фабиан, – так почему бы вам не заняться этим? А я всегда помогу, если понадобится. Многому вам придется подучиться, но вы доказали свой художественный вкус, открыв художника Квина.

– Я купил для подарка две его картины, но вовсе не собираюсь стать знатоком живописи.

– Скажите, Дуглас, втягивал ли я вас в убыточные дела? – настаивал Фабиан.

– Нет, этого еще не бывало, – признал я. Среди всех его успешных спекуляций золотом, сахаром, вином, канадским цинком и свинцом было приобретение земельного участка в Гштааде (к Рождеству там закончат постройку коттеджей, и все квартиры уже заранее сданы внаем), а также финансирование съемок порнофильма «Спящий принц», который семь месяцев делал полные сборы в Нью-Йорке, Чикаго, Далласе и Лос-Анджелесе, сопровождаемый проклятиями в церковных изданиях. Наши имена, к счастью, никак не были связаны с этой кинокартиной, за исключением чеков, которые нам ежемесячно выписывали. Они поступали прямо в Цюрих, и мои банковские счета (открытый и закрытый) становились с каждым днем все более и более внушительными.

– Нет, – повторил я, – жаловаться на вас не приходится.

– Ведь этот район по-своему богат, – продолжал Фабиан. – В нем деньги, картошка и художники. Вы сможете устраивать тут пять выставок в год из одних произведений местных художников и не исчерпаете всех возможностей. Люди здесь интересуются искусством, и у них есть средства, чтобы покупать. Обстановка такая же, как, скажем, на модном курорте. Тут можно продать картину за двойную цену против Нью-Йорка, где она будет висеть и пылиться. Это, конечно, не значит, что мы ограничимся лишь одним этим местом. Начнем пока скромно, чтоб увидеть, как пойдет. А потом разведаем возможности, скажем, Палм-Бич, Хьюстона, Беверли-Хиллз и даже Нью-Йорка… Вы не против того, чтобы провести месяц-другой в Палм-Бич? – спросил Фабиан у Эвелин.

– Нет, нисколько, – ответила она.

– Более того, Дуглас, значительную часть ваших доходов будут отнимать налоговые ищейки. Вы же мечтали жить в Штатах, так извольте платить налоги. Зато станете спокойно спать по ночам – все будут знать законные источники ваших заработков. И будете иметь официальный повод для путешествий по Европе. Вы же теперь признанный первооткрыватель талантов. А будучи в Европе, сможете наведываться в банки и снимать со своих счетов кое-какие деньжата. Но, главное, вы сможете наконец сделать кое-что и для меня.

– Наконец, – подчеркнул я.

– Я вовсе не рассчитываю на благодарность, – обиженно поправился Фабиан. – Просто люди должны вести себя по-человечески.

– Слушай внимательно, – погрозила мне Эвелин. – Майлс говорит дельные вещи.

– Спасибо, моя милая, – любезно поклонился Фабиан. Потом вновь обратился ко мне: – Вы не станете возражать против взаимовыгодного проекта, который мне очень дорог?

– Нет, конечно.

– Тогда позвольте развить мою мысль. Вы меня знаете. Вы достаточно походили со мной по музеям и выставочным залам, чтобы убедиться, что я кое-что понимаю в искусстве. И в художниках. И вовсе не в смысле стоимости работ. Я люблю художников. Я бы сам мечтал стать художником. Но, увы, не всякому дано… Но я бы мог больше общаться с ними, помогать им, открывать новые имена…

Возможно, он был даже не полностью искренен и немного преувеличивал. Когда Фабиан так увлекался, он сам переставал отличать правду от вымысла.

– Анжело Квин, – прекрасный художник, спору нет, – продолжал Фабиан, – но, возможно, в один прекрасный день какой-то юноша принесет мне свои работы и я смогу воскликнуть: «Вот то, чего я ждал всю жизнь! Теперь могу все бросить и заниматься только вами».

– Хорошо, – сказал я. Откровенно говоря, я с самого начала знал, что ему удастся меня убедить. – Я согласен. Как всегда, впрочем. Остаток своих дней я посвящу строительству музея Майлса Фабиана. Где бы вам больше понравилось? Как насчет Сен-Поль де Ванса?

– А что? Почему бы и нет? – серьезно произнес Фабиан.

Словом, не откладывая в долгий ящик, мы арендовали в окрестностях Истхэмптона сарай, покрасили его, почистили, обставили и прибили вывеску: «Картинная галерея у Южной развилки». Я отказался поставить свое имя на вывеске, то ли из скромности, то ли из боязни насмешек.

В девять часов утра Фабиан ожидал меня в нашей галерее, где за прошедшие четыре дня мы уже развесили на стенах тридцать картин Анжело Квина. Пригласительные билеты на открытие выставки были разосланы две недели назад. Массу своих друзей и знакомых, которые проводили лето в Хэмптоне, Фабиан обещал вволю угостить шампанским на открытии. Мы предусмотрительно пригласили двух полисменов, чтобы наблюдали за порядком на стоянке автомашин.

Я допивал вторую чашку кофе, когда зазвонил телефон.

– Дуг, – послышался в трубке мужской голос, – это я, Генри.

– Кто?

– Твой брат Генри. Ты что, не узнаешь?

Более года назад брат был у меня на свадьбе, и с тех пор я не видел его. В двух письмах он сообщал мне, что наш бизнес выглядит довольно многообещающим, что, по-моему, лишь означало его недалекий провал.

– Ну, как ты? – спросил я его.

– Прекрасно, прекрасно, – торопливо произнес он. – Мне надо сегодня встретиться с тобой.

– У меня сегодня ужасно забитый день. Не можешь ли ты…

– Это нельзя откладывать. Послушай, я в Нью-Йорке. Всего два часа езды тебе.

– Пойми, что никак не могу, Хэнк.

– Ладно, тогда я приеду к тебе.

– Но я же действительно по горло занят.

– Но обедать ты же будешь? – обидчиво прокричал он. – Боже мой, за два года не может один час уделить своему брату! Я приеду к двенадцати часам. Где тебя найти?

Я назвал ресторан в Истхэмптоне и объяснил, как проехать к нему. Положив трубку, я с досадой вздохнул и пошел одеваться.

Эвелин только что встала с постели, я поцеловал ее, пожелав доброго утра. Против обыкновения она не была с утра в плохом настроении.

– Ты пахнешь морем, – шепнула она, прижавшись ко мне. Я ласково шлепнул ее, сказав, что сегодня очень занят, но позже позвоню ей.

По дороге в Истхэмптон я решил, что дам брату, если он попросит, самое большее еще десять тысяч. И ни цента больше.

Фабиан ходил взад и вперед по выставке, немного поправляя висевшие на стенах картины, хотя, на мой взгляд, они висели совершенно ровно. Девушка, которую мы наняли на лето, расставляла бокалы на длинном столе в конце сарая. На двух картинах Квина, взятых у меня из гостиной, Фабиан прикрепил таблички с указанием, что они проданы.

– Надо сломать лед, – объяснил он. – Картины никто не любит покупать первым. В каждом деле свои фигли-мигли, мой мальчик.

– Уж и не знаю, что бы я делал без вас.

– Послушайте, я еще кое о чем подумываю, – сказал он знакомым мне тоном, обозначавшим, что он уже что-то придумал.

– О чем же? – спросил я.

– Мы продешевили, – решительно заявил Фабиан. До этого два дня мы сидели и обсуждали цены на картины. И в конце концов решили за большие картины, написанные маслом, просить по полторы тысячи, а за каждую из тех, что поменьше, – от восьмисот до тысячи долларов.

– Мне кажется, что об этом мы уже достаточно говорили, – заметил я.

– Да, говорили. Но мы слишком скромны. Народ подумает, что мы сами не очень-то уверены в ценности этих картин.

– Что же вы предлагаете?

– Две тысячи за большие и от тысячи двухсот до полутора тысяч за те, что поменьше. Доверьтесь моему чутью, Дуглас, – важно произнес он, – и мы сделаем нашего молодого художника известным. Жаль, что он не смог приехать. Следовало бы его модно подстричь, побрить, приодеть, и он бы выглядел весьма привлекательно. Особенно при продаже картин любительницам живописи.

Я не стал возражать, но заявил, что буду прятаться в туалете, чтобы у меня не спрашивали цены.

– Больше дерзости, мой мальчик, – поучительно сказал Фабиан. – Надо прокладывать успех нашей выставке. Вчера я встретился в одной компании с художественным критиком из «Нью-Йорк Таймс». Он в конце недели приезжает на отдых неподалеку отсюда. Обещал заглянуть к нам сегодня.

Замыслы Фабиана будоражили меня, и я чувствовал себя все более взвинченным. О выставке Анжело Квина в Риме упомянула лишь одна незначительная итальянская газета. Выставку, правда, похвалили, но мимоходом, в двух строчках.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – сказал я. – Потому что я в этом совершенный профан.

– Публику надо ошеломлять, – воскликнул Фабиан. – Посмотрите вокруг себя. Этот старый сарай теперь прямо-таки засверкал.

Все эти дни я так долго и пристально разглядывал развешанные на стенах картины, что они уже не производили на меня впечатления. Если б только было возможно, я бы спрятался в каком-нибудь укромном уголке на этом прославленном острове и просидел бы на берегу Атлантики, пока не кончилась эта кутерьма с выставкой.

Фабиан прошел в маленькую заднюю комнату, которую мы отделили перегородкой; устроив там контору, и принес оттуда бутылку шампанского. По его указанию в числе прочего был куплен и холодильник как необходимая часть обстановки галереи. «Он окупит себя в первую же неделю», – уверял Фабиан, когда холодильник привезли и поставили в конторе.

Я следил за тем, как привычно и уверенно открыл он шампанское и разлил в бокалы, не обойдя и нанятую нами девушку.

– За нашего художника и за нашу выставку, – провозгласил он, поднимая свой бокал.

Мы выпили. Я попытался представить себе количество шампанского, выпитого мной со времени встречи с Фабианом, и невольно покачал головой.

– Кстати, ведь чуть не забыл, Дуглас, – сказал он, снова наполняя свой бокал. – Еще одно из наших капиталовложений будет здесь сегодня.

– Какое капиталовложение? – Вчера в нашей теплой компании была выдающаяся гостья, – вспомнив об этом, Фабиан фыркнул от смеха. – Надеюсь, вы помните Присциллу Дин?

– О, только ее не хватало! – воскликнул я. Поток осуждений и бранных слов, обрушившийся на наш порнофильм, был в основном направлен по адресу исполнительницы главной роли. Однако это не помешало тому, что ее фотографии – голой и в весьма рискованных позах – появились в двух наиболее популярных журналах. Узнав Присциллу на улице, толпы людей следовали за ней. Ее освистала публика в телетеатре, когда она показалась на сцене, чтобы выступить по телевидению. Все это, конечно, значительно увеличило выручку от демонстрации фильма, но я сомневался, что ее появление на выставке поможет упрочить ценность картин нашего художника Анжело Квина.

– Уж не пригласили ли вы ее на сегодня? – недовольно спросил я.

– Разумеется, – холодно кивнул Фабиан. – С ее появлением о нашей выставке сообщат во всех газетах. Не огорчайтесь, милый друг. Я отвел ее в сторону и договорился, что наши связи с ней по-прежнему остаются в тайне. Она поклялась в этом жизнью своей матери. Дора, – обратился он к нанятой нами девушке, – вы поняли, что то, о чем мы сейчас говорили, нельзя ни в коем случае нигде разглашать.

– Да, конечно, мистер Фабиан, – озадаченно ответила девушка. – Но, откровенно говоря, я ничего не поняла. Кто такая Присцилла Дин?

– Падшая женщина, – сказал Фабиан. – И я рад за вас, что вы не знаете ни грязных фильмов, ни журналов.

Мы допили бутылку без каких-либо тостов.

Брат ожидал меня, когда с небольшим опозданием, вскоре после двенадцати, я вошел в ресторан. Он был не один, рядом с ним сидела очень хорошенькая молодая женщина с длинными рыжеватыми волосами. Генри поднялся из-за стола, и мы пожали друг другу руки. Он теперь не носил очков, его зубы были приведены в порядок, он загорел, хорошо выглядел, немного располнел. И даже покрасил волосы, так что мог сойти за мужчину лет тридцати.

– Познакомься с моей невестой, ее зовут Мадлен, – представил он сидевшую рядом женщину.

– Я очень хотела познакомиться с вами, – сказала Мадлен, когда я сел за стол. У нее был приятный грудной голос, большие серые глаза, отливавшие синевой. Она не походила на женщину, которая могла бы связать судьбу с никчемным человеком.

– Надо бы что-нибудь выпить, – предложил я.

– На нас не рассчитывай. Я не пью, – с некоторым вызовом, как бы побуждая меня на расспросы, отказался брат.

– И я никогда не пью, – сказала Мадлен.

– Что ж, тогда не будем, – согласился я.

– Будем ли мы вообще что-нибудь заказывать? Боюсь, у нас мало времени, – заметил брат.

– Не буду вам мешать, – сказала Мадлен, поднявшись из-за стола. – Обедайте без меня. Я знаю, что вам надо о многом переговорить. А я пойду пройдусь по этому милому городку.

– Смотри не заблудись, – напутствовал ее Генри.

– Постараюсь, – рассмеялась она.

Брат с напряженным лицом, не отрываясь, глядел ей вслед, когда она шла к выходу. У нее были стройные ножки, хорошая фигурка, легкая походка. И он даже затаил дыхание, словно забыл обо всем на свете.

– Дорогой праведник, что сие значит? – обратился я к брату.

– Ну как она, ничего?

– Очаровательна, – заверил я, и вовсе не из желания польстить ему или ей. – А теперь выкладывай все.

– Я получаю развод.

– Давно пора.

– Да, давно бы надо.

– Где же твои очки?

Генри рассмеялся.

– Ношу контактные линзы, – объяснил он. – Спасибо твоему другу Фабиану. Он убедил меня и направил к знакомому врачу. Когда увидишь его, передай ему мой горячий привет.

– Можешь сам лицезреть его здесь. Я только что расстался с ним.

– Мне нужно к четырем вернуться обратно в Нью-Йорк.

– Что ты делаешь в Нью-Йорке? – поинтересовался я, ибо не мог и представить себе, что брат уедет из своего Скрантона.

– Я теперь живу там, – ответил брат. – У Мадлен квартира, а наш бизнес сейчас в Оренжберге, в получасе езды от города.

Официант принес два стакана воды. Генри заказал коктейль с креветками и бифштекс. Про себя я отметил, что аппетит у него тоже улучшился.

– Приятно, Хэнк, что ты приехал повидаться со мной, но почему такая спешка? Почему именно сегодня?

– Юристы хотят сегодня же покончить с заключением договора. Мы вырабатывали его три месяца, и теперь, когда все учтено, они не хотят откладывать, чтобы другая сторона не выдвинула каких-либо новых условий. Ты знаешь, как настырны юристы.

– Нет, не знаю. А что за договор?

– Я не хотел докучать тебе, пока все окончательно не определится. И, надеюсь, ты не будешь возражать…

– Не буду, если ты толком объяснишь с самого начала.

– Я же сообщал тебе, что дело выглядит многообещающим.

– Да, – кивнул я, вспомнив, что его «многообещающее» я воспринимал как «ничего не значащее», а то и вовсе «неудачное».

– А оно оказалось много лучше. Во много раз лучше, чем можно было ожидать. И мы почти сразу начали расширять предприятие. Сейчас у нас в мастерской более ста рабочих. Наши акции еще невысоки на бирже, но уже растут. В настоящее время мы получили предложения от полудюжины компаний, которые хотят откупить наше дело. И самое значительное – от «Нортерн Индастрис». Это огромный концерн. Ты, наверное, слышал о нем.

– Нет, никогда не слыхал.

Брат с укором поглядел на меня, как школьный учитель глядит на ученика, не выучившего урок.

– Как бы то ни было, уж поверь мне, что это огромный концерн, – наставительно повторил он. – И они готовы хоть сегодня подписать с нами договор и уплатить полмиллиона долларов. Ну как, дошло до тебя?

– Вполне, – кивнул я.

– Более того, мы, то есть я и двое молодых инженеров, которые предложили идею, сохраняем контроль и управление делами в течение пяти лет. Жалованье нам увеличивается втрое, и, кроме того, за нами остается определенное количество акций. Ты, конечно, вместе со мной участвуешь в деле.

Официант принес заказанный бифштекс, и Генри с волчьей жадностью набросился на него, поедая вместе с жареной картошкой и булкой, обильно намазанной маслом.

– Теперь подсчитай, Дуг, – говорил он с набитым ртом. – Ты дал двадцать пять тысяч. Наша доля тридцать три процента от полумиллиона, что составляет сто шестьдесят шесть тысяч долларов, из коих две трети твои.

– Я и сам знаю арифметику, – перебил я.

– И это – не считая выплаты по акциям, – заметил Генри, продолжая жевать. Не то от горячей еды, не то от больших цифр, которые он называл, лицо его покраснело и заблестело от пота. – Даже при нынешней инфляции это все же подходящие деньжата.

– Кругленькая сумма, – кивнул я.

– Обещал я тебе, что ты не пожалеешь, не так ли? – сказал он.

– Совершенно верно.

– И мне больше не приходится считать чужие деньги, – с жаром проговорил он и, окончив есть, отложил в сторону нож и вилку. Потом с серьезным видом поглядел на меня. Сквозь контактные линзы глаза его казались глубокими и чистыми. Маленькие красные пятна у носа исчезли. – Ты спас меня от гибели, Дуг, – негромко сказал он. – И я никогда не смогу полностью отблагодарить тебя.

– И не пытайся.

– А у тебя все в порядке? В жизни и во всем?

– Лучше и быть не может, – заверил я.

– Выглядишь ты замечательно, братишка. Правда.

– Спасибо, ты тоже.

– Ну так что? – Он неловко поежился. – Решай: да или нет?

– Конечно, да, – быстро ответил я.

Он радостно улыбнулся и снова взялся за нож и вилку. Прикончив бифштекс, тут же заказал на десерт черничный пирог.

– С таким аппетитом тебе неплохо бы заняться спортом, Хэнк, – посоветовал я.

– Я вновь увлекся теннисом.

– Приезжай как-нибудь сюда, поиграем вместе, – предложил я. – Здесь на острове сотни кортов.

– Прекрасно. С удовольствием пообщаюсь с твоей женой.

– Буду рад, – искренне сказал я и вдруг начал громко смеяться.

– Чему ты смеешься? – как-то подозрительно спросил брат.

– После твоего звонка, когда я ехал сюда, то по дороге решил, что на крайний случай дам тебе еще десять тысяч. И ни цента больше.

В первый момент Генри как будто обиделся, но затем тоже стал смеяться. Мы еще продолжали хохотать, когда в дверях показалась Мадлен и подошла к нашему столику.

– Что с вами? – спросила она.

– Семейные дела, – ответил я.

– Что ж. Генри мне потом расскажет. Ты ведь все мне рассказываешь. Генри, не так ли?

– Да, все и всегда, – сказал брат и с любовью поднес ее руку к губам. Прежде он никогда столь открыто не выказывал свои чувства. Я видел, что многое в нем изменилось, он стал совсем другим человеком. Если кража ста тысяч у мертвого старика могла помочь так измениться Генри, то разве в какой-то мере это же снимало с меня вину за само преступление?

Когда я проводил их к машине, Мадлен дала мне адрес своей нью-йоркской квартиры. Однако мы и не подозревали, как скоро нам придется увидеться.

Выставка, уверял Фабиан, открылась с большим успехом. Одно время на стоянке скопились более шестидесяти машин. Было полно народу, люди приходили и уходили. Много внимания уделялось шампанскому, а уж заодно и картинам. Что касается отзывов о них, то мне приходилось слышать и восторженные.

– Пока счет в нашу пользу, – прошептал мне Фабиан, когда мы улучили момент и встретились в баре.

Я не заметил в толпе критика из «Нью-Йорк Таймс», но Фабиан сказал, что он здесь и выражение его лица весьма благожелательное. К восьми часам вечера наша Дора прикрепила таблички «продано» на четырех больших картинах, писанных маслом, и на шести поменьше.

– Блестяще, – ликуя, бросил Фабиан. – Многие обещали снова прийти. Как жаль, что нет Лили. Она обожает выставки. – Язык у него немного заплетался, он весь день ничего не ел и все носился с бокалом в руке. До этого я никогда не видел его пьяным и не думал, что он может перебрать.

Эвелин выглядела на выставке несколько ошеломленной. Среди гостей было довольно много актеров театра и кино, несколько известных писателей, которых она никогда прежде не встречала, но узнавала по фотографиям. В Вашингтоне знакомые ей сенаторы и дипломаты не производили на нее большого впечатления. Тут же был совершенно иной мир, и она от стеснения почти терялась, беседуя с писателем, чьими книгами восхищалась, или с актрисой, чья игра на сцене пленяла ее. Мне показалась очень милой эта черта в ней.

– Твой друг Майлс, – сказала она, с изумлением качая головой, – знает как будто всех.

– Ты еще не видела и половины тех, кого он знает. Эвелин собралась рано уехать домой, потому что обещала отпустить няньку.

– Поздравляю, дорогой, – сказала она, когда я провожал ее к машине. – Все получилось чудесно. – Она поцеловала меня, предупредив, что будет ждать моего возвращения.

После духоты переполненного людьми помещения было приятно постоять в вечерних сумерках, подышать чистым прохладным воздухом. Вскоре я увидел, как подкатил большой «линкольн-континенталь» и из него вышла Присцилла Дин с двумя элегантными молодыми людьми. Они были в смокингах, а Присцилла в длинном черном платье с наброшенной на обнаженные плечи ярко-красной пелериной. Она не заметила меня, а мне уж и вовсе не хотелось попасться ей на глаза, и я незаметно прошмыгнул следом за ними на выставку.

При появлении Присциллы взоры многих присутствующих обратились на нее. Это длилось несколько мгновений, после чего быстро возобновился обычный гул многоголосой толпы.

Фабиан сам проводил Присциллу в бар, причем я не заметил, чтобы она попутно взглянула хотя бы на одну из картин. К тому времени, когда многие разъехались – это было после десяти вечера, – она все еще торчала в баре. И была пьяна, очень пьяна. Когда на выставке осталось всего человек десять, оба молодых человека стали уговаривать ее уехать.

– Нас ведь ждут, дорогая Присси, – уговаривал один из них. – Мы уже опаздываем. Пойдемте. Ну, пожалуйста.

– К чертям собачьим, – буркнула она.

– Что ж, тогда мы уедем, – пригрозил другой.

– Катитесь, – махнула рукой Присцилла, прислонившись к стойке бара. Ее пелерина соскользнула на пол, открыв красивые покатые плечи. – Плевала я на вас, дерьмо этакое. Сегодня я – любительница живописи. Ну вас, зануды. Мой старый друг по Парижу отвезет меня. Верно, Майлс?

– Конечно, дорогая, – поморщился Фабиан.

– Он правда, староват, но еще о-ля-ля. Постарается. Tres bien. Это по-французски, зануды.

На выставке уже никого не было. Дора глядела на Присциллу широко открытыми глазами, даже слегка приоткрыв рот. Нанимаясь, она говорила, что ищет спокойную чистую работу, которая даст ей возможность подготовиться к экзаменам.

– Не вертитесь вокруг меня, – вдруг обрушилась Присцилла на молодых людей. – Терпеть не могу этого.

Оба молодых человека недоуменно переглянулись и пожали плечами. Попрощавшись с нами, они ушли.

Фабиан поднял с пола пелерину и набросил ее на плечи Присциллы. Он нетвердо стоял на ногах, немного пошатывался, но старался держаться прямо.

– Время уже бай-бай, дорогая детка, – забормотал он. – Я в таком состоянии, что не смогу вести машину, но Дуглас потихоньку довезет вас.

– Твое состояние, старый козел, – хрипло рассмеялась Присцилла. – Оно мне хорошо известно. Ну-ка поди ко мне и поцелуй, папочка, – протянула она к нему руки.

– Ладно, в машине, – пообещал Фабиан.

– Не тронусь с места, пока не поцелуешь, – крикнула Присцилла, уцепившись за стойку бара.

Смущенно оглянувшись на Дору, которая отвернулась к стене, Фабиан наклонился и поцеловал Присциллу.

– Знаю, что мог бы и покрепче, – сказала она, вытерев губы ладонью и размазав помаду. – В чем дело? Нет, что ли, практики? Может, следует вернуться во Францию, – усмехнулась она, но послушно направилась к выходу.

– Дора, – напоследок распорядился Фабиан, – выключите свет, заприте все двери. Уборку оставим на завтра.

– Хорошо, мистер Фабиан, – растерянно прошептала Дора, по-прежнему неподвижно стоя у стены.

Присцилла настояла на том, что сядет в машине между нами на переднем сиденье. Ее платье было облито шампанским, и от нее неприятно разило перегаром. Прежде чем запустить двигатель, я опустил стекло со своей стороны.

– Куда вас везти, дорогая? – спросил Фабиан.

– В Спрингс.

– Как туда ехать? По какой дороге?

– Какого черта, откуда я знаю? Поезжайте, а там найдем дорогу.

– Как зовут тех, к кому вы едете? Мы будем искать их дом, – не унимался Фабиан, словно полисмен, пытающийся расспросить заблудившегося на берегу ребенка. – Вы же должны знать фамилии людей, к которым едете.

– Конечно, знаю. Леви, Коен, Макмаен. Что-то вроде этого. Да мне-то все равно. Одна шушера. – Она наклонилась и включила радио. В машине загрохотала музыка из фильма «Мост через реку Квай». – Ну, чистюля, – сердито обратилась она ко мне, – заводите этот драндулет. Надеюсь, знаете, где Спрингс.

– Поехали, – кивнул Фабиан.

Мы тронулись и через некоторое время миновали дорожный столб с надписью «Добро пожаловать в Спрингс». Однако я быстро убедился, что только чудом мы сумеем найти тот дом, который Присцилла решила осчастливить своим присутствием. Я замедлял ход у каждой развилки, на каждом перекрестке, потом почти у каждого дома, но Присцилла лишь отрицательно качала головой.

Сколько бы мы ни заработали на «Спящем принце», подумал я, все это не стоило такого позора.

– Мы зря теряем время, – наконец заявила она. – У меня другая идея. Поедем в Куог к двум моим подругам. Они живут на берегу. По крайней мере, посмотрите Атлантику, ладно? – И, не дождавшись ответа, продолжала: – Девочки просто фантастические. И выделывают такие штучки! Вам они понравятся. Давайте в Куог и как следует позабавимся там.

До него больше часа езды, устало проговорил Фабиан.

– Ну и что ж такого? Повеселимся немного, – настаивала Присцилла.

– У нас был очень трудный день, – пожаловался Фабиан.

– А у кого легкий? Поехали в Куог.

– Может, отложим на завтрашний вечер? – предложил Фабиан.

– Вот зануды, – рассердилась Присцилла. Мы поехали лесом по узкой проселочной дороге, которой я не знал и даже не предполагал, куда она нас приведет. Я уже был близок к тому, чтобы при первой возможности свернуть на Истхэмптон, поместить Присциллу в местный отель и, если понадобится, силой высадить ее из машины, когда в свете фар заметил автомобиль, стоявший поперек дороги. Его капот был поднят, и двое копошились в моторе. Я остановился и крикнул им, чтобы они объяснили, куда ведет эта дорога.

Внезапно я скорее понял, чем увидел, что на меня направлено дуло пистолета.

Двое медленно подошли к нашей машине. Я не мог в темноте разглядеть их лица, но различил, что на них кожаные куртки и рыбацкие кепки с длинным козырьком.

Перегнувшись через Присциллу, которая, очевидно, оцепенела от страха, я прошептал Фабиану:

– Они с оружием.

– Совершенно верно, дружок, – сказал парень с пистолетом. – Оружие наготове. А теперь слушай внимательно. Оставь на месте ключ от зажигания, потому что мы берем взаймы вашу машину. И вылезай быстро и без шума. И старина пусть вылезает с той стороны. Тоже быстро и без шума. Девочка остается в машине. Мы и ее берем взаймы.

Стало слышно, как шумно задышала Присцилла, неподвижно замерев на своем месте. Когда я открыл дверцу и вышел, парень с пистолетом отступил на шаг. Другой подошел к той стороне, где вылез Фабиан, и сказал ему, чтобы он встал рядом со мной. Фабиан подошел ко мне. Он был взволнован и тяжело дышал.

И тут вдруг Присцилла начала вопить. Таких громких и пронзительных воплей я еще никогда в жизни не слышал.

– Заткни глотку этой суке! – крикнул парень с пистолетом своему соучастнику.

Присцилла продолжала вопить, откинувшись всем телом назад и отбиваясь от парня, который пытался схватить ее за ноги.

– Скажите на милость! – досадливо воскликнул парень с пистолетом. Он придвинулся немного к машине, собираясь помочь справиться с Присциллой. Его пистолет при этом слегка отклонился в сторону, и Фабиан тут же стремительно бросился на него. Раздался оглушительный выстрел. Я услыхал, как захрипел Фабиан, и тоже прыгнул на парня и схватил его за руку, стремясь вырвать пистолет. Тяжесть наших двух тел была слишком велика для него, и он упал на спину, выронив пистолет. Я схватил пистолет как раз в тот момент, когда второй парень показался в свете фар, спеша на подмогу. Не мешкая, я выстрелил в него, он сразу же повернулся и убежал в лес. Тот, кого мы свалили на землю, быстро пополз на четвереньках. Я выстрелил и в этого, но он прыжками скрылся в темноте. Присцилла все еще истошно вопила.

Фабиан, скорчившись, лежал на земле, прижав обе руки к груди. Он тяжело и прерывисто дышал.

– Отвезите меня в больницу, голубчик, – с трудом выговаривая слова, попросил он. – И поскорей. И, Бога ради, пусть Присцилла перестанет вопить.

Как Можно осторожней я поднял Фабиана, чтобы положить его на заднее сиденье машины, и тогда заметил огни приближавшегося к нам автомобиля.

– Погодите, к нам кто-то едет, – прошептал я Фабиану и, взяв в руки пистолет, приготовился к встрече.

На переднем сиденье Присцилла теперь уже не вопила, а истерически рыдала, колотясь головой о приборную доску.

Когда автомобиль подъехал поближе, я разглядел, что это полицейская машина, и тут же бросил пистолет наземь. Едва машина остановилась, как из нее выпрыгнули два полисмена с револьверами в руках.

– Что случилось? – крикнул тот, что бежал впереди.

– Напали бандиты. Их двое. Они где-то тут в лесу. Моего друга ранили, – торопливо объяснял я. – И мы собираемся везти его в больницу.

– Чье это оружие? – спросил полисмен, подняв пистолет, лежавший у моих ног.

– Их оружие.

Один из полисменов помог мне уложить Фабиана в нашей машине, а другой занялся осмотром той машины, что стояла посреди дороги с поднятым капотом.

– Та самая, – сказал он, подойдя к нам. – Та, что мы ищем. Ее украли прошлой ночью в Монтоке.

Они с любопытством поглядели на Присциллу, которая все еще колотилась в истерическом припадке, но ничего не сказали.

– Следуйте за нами, – предложил один из них. – Проедем прямо к больнице.

Мы помчались за ними по темной дороге. По пути нам повстречалась сначала одна, а потом и другая полицейские машины, спешившие к месту происшествия. Их, очевидно, вызвали по радио на поиски бандитов ехавшие впереди нас полисмены.

Операция длилась три часа. Фабиан потерял сознание еще до того, как мы приехали в больницу. Бегло осмотрев Присциллу, молодой врач велел уложить ее в постель и дать сильное успокаивающее средство.

Я сидел в приемном покое, пытаясь отвечать на вопросы полисменов, как выглядели напавшие на нас бандиты, в какой последовательности и как развивались все события, почему мы оказались в такой поздний час на этой дороге, что за женщина была с нами, ранил ли я кого-нибудь из бандитов, когда стрелял в них.

Трудно было собраться с мыслями и изложить все по порядку. Я находился в состоянии если не растерянности, то подавленности и какого-то оцепенения. Вовсе не легко было объяснить им, что за птица Присцилла Дин и почему она не знала, куда ей ехать ночевать. Полисмены были неизменно вежливы со мной, как будто не подозрительны, но они снова и снова продолжали задавать одни и те же вопросы, несколько видоизменяя их, словно то, о чем я рассказывал, не могло произойти так, как я излагал. Домой я позвонил сразу же после того, как Фабиана увезли в операционную, сообщил о несчастном случае с ним, просил Эвелин не беспокоиться, пообещав, что все подробности расскажу по приезде.

Уже после полуночи молодой полисмен, переговорив по телефону, подошел ко мне и сказал, что обоих парней задержали.

– Вы не попали ни в одного из них, – не сдержав улыбки, сообщил он.

Мне следовало утром явиться в полицейский участок для опознания задержанных. Должна явиться также и женщина, которая была с вами, добавил он.

Когда Фабиана вывезли из операционной, лицо у него было кроткое и спокойное. Хирург в халате и с марлевой повязкой, болтавшейся у горла, выглядел хмурым и озабоченным, стаскивая с рук резиновые перчатки.

– Больной в неважном состоянии, – сказал он мне. – Яснее станет в ближайшие сутки.

– В ближайшие сутки, – машинально повторил я.

– Это ваш близкий друг?

– Да, очень близкий.

– Откуда у него такой длинный шрам на груди и животе?

– Шрам? Я никогда не видел. – Я помотал головой. – Никогда не видел его раздетым.

– Похоже на шрапнель, – произнес хирург. – Должно быть, ранило на войне.

А ведь доктору всего года тридцать два – тридцать три, прикинул я. Что он может знать о войне? А вслух сказал:

– Да, он воевал. Но никогда не говорил, что был ранен.

– Теперь вы знаете, – сухо сказал молодой хирург. – Спокойной ночи.

Едва я вышел из больницы, как перед моими глазами блеснула вспышка, так что я невольно вздрогнул. То был лишь первый фотограф, снявший меня. То ли будет завтра, дружок, подумал я, когда вместе с дражайшей Присциллой Дин ты войдешь в полицейский участок.

Домой я ехал медленно, дорога смутно расплывалась передо мной. Эвелин ждала меня. Мы уселись на кухне, выпили по стаканчику виски, и я рассказал ей все от начала до конца. Когда я окончил, она, закусив губу, пробормотала: «Отвратная женщина. Я бы задушила ее своими руками».

25

Наутро описание происшествия с моей фотографией появилось в газетах Лонг-Айленда. И уж, конечно, с фотографиями Присциллы. Перед тем как отправиться в полицейский участок, я позвонил в больницу, и мне сообщили, что Фабиан провел ночь спокойно, и разрешили попозже ненадолго навестить его.

Присцилла в сопровождении полицейского прибыла в участок немного раньше меня. Должно быть, более десятка фотографов дежурили перед участком, ожидая нашего появления. Мы опознали обоих задержанных, хотя мне было непонятно, как их могла опознать Присцилла, истерически метавшаяся внутри машины. Оба они сознались во всем, так что их опознание было, по существу, чисто формальным.

Днем они казались совсем безвредными. Обоим было лет по восемнадцать, не больше. Тощие, довольно плюгавые, они испуганно кривили губы, когда полицейские обращались к ним с вопросами. «Шпана зеленая», – презрительно назвал их один из полисменов. Трудно было представить себе, что всего несколько часов тому назад они тяжело ранили человека, пытались убить меня, а я в свою очередь пытался убить их.

Когда я вышел из участка, фотографы все норовили снять меня вместе с Присциллой, но я ускорил шаг и быстро удалился от нее. Я уж по горло был сыт ею, и меня прямо-таки тошнило от ее присутствия.

В больнице я зашел сперва к хирургу, который был настроен оптимистически.

– Больной перенес операцию намного лучше, чем я ожидал, – заверил он. – Думаю, что выкарабкается.

На аккуратно застеленной кровати Фабиан лежал на спине с трубками и датчиками на руках и на груди. Комната была залита солнцем, через открытое окно доносился запах только что скошенной травы. Когда я подошел к кровати, он слабо улыбнулся и, немного приподняв руку, приветствовал меня.

– Сейчас говорил с врачом, – сказал я, пододвинув стул к его постели и усаживаясь. – Он считает, что вы, безусловно, поправитесь.

– Рад это слышать, – прошептал Фабиан. – Уж больно глупо умирать, спасая честь Присциллы Дин, – чуть усмехнулся он. – Нам следовало свести ее с теми двумя парнями. – И, хрипло рассмеявшись, добавил: – Они бы быстро сговорились между собой.

– Скажите, Майлс, с чего это вы вдруг бросились на пистолет?

Он слегка качнул головой на подушке:

– Кто его знает… Какой-то толчок? Порыв? Осторожность была приглушена выпивкой. А может, от старой закваски моего штата Массачусетс…

– Послушайте, дружище, – спросил я, – откуда у вас шрам на груди и животе? Врач интересовался.

– Память об одной стычке, – уклончиво ответил Фабиан. – Сейчас не хочется говорить об этом. У меня к вам просьба. Позвоните Лили и попросите ее, чтобы она, если возможно, приехала на несколько дней.

– Сегодня же позвоню.

– Спасибо, вы настоящий друг. – Майлс вздохнул. – А хороший был вечер. Такие милые люди. Пошлите телеграмму Квину – поздравьте от моего имени.

– Эвелин уже послала, – сказал я.

– Какая она заботливая. Вчера она была просто прелестна. И еще попрошу. Откройте ящик и достаньте оттуда, авторучку, бумагу и дайте мне.

Я подал ему, что он просил. Фабиан, повернувшись на бок, начал медленно, с трудом писать. Потом вручил мне написанное.

– Мало ли что может случиться, Дуглас, а ведь я… – Он остановился, видно, ему было трудно произносить слова. – Это записка в цюрихский банк. Там у меня личный счет, кроме нашего объединенного. Должен признаться, что время от времени я… я отсасывал себе некоторые суммы денег. Проще говоря, Дуглас, обманывал вас. Эта записка возвратит вам все.

– О, Бог с вами.

– С самого начала я предупреждал вас, что хорошего во мне мало.

Я нежно погладил его по голове.

– Это всего лишь деньги, дорогой друг, – сказал я. – А мы все же стоим большего.

На глазах у него показались слезы.

– Всего лишь деньги, – повторил он и вдруг засмеялся. – Я подумал сейчас, что если бы меня не подстрелили, то все бы, наверное, решили, что вся эта история – рекламный трюк для Присциллы.

Вошла медсестра и укоризненно взглянула на меня, давая знать, что пора уходить.

– Не оставляйте выставку, – напутствовал меня вдогонку Фабиан, когда я уже выходил из комнаты.

На следующий день из Лондона прилетела Лили. Я встретил ее в аэропорту Кеннеди и повез в больницу. Она была по-дорожному изящно одета, я узнал то коричневое пальто, которое запомнил по первой встрече во Флоренции. Мы быстро помчались по широкой автостраде, Лили была сдержанна и спокойна, но курила сигарету за сигаретой. Я передал ей слова врача о том, что Фабиан, похоже, поправится. В ответ она только молча кивнула.

Когда мы миновали Риверхед, я заговорил:

– Хирург сказал, что на груди у Майлса огромный шрам, который тянется до живота. Говорит, похоже на ранение шрапнелью. Вы что-нибудь знаете об этом? Я спросил Майлса, но он умолчал.

– Да, я тоже видела шрам, – сказала Лили. – В первую же ночь, которую мы провели вместе. Фабиан очень стыдился его. Он ведь так заботится о своем теле. Поэтому он никогда не плавает и вечно ходит в рубашке с галстуком. Я его особенно не расспрашивала, но однажды он сам рассказал. Он был летчиком-истребителем… Впрочем, вы, должно быть, это знаете?

– Нет.

Лили затянулась сигаретой и улыбнулась.

– Просто удивительно, по какому принципу он решает, кому что говорить, мой милый Майлс. Так вот, он был летчик-истребитель. И, должно быть, настоящий ас. От знакомых американцев я узнала, что он награжден почти всеми мыслимыми медалями. – Она чуть усмехнулась. – Зимой сорок четвертого их отправили во Францию. Операция, по его словам, была просто убийственная, да еще в штормовую погоду. Как бы то ни было, его и его лучшего друга сбили над Па-де-Кале. Друг погиб. Майлс попал в плен к немцам. Его пытали. Вот откуда шрам. Когда союзники взяли госпиталь, где он находился, Фабиан весил всего сотню фунтов. Можете себе представить?

Она молча докурила сигарету. Потом сказала:

– Теперь вы, наверно, понимаете, почему он вел такой образ жизни?

– Частично, – ответил я.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Лили спросила:

– У вас как будто были дела с ним, не так ли?

– Да, были.

– Вы помните, что я предупреждала вас относительно его денежных расчетов?

– Помню.

– И он обманывал вас?

– Немного.

Она рассмеялась сдавленным смехом.

– Меня тоже обманывал. Дорогой старый друг Майлс. Его не назовешь честным человеком, но он всегда был праздничным. И дарил радость другим. Я, конечно, не берусь судить, но, быть может, это важнее всего. – Она закурила новую сигарету. – Горько подумать, что его не будет с нами.

– Будем все же надеяться.

– Ничего другого не остается.

Потом мы ехали молча, пока не остановились у здания больницы.

– Мне хотелось бы побыть с ним вдвоем, – сказала Лили, выходя из машины.

– Конечно, – согласился я. – Я завезу ваши вещи в отель. Затем буду у себя дома, если понадоблюсь.

Поцеловав ее в щеку, я смотрел ей вслед. Неторопливо и уверенно вошла она в больницу в своем нарядном коричневом пальто.

Уже темнело, когда я подъехал к дому. Перед ним стоял какой-то незнакомый мне автомобиль. Опять репортеры, с отвращением подумал я, шагая по дорожке к дому. Машины Эвелин не было, и я догадался, что это нянька впустила кого-то в дом. Отперев своим ключом входную дверь, я увидел мужчину, сидевшего в гостиной и читавшего газету.

Когда я вошел, он поднялся.

– Мистер Граймс? – вопросительно обратился он.

– Да.

– Я позволил себе войти к вам и дождаться вашего прихода, – вежливо сказал он Это был худощавый, предупредительный на вид человек с рыжеватыми волосами. На нем был хорошо сшитый темно-серый летний костюм и белая рубашка с черным галстуком. На репортера он совсем не походил.

– Моя фамилия Вэнс – представился он. – Я адвокат и прибыл по поручению своего клиента. Получить обратно сто тысяч долларов.

Я подошел к серванту, достал бутылку виски и налил себе.

– Хотите шотландского? – спросил я.

– Нет, благодарю.

Со стаканчиком виски я сел в кресло. Вэнс продолжал стоять. Опрятный, невысокий, совсем не угрожающего вида мужчина.

– Меня давно интересовало, когда же вы наконец придете.

– Это отняло некоторое время, – пояснил он. Голос у него был сухой, негромкий, поучительный. И почти сразу же становилось скучно слушать его. – Найти вас было нелегко. К счастью, – он потряс газетой, – вы вдруг засияли здесь героем.

– Это только так кажется. В нашем грешном мире ничто не сияет.

– Совершенно верно, – сказал он. Потом внимательно оглядел комнату. Из детской в это время послышался плач ребенка. – Прекрасное место у вас. Восхитительный вид.

– Да, – промычал я, чувствуя себя очень усталым.

– Мой клиент поручил известить вас, что вам дается три дня на возврат денег. Ему бы не хотелось быть вынужденным прибегнуть к чрезвычайным мерам.

Я молча кивнул. Даже это стоило мне большого усилия.

– Остановился я в отеле «Блэкстоун». Хотя, быть может, вы предпочитаете, чтоб я ожидал вас в «Святом Августине»? – деланно улыбнулся он.

– Приду по указанному вами адресу.

– Деньги верните в тех же купюрах, как вы их взяли. Стодолларовыми билетами.

Я снова кивнул.

– Полагаю, вы выполните все, что от вас требуется. А теперь мне пора ехать. В дверях он остановился.

– Вы не спросили, кого я представляю, но я все равно не смог бы ответить. Могу лишь указать, что ваша смелая, так сказать, проделка оказалась небесполезной. Понятно, вам жаль возвращать деньги, но, быть может, вас утешит то обстоятельство, что вы тогда спасли ряд значительных лиц… Весьма значительных, – подчеркнул он, – от очень больших неприятностей.

В девять часов вечера этого же дня я поднимался в лифте дома по Восточной Пятьдесят второй улице Нью-Йорка. У себя я оставил записку, что по срочному делу на один-два дня выехал в Нью-Йорк. Я не стал звонить в контору Эвелин, так как хотел избежать всяких расспросов.

Брата Генри я застал дома как раз в тот момент, когда он с Мадлен собирался идти в кино. Они были обеспокоены моим неожиданным приходом.

– Мне бы хотелось переговорить с тобой наедине, Хэнк, – сказал я.

Но брат отрицательно покачал головой:

– От Мадлен у меня нет никаких секретов. Говори при ней.

– Ладно, – согласился я. – Короче говоря, мне нужны, Хэнк, сто тысяч в стодолларовых билетах. У меня нет времени ждать, пока их переведут с моего счета в Европе. А при себе я таких денег не имею. В моем распоряжении только три дня. Сможешь ты сделать это для меня?

Мы все стояли посреди комнаты. Генри вдруг опустился на стул. Привычным еще с детства жестом потер рукой глаза.

– Как-нибудь сделаю, конечно, – пробормотал он.

Все было улажено за два дня.

Из вестибюля «Блэкстоуна» я позвонил в номер Вэнса. Он был у себя. С увесистым чемоданчиком я поднялся к нему. Подождал, пока он тщательно пересчитал деньги.

– Все в порядке, – сказал Вэнс. – Благодарю вас.

– Чемоданчик можете оставить себе, – сказал я, направляясь к выходу.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвался Вэнс, провожая меня к дверям.

Я очень быстро гнал машину. Нужно было попасть в больницу к тому часу, пока еще пропускали. Днем я позвонил Лили, и она сказала, что Фабиан провел ночь спокойно. Я хотел сообщить ему, что, как он и предвидел, пришли за деньгами, и я отдал их.

Когда вошел в больницу, медсестра в регистратуре сразу же окликнула меня.

– Вы опоздали, – сказала она. – Мистер Фабиан скончался сегодня в четыре часа дня. Мы пытались разыскать вас…

– Да, это было трудно, – сказал я. Меня удивило, как спокойно звучал мой голос. – А леди Эббот здесь?

Медсестра покачала головой.

– Миссис Эббот, наверно, уже нет в городе. – В силу обычного у американцев подозрительного отношения к титулам сестра не назвала ее «леди». – Она заявила, что ей больше нечего здесь делать. И она хочет успеть на вечерний самолет в Лондон.

– Что ж, весьма благоразумно с ее стороны. Завтра утром я заеду, чтобы договориться о похоронах.

Торопиться теперь было ни к чему, и я медленно свернул на Истхэмптон, так как домой мне сейчас не хотелось возвращаться.

Я подъехал к арендованному нами сараю со свежей вывеской «Картинная галерея у Южной развилки». В нем было темно. Вспомнились последние слова Фабиана, которые он вдогонку сказал мне: «Не оставляйте выставку».

Вынув из кармана связку ключей, я отпер дверь. И сел на скамью посреди темного сарая, думая о бойком, не вполне честном, лукавом человеке, который умер сегодня. Слезы показались у меня на глазах.

Потом поднялся и включил свет. Стоя посреди выставки, я оглядывал развешанные по стенам картины, в которых отразилась жизнь американца, скитавшегося по захолустным уголкам своей страны.

Ирвин Шоу

Хлеб по водам

«Отпускай хлеб твой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его».

Екклезиаст, 11:1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Он лежал в постели в каком-то незнакомом месте. Вокруг шепот, шорохи, мелькание белого. Непонятные приборы. Отдаленный рокот морского прибоя. Или это приливы и отливы крови, пульсирующей в висках?.. Он плыл — неизвестно куда. Открыть глаза было трудно, веки страшно отяжелели. Потом вдруг появился человек. Он шагал в лучах весеннего солнца. У него возникло ощущение, что где-то он уже видел этого человека. А потом вдруг понял: да это же он сам…

Аллен Стрэнд ступил в зеленую благоухающую прохладу Центрального парка. Шум Пятой авеню стих у него за спиной. Двигался он лениво и медленно, праздной походкой. По будням он не ходил, скорее бегал вприпрыжку, длинными скачками — высокая худощавая фигура, увенчанная небольшой головой. Длинный острый нос напоминал бушприт корабля, овеваемый океанскими ветрами. Крылья серо-стальных волос то вздымались, то опускались в такт неровной походке. Как-то раз его дочь Элеонор случайно столкнулась с ним на улице и потом часто говорила, что не хватало только волн, которые отец рассекал бы на своем пути, проплывая в потоке движения.

Он с удовольствием подумал, что сегодня вечером увидит Элеонор. У девочки наблюдательный глаз, и на язычок она тоже остра. И хотя реплики, которые юная особа отпускала за столом, вовсе не всегда были уничижительны, ее присутствие придавало семейным обедам ощущение балансирования на острие ножа. Ему страшно захотелось поскорее увидеть дочь. Шагая по тропинке, вдоль которой стояли скамейки, Стрэнд вдруг подумал, что без Элеонор семейный обед превратился бы в тоскливый, утомительный ритуал.

Утро выдалось серенькое, да к тому же еще и ветреное. Выходя из школы, он решил, что неплохо бы сейчас сесть на автобус и поехать в Музей современного искусства, почетным членом совета которого он являлся — тоже одна из его причуд, — и посмотреть перед обедом какой-нибудь фильм. Кажется, сегодня там показывают «Форт апачей». Прелестный пересказ наивного героического американского мифа, настоящее противоядие для любого скептика. Стрэнд уже видел картину пару раз, но она ему вовсе не наскучила — наоборот, он прикипел к этой незамысловатой истории всей душой. Как ребенок, который требует, чтобы на ночь ему непременно рассказывали одну и ту же сказку.

Но к полудню ветер немного стих, небо прояснилось, и Стрэнд решил пожертвовать фильмом ради одной из любимейших своих прогулок: пройти по парку несколько миль к западу, по дороге от школы, где он преподавал, к дому.

Трава пахла сильно и незатейливо, как за городом, свежая листва деревьев отсвечивала под майским солнцем бледно-лимонным. Он брел ленивой походкой зеваки. Остановился и, усмехаясь, понаблюдал, как пудель гоняет голубя. Потом какое-то время смотрел, как мальчишки играют в мяч. Полюбовался парочкой — красивым молодым человеком и миловидной девушкой. Те брели, мечтательно и заговорщицки улыбаясь, лица светились чувственным предвкушением. Они шли по тропинке навстречу ему, но не замечали, не видели его.

«Вот она, плоть мая, — подумал Стрэнд. — Да благословен будь Господь — за то, что подарил нам весну и эту пятницу!..» Он никогда не считал себя таким уж праведным христианином, но в этот день душа пела и взывала к благодарности.

Сегодня он свободен. Дела сделаны. Проверены все контрольные на тему «Последствия Гражданской войны». А работы по Аппоматтоксу[124] и Реконструкции[125] оставлены в столе. На протяжении целых двух дней дети, которых он учил, будут предоставлены сами себе, и никакой ответственности он за них не несет. Наверняка носятся сейчас по школьной площадке, играют. А может, проводят сексуальные эксперименты где-нибудь на чердаке или прячутся по подворотням и покуривают марихуану. Или же наполняют шприцы только что купленным героином — так, во всяком случае, утверждал тот толстяк в кепке-бейсболке, что постоянно торчал на углу неподалеку от здания школы.

Руки у Стрэнда были ничем не заняты. Он наклонился, подобрал с земли маленький круглый камешек и некоторое время нес его, вертя в пальцах и с наслаждением ощупывая нагретую солнцем гладкую жесткую поверхность.

Обед у них подают поздно, ждут, пока соберется вся семья. И он решил, что вполне может позволить себе свернуть с дорожки и задержаться у теннисных кортов. Там должна была играть сегодня его младшая дочь, Кэролайн. Девочка росла заядлой спортсменкой. Никаких там марихуан или героина, с удовлетворением подумал он, от души сочувствуя менее удачливым родителям. Нет, весна, выходные и погода явно настраивали на мирный и благородный лад.

Даже издалека Стрэнд сразу узнал Кэролайн — по манере двигаться. Она играла резко, напористо, слегка подпрыгивая, решительно бросалась на мяч. И еще ее отличала какая-то мальчишеская привычка запускать пальцы в коротко остриженные светлые волосы и приглаживать их — всякий раз, когда удавалось отыграть очко.

Стройная, довольно высокая для своего возраста девушка в теннисных шортах. Крепкие, хорошо развитые груди, широкие плечи, длинные стройные ноги, которые всегда привлекали внимание зрителей. Как заметил Стрэнд, ими в данный момент любовался какой-то зевака. Молодой человек, с которым играла Кэролайн, выглядел в сравнении с ней хрупким и худосочным.

О марихуане и героине не может быть и речи, подумал Стрэнд. А вот как насчет секса?.. Семнадцать лет, в наши-то дни… Он покачал головой. А чем, интересно, занимался он сам, когда ему было семнадцать? Да что там, даже меньше! А сколько лет было тем девчонкам, с которыми он проделывал все это?.. Уж лучше не вспоминать. Как бы там ни было, но вопросы полового воспитания находились в ведении матери Кэролайн. И он был совершенно уверен, что та справлялась. Сам он уже успел откровенно обсудить эту тему с сыном и, надо сказать, не заметил у того какого-либо отвращения, страха или нездорового интереса.

Несмотря на то что молодой человек, партнер Кэролайн, показался Стрэнду довольно хилым, бил он по мячу сильно, и обмены ударами были резкими и частыми. Стрэнд дождался, пока дочь не ответит на высокий пас сокрушительным смэшем, и крикнул: «Браво!». Кэролайн обернулась, увидела отца, приветственно махнула ракеткой, подошла к изгороди, за которой он стоял, и послала ему воздушный поцелуй. Щеки девушки раскраснелись, волосы взмокли от пота, но Стрэнд нашел, что выглядит дочь восхитительно. Хотя и заметил, какое напряженное и осунувшееся у нее лицо. От этого нос, который, увы, являл собой уменьшенную копию его собственного, казался еще более длинным и острым, чем обычно.

— Привет, пап! — улыбнулась девушка. — Он меня просто убивает, этот Стив!.. Эй, Стив! — крикнула она. — Иди, поздоровайся с моим отцом.

— Не хочу вам мешать, — сказал Стрэнд.

— Зато я хотя бы смогу перевести дух, — отозвалась Кэролайн. — Грех не воспользоваться.

Стив подошел к изгороди, откидывая прилипшие ко лбу волосы.

— Рад познакомиться, сэр, — вежливо произнес он. — Кэролайн говорила, вы были ее первым учителем по теннису.

— О, она начала обыгрывать меня уже с девяти лет! Теперь только наблюдаю, — ответил Стрэнд.

— Меня она тоже обыгрывает, — сказал Стив и грустно улыбнулся краешками губ.

— Только в те дни, когда ты пребываешь в глубочайшей депрессии, — заметила Кэролайн.

— Мне не нравится, когда ты говоришь такие вещи, Кэролайн! — огрызнулся молодой человек. — Просто иногда бывает трудно собраться, вот и все… И никакая это не депрессия.

— Да перестань ты! — Кэролайн дружески хлопнула его по плечу. — Я ж не имела в виду ничего такого особенного. Не говорила, что, проиграв сет, ты потом всю ночь рыдаешь в подушку. Пошутила, и ладно.

— Не хочу, чтобы у людей складывалось обо мне превратное впечатление, — упрямо продолжал юноша.

— Слишком уж ты чувствительный. Не стоит лишний раз это демонстрировать, — рассердилась Кэролайн. — Вообще-то он не всегда такой, пап, — добавила она. — Просто не любит, когда за ним наблюдают во время игры.

— Что ж, можно понять, — дипломатично согласился Стрэнд. — Я бы и сам продолжал играть в теннис, если бы можно было изобрести способ делать это в полной темноте. Ладно, мне, пожалуй, пора…

— Был очень рад познакомиться, сэр. — И юноша двинулся на свое место по ту сторону сетки, нервно теребя прилипшие к шее волосы.

— Ты уж извини его, па, — сказала Кэролайн. — У него было трудное детство.

— Однако это, похоже, ничуть не помешало ему освоить теннис, — заметил Стрэнд. — Интересно знать, повлияло ли на тебя трудное детство?

— Ну, папа! — Кэролайн отмахнулась ракеткой. — Перестань дразниться!

— Увидимся дома. Смотри, не очень опаздывай!

Еще какое-то время он смотрел, как молодые люди обмениваются ударами. Металлические ракетки так и сверкали в воздухе. Сам он в их возрасте не был столь силен и скор. Зато быстро читал, подумал он, направляясь к дому. Но медленно бегал… Каждому свое. У всякого свой талант и свой выбор. Впрочем, не важно. Он нашел, чем компенсировать быстроту движений.

Александр, управляющий домом, стоял, прислонившись к стене, возле стеклянной входной двери, и курил сигару. То был довольно светлый мулат с шапочкой коротко подстриженных седых волос. Улыбался он крайне редко. Впрочем, это можно было понять, если учесть, в каком районе находился их дом. Дальним своим концом улица выходила на взывавшую к респектабельности Коламбус-авеню, а здесь, под окнами, частенько завывали полицейские сирены.

— Добрый вечер, Александр, — поздоровался Стрэнд.

— Добрый вечер, мистер Стрэнд, — ответил тот, не вынимая изо рта сигары. Он был, наверное, последним человеком в Нью-Йорке, до сих пор носившим мундир времен Второй мировой. Словно для него эта война еще не кончилась, а просто перешла в некую иную фазу.

— Славный нынче выдался денек, верно? — Стрэнду нравился этот человек. Он не переставал восхищаться тем, как удавалось Александру содержать их старый, постройки 1910 года, дом в относительно приличном состоянии.

— Да, денек хоть куда, — ворчливо отозвался старик. — А чего еще ждать после такой сучьей зимы?.. Хотя хорошая погода — это ненадолго. Завтра обещали дождь. — Оптимизм, как и улыбчивость, не были присущи Александру. — Ваша хозяйка уже дома, — вдруг сообщил он. — И сынишка тоже… — Таким образом управляющий как бы давал понять, что следит за тем, кто входит в его дом и кто выходит. Он во всем любил порядок и записывал все посещения по дням, часам и минутам. Очевидно, это помогало свести к минимуму разного рода неприятные неожиданности.

— Спасибо, — ответил Стрэнд. На Пасху он подарил Александру двадцать пять долларов и бутылку виски «Уайлд Терки». Жена было запротестовала при виде такой расточительности, на что Стрэнд возразил: «Мы в долгу у этого человека. Он тот страж, который защищает нас от хаоса». Александр коротко поблагодарил Стрэнда, но отношения к жильцу, во всяком случае внешне, не изменил.

Открыв дверь в квартиру, Стрэнд услышал музыку — звуки фортепиано из гостиной и тихое треньканье электрогитары. Из кухни пахло чем-то страшно аппетитным и вкусным. Он улыбнулся — его ждали и готовились встретить должным образом. Игра на пианино объяснялась просто: Лесли давала очередной урок музыки. В свое время жена поступила в Джуллиард[126] с намерением стать профессиональной пианисткой. Выучилась и играла хорошо, но, очевидно, недостаточно хорошо для того, чтобы концертировать. Теперь же она давала частные уроки на дому и еще три раза в неделю преподавала историю музыки в соседней школе, внося тем самым существенный вклад в семейный бюджет. Из этих денег частично оплачивалось обучение Кэролайн. Если учесть постоянно растущую плату за жилье, то без заработков Лесли они вряд ли смогли бы позволить себе содержать эту квартиру в старом доме с просторными комнатами и высокими потолками.

Робкое бренчание гитары доносилось из-за закрытых дверей комнаты сына, Джимми. Мальчик унаследовал музыкальные способности от матери, чего нельзя было сказать о вкусах — их взгляды на достоинство того или иного композитора серьезно расходились.

Стрэнд не стал беспокоить музыкантов и направился в столовую. Звуки гитары сюда не проникали, зато он отчетливо слышал то игру ученика, то Лесли. Отличить было несложно, а исполняли они отрывок из этюда Шопена. По манере игры он тут же догадался, кто этот ученик: сценарист с телевидения, который почему-то питал особое пристрастие к Шопену. Заняться игрой на пианино этому человеку посоветовал психоаналитик — чтобы снять напряжение. Быть может, ему удалось снять это самое напряжение, подумал Стрэнд, прислушиваясь к аккордам, вот только бедняга Шопен ни чуточки от этого не выиграл.

Ученики к Лесли ходили самые разнообразные. К примеру, некий полицейский с очень хорошим слухом и корявыми, непослушными пальцами — бедняга посвящал музицированию все свободное время. Ходила тринадцатилетняя девочка, родители которой вообразили, что у нее талант. Их мнения Лесли не разделяла. Посещал уроки некий адвокат — он уверял, что с большей радостью готов бренчать на фортепиано в борделе, нежели выступать в суде. У Лесли брали уроки и несколько преподавателей музыки, когда хотели получше подготовиться к занятиям. Словом, работа у жены была живой и интересной, к тому же на дому.

Сам Стрэнд любил музыку и, когда мог себе это позволить, возил Лесли в оперу. И хотя звуки, доносившиеся из гостиной и комнаты Джимми, порой заставляли его морщиться, ему нравилось, что дом их почти всегда наполнен музыкой. А когда надо было поработать, он запирался в своей спальне, где стоял письменный стол.

Тихонько мурлыкая мелодию, которую сейчас исполняла жена для нервного сценариста, Стрэнд устроился за старинным круглым дубовым столом в столовой, стены которой украшали пейзажи, написанные Лесли в свободное время. Взял свежий выпуск «Нью-Йорк таймс», лежавший на столе. Вот она, судьба, подумал он и достал яблоко из вазы с фруктами, стоявшей посередине. Надкусив, начал проглядывать заголовки статей — Лесли всегда оставляла ему газету, поскольку утром у него просто не было времени дочитать ее до конца. Он сжевал уже половину яблока, когда звуки пианино стихли, двери между столовой и гостиной растворились. Вошла Лесли а следом за ней — сценарист. Стрэнд поднялся им навстречу.

— О, да ты уже дома! — Жена чмокнула его в щеку. — А я и не слышала, как ты вошел.

— Сидел и наслаждался концертом, — ответил Стрэнд. От жены исходил запах свежести. Длинные белокурые волосы, собранные в пучок на затылке, немного растрепались — она имела привычку энергично встряхивать головой во время игры. Как приятно приходить в дом, где тебя ждет такая славная женщина, подумал он. Он был ее преподавателем в старшем классе и, впервые увидев Лесли, скромно сидевшую в первом ряду, тут же подумал: вот на этой девушке я и женюсь. Школы в ту пору в Нью-Йорке были совсем не те, что теперь. Девушки носили платья и аккуратные прически, и никто не считал, что выглядеть скромно неуместно и глупо. Он узнал ее адрес и терпеливо ждал, пока девушка окончит школу. А потом вдруг заявился к ней домой — к изумлению Лесли и неудовольствию ее родителей, убежденных, что работа в школе — удел неудачников. Поженились они, когда Лесли окончила первый курс в Джуллиарде. Потом родилась Элеонор, и родители изменили мнение о нем — впрочем, не слишком кардинально. Как бы там ни было, теперь родители Лесли проживали в Палм-Спрингс, и он никогда не читал их писем к дочери.

— Надеюсь, мы не слишком вам помешали, — проговорил телевизионщик.

— О нет, напротив! — воскликнул Стрэнд. — У вас, надо сказать, очень неплохо получалось, мистер Кроувелл.

— Ну, вы, должно быть, имеете в виду игру жены, — возразил Кроувелл. Похоже, музыка ничуть не помогла ему снять стресс.

Стрэнд рассмеялся.

— Я всегда узнаю ее игру, мистер Кроувелл.

— Уверен в этом, — кивнул тот.

— Мы с мистером Кроувеллом собирались выпить по чашке чая, — сказала Лесли. — Ты будешь, Аллен?

— С удовольствием.

— Тогда извините меня, я на минутку. Чайник уже на плите. — И Лесли направилась в кухню. Стрэнд любовался ее стройной фигурой, изящным изгибом шеи, синей юбкой и белой простенькой блузкой, точь-в-точь такой, какие носят школьницы. Сильные крепкие ноги, светлые волосы — старшая дочь была очень похожа на Лесли.

— Замечательная женщина… — пробормотал Кроувелл. — У нее просто ангельское терпение.

— А вы женаты, мистер Кроувелл?

— Был. Дважды, — мрачно ответил тот. — И сейчас собираюсь, в третий раз. По уши увяз в алиментах.

У него было одутловатое измученное лицо, напоминавшее несвежую очищенную картофелину. Лесли говорила мужу, что этот человек придумывает трюки и смешные шутки для комедий положений. Судя по выражению лица Кроувелла, то была изматывающая профессия. Он брал уроки дважды в неделю и платил за полчаса занятий по двадцать долларов. Его мучения, по всей видимости, были не напрасными, особенно с тех пор, как он по пять раз на неделе стал бегать к психоаналитику. Вот она, модель современной американской экономики в действии, подумал Стрэнд. Построчная оплата, визиты к психоаналитику и алименты.

— Как-нибудь, — говорил тем временем Кроувелл, — нам с вами надо посидеть, выпить. И вы откроете мне секрет: как это мужчине удалось сохранить брак в наши дни и в таком возрасте.

— Понятия не имею! — с улыбкой отозвался Стрэнд. — Просто везение, наверное. А может быть, лень. Консервативное неприятие каких-либо перемен.

— Да… — недоверчиво протянул Кроувелл. Затем покосился на газету, лежавшую на столе. — Неужели вы все еще можете читать эти ужасные газеты?!

— Порочная привычка.

— Лично меня они просто с ума сводят!

— Садитесь, садитесь, — вмешалась Лесли. Она принесла из кухни поднос, на котором стояли чайный сервиз и блюдо с печеньем. Разлила чай — Стрэнд отметил, какая твердая у нее рука, — и стала предлагать печенье. Кроувелл печально покачал головой.

— Сижу на диете, — объяснил он. — Холестерин, давление. Масса болячек.

Стрэнд взял целую пригоршню печенья. Много он не пил, никогда не курил, но был страшным сладкоежкой. И несмотря на это, с двадцати лет не прибавил и фунта. Он заметил угрюмый взгляд гостя, устремленный на горку печенья. Кроувелл предпочитал чай с молоком, но, когда на его вопрос, обезжиренное ли это молоко, Лесли ответила «нет», решил выпить чай без молока и сахара.

Лесли, радушная хозяйка, исправно поддерживала беседу — спросила, нет ли у Кроувелла желания на время оставить Шопена и попробовать заняться Моцартом. Кроувелл ответил отрицательно. Нет, на его вкус, Моцарт был слишком уж самоуверенным типом.

— Однако конец его был трагичен, — напомнила Лесли. — Он умер таким молодым.

— Как бы там ни было, — заметил Кроувелл, — он всегда очень четко осознавал, что делает. В Шопене есть по крайней мере хоть какая-то меланхолия…

Лесли вздохнула.

— Как скажете, мистер Кроувелл. Тогда в следующий вторник продолжим работать над вальсом ми-бемоль мажор.

— Он у меня в голове, — сообщил Кроувелл. — Слышу ноту за нотой, все замечательно. А когда начинаю играть, почему-то не выходит.

— Практика, — тактично вставила Лесли. Голос у нее был мелодичный, низкий и напоминал тихий минорный аккорд. — Все получится, все придет.

— Вы это серьезно, миссис Стрэнд? — подозрительно спросил Кроувелл.

Лесли заколебалась.

— Нет, — ответила она наконец и улыбнулась.

Стрэнд, продолжая жевать печенье, тихо засмеялся. В конце концов Кроувелл не выдержал и тоже расхохотался.

Когда он ушел, Стрэнд помог жене отнести чайные чашки и блюдца на кухню. Когда Лесли стала надевать фартук, он подошел, обнял ее сзади и поцеловал в шею. А потом положил руку ей на грудь.

— Догадайся, чем мне хочется сейчас заняться? — спросил он.

— Тс-с!.. — шикнула на него Лесли. — Джимми дома. Сам знаешь, у него привычка входить без стука.

— Я же не сказал, что займусь. Я сказал, что мне очень хотелось бы заняться…

— Должно быть, ты в чем-то провинился, раз так обхаживаешь меня сегодня, — улыбнулась Лесли. — Или просто день выдался удачный?

— Да. Прекрасно погулял по парку. Кругом все зеленеет. — Он отпустил жену. — Видел, как Кэролайн играет в теннис.

— Ох уж эта девчонка! — вздохнула Лесли. — Скоро ножищи у нее будут как у штангиста!

— Не преувеличивай. Похоже, пока такой опасности не предвидится.

— И с кем же она играла? — спросила Лесли, помешивая соус в низенькой кастрюльке.

— Новенький, — ответил Стрэнд. — Вообще удар у него неплохой, но на первый взгляд мальчик показался мне слишком тощим.

— Надеюсь, ты не стал смущать парня и изображать сурового старого отца дочери-девицы?

— О чем это ты?! — воскликнул Стрэнд, хотя прекрасно понимал, что имеет в виду жена. После двадцати трех лет совместной жизни им удалось выработать определенные стандарты поведения — особенно в том, что касалось отношения к детям. Эмоциональная, наделенная широким кругозором Лесли частенько говорила мужу — порой с улыбкой, порой без оной, — что, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, их на самом деле отделяли друг от друга целых три поколения.

— Ты отлично знаешь, о чем, — сказала она. — Я помню, как ты однажды уставился на того несчастного молодого человека, с которым у Элеонор завязался роман. Да ребята превратились в сталагмиты, еще и порога не успев переступить!

— Они должны быть мне благодарны, — возразил Стрэнд, испытывая странное удовольствие от этого спора. — Я сразу дал понять, чем может кончиться их дальнейшая совместная жизнь. А ты сама-то помнишь, какой климат царил в твоем доме, когда я там впервые появился?

Лесли хихикнула.

— Полярный, — ответила она. — А знаешь, что мне больше всего тогда в тебе нравилось? То, что ты словно и не обращал на все это внимания. Но с другой стороны, тогда ты был уже достаточно взрослым…

— Это твой отец помешал мне по-настоящему повзрослеть.

— Что ж, — кивнула Лесли, — думаю, тебе это только на пользу пошло.

— Спасибо, дорогая. — Стрэнд отвесил ей шутливый поклон.

— В любом случае, раз Кэролайн решила поиграть с парнем, который представляет собой достойного соперника, так ли уж важно, как он выглядит и чем занимается вне корта?.. К тому же, кажется, я его знаю. Она вас познакомила?

— Парня зовут Стив. Очевидно, дочь решила, что фамилию называть не стоит.

— Стив… Да. Точно, Стив! Он как-то пару раз заходил днем. Очень славный мальчик.

Стрэнд вздохнул.

— Думаю, ты бы изменила мнение о прекрасной и невинной молодежи, если бы тебе, как мне, приходилось воевать с этими чертенятами по пять дней на неделе.

— Попроси, чтобы тебя перевели в более приличную школу, — сказала Лесли. — Я тебе тысячу раз говорила…

— Лучше скажи это Совету по вопросам образования. — Стрэнд взял еще одно печенье. — По их мнению, такого понятия, как приличная школа, просто не существует. К тому же мне нравится принимать вызов. Да каждый дурак может преподавать в Сент-Поле[127] или Экзетере.[128] — Сам он был вовсе не уверен, что дело обстоит именно так, но голос звучал убедительно.

— Ты позволяешь помыкать собой всем и каждому! — сказала Лесли и гневно тряхнула головой.

Стрэнд снова вздохнул. Ну вот, завела свою песню…

— Знаешь, — буркнул он, — готов поспорить, что жена герцога Веллингтона тоже считала, что он позволяет собой помыкать.

Лесли хихикнула.

— Как только ты начинаешь засыпать меня именами разных исторических личностей, я тут же теряюсь, — призналась она. — А ну, прочь из кухни! Мне надо сосредоточиться на приготовлении обеда.

— Кстати, запах просто божественный!.. Что там у нас?

— Пикката из телятины и пиццайола. Правда, оставь меня в покое. Хочу настроиться на итальянский лад.

Выходя в столовую, Стрэнд обернулся и заметил:

— Надо все же попробовать убедить Джимми, чтоб не врывался в комнаты без стука. Особенно по выходным.

— Он твой сын. Вот и убеди, — ответила Лесли. И жестом показала: вон отсюда!

«Что ж, — подумал Стрэнд, снова усевшись за стол и взяв газету, — одно совершенно ясно: нам с женой всегда есть о чем поговорить».

Он читал, когда в комнату ленивой, разболтанной походкой вошел Джимми. Босиком, в джинсах и майке, на шею спадает волна густых кудрявых черных волос — некое генетическое отступление от семейной традиции, где все поголовно рождались блондинами. Хотя нос у сына, несомненно, был отцовский.

— Привет, папашка. — Джимми плюхнулся в кресло. — Ну что? Совсем тебя тут заклевали?

— Ничего. Пока держусь, — ответил Стрэнд. Джимми был единственным в семье, кто называл его папашкой. Прищурившись, он посмотрел на сына. — А вот ты меня беспокоишь. Ты давно последний раз смотрелся в зеркало, а?

— Я выше этих мелких приступов тщеславия, — отмахнулся Джимми.

— Ты превратился в настоящий скелет. Люди могут подумать, что мы тебя не кормим. Кстати, ты ел что-нибудь сегодня?

— Да я только пару часов назад поднялся… Ничего, воздам должное мамочкиному обеду.

— А во сколько ты лег?

Джимми пожал плечами:

— Какая разница? В четыре, пять… Разве упомнишь?

— Иногда, Джимми, — заметил Стрэнд с оттенком иронии в голосе, — ты все же должен рассказывать старику, чем занимаешься до пяти часов утра.

— Искал новый звук, папашка, — ответил Джимми. — Я или играю, или просто слушаю музыку.

— Насколько мне известно, трансляция концертов из «Карнеги-холла» прекращается задолго до пяти утра.

Джимми захихикал, а потом поскреб пятерней под майкой.

— В этом году «Карнеги-холл» у нас не котируется. Ты разве не знаешь?

— У тебя круги под глазами, скоро они до самых плеч будут сползать.

— Девчонкам это жутко нравится, — отмахнулся Джимми. — Я похож на изможденного гения, так сказала мне одна на днях. Разве ты не хочешь, чтобы твой сын походил на изможденного гения?

— Знаешь, как-то не очень.

Джимми извлек из кармана джинсов измятую пачку сигарет, достал одну, закурил. Стрэнд с неодобрением наблюдал за тем, как сын вдохнул дым, а потом выпустил через ноздри. Джимми был единственным в семье, кто курил.

— Джимми, — осторожно начал Стрэнд, — а тебе известно, что пишут ученые о связи между курением и раковыми заболеваниями?

— А ты когда-нибудь читал, что пишут ученые о радиоактивном загрязнении среды?

Стрэнд вздохнул — уже третий раз за вечер.

— О'кей, — пробормотал он. — Ты достаточно взрослый, чтобы решать самому.

Джимми было восемнадцать, и он подрабатывал на карманные расходы — где именно и чем, Стрэнд не знал, тем более что сын ни разу не попросил подыскать ему какую-нибудь работу. Год назад парень весьма успешно окончил среднюю школу, но, когда отец спросил, не хочет ли он поступить в колледж, лишь рассмеялся в ответ.

— Скажи-ка мне вот что, Джимми, — не сдавался Стрэнд. — Я просто сгораю от любопытства. О каком таком новом звуке ты толкуешь?

— Да если б я знал, папашка, я бы, наверное, его не искал! — воскликнул Джимми.

— Ну а когда найдешь, скажешь мне?

— Весь наш дом просто пронизан сарказмом, скоро дышать будет нечем… — проворчал в ответ Джимми, впрочем, довольно беззлобно. — Ладно, так и быть. Тебе скажу. Если найду.

Стрэнд поднялся.

— Пойду приму душ и переоденусь к обеду, — сказал он. — И тебе советую.

— А-а… Сегодня, значит, пятница… — протянул Джимми и тоже поднялся. — Спасибо, что напомнил, папашка. Не волнуйся. — Он любовно обнял отца за плечи. — Буду сверкать и блестеть, как новенький! — Он насмешливо фыркнул. — Смотрю, у мамы еще не кончился итальянский период. Если я и остаюсь, так только ради еды.

— Можно внести одно предложение? Тебе не мешало бы побриться.

— Предложение принято к сведению. — Джимми снял руку с плеча Стрэнда. — А знаешь, возникла грандиозная идея. Почему бы тебе не пойти со мной пошляться как-нибудь вечером, а? Представлю тебя как одного из основоположников новоорлеанского буги-вуги. Все девчонки так и попадают к твоим ногам!

— И перестанут обращать внимание на тебя.

— Ладно… Позволь мне тогда тоже задать один вопрос. — Голос Джимми звучал серьезно. — Ты когда-нибудь смотришься в зеркало?

— Время от времени.

— А тебе время от времени не кажется, что ты выглядишь не самым блестящим образом, а? — Теперь он был сама искренность, а в глазах светилась озабоченность. — Ты выглядишь усталым, папашка.

— Чувствую себя нормально, — коротко ответил Стрэнд.

— Знаешь, я тут скопил малость баксов, — сказал Джимми. — Скоро каникулы, у тебя отпуск. Почему бы вам с мамой не махнуть куда-нибудь к морю на пару недель? Я субсидирую.

— Спасибо, Джимми, — ответил Стрэнд. — Прибереги денежки для себя. И потом мне нравится в городе летом.

— Ну, дело твое. — Джимми пожал плечами. — Если передумаешь…

— Не передумаю.

— Вот упрямый старый пижон!.. — Джимми покачал головой, отпустил плечо Стрэнда и глубоко затянулся сигаретой. — Поступай как знаешь. А если сам найдешь какой-нибудь новый звук, не забудь поделиться. Мои двери для тебя всегда открыты. — Он двинулся к кухне. — Хочу посмотреть — что это так обалденно пахнет?..

В ванной комнате Стрэнд взглянул на себя в зеркало. Джимми прав. Он действительно выглядит неважно. Глаза какие-то тусклые, кожа бледная. Под глазами мешки. Стрэнд с трудом поборол искушение немедленно отправиться в спальню и вздремнуть. Если Лесли войдет и увидит его спящим, тут же забеспокоится — у Стрэнда никогда не было привычки спать днем. И ему вовсе не хотелось, чтобы жена начала твердить, что он переутомился и что следует обязательно показаться врачу.

Он довольно долго стоял под душем, а под конец включил совсем холодную, ледяную воду. И, начав переодеваться, почувствовал себя лучше, хоть в зеркале и отражалось все то же изможденное лицо. Но пятьдесят — это ведь еще не старость…

Вернувшись в столовую, он увидел там старшую дочь. Элеонор накрывала на стол.

— Привет, детка, — сказал Стрэнд и поцеловал ее. — Как жизнь?

— Делаю бешеную карьеру, взлетаю, как ракета, — усмехнулась она, раскладывая салфетки. — Босс говорит, лет через десять я смогу стать первой женщиной — вице-президентом компании. И еще говорит, что, работая вместе со мной, даже забывает, что я хорошенькая. Ну как тебе, а?

— Лично мне кажется, он с тобой просто заигрывает.

— Конечно! — весело согласилась Элеонор. — Причем на этом фронте ему абсолютно ничего не светит. Что ж, придется потерпеть. Через пару лет он все равно уйдет. На повышение.

Элеонор работала программистом в крупном концерне, главный офис которого находился на Парк-авеню. Она всегда отличалась блестящими математическими способностями, прошла в колледже курс компьютерной подготовки, была быстра, сообразительна и уверена в себе. Проработала она в концерне всего два года, но ей уже доверяли составление компьютерных баз данных для разного рода предприятий и учреждений как в самом Нью-Йорке, так и за его пределами. Ее любовь к работе была сравнима разве что с пристрастием Лесли к музыке. Элеонор пыталась объяснить это отцу, опасавшемуся, что его любимую дочь ждет всего лишь заурядная и скучная конторская работа в безликом технократическом мире. «Но это все равно, что делать из хаоса порядок, и здесь нужны и полет фантазии, и талант!.. Ну вот, к примеру, приходишь ты в больницу. Знаешь, сколько ошибок делают врачи? Сколько неверных диагнозов они ставят? А ведь это порой может стоить человеку жизни! Зато специальная диагностическая машина способна исправить все эти ошибки за считанные секунды. Врачи перестанут шуршать бумажками и займутся своими прямыми обязанностями. Стоит только установить такую систему — пожалуйста, все расставлено по своим местам, все работает. И ты — то есть я — твердо знаешь: тут есть и мой вклад, моя заслуга! То же самое в бизнесе. Простейшими средствами ты можешь освободить несчастных замученных чиновников от массы утомительной бумажной работы. Ты облегчаешь и улучшаешь им жизнь!.. Нет, пап, ты не прав. Компьютеры делают человека более человечным».

Стрэнд восхищался одержимостью дочери, но в том, что касается компьютеров, оставался при своем мнении. Дочери было мало считаться просто хорошенькой девушкой, и он радовался этому. Когда Элеонор поступила в колледж, то летом, на каникулах, подрабатывала и еще давала уроки — чтобы оплатить свое образование. И вот теперь живет в маленькой квартирке отдельно от родителей. В день получения диплома девушка объявила, что не желает больше жить с родителями и делить спальню с младшей сестрой. Стрэнд опечалился, однако ни он, ни Лесли не возражали. Они говорили друг другу, что Элеонор — дельная и разумная девушка, что она вполне способна о себе позаботиться. И что покидать родительское гнездо — явление вполне нормальное для молодых людей, твердо знающих, чего они хотят в этой жизни. Сама же Элеонор заявила: «Я ведь не в Лапландию или Перу переезжаю. Буду жить совсем рядом, через парк, и если что случится, подниму такой визг, что на другом конце города будет слышно». Визжать ей, слава Богу, пока не приходилось. Вскоре она устроилась на работу и сообщила отцу, какая у нее будет зарплата. Стрэнд поздравил ее, правда, не без оттенка горечи, поскольку девчонка, едва успевшая окончить колледж, получала больше, чем он, проработавший в системе среднего образования двадцать семь лет.

— Этим летом мне дали отпуск на целых три недели, — похвасталась Элеонор и, вооружившись штопором, начала открывать одну из двух бутылок кьянти, стоявших на буфете. — Две недели оплачиваются, одна за свой счет. И я хотела бы поехать в какое-нибудь новое, интересное место. Что посоветуешь, пап?

— Гм… — Стрэнд задумчиво потрогал мочку уха. — Ну, все зависит… Ты едешь одна?

Пробка с хлопком вылетела из бутылки, Элеонор поставила вино на стол. Потом подняла глаза на отца и ответила коротко и определенно:

— Нет.

— С молодым человеком, надо полагать…

— Надо полагать, — улыбнулась она.

— Ну а он-то куда хочет?

— Сам толком не знает. Но вообще начал молоть нечто на тему того, что здорово было бы отправиться на греческий остров, лежать на солнышке, плавать и загорать.

— Что ж, звучит совсем неплохо, — заметил Стрэнд.

— Он обещает, что на этом острове не будет никаких компьютеров. Даже пишущей машинки не будет. И уверяет, что потом я примусь за работу с утроенной энергией. — Элеонор взяла маленький букетик цветов, который принесла с собой, и поставила в вазочку в центре стола. — Просто он бывал там раньше. С другой дамой.

— Он сам тебе это сказал? — искренне изумился Стрэнд.

— Он вообще мне все рассказывает, — ответила дочь. — Он из таких.

— Другие времена… — растерянно пробормотал Стрэнд. — Совсем другие. В мое время… — Тут он спохватился и умолк. — Да ладно. Это не важно, как и что там было в мое время. А ты ему тоже все рассказываешь?

— Все, но избирательно, — рассмеялась Элеонор.

— Почему бы не пригласить его к нам как-нибудь вечером?

— Он не очень уверенно чувствует себя в семейной обстановке — так, во всяком случае, говорит. И вообще я пока не знаю, стоит ли… Пока. А там посмотрим. Посмотрим, как он пройдет трехнедельное испытание. Вполне возможно, что после этого мне придется расщепить его на атомы.

— Ладно, — сказал Стрэнд. — Пришлешь мне открытку. Я бы и сам с удовольствием съездил на какой-нибудь остров в Грецию. И не на какие-то там три недели. Может, когда выйду на пенсию…

Элеонор подошла к отцу, обняла за шею и озабоченно взглянула ему прямо в глаза. Она была ниже ростом и стройнее Кэролайн и унаследовала от матери аккуратный прямой носик и темно-синие глаза.

— Ужасно несправедливо, верно? — пробормотала девушка. — Проработав всего два года, я могу сорваться и махнуть в Грецию, а вы…

Стрэнд нежно похлопал ее по спине.

— Мы вовсе не страдаем, детка. Мы выбрали семью. А ты пока не обзавелась семьей…

— Аллилуйя! — шутливо заключила Элеонор.

Вошла Лесли, на ходу снимая фартук.

— Обед почти готов, — сказала она. — Миссис Кертис рвется подавать на стол.

Миссис Кертис была женой Александра и помогала по хозяйству три раза в неделю.

— Все в сборе? — спросила Лесли.

— Кэролайн еще не пришла, — ответила Элеонор и отошла от отца.

— Странно, — заметила Лесли. — Уже минут пятнадцать как стемнело. Не могут же они играть в теннис в темноте! И потом она знает, когда мы садимся за стол.

— Наверное, забежала куда-нибудь выпить содовой, — предположил Стрэнд. — Кстати, и нам не мешало бы выпить чего-нибудь. Вы как, девочки? — Он подошел к буфету, открыл дверцу и достал бутылку виски и бутылку хереса.

— Нет, спасибо, я ничего не буду, — ответила Элеонор. Стрэнд вообще никогда не видел, чтобы дочь пила, ну разве что изредка бокал сухого вина. А может, она ведет себя так только с родителями, подумал вдруг он. И совершенно по-другому, когда обедает где-нибудь со своим молодым человеком, который рассказывает ей все… Все, но избирательно — кажется, именно так она выразилась.

— А я выпью стаканчик хереса, — сказала Лесли.

Стрэнд налил жене хереса, затем себе виски с содовой, и тут вошел Джимми, побритый и чистенький, благоухающий туалетным мылом.

— Привет, Элеонор, — сказал он. — Как поживает краса и гордость семейства?

— Работает в поте лица, — ответила Элеонор. — Это надо же! Какой ты сегодня у нас сияющий!..

— Исключительно в твою честь, — ответил Джимми. — Когда ты решаешь почтить семейный очаг своим присутствием, самое малое, что я могу сделать, — это побриться.

— А знаешь, ты вообще-то симпатичный, — заметила Элеонор. — Особенно в вымытом виде. Маленько смахиваешь на корсиканского бандита, почистившего перышки перед мессой.

Джимми ухмыльнулся:

— У меня, между прочим, и фаны есть. Правда, пока их число ограниченно.

— Джимми, — вмешался Стрэнд, — мы тут решили немного выпить, мама и я. Присоединишься?

Джимми отрицательно помотал головой:

— Не могу. Готовлюсь к Олимпийским играм.

— Каким еще Олимпийским играм? — удивленно воскликнула Элеонор.

— В шестьдесят шестом, — снова ухмыльнувшись, отозвался Джимми. — Планирую взять золотую медаль за немедленное удовлетворение.

— Ставлю на тебя, брат! — сказала Элеонор.

Они продолжили задирать друг друга, причем Элеонор не скрывала, что не одобряет образ жизни Джимми и его компании. Джимми, который был высокого мнения об уме и способностях сестры, поддразнивал ее тем, что она напрасно тратит лучшие годы жизни на, выражаясь его словами, «бессмысленное барахтанье в буржуазном компьютеризованном болоте». Эти, довольно, впрочем, редкие и бесцельные, выпады Джимми попахивали левизной, что сильно беспокоило Стрэнда, отличавшегося упорядоченными, прагматическими взглядами на суть и смысл общества, членами которого все они являлись. Однако он не пытался спорить с сыном. Задиристость, отрицание всего и вся присущи юности, твердил он про себя. К тому же Стрэнд прекрасно знал, что брат и сестра очень любят друг друга, просто иногда, начав спорить, они слишком увлекались.

Он откашлялся и поднял бокал.

— За… э-э… — Он покосился на Элеонор. — За Грецию!

Лесли удивилась.

— А при чем тут вдруг Греция?

— Я тебе после объясню, мам, — сказала Элеонор. — Так, чепуха.

— Ну вот! Повариха, которая торчит на кухне, всегда пропускает самое интересное!.. Все самые последние сплетни и новости, — пожаловалась Лесли, потягивая херес. — Что ж, если через пять минут Кэролайн не явится, садимся за стол без нее. А она не сказала, что задержится? Ну, когда ты ее видел, Аллен?

— Нет, — ответил Стрэнд. То был его первый глоток спиртного за неделю, и он с удовольствием перекатывал во рту пахучую дымную жидкость, как вдруг раздался звонок в дверь.

— Должно быть, Кэролайн, — сказала Лесли. — Хотя у нее есть ключ…

Звонок звонил не переставая, пронзительно, тревожно.

— О Господи! — воскликнула Лесли. — Она же знает, что мы не глухие!

Джимми быстро и вопросительно взглянул на отца. На лице Стрэнда читалась тревога, и она тут же передалась парню.

— Я пойду открою, — сказал Джимми и торопливо вышел из столовой. Стрэнд поставил бокал на стол и с напускным спокойствием последовал за сыном. Джимми как раз отпирал дверь, когда он вошел в прихожую. Спотыкаясь, почти что падая, в квартиру ввалилась Кэролайн. Одной рукой она поддерживала за плечи какого-то мужчину. Его голова безжизненно свисала ей на грудь. И оба были в крови.

Глава 2

— Ему ровно столько же, сколько вам, — услышал он чей-то голос. Или показалось, что услышал. Знакомый голос…

Джимми рванулся вперед и пытался подхватить и сестру, и мужчину, которого поддерживала Кэролайн. Стрэнд поспешил ему на помощь. Мужчина застонал.

— Я в порядке, — задыхаясь, пробормотала девушка. — Его надо держать, не меня. Это его кровь… — В свободной руке она по-прежнему сжимала теннисную ракетку. Свитер и джинсы, надетые поверх теннисного костюма, были забрызганы кровью. Стрэнд подхватил мужчину за талию, и только тогда она его отпустила. Это был крупный человек; на совершенно лысой голове виднелся безобразно распухший порез, еще несколько глубоких царапин украшали висок и левую щеку. Куртка из тонкой кожи была в нескольких местах исполосована ножом. Он с трудом поднял голову и выпрямился.

— Все нормально… — пробормотал мужчина. — Пожалуйста, не беспокойтесь, сэр. Просто присяду на минутку и… — Он бессильно повис у Стрэнда на руках.

— Что тут происходит? — услышал Стрэнд голос жены за спиной. — О Господи!..

— Ничего серьезного, милая дама, — пробормотал мужчина и даже попытался выдавить улыбку. — Нет, честное слово…

— Элеонор, — сказала Лесли старшей дочери, — ступай, позвони доктору Принзу и попроси его приехать. Немедленно!

— Да нет, ей-богу, не нужно. — Голос мужчины звучал уже несколько бодрее. Он снова сделал над собой усилие и выпрямился. — У меня есть личный врач, он мной и займется. Не хочу доставлять излишних хлопот…

— Проводите его в гостиную, — скомандовала Лесли, — и уложите на диван. Элеонор, ну что ты стоишь как вкопанная? Кэролайн, а что с тобой?

— Беспокоиться совершенно не о чем, мама, — заявила Кэролайн. — Просто забрызгалась кровью, вот и все. Да отпусти ты меня, Джимми! Мне не нужны ни носилки, ни носильщики. — В голосе девушки звучали незнакомые Стрэнду жесткие нотки.

— Если позволите, я сам, сэр, — сказал мужчина. — Вот увидите, я вполне способен…

Стрэнд осторожно отступил, готовый в любую секунду подхватить раненого. Только тут он заметил, что рукав его собственного пиджака выпачкан кровью, сочившейся из разбитых костяшек пальцев незнакомца. И сразу же устыдился, что обратил на это внимание. Мужчина осторожно шагнул вперед.

— Вот видите? — сказал он с преувеличенным достоинством пьяного, старающегося показать полицейскому, что он трезв как стеклышко. Потом дотронулся до щеки, спокойно посмотрел на кровь на ладони. — Пара синяков. Сущие пустяки, уверяю вас.

И все они медленно вошли следом за ним в гостиную. Мужчина уселся на деревянный стул.

— Вы очень любезны, но, право, я не стою таких хлопот. — На вид пострадавшему было примерно столько же, сколько и хозяину дома. И роста они были примерно одинакового. Если незнакомец и испытывал боль, то на исцарапанном бледном лице это никак не отражалось.

— Джимми, — попросила Лесли, — ступай, принеси теплой воды и салфетки. — Она взглянула на залитое кровью лицо мужчины. Кровь капала на ковер. — Нет, полотенце. Два полотенца. Потом посмотри в аптечке, там должны быть бинты и пластырь. И еще захвати ведерко со льдом.

— Уверяю вас, не стоит так беспокоиться, — продолжал бормотать мужчина. — Какая-то царапина, не более того.

— Кэролайн, — Лесли обернулась к дочери, — ты выглядишь так, будто побывала на войне. Ты уверена, что с тобой все в порядке? Нечего храбриться. Давай, выкладывай!

— Я же сказала, мама. — Голос Кэролайн предательски задрожал. — Со мной все в полном порядке. — Она все еще сжимала теннисную ракетку, словно готовилась к какой-то новой, очень важной игре. Стрэнд заметил, что металлическая часть ракетки тоже испачкана кровью.

— Что все-таки случилось? — спросил он. И пошатнулся — закружилась голова. Он никогда прежде не видел столько крови, и его слегка затошнило.

— Ну, на него напали и… — начала было Кэролайн.

Вошла Элеонор.

— Доктора Принза нет дома. Автоответчик говорит, что он вернется примерно через час.

Кэролайн тихо застонала.

Элеонор обняла младшую сестру и начала нежно утешать ее.

— Ну что ты, детка, будет, будет, — приговаривала она. — Все в порядке, все нормально. Ты уверена, что не поранилась? И нечего валять дурака и храбриться.

Тут девочка вдруг громко разрыдалась.

— Со мной… все… нор-мально, — плакала она. — Мне просто надо умыться и переодеться, вот и все. О, я так рада, что все вы дома!..

Вошел Джимми с тазом с теплой водой, полотенцами, бинтами и льдом в ведерке. Лесли намочила полотенце и начала осторожно промывать рану на голове мужчины. Он поднял на нее глаза.

— Вы так бесконечно добры… Простите за это малоприятное зрелище, за то, что доставил вам столько беспокойства. — Голос незнакомца звучал на удивление спокойно и ровно, точно он извинялся за то, что по ошибке позвонил не в ту дверь. У него был выговор как у выпускников хороших и дорогих школ на Востоке. Он не дернулся, даже не поморщился, пока Лесли обрабатывала раны — полотенце тут же стало ржавым от крови. Лесли действовала умело и хладнокровно, без суеты, с таким видом, точно раненые незнакомцы вваливаются к ней в дом чуть ли не ежедневно.

— Боюсь, придется наложить несколько швов, — спокойно заметила она. — Ничего, доктор скоро придет. Надеюсь, я не делаю вам слишком больно?

— О нет, ни чуточки, — ответил мужчина. — В свою очередь, надеюсь, что мой внешний вид не слишком вас шокирует. Вообще все раны выглядят куда страшнее, чем есть на самом деле. — И он умудрился изобразить улыбку, стараясь приободрить Лесли.

— Кэролайн, — спросил Стрэнд, — что все-таки произошло?

— Если позволите, я объясню, — вмешался мужчина. — Милая юная леди, — обратился он к Кэролайн. — Уверен, вам хочется поскорее избавиться от этих окровавленных одежд.

— Элеонор, — обратилась Лесли к старшей дочери, — отведи ее в ванную, пусть примет теплый душ. — Лесли твердо веровала в целительную силу теплых душей в любых экстремальных обстоятельствах. — И скажи миссис Кертис, что с обедом придется подождать.

— О Господи! — простонал мужчина. — Я испортил вам семейный обед! Простите, простите меня! Я вполне в силах встать и добраться домой, уверяю!.. — И он начал было подниматься со стула.

— Сидите смирно, — скомандовала Лесли. Элеонор повела Кэролайн, все еще сжимавшую в руке ракетку, в ванную. Лесли принялась бинтовать мужчине голову, руки ее так и порхали. — Аллен, — попросила она, — насыпь в чистое полотенце льда, да побольше! Сделаем ему компресс.

Стрэнд принялся выполнять распоряжение жены, а та тем временем говорила мужчине:

— У вас сильно опухла щека. Надо прижать покрепче лед и подержать немного. Тогда опухоль спадет.

Мужчина покорно поднес полотенце со льдом к щеке. И вдруг этот незнакомец, его ровесник, показался Стрэнду немного смешным и жалким — точь-в-точь драчливый мальчишка, нехотя позволивший матери заняться своими шишками и ссадинами.

Джимми взирал на незнакомца с нескрываемым любопытством.

— А вам кто-то здорово навешал, мистер, — заметил он.

— Надо сказать, не впервые, — ответил мужчина. — Впрочем, могло быть и хуже. Много хуже. Если бы юная прелестная леди не пришла мне на помощь… Ангел мести!.. — Он тихо засмеялся. — Классическая ситуация с точностью до наоборот.

— И где это произошло? — спросил Стрэнд.

— В парке. Я задержался дольше обычного. Рабочие перегрузки, старая ловушка, ну, вы понимаете… — К этому времени Лесли смыла уже почти всю кровь, и он выглядел умиротворенным и уверенным в себе. Слегка апоплексичное лицо с правильными чертами напомнило Стрэнду портреты испанских конкистадоров, людей волевых и привыкших отдавать приказы. — Я совершал ежедневный моцион, поехал прокатиться по парку. Врач рекомендовал. Ну, вы знаете, сколько шума они поднимают, когда речь заходит о здоровье мужчины среднего возраста, ведущего к тому же сидячий образ жизни…

Лесли отступила на шаг — полюбоваться своей работой.

— На данный момент я сделала все, что могла, — заключила она. — Выглядит неплохо. Но это только поверхностная обработка. Теперь посмотрим, что с рукой. — И она начала бинтовать костяшки пальцев и запястье мужчины, с треском отрывая полоски пластыря.

— Где-то потерял шляпу… — заметил незнакомец. — Полагаю, что в ней выглядел бы куда более презентабельно.

— А чем вас били? — поинтересовался Стрэнд. — Может быть, стоит сделать противостолбнячный укол?

— Э-э… этот, с позволения сказать, инструмент, — отозвался мужчина, — выглядел, на мой взгляд, достаточно чистым, хотя возможности убедиться в этом у меня в тот момент не было. Уверен, мой врач сделает все необходимое.

— Какой инструмент? — с любопытством спросил Джимми.

— У меня сложилось впечатление, — ответил мужчина, — что то был кусок железной трубы… О, я непростительно небрежен!.. Позвольте представиться, Рассел Хейзен. — Он произнес свое имя таким тоном, точно само собой подразумевалось, что присутствующие должны его знать. Однако Стрэнду это имя ничего не говорило.

— Аллен Стрэнд, — представился он. — А это моя жена Лесли. И наш сын Джеймс.

— Польщен. — Хейзен отвесил поклон, насколько позволяло сидячее положение. — Надеюсь встретиться с вами снова, в более благоприятных обстоятельствах.

Весь избит, подумал Стрэнд, а выражается витиевато, как какой-нибудь адвокат. «Достопочтенные коллеги, некто нанес мне удар по голове куском железной трубы…»

— Знаете, вам лучше поменьше говорить, — заметила Лесли. — Вы не в том состоянии и…

— Хотел бы заявить, — перебил ее Хейзен, игнорируя призывы к молчанию, — что у вас необыкновенно храбрая, мужественная дочь…

— А что она такого сделала? — спросил Джимми. Взгляд его был недоверчивым, словно из всех достоинств, которыми могла обладать его сестра, храбрость находилась на одном из последних мест.

— Как уже говорил, я совершал ежедневный моцион по парку…

— Моцион? — переспросил Джимми. — В чем он выражался, этот самый моцион?

У всех современных молодых людей, подумал Стрэнд, от души желая, чтобы Джимми наконец заткнулся, факты всегда на первом месте, а уж сострадание, если таковое вообще имеет место, потом. И еще Джимми словно подозревал Хейзена в чем-то. Будто хотел окончательно убедиться, что состояние сестры, кровь на ее одежде и истерические рыдания в объятиях Элеонор, — именно его, Хейзена, вина.

— Я катался на велосипеде, — ответил Хейзен. — Весьма полезное упражнение. Тут не нужна команда, не нужен партнер. К тому же в чудесный весенний день, подобный сегодняшнему, можно наслаждаться всеми прелестями и красотами природы.

Должно быть, он осваивал искусство красноречия в восемнадцатом веке, подумал Стрэнд. Но виду не подал и продолжал внимательно слушать непрошеного гостя.

— Остановился немного передохнуть, — продолжал тот в своем занудливом стиле. — Сошел с тропинки, прислонился к дереву и закурил сигарету. Увы!.. Мой врач, узнав об этом, несомненно, заметил бы, что вся польза от моциона пошла насмарку. Но что поделать, укоренившаяся привычка. Привычка всей жизни, надо сказать, иногда очень успокаивает… Так вот. Я стоял, курил и размышлял об одной проблеме — той, которая и задержала меня на работе дольше обычного. Длилось это минут пять или около того, точно сказать трудно…

— Как вдруг они набросились на вас? — не выдержал Джимми.

— Уже смеркалось, — продолжал Хейзен как ни в чем не бывало. — Я стоял и любовался огоньками, которые загорались в домах на улице. Воздух был такой чистый и свежий, ни ветерка… — Тут он умолк и дотронулся до раны на щеке. — И вдруг, как вы совершенно справедливо заметили, Джеймс, они на меня набросились.

— Ублюдки, — проворчал юноша.

— Молодые, озлобленные лишениями люди с уродливыми расовыми предрассудками, — пожимая плечами, проговорил Хейзен. — Беззаконие для них порядок, чужая собственность вызывает раздражение, кажется незаслуженной привилегией…

Типичное выступление защитника в суде, подумал Стрэнд. «Ваша честь, позвольте ознакомить вас с некоторыми смягчающими обстоятельствами…»

— Вы хотите сказать, это были черные? — резко спросил Джимми.

Хейзен кивнул:

— Друзья время от времени меня предупреждали, что нельзя появляться там после наступления темноты.

— Черт!.. — буркнул Джимми и обернулся к родителям. — Сколько раз я предупреждал Кэролайн, что нечего шляться вечером по этому проклятому парку!

— Сколько раз я предупреждал тебя, Джимми, — сказал Стрэнд, — чтобы ты бросил курить и прекратил ложиться в пять утра?

— Прекратите дурацкие пререкания, — вмешалась Лесли. Потом обернулась к Хейзену: — Но как получилось, что моя дочь встряла во все это?

— Она возникла из ниоткуда, — ответил Хейзен. — Полагаю, из кустов. Те трое, мальчишки, лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше, подкрались ко мне сзади. Первое, что я почувствовал, — это удар по голове. Я пошатнулся, но продолжал крепко держать велосипед, который, как я догадываюсь, и был целью этого нападения. Шляпа слетела с головы, потом меня ударили еще раз, по щеке, а затем один из них выхватил нож и начал полосовать мою куртку… — Он опустил глаза и провел кончиками пальцев по изрезанной коже. — Сомневаюсь, что они действительно хотели прикончить меня. Скорее, напугать, чтоб я отдал свою машину… Потом еще удар по голове… Я закричал, правда, крик получился слабый, поскольку один из них держал меня за горло. Поразительно сильный оказался мальчик — для своего возраста, разумеется.

— И все это время вы не выпускали из рук велосипед? — изумился Джимми.

— Но ведь то была моя собственность, Джеймс, — тихо ответил Хейзен.

— Бог мой!.. — простонал Джимми. — Из-за какого-то велосипеда!.. Ну сколько он может стоить? Сотню? Полторы?..

— Чуть больше, — ответил Хейзен. — Замечательная французская машина. Десять передач. Но дело не в деньгах. Я же сказал, то была моя собственность, а не их.

— И вы решили пойти на такой риск, оказать сопротивление? Ведь вас могли убить из-за какого-то паршивого велосипеда!

— Таковы мои принципы, и обсуждению они не подлежат, — с достоинством отозвался Хейзен.

— Так вы хотели, чтобы вас убили? — настаивал Джимми.

— Ну, в такие моменты человек просто не способен рассуждать спокойно, — ответил Хейзен. — Хотя, следует признать, подобная мысль меня посещала. К счастью, тут появилась ваша сестра, что привело в смятение юных негодяев. Она дико закричала, а уже потом нанесла удар, и те просто остолбенели от неожиданности. В этот момент — вообще все происходило так быстро, что я и опомниться не успел, — она ударила одного из парней теннисной ракеткой. Ребром. О, это грозное оружие, доложу я вам! Острые края и все такое прочее. Первый удар она нанесла по руке — тому парню, который держал нож. И он взвыл и уронил этот самый нож. А следующий ее удар пришелся по лицу второму мальчишке, тому, что был с железной трубой, и, я боюсь, повредил ему глаза. Он выронил трубу, весь согнулся пополам от боли, а потом поплелся прочь, закрывая лицо руками. Потом она два раза ударила того, первого, что был с ножом, и он свалился на землю. Полагаю, вам и в голову не приходило, что теннисная ракетка может служить оружием, верно?.. А третий парнишка, завидев все это, просто убежал. И все это время ваша сестра кричала, хотя, похоже, никто из гулявших в парке не слышал ее. А если и слышал, не обратил внимания. А потом она сказала: «Держитесь за меня», — схватила велосипед за руль и мы побежали — так мне, во всяком случае, показалось, что побежали — вон из парка. Ну и вот, таким образом я оказался здесь. — Хейзен улыбнулся Стрэнду и Лесли.

Господи, подумал Стрэнд, эта маленькая девочка!..

— Знаете, — сказал он, — я очень рад. Рад, что купил Кэролайн именно стальную ракетку. — И он улыбнулся собственной не слишком удачной шутке, чтобы скрыть страх за дочь, охвативший его, когда он слушал рассказ Хейзена.

— Я тоже очень рад, — многозначительно и угрюмо произнес Хейзен. — Более чем рад. Думаю, не будет преувеличением сказать, что я обязан вашей дочери жизнью. Спросите у нее, как бы я мог выразить свою признательность, отблагодарить…

— Уверена, она счастлива уже тем фактом, что вы живы и здоровы, — ответила Лесли. — Последнее относительно, конечно. — Женщина позволила себе улыбнуться. — Это само по себе награда. — Она подняла на мужа глаза, в них стояли слезы. — Мы плохо знали нашу маленькую девочку, верно? — шепнула она.

— Да, за последние двадцать минут узнали куда лучше, — ответил Стрэнд. И обнял жену за плечи. Они слегка дрожали.

— А в полицию вы звонили? — спросил Джимми.

Хейзен сухо усмехнулся.

— В полицию? В этом городе?.. Я ведь адвокат, Джеймс. Да и потом, что они смогут сделать?

«Стало быть, моя догадка верна, — подумал Стрэнд. — Он юрист».

Хейзен начал подниматься со стула.

— Я и без того отнял у вас слишком много времени. Не хочу отрывать от обеда. Пожалуй, мне пора до… — Он пошатнулся и упал обратно на сиденье, на лице появилось выражение растерянности. — Возможно, минут через пять, — глухо проговорил он.

— Останьтесь, — сказала Лесли. — Дождитесь врача.

— Возможно, вы правы, — слабым голосом протянул Хейзен. — Если не возражаете, конечно.

— Хотите, я позвоню вам домой? — спросил Стрэнд. — Успокою родных, скажу, что вы немного задерживаетесь.

— Не стоит, — ответил Хейзен. — Меня никто не ждет. На этот уик-энд я остался дома один. — Он произнес это как-то холодно и отстраненно.

А дома у него не все благополучно, подумал Стрэнд. Да еще этот случай в парке…

— Как раз собирался выпить перед обедом, — сказал он, — а тут появились вы. Не желаете ли присоединиться?

— Спасибо, не откажусь. Это пойдет на пользу.

— Чистое или с содовой? У нас только виски. — О хересе он решил не упоминать. После того, что довелось испытать Хейзену, от хереса вряд ли будет толк.

— Чистое, пожалуйста, — ответил Хейзен, откинул голову на спинку стула и закрыл глаза.

— Знаешь, и мне, пожалуй, тоже виски, — сказала Лесли. Стрэнд направился в гостиную.

Он разливал виски по бокалам, когда в холле зазвонил телефон. Оставив напитки на буфете, Стрэнд подошел. Звонил доктор Принз, он пребывал в крайне дурном настроении. Но раздражение улетучилось, как только Стрэнд вкратце поведал о том, что произошло, и попросил приехать — чем скорее, тем лучше. Оказалось, что у одного из пациентов доктора сердечный приступ и выехать к Стрэндам тотчас же он не мог.

Стрэнд вернулся в гостиную с бокалами. Лесли сказала:

— Джимми пошел вниз, к Александру. Возьмет у него ключ и запрет велосипед в подвале на ночь. — Стрэнд кивнул. Глупо, если бы велосипед пропал теперь.

Хейзен сидел все в той же позе, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

— Вот, прошу вас, — сказал Стрэнд, от души надеясь, что голос его звучит энергично — во всяком случае, не отражает охватившего его уныния. — Немного солнечного напитка из Шотландии.

— Благодарю вас, сэр. — Хейзен открыл глаза и принял бокал здоровой рукой. Тостов никто не предлагал, и Хейзен двумя глотками выпил виски. Лесли тоже быстро проглотила свою порцию, словно только что осознала, насколько утомлена.

— Чувствую первые признаки пробуждения жизни… — пробормотал Хейзен.

— Еще? — предложил Стрэнд.

— Благодарю вас, нет. Это как раз то, что нужно.

Вошла миссис Кертис. Она дулась, как мышь на крупу, — именно так описывала Лесли состояние этой дамы, когда что-то было не по ней.

— Вы уж простите, мэм, — заявила она, сурово взирая на незнакомого перебинтованного мужчину, — но суп на огне, и вообще все испортится, если…

— Мы ждем врача, миссис Кертис, — пояснила Лесли. — Я вам скажу, когда можно будет пода…

— Если вы не возражаете, чтобы за столом у вас сидело эдакое пугало, — перебил ее Хейзен, — прошу вас, приступайте к обеду. А я просто посижу, пока вы…

— Думаю, будет лучше, если… — начала было Лесли.

— Возможно, мистер Хейзен голоден, — предположил Стрэнд. Сам он страшно хотел есть и с момента появления в доме с нетерпением ожидал обеда, вдыхая ароматы, доносившиеся из кухни.

— А знаете, действительно, я голоден, — сказал Хейзен. — Сжевал за ленчем в офисе всего один несчастный сандвич. С удовольствием съел бы тарелку горячего супа, если это, конечно, не доставит особых хлопот и…

— Да что вы, что вы, какие хлопоты, мистер Хейзен! — воскликнула Лесли. — Миссис Кертис, будьте добры, поставьте еще один прибор. И мы садимся за стол.

Миссис Кертис окинула Хейзена еще одним неодобрительным взглядом и отправилась обратно на кухню.

— Ну вот, нет худа без добра! — с напускным оживлением воскликнул Хейзен. — А я-то думал, придется обедать дома в полном одиночестве.

И хотя в голосе его не слышалось и тени жалости к самому себе, Стрэнду показалось, что, несмотря на цену, которую пришлось заплатить, Хейзен от души рад возможности побыть в этот вечер среди людей.

Хейзен оглядел просторную гостиную; взгляд его остановился на пианино, затем на кипе нот и полках с пластинками и кассетами. Потом посмотрел на стены, увешанные пейзажами Лесли.

— Какая славная комната, — заметил он. — Я так понимаю, семья у вас музыкальная.

— О нет, все мы по большей части просто слушатели, — возразил Стрэнд. — Только жену да еще сына можно назвать музыкантами.

— А моя мама играла мне на пианино, — сказал Хейзен и смешно взмахнул рукой. — Сто лет назад. Ваш сын играет на пианино?

— Нет, жена, — ответил Стрэнд. — Джимми играет на электрогитаре. Кантри-рок — кажется, именно так это называется.

— А пейзажи? — осведомился Хейзен. — Что-то мне не знакома рука художника.

— Тоже жена.

Хейзен кивнул, но ничего не сказал.

В гостиную вошли Элеонор и Кэролайн. Младшая сестра переоделась в чистые слаксы и свитер; лицо свежее, кожа блестела после душа — разве скажешь, что не далее как час назад она, можно считать, голыми руками одержала победу над тремя хулиганами, а потом истерически рыдала в объятиях сестры?.. С ракеткой она наконец рассталась. Девушка улыбалась и выглядела беззаботной, веселой и совсем молоденькой — снова на свои семнадцать лет.

— Ну, как наш пациент? — поинтересовалась она.

— Кое-как залатали, — сказал Хейзен. — Благодаря вашей матушке. А вы, мисс Кэролайн? Как вы себя чувствуете?

— О!.. — Кэролайн взмахнула руками. — Просто упоительно! Триумф, победа! В меня вселилась новая вера в свои силы. — Она хихикнула. — Хотя не уверена, что могла бы такое повторить. Впрочем, и сегодня я как-то не раздумывала. Просто времени не было.

— А как ты оказалась там одна? — спросил Стрэнд. — И куда девался тот мальчик, с которым ты играла?

— Но он живет в Ист-Сайде, — объяснила Кэролайн.

— А вы сможете пользоваться теперь этой ракеткой? — спросил Хейзен.

— Боюсь, что нет, — ответила девушка. — Немного погнулась. Лупить противников ею можно, а вот бить по мячу — вряд ли. — И она снова хихикнула.

— Скажите, а вы не испугались? — не отставал Хейзен.

— Только потом, когда все кончилось, — призналась Кэролайн. — Но ведь это же не в счет, правда?

Вошел Джимми и объявил:

— Велосипед заперт в подвале. Потом можете послать кого-нибудь за ним, мистер Хейзен. Да, доложу я вам, хороша машина. Просто шик!

— Утром пришлю за ним одного из своих секретарей, — сказал Хейзен. — Не думаю, что мне захочется воспользоваться велосипедом в ближайшие несколько дней. Разве что мисс Кэролайн согласится сопровождать меня в качестве телохранителя.

В дверях, грозно сверкая очами, возникла миссис Кертис.

— О Боже! — воскликнула Лесли. — Давайте наконец сядем за стол.

Стрэнд подошел помочь Хейзену подняться, но тот не обратил внимания на поданную ему руку, встал и твердой походкой зашагал вслед за Лесли в столовую.

— Какой красивый стол, — заметил Хейзен, когда все расселись и Лесли заняла место по правую руку от него. Слова он выговаривал немного невнятно, поскольку все еще прижимал к щеке полотенце со льдом. — Надеюсь, я не помешал какому-то важному семейному разговору?

— У нас есть правило, — начал Стрэнд, чувствуя, что к горлу подкатывает тошнота, до того он проголодался. — Самое важное, о чем мы говорим по пятницам на семейных обедах, — это о еде и только о еде. — Конечно, это было неправдой, и сказал он так просто из вежливости. Не далее как в прошлую пятницу у них разгорелась бурная дискуссия на политические темы. Все кричали, а Элеонор сравнила взгляды отца с политикой Людовика XIV раннего периода. Надо сказать, все они получили огромное удовольствие от того вечера. Стрэнд взял бутылку кьянти.

— Вина? — спросил он.

— Благодарю, с удовольствием, — откликнулся Хейзен. — Только сейчас почувствовал страшную жажду.

— Наверное, от потери крови, — весело заметила Кэролайн.

— От страха, дорогая моя, — глядя на девушку, улыбнулся пострадавший. — От самого настоящего ужаса.

— А как вы считаете, чем сейчас занимаются те трое парней? — спросила Кэролайн и взялась за суп.

— Наверное, гадают, где можно украсть три теннисных ракетки. Нет, даже четыре, — сказал Хейзен и рассмеялся тихим крякающим смехом — болела челюсть. — И еще думают, где бы раздобыть такую девушку, которая помогла бы им осуществить очередной гнусный план.

Кэролайн громко захохотала:

— О, это им будет не так просто сделать!..

Стрэнд удивленно покачал головой. Подобная атмосфера, подумал он, царит, должно быть, в раздевалке футбольного клуба после трудной победы над противником.

Хейзен неловко ел суп, держа ложку в левой руке. Губы у него сильно распухли, но глаза оживились и, похоже, он искренне наслаждался.

— Чудесно, — пробормотал он, — просто великолепно. Мои комплименты повару.

— Это мама готовила, — сообщила Кэролайн. Сегодня она явно гордилась своей семьей, равно как и собой.

— У вас в семье сплошные таланты, — галантно заметил Хейзен. И обратился к Джимми: — А вы, молодой человек? Чем занимаетесь вы?

Джимми с вызовом оглядел присутствующих.

— Если верить моей сестре, то я позор семьи, — сказал он. — От меня одна головная боль и неприятности. Словом, шило в заднице.

— Джимми, — укоризненно заметила Лесли, — ну что за выражения!

Джимми ухмыльнулся:

— Ничего особенного. Обзывая меня, она просто выражает свою любовь. Она не всерьез. Правда, Элеонор?

— Это когда как, дорогой, — улыбнулась ему в ответ сестра.

Какое-то время Хейзен с любопытством взирал на Джимми, потом взглянул на Элеонор.

— Ну а вы, дорогая?

— Вкалываю как проклятая, делаю карьеру, — коротко отчиталась Элеонор. Вообще в этот вечер она была необычайно молчалива. И Стрэнд почувствовал, что ей, как и Джимми, по некой неведомой причине не нравится Хейзен. И подумал, что надо бы спросить детей, почему именно, после того как незваный гость уйдет.

Элеонор встала и помогла убрать тарелки из-под супа. Вошла миссис Кертис с главным блюдом и поставила его перед Лесли.

— Боюсь, суп — это все, что я могу пока себе позволить, — заметил Хейзен, увидев, что хозяйка потянулась за его тарелкой. — Хотя и выглядит, и пахнет чрезвычайно аппетитно. — И он отпил глоток вина.

— А какой сегодня день недели, а, мистер Хейзен? — спросил вдруг Джимми.

— Что это за вопрос такой? — Лесли подозрительно уставилась на сына.

— Просто хочу проверить, нет ли у него сотрясения мозга, — ответил Джимми. — Ведь если у него сотрясение, то надо лежать в темной комнате с закрытыми глазами.

— Сегодня пятница. — Хейзен криво улыбнулся. — Во всяком случае, пока еще вроде бы пятница. Может, мне и затруднительно сейчас жевать, но сотрясения мозга, уверен, нет. Благодарю за заботу.

Похоже, Джимми озабочен тем, как избавиться от Хейзена, а вовсе не состоянием его здоровья, подумал Стрэнд. Однако, взглянув на сына, увидел, что тот сидит, округлив глаза, — сама невинность и непосредственность.

— А вы, мистер Стрэнд, — не унимался Хейзен, — могу ли я поинтересоваться, кто вы по профессии?

Расследование, предшествующее судебным слушаниям, подумал Стрэнд. «Защитник должен знать все факты и подробности вашей жизни, чтобы вести ваше дело более эффективно». Нет, он мало похож на адвоката, тут же поправился Стрэнд, которого начал раздражать этот человек. Скорее — на генерала, инспектирующего войска. Генерала, который задает рядовым личные бытовые вопросы, чтобы доказать, что, несмотря на звезды на погонах, в душе он истинный демократ.

— Профессия… — Он откашлялся. — Сражаюсь с низменными и кровожадными инстинктами, присущими молодому поколению. — Стрэнд нарочно ответил неопределенно. Он решил, что Хейзен — весьма важная птица, скорее по манере держаться, а не по тому, что тот говорил. И что он отнесется к признанию его, Стрэнда, о том, что тот просто преподаватель в средней школе, примерно так же, как отец Лесли.

— Преподает в Ривер-Хай. — Похоже, Лесли уловила колебания мужа и произнесла эти слова с подкупающей простотой. — Заведует кафедрой истории.

— Ага!.. — Видно, на Хейзена это произвело благоприятное впечатление. — Знаете, в молодости я сам очень хотел стать учителем. Это куда благороднее, чем быть адвокатом, так я говорил отцу. Но он не разделял этого мнения. Так что пришлось получить диплом юриста. — Он грустно усмехнулся. — Все споры в доме моего отца заканчивались быстро.

— Зато у нас в доме спорам нет конца, — заметил Стрэнд. — Поверьте на слово.

— Что ж, это очень оживляет атмосферу. — Хейзен обернулся к Кэролайн. — Ну а вы, юная леди? Посещаете колледж?

Кэролайн засмеялась с набитым ртом.

— Если повезет, осенью поступлю. Через месяц оканчиваю среднюю школу. Хотя с моими отметками… — Она удрученно покачала головой.

— Так вы учитесь не в Ривер-Хай? — спросил Хейзен.

— О нет, это очень далеко. На другом конце города, — поспешно вставила Лесли.

— Папа говорит, там опасно. В ответ я всегда говорю ему: если не опасно для тебя, то и для меня тоже. — Девушка хихикнула. Вообще Кэролайн не отличалась особой смешливостью, просто в этот вечер на нее что-то нашло. Стрэнд решил, что сегодня дочери это простительно. — У нас состоялся всего один короткий спор. Я проиграла… после чего пришлось ходить в школу в десяти кварталах отсюда.

— Я, разумеется, читал обо всем таком, — сказал Хейзен. — О насилии и хулиганстве в школах, о том, как дети воруют друг у друга, об оружии и прочих подобных вещах. Но всегда воспринимал это с некоторой долей недоверия. Скажите, мистер Стрэнд, дела действительно… — Он умолк, не закончив фразы.

— Ну что вам сказать, — ответил Стрэнд, — на воскресную школу где-нибудь в Вермонте это мало похоже. Имеют место инциденты. Да, разные инциденты…

— И вы были… э-э… вовлечены? — подавшись вперед, спросил Хейзен. В голосе гостя звучал неподдельный интерес.

— Один или два раза, — сказал Стрэнд. — К примеру, в прошлом семестре один мальчик угрожал мне ножом. Обещал порезать, если я завалю его на экзамене. По сумме баллов он набирал всего тридцать два из ста возможных.

— И вы поставили ему хорошую оценку?

Стрэнд рассмеялся.

— Ну конечно! Раз уж он пошел на то, что угрожал учителю ножом, значит, она была очень ему нужна. Считаю, он ее заслужил. К тому же этот паренек не пытался украсть у меня велосипед.

Хейзен дотронулся до повязки на голове.

— Возможно, вы мудрее меня, — согласился он. — Скажите, работая среди всех этих злодеев, вы видите хотя бы проблеск какой-то надежды?

Стрэнд пожал плечами.

— Конечно. Хотя большинство из них обречены. Кончат плохо, причем случится это очень скоро. Но есть и другие. К примеру, учится у меня в старшем классе один пуэрториканец, мальчишка-недомерок, так он с раннего детства глотал книгу за книгой. Не далее как сегодня я прочел его работу. О Гражданской войне. И знаете, у него очень любопытная и оригинальная точка зрения на этот предмет…

— То есть? — спросил Хейзен. Похоже, он искренне заинтересовался.

— Ну, к примеру, он написал, что Гражданская война была большой ошибкой. — Заговорив о мальчике, Стрэнд тут же вспомнил круглое темное личико, всегда полуоткрытый рот, в котором сверкали белые зубы — то в радостной улыбке, то в дерзкой насмешке. — Он написал, что южанам надо было позволить идти своим путем. И что очень скоро они в любом случае дали бы свободу рабам, и, таким образом, были бы спасены миллионы жизней. Он считает, что Север и Юг были объединены искусственно, что Конфедерация являла собой довольно хлипкое образование и что все мы, и белые, и черные, лишь напрасно страдали целых сто лет. Эти взгляды, разумеется, расходятся с тем, чему его учили. И я буду вынужден предупредить его, что если он станет отвечать на вопросы перед советом попечителей таким же образом, то аттестата ему не видать.

— Ну и как, вы думаете, он отреагирует на это?

— Засмеется, и все. Ему плевать, пройдет он собеседование перед советом попечителей или нет. Ведь в колледж ему все равно не поступить. Единственное, что ему светит, — это работа мойщиком посуды или уборщиком улиц. Какая ему разница, что скажут члены совета попечителей?

— Прискорбно, не правда ли? — сказал Хейзен.

— Такова суровая правда жизни.

— А какую отметку вы поставили ему за это сочинение?

— «Отлично», — ответил Стрэнд.

— Вы, должно быть, не совсем обычный учитель…

— Это он не совсем обычный мальчик. А в другой работе он утверждал, что преподавание истории в школах есть не что иное, как полная ахинея. Любимое его словечко, «ахинея». Он написал, что причина и следствие во всех исторических процессах придуманы самими учеными-историками. Для того что было удобнее расфасовывать наше прошлое по аккуратным маленьким пакетикам в фальшивой обертке. Он вообще очень много читал, и по естественным наукам тоже, в частности по физике. Большой поклонник теории случайных событий… Полагаю, вы наслышаны о ней?

— Немного, — ответил Хейзен.

— По его мнению, все сводится к тому, что ничто в этой жизни не является или не являлось неизбежным. Всему виной чистая случайность — от столкновения частиц до процессов в политике и экономике. И совершенно не важно, где подобные «столкновения» происходят — в лабораторных пробирках или в дикой природе. Исходя из этой теории, считает он, промышленной революции никогда не случилось бы, если б на белый свет не родились десять человек. Второй мировой войны тоже не было бы, если бы Гитлера убили на фронте в семнадцатом году. Гражданской войны можно было бы избежать, если бы Линкольн решил продолжить карьеру юриста…

— Ну и какую же оценку вы поставили ему за это столь неортодоксальное философствование?

— «Отлично», — рассмеялся Стрэнд. — Возможно, потому, что его работа разительно отличалась от других. К тому же он довольно грамотен.

— А как вы считаете, он хотел бы поступить в колледж, если бы была такая возможность?

— Вряд ли. Как-то раз он признался мне по секрету, что и образование, на его взгляд, тоже полная ахинея. И хотя такие мальчики встречаются в нашей школе нечасто, именно благодаря им чувствуешь: дело того стоит.

— Понимаю, — кивнул Хейзен. На секунду он отнял холодный компресс от щеки, задумчиво и рассеянно оглядел его, снова прижал к лицу. — Много воды утекло с тех пор, как сам я учился. За это время, должно быть, многое изменилось. В самой системе образования, я имею в виду.

— А где вы получали образование? — спросил Стрэнд. Будучи главой семьи, он не мог позволить Хейзену все время задавать вопросы.

— Ну, как обычно, — небрежно ответил тот. — Йель, потом юридическое отделение Гарварда. Пошел по стопам моего уважаемого отца. Который, кстати говоря, и слыхом не слыхивал о теории случайных событий.

— Правящий класс, — вставил Джимми. — Колыбель правителей и политиканов. Могильщик Америки.

— Джимми! — одернула сына Лесли. — Не смей грубить и портить настроение людям.

— Возможно, Джимми прав куда больше, чем осознает, миссис Стрэнд, — заметил Хейзен.

А он, похоже, не столь уж уверен в себе, подумал Стрэнд. Да и вообще, если присмотреться, мало похож на человека, который хорошо спит по ночам. И дело тут вовсе не в повязке вокруг головы.

Раздался звонок в дверь, и Джимми пошел открывать.

— Наверное, доктор Принз, — сказала Лесли.

— Должно быть, он замечательный врач, — заметил Хейзен. — Визиты на дом в такой поздний час…

— Он мой старинный приятель, познакомились еще в колледже, — пояснил Стрэнд.

— У меня тоже есть несколько школьных друзей, которые стали врачами, — сказал Хейзен. — Но стоит захворать, и они либо приглашают к себе на прием, либо отправляют лечиться в больницу.

В комнату ворвался доктор Принз, худенький подвижный человечек в очках с толстыми стеклами и усталым взглядом. Он играл на скрипке — кстати, очень неплохо, — и раза три-четыре в год у них в доме устраивались музыкальные вечера, где он, Лесли и еще один врач-музыкант играли трио.

— Аллен, Лесли, привет, — сказал он. — Ну, что тут у вас на сей раз?

— На мистера Хейзена напали, — ответил Стрэнд. — Лесли оказала первую помощь.

— Нью-Йорк!.. — Доктор Принз издал нечто вроде неодобрительного фырканья. — Не могли бы вы пройти со мной в ванную, мистер Хейзен? Мне нужен яркий свет.

— Конечно, — ответил Хейзен.

Принз внимательно следил за тем, как Хейзен, поднявшись из-за стола, сделал несколько шагов по комнате. Увидев, что тот не шатается, одобрительно кивнул.

— Если вам нужна помощь… — начала было Лесли.

— Если понадобится, позову, — сказал Принз, бережно взял Хейзена под руку и вывел из комнаты.

— Надеюсь, Джерри не забыл захватить с собой обезболивающее, — встревожилась Лесли.

— Конечно, нет, — успокоил жену Стрэнд. — Я предупредил его по телефону. Сказал, что, возможно, придется наложить несколько швов.

— А он довольно храбрый, этот мистер Хейзен, — заметила Кэролайн. — Если б мне стали накладывать швы, я бы уже взвыла на всю квартиру.

— Может, ему просто не нравится звук собственного голоса, — съехидничал Джимми.

— Да тише вы! — шикнула на детей Лесли. — Он еще в ванную не успел зайти.

— Минимум сто тысяч долларов в год, — заметила Элеонор. — Видела таких у нас в конторе. Стоит попасть в эти сферы, и твой собственный голос кажется музыкой небес.

— Сколько бы он там ни зарабатывал и чем бы ни занимался, — заявил Стрэнд, — мне нравится, как держится этот человек.

— Вот что я вам скажу, — в очередной раз хихикнув, шепнула Кэролайн. — Одно мне нравится определенно: то, что я не лысая. Знаете, до сегодняшнего дня я просто не представляла, до чего украшают человека волосы.

— Да уж, ему здорово повезло, что ты оказалась под рукой, — сказал сестре Джимми. — Кстати, мог бы предложить тебе купить новую ракетку. Это как минимум.

— Все вы просто безнадежный народ, — вздохнула Лесли. — Нам одолжения не нужны. Ну что, подавать десерт?

Они уже допивали кофе, когда в гостиной появились Хейзен и доктор Принз. У Хейзена на голове красовалась новая повязка, похожая на тюрбан, левая щека была заклеена толстым белым пластырем. Он был бледен, и Стрэнд решил, что перевязка была не из легких. Тем не менее Хейзен улыбался — словно для того, чтобы убедить гостеприимных хозяев, что с ним все в полном порядке.

— Залатали, — объявил Принз. — По крайней мере на время. Предупреждаю: будет болеть голова. И скажите своему лечащему врачу, что неплохо было бы сделать рентген черепной коробки, прямо завтра. Убедитесь, что в доме есть запас аспирина. А на ночь обязательно примите снотворное. Одну таблетку. Вам это необходимо. И, — Принз мрачно усмехнулся, — не смотритесь утром в зеркало.

— Хотите чашечку кофе, Джерри? — спросила Лесли.

Принз покачал головой:

— Нет времени. Мой сердечник угодил в больницу, надо съездить и посмотреть, как он там.

— Кто-то из общих знакомых? — спросил Стрэнд.

— Нет. — Сквозь толстые стекла очков врач холодно взглянул на хозяина дома. — Но твой ровесник. Когда ты сам придешь на осмотр?

— В следующий раз, когда буду чувствовать себя абсолютно потрясающе, — рассмеялся Стрэнд. — Предпочитаю не знать о своих болячках — по крайней мере до тех пор, пока сам не догадаюсь, что и где не так.

— Ну, как хочешь, — буркнул Принз. — Я и без того слишком занят. Доброй ночи, господа.

Стрэнд проводил его до двери.

— Он как, в порядке, этот Хейзен?

— Ему чертовски повезло. — Принз надел черную фетровую шляпу с широкими полями, отчего сразу стал похож на раввина. — Он рассказал мне о Кэролайн. Идиот!.. Возможно, ей стоит поступить на службу в полицию. Присмотри за тем, чтобы девочка тоже приняла на ночь снотворное. И не выпускай на улицу сегодня. У нее в глазах какой-то нехороший огонек.

— Но она уверяет, что ничуть не пострадала.

— Физических повреждений вроде бы не наблюдается, — загадочно ответил доктор Принз. — И все же дай ей таблетку снотворного.

Стрэнд распахнул перед доктором дверь, и он отправился к своему больному-сердечнику. Которому было ровно столько же лет, сколько и ему, Стрэнду…

Затем он вернулся в гостиную и увидел, что Джимми наливает Хейзену неразбавленное виски. Бокал Хейзен держал твердо.

— Это поможет мне пережить ночь, — сказал он, обернувшись к Стрэнду. — Благодарю вас за то, что пригласили доктора Принза. У него очень умелые и ловкие руки.

— И сколько швов? — спросил Джимми.

— Пять или шесть, — беззаботно отмахнулся Хейзен. — Хороший врач. Сказал, что пришлет счет вам. Есть ручка? Давайте запишу вам свой адрес. Как только получите счет, можете выслать мне.

Джимми достал из кармана куртки ручку и клочок бумаги, Хейзен быстро написал несколько строк и протянул Стрэнду. Перед тем как сунуть записку в карман, Стрэнд успел заметить, что почерк у него твердый и разборчивый.

— Это прямо на углу Восемьдесят второй и Пятой авеню, — сказал Хейзен. — Точно напротив музея. Очень удобно. — Он допил виски и встал. Осторожно поставил пустой бокал на пепельницу, чтобы не оставить следа на скатерти. — Возможно, когда вы в следующий раз пойдете в музей, заодно заглянете навестить меня. Я должен отплатить за оказанное гостеприимство. А теперь мне пора. Я и без того доставил слишком много хлопот таким замечательным людям.

— Не думаю, что вас следует отпускать одного, — сказал Стрэнд. — Я вас провожу. Поймаем такси на углу.

— О, не стоит беспокоиться, право!..

— А у вас дома есть кто-нибудь, кто может за вами присмотреть? — озабоченно спросила Лесли. — Если нет, оставайтесь у нас. Джимми может поспать одну ночь на диване, ничего страшного…

— Я в полном порядке, — сказал Хейзен. Стрэнд заметил, что тот не ответил на вопрос, есть ли кто-нибудь у него дома. — Доктор Принз дал мне свой номер телефона, так, на всякий случай. Но уверен, это не понадобится.

— Я поеду на такси вместе с мистером Хейзеном, — предложила Элеонор. — Нам по пути. У меня свидание в Ист-Сайде.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Хейзен.

— И тем не менее я все же провожу вас. Убедиться, что вы благополучно сели в такси, — настаивал Стрэнд. — Не хотелось бы, чтоб вас кто-нибудь снова ударил по голове…

— Как скажете, — кивнул Хейзен. — Но уверяю, инвалидом я, слава Богу, себя не чувствую. — Элеонор пошла за сумочкой и пальто, а он с улыбкой обернулся к Кэролайн и сказал: — Доброй ночи, мисс Спасительница! — Затем поклонился Лесли, пожал ей руку. — Не буду снова говорить, насколько я благодарен… всем вам… Надеюсь, увидимся снова… при более… э-э… благоприятных обстоятельствах. — Он дотронулся до тюрбана на голове, затем мрачно взглянул на исполосованную ножом куртку. — Мой домоправитель просто в обморок упадет при виде всего этого.

Оказавшись на улице, Стрэнд, Хейзен и Элеонор двинулись по направлению к Сентрал-Парк-Вест. Учитель поймал на себе пристальный взгляд Хейзена.

— Мне кажется, мистер Стрэнд, — сказал тот, — я где-то видел вас прежде.

— Вряд ли, — возразил Стрэнд. — Не припоминаю, чтобы мы встречались.

— Я не сказал, что мы встречались. — В голосе Хейзена зазвучало легкое раздражение. — Я прекрасно помню всех людей, с которыми доводилось встречаться. Просто ваше лицо мне почему-то кажется очень знакомым.

Стрэнд покачал головой:

— Простите, ничем не могу помочь.

— Я не виню вас в том, что вы меня не узнали. — Хейзен усмехнулся. — Да меня и мать родная не узнала бы после всего того, что сегодня произошло. Ничего!.. — воскликнул он и пожал плечами. — Рано или поздно обязательно вспомню.

Какое-то время они шли в молчании. Потом вдруг Хейзен дотронулся до руки Стрэнда и как-то очень серьезно и проникновенно произнес:

— Должен сказать вам кое-что, чего, пожалуй, не следовало бы говорить. У вас прекрасная семья. Я страшно завидую, сэр. Завидую сверх всякой меры. — Он опустил руку, и они снова пошли в молчании. Вскоре оказались на углу улицы и увидели свободное такси. Тут Хейзен глубоко вздохнул и заметил: — Какая чудесная выдалась ночь!.. И еще скажу одну очень странную вещь. Я наслаждался каждой минутой…

Стрэнд лежал в постели. Было тихо, темно. Лесли спала рядом, уткнувшись головой ему в плечо, длинные ее волосы слегка щекотали щеку и шею. С первого дня брака Стрэнд не уставал восхищаться красотой жены, ее телом и теми изысканными наслаждениями, которые оно могло доставить ему. И сегодня, занимаясь с ней любовью, он прошептал: «Я обожаю тебя!..» С годами бешеное желание, которое он постоянно испытывал к ней, переросло в страсть, тихо и постоянно тлевшую в теле и в сердце. Умиротворение, которое он ощущал теперь, лежа в тишине и прислушиваясь к тихому ее дыханию, прервется с наступлением утра. Уик-энд…

Стрэнд удовлетворенно вздохнул.

— Ты проснулся? — сонно прошептала Лесли.

— Только что.

— А что это вы с Элеонор имели в виду, когда говорили о Греции?

— Ах, это!.. — с трудом вспоминая, протянул Стрэнд. — Да она призналась, что собирается в отпуск в Грецию, на какой-то остров. С молодым человеком.

— Вон оно что, — пробормотала Лесли. — Наверное, это она и имела в виду, когда обещала объяснить все после.

— Наверное.

Помолчав, Лесли спросила:

— А она говорила, кто этот молодой человек?

— Нет. Сказала только, что он бывал на том острове и раньше. — Стрэнд замялся, потом все же добавил: — С другой девушкой.

— Он ей прямо так и сказал? — изумилась Лесли и даже немного отодвинулась от мужа.

— Да, он ей все рассказывает. Так она, во всяком случае, утверждает.

Лесли покачала головой.

— Скверный признак, — заметила она. — Особенно если девочка верит, что это именно так.

— Лично я не стал бы слишком переживать по этому поводу.

— А почему бы ей не привести его в дом, не познакомить с нами? — В голосе Лесли появилось легкое раздражение.

— Пока еще Элеонор в нем не совсем уверена, так она сказала.

Лесли снова умолкла. А потом, после паузы, спросила:

— А как ты думаешь, может, они сейчас тоже в постели… ну, как мы?

— Ну, уж не как мы, это точно.

— Знаешь, она меня немного пугает, — продолжала Лесли. — Слишком уверена в себе.

— Как Моцарт.

— Что? — Женщина удивилась.

— Разве ты забыла, что мистеру Кроувеллу не правится в Моцарте?

— Ах, ну да! А я в ответ сказала, что конец Моцарта был трагичен.

— Наша Элеонор вполне в состоянии о себе позаботиться.

— Не знаю… Вечно норовит сделать все по-своему. И если вдруг, не дай Бог, конечно, случится что-то плохое… ну, я не знаю что… она может оказаться вовсе и не такой сильной, как думает. И тогда трудно сказать, как она себя поведет. Может, мне стоит произвести небольшую разведку, узнать, что он собой представляет, этот молодой человек?

— Я бы на твоем месте не стал этого делать.

— Почему нет?

— Ты можешь обнаружить нечто неприятное. То, что тебе не понравится. И будешь потом переживать.

Лесли вздохнула:

— Наверное, ты прав. Мы не можем служить вечной броней нашим детям. Можем быть только поддержкой.

Стрэнд рассмеялся:

— Ты так говоришь, точно дни и ночи напролет просиживаешь в моей библиотеке и читаешь.

— Да я вообще делаю много такого, о чем другие и не догадываются! — развеселилась Лесли. — Спать хочешь?

— Так, немножко…

— Тогда спокойной ночи, милый. — Она придвинулась поближе к нему. Но через несколько секунд заговорила снова: — А она вроде бы не слишком одобрила нашего незваного гостя, как тебе показалось?

— Да, не особенно.

— И Джимми тоже. Ты заметил?

— Да.

— Хотя, судя по манерам, он джентльмен с головы до пят.

— Может, именно поэтому дети и восприняли его едва ли не в штыки, — сказал Стрэнд. — Знаешь, истинное джентльменство выглядит в наши дни как-то подозрительно. Молодые люди склонны приравнивать его к лицемерию. Между прочим, Хейзен думает, что где-то видел меня прежде.

— А где именно?

— Он не мог вспомнить.

— А ты?

— Понятия не имею.

— А знаешь, что Джимми сказал про него, когда вы пошли ловить такси?

— Что?

— Что он выражается в точности как те люди, которых попересажали в тюрьму по уотергейтскому делу. Сказал, что у мистера Хейзена губчатый словарь. Уж не знаю, что он имел в виду.

— Ровно в половине случаев я и сам не понимаю, что имеет в виду Джимми, когда говорит со мной, — заметил Стрэнд.

— Но он все равно очень хороший мальчик! — с вызовом произнесла Лесли.

— Я же не сказал, что он плохой. Просто использует совсем другие, непонятные нам выражения.

— А тебе не кажется, что и наши родители испытывали то же самое, когда мы были в возрасте Джимми, а?

— Ну вот, снова завела свою песню о поколениях, мать… — шутливо поддразнил жену Стрэнд. — О том, как они приходят и уходят…

— Можешь смеяться надо мной, если хочешь. Однако… — Лесли не закончила фразы. — Ладно, как бы там ни было, вечер выдался довольно интересный.

— Знаешь, на улице Хейзен сказал, что наслаждался каждой его минутой.

— Бедняга… — пробормотала Лесли и поцеловала Стрэнда в шею. — Ладно, давай-ка спать.

Глава 3

«Я завидую вашей семье, сэр», — прозвучал чей-то голос из прошлого. Но когда? Несколько лет назад? Прошлой ночью?.. «Сверх всякой меры…» Кто говорил это? Кому? О какой семье шла речь?..

Стрэнд читал в спальне. Для Лесли субботнее утро обычно было связано с множеством хлопот. С восьми утра и до часу непрерывным потоком шли ученики, и Стрэнд закрылся в комнате, чтобы не слышать фальшивого и тупого бряканья клавишей. Читал он для собственного удовольствия. На тумбочке возле постели у него лежали две книги, к которым он любил прибегать в моменты, подобные этому, — «Завоевание Мексики» Прескотта и «Завоевание Перу». Он был по природе своей кабинетным ученым, и самые дальние вылазки за материалами сводились к походам в читальные залы публичной библиотеки на Сорок второй улице. А потому он особенно ценил красочные описания слепого ученого, заточившего себя в Кембридже, его пространные рассказы об отчаянных подвигах, которые совершали в дальних уголках планеты неукротимые смельчаки. Именно они изменили лицо планеты — всего-то с помощью нескольких шпаг да отряда кавалеристов. Эти мужчины ни на миг не задумывались о том, какой вердикт спустя столетия им вынесет история — вернее, обитатели континента, испытывающие вместо них чувство вины за все эти кровавые подвиги.

Совсем другое ценил Стрэнд в работах Сэмюэля Элиота Морисона, который принимал участие в морских сражениях, бороздил океаны по следам Колумба и Магеллана и с такой выразительностью и жестким натурализмом описывал плавания на примитивных суденышках и кровавые битвы. Будь Стрэнд по природе своей амбициозным, он бы обязательно стремился пойти по стопам Прескотта. Потому как, с грустью признавался он сам себе, жизнь человека, подобного Морисону, ему просто не по плечу.

В молодости он мечтал стать ученым с именем. И учился уже на последнем курсе колледжа, когда внезапно умер отец, оставив после себя жалкую мастерскую по ремонту электроприборов, постоянно болеющую жену и ничтожную сумму в страховых облигациях. Стрэнду пришлось проститься с мечтой о дальнейшем образовании. Он решил ограничиться малым — получить лицензию на право преподавания истории в старших классах школы. Там он по крайней мере мог работать в любимой им области и зарабатывать на жизнь себе и матери. К тому времени, когда мать умерла, он был уже женат на Лесли и у них родилась дочь. А потому он продолжал преподавать, читать книги по истории, но до сочинения их дело так и не дошло. И хотя порой Стрэнд сожалел о том, что карьера ученого у него не сложилась, выпадали и в его жизни счастливые моменты и в целом он был доволен жизнью. Перечитывание любимой книги тихим и спокойным субботним утром как раз принадлежало к числу таких моментов.

Он позавтракал рано в обществе Лесли и Кэролайн, краем уха прислушиваясь к их болтовне и просматривая за кофе «Таймс». Дочь заявила, что будто бы слышала, что Джимми вернулся в три. Дверь в его комнату была до сих пор закрыта, и Кэролайн считала, что братец поднимется не раньше двенадцати. Похоже, события вчерашней ночи никак не отразились на девочке. За завтраком она сидела уже в костюме для игры в теннис, а сразу же после него отправилась играть, прихватив старую деревянную ракетку и пообещав вернуться домой до наступления темноты.

Утром по субботам к ним приходила миссис Кертис — делать уборку в доме, отвечать на звонки и впускать детей, приходивших на уроки. Иногда Лесли зазывала Стрэнда в гостиную — послушать какого-нибудь маленького мальчика или девочку, которые обещали в будущем стать настоящими пианистами. Но сегодня Стрэнд не удостоился приглашения ни на один из таких импровизированных концертов, потому сделал вывод, что ни одного стоящего внимания таланта Лесли не выявила, а следовательно, за ленчем жена будет в дурном расположении духа.

Он уже, наверное, раз в пятнадцатый перечитывал описание битвы Кортеса за мощеную дорогу, открывавшую путь войскам на Мехико, как вдруг зазвонил телефон. Стрэнд спустился в холл и взял трубку. Это оказалась Элеонор.

— Как Кэролайн? — первым делом спросила она.

— Никаких видимых повреждений, — ответил Стрэнд.

— Я тут провела маленькое домашнее расследование, — сказала Элеонор. — Касательно мистера Рассела Ренна Хейзена. Заглянула в «Кто есть кто». Знаешь, нашей малышке удалось подцепить настоящего кита!

— Кита? Что-то не понял…

— Ну, большого и важного человека, — объяснила Элеонор. — Он глава одной из крупнейших адвокатских фирм на Уолл-стрит. Фирма основана его отцом, теперь уже покойным. Он состоит членом совета директоров примерно дюжины гигантских корпораций, начиная от нефтяных и кончая агропромышленными и химическими. Является профессионалом старой школы, имеет одну из богатейших в Америке коллекций импрессионистов и прочих шедевров современного искусства. Коллекцию начал собирать еще отец, и она неустанно пополняется его смышленым мальчиком. Хейзен также упоминается в связи с различными музеями, которые поддерживает, и оперой. Известен как меценат. В незапамятные времена играл в хоккей за команду Иельского университета, является членом Национального олимпийского комитета, а также членом множества клубов, в том числе таких престижных, как «Ракетка», «Сенчури» и «Юнион-клаб». Женат на леди, имя которой упоминается в «Светском альманахе»,[129] в девичестве Кэтрин Вудбайн. Имеет троих детей, уже взрослых. Двух дочерей и сына. Продолжать или хватит?

— Думаю, достаточно, — ответил Стрэнд.

— Правда, в этом самом «Кто есть кто» ни слова о том, что он вечерами катается на велосипеде, — продолжала Элеонор. — Но думаю, об этом обязательно будет упомянуто в следующем выпуске. Я еще за обедом подумала: он не из тех полоумных, что ходят поправлять здоровье в Центральный парк.

— И я сразу понял, что он человек непростой, — сказал Стрэнд. — Правда, следует отдать ему должное, он не афиширует свое высокое положение.

— А ему и не надо. Скажи, есть у тебя хотя бы один знакомый, о ком упоминалось бы в «Кто есть кто»?

— Сразу и не вспомнишь, — ответил Стрэнд. — Кажется, имеется один. Старый профессор, из школы Джуллиард, где училась твоя мама… Вот, пожалуй, и все. А о чем вы говорили в такси?

— Он спросил, что я имела в виду, когда сказала, что вкалываю как проклятая. По его мнению, мы должны принадлежать к среднему классу.

— Ну и что ты ответила?

— Сказала, что это просто так, фигурально выражаясь. А еще он сказал, что очень бы хотел увидеть всех нас снова. Вообще он произвел на меня впечатление очень одинокого человека. Хотя после того, что я прочитала, вряд ли такое возможно…

— А у меня создалось впечатление, — заметил Стрэнд, — что он тебе не очень-то понравился.

— Не то чтобы так, — ответила Элеонор. Голос ее звучал несколько неуверенно, словно она сама никак не могла разобраться, какое впечатление произвел на нее Хейзен. — Просто между ним и нами пропасть. Да что там пропасть — самая настоящая бездна! Тебе не кажется?

Стрэнд рассмеялся.

— Ну, я не слишком большой специалист по безднам… Ладно, не важно. Лучше скажи, мы тебя увидим в следующий уик-энд?

— Боюсь, что нет, пап. Не сердись. Но я уезжаю в Коннектикут, насладиться природой и все такое прочее. В понедельник позвоню.

— Что ж, желаю приятно провести время. — И Стрэнд повесил трубку. Интересно, где это Элеонор раздобыла «Кто есть кто»? Не похоже, чтобы она успела побывать в библиотеке, а то, что в доме у дочери этой книги нет, Стрэнд знал точно. Возможно, она звонила из квартиры своего молодого человека. И Стрэнд тут же запретил себе думать о том, чем они занимались этой ночью, после того как Элеонор отвезла Хейзена. Удрученно покачав головой, он подумал: в конце концов, это ее жизнь.

Он вернулся в спальню и снова взялся за Прескотта. И, рассеянно листая страницы, размышлял — без малейшего, впрочем, чувства зависти, — почему это Хейзену удалось столь многого добиться в жизни, во всяком случае, по уверениям Элеонор. А вот ему — нет…

Наконец он снова сосредоточился на книге, но тут в дверь постучали. Это была миссис Кертис.

— Пришел тот самый человек, который обедал тут у вас вчера, — сообщила она. — Выглядит кошмарно, на лице все цвета радуги, но он принес букет для миссис Стрэнд. Спрашивает, не могли бы вы выйти к нему на минутку, если, конечно, не слишком заняты. И еще он хотел забрать свой велосипед, но Александра сегодня утром не будет.

— А когда вернется Александр? — спросил Стрэнд, надевая потрепанный твидовый пиджак, свою обычную воскресную одежду, и всовывая ноги в мокасины.

— Не раньше чем через час. Поехал в город, искать какую-то деталь для бойлера.

Стрэнд прошел по темному длинному коридору мимо закрытой двери в спальню Джимми, затем вышел в прихожую. На стенах висели литографии, какие-то старые афиши, а также натюрморт работы Лесли. Не упомянутой в «Кто есть кто», подумал Стрэнд. Хейзен держал в руках огромный букет цветов, завернутый в бумагу. На столике лежал еще какой-то продолговатый предмет, тоже в оберточной бумаге.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Хейзен. — Надеюсь, не слишком вас побеспокоил?

— Доброе утро, — отозвался Стрэнд, и мужчины обменялись рукопожатием. — Утром по воскресеньям меня никто не может побеспокоить. Это у меня время для ничегонеделанья.

Миссис Кертис была права: Хейзен действительно выглядел ужасно. Поверх повязки он натянул шерстяную лыжную шапочку, отчего голова казалась непропорционально большой. Лицо опухшее, бесформенное, кожа на щеке приобрела смешанный желтовато-пурпурно-зеленый оттенок. Но глаза были ясными, блестящими, да и одет он был в отличный темно-серый костюм. А дорогие кожаные туфли сверкали, точно полированное красное дерево.

— Ну, как прошла ночь? — осведомился Стрэнд.

— Прошла. — Хейзен пожал плечами. — А как ваша дочь?

— Уже убежала играть в теннис. И за завтраком была весела, как птичка.

— Молодость! Уникальная способность быстро восстанавливать физические и душевные силы, — заметил Хейзен.

Все время говорит какие-то банальности, подумал Стрэнд.

— Вот, принес цветы вашей жене. — Хейзен пошевелил букетом, отчего бумага тихонько зашелестела. — В знак признательности за ее бесконечную доброту и участие.

— К сожалению, она сейчас занята. У нее урок, — сказал Стрэнд.

— Да, я слышу, — кивнул Хейзен. И ни словом не обмолвился о качестве того, что слышит.

— Но она будет очень рада. Миссис Кертис, не будете ли вы так добры поставить цветы в вазу?

Миссис Кертис приняла букет из рук Хейзена и отправилась с ним в ванную.

— Тут у меня и для Кэролайн кое-что. — Хейзен указал на продолговатый пакет, лежавший на столике. — Новая ракетка. Фирмы «Хед». Я заметил, что та ракетка, которую она повредила, обороняя меня, была именно фирмы «Хед».

— О, а вот это вы совершенно напрасно! — воскликнул Стрэнд. — Однако, уверен, девочка будет просто в восторге.

— Там же, в пакете, и приспособление для натягивания струн, — добавил Хейзен. — Поскольку мне не известно, насколько туго она предпочитает их натягивать. Всего-то и надо, что занести ракетку в магазин теннисных принадлежностей «Сакс», и они сделают все, что необходимо.

— А у вас выдалось хлопотное утро, мистер Хейзен, — заметил Стрэнд. — Еще и одиннадцати нет, а вы уже успели побывать и в «Саксе», и в цветочном магазине.

— Я жаворонок, — ответил Хейзен. — Еще одна черта, унаследованная от отца.

— Мне кое-что известно о вашем отце, — проговорил Стрэнд.

— Вот как? — равнодушным тоном откликнулся Хейзен. — Что ж, это неудивительно.

— Недавно звонила моя старшая дочь, Элеонор. Она нашла ваше имя в справочнике «Кто есть кто».

— О, вот как? А мне показалось, моя особа ее мало заинтересовала.

— Она сказала, что там и словом не упомянуто о том, что вы приверженец велосипедных прогулок.

Хейзен улыбнулся:

— Пусть эта деталь моей биографии останется между нами, договорились? Полагаю, мне не следует гордиться тем, что произошло прошлой ночью.

— Не вижу в том вашей вины, — заметил Стрэнд.

— Я мог бы остаться дома, — сказал Хейзен. — Я допустил глупость, пренебрег тем обстоятельством, что время было уже позднее. Однако… — Тут лицо его просветлело. — Иначе мне не удалось бы познакомиться с вами и вашей чудесной семьей. Я действительно отнял у вас массу времени. Я хотел оставить ракетку и цветы внизу, в вестибюле, забрать свой велосипед и уйти. Звонил, но у домовладельца никто не отвечал, вот я и…

— Да, его сейчас нет, — сказал Стрэнд. — Можете подождать здесь немного? Пойду спрошу у миссис Кертис, где ключ от подвала.

— Благодарю вас, — сказал Хейзен. — Если вам не трудно.

Миссис Кертис была на кухне, ставила букет в вазу с водой.

— Красивые цветы, не правда ли? — заметил Стрэнд. О цветах он имел самое смутное представление. Нет, он мог отличить розы и хризантемы, но всегда терялся при определении остальных представителей цветочного царства.

— На те деньги, что за них заплачены, — проворчала в ответ миссис Кертис, — вы могли бы кормить семью целую неделю.

— Мистер Хейзен хотел бы забрать из подвала свой велосипед, — сказал Стрэнд, игнорируя комментарий миссис Кертис об экономической ситуации, сложившейся в его семье. — Вы знаете, где Александр держит ключи?

— Ступайте в бойлерную, — ответила миссис Кертис, — дверь там не заперта. Справа увидите на стене полочку. И там, на ней, в углу, найдете ключ. Что, этот человек собрался ехать через парк на велосипеде в таком состоянии?

— Наверное.

— Да он всех зверей в зоопарке перепугает до смерти, из клеток разбегутся, бедняжки. — Миссис Кертис снова поправила цветы в вазе. — Не забудьте положить ключ на место.

— Не забуду, — обещал Стрэнд. И пошел обратно в прихожую, где его дожидался Хейзен. На лице адвоката застыла еле заметная гримаска неудовольствия — он прислушивался к гаммам, которые, отчаянно фальшивя, кто-то наигрывал в гостиной. Стрэнд улыбнулся.

— Обычно бывает гораздо лучше, — заметил он. — Просто этот ученик Лесли не принадлежит к разряду музыкальных звезд.

— Что ж, и такой труд уже сам по себе награда, — заметил Хейзен, перестав хмуриться. — Вообще все эти молодые люди… — начал было он и тут же осекся.

— Я узнал, где ключ от подвала, — сказал Стрэнд. — Сейчас мы с вами спустимся туда и…

— О, это совершенно не обязательно, — сказал Хейзен. — Я и без того доставил вам массу хлопот. У меня там человек, внизу, в вестибюле. Вы только скажите мне, где ключ…

— Да нет, я все равно собирался выходить, хотел немного прогуляться. — Эта идея пришла Стрэнду в голову только что. Он распахнул дверь и последовал за Хейзеном к лифту. В холле стоял высокий мужчина лет тридцати пяти в вельветовых джинсах и свитере. Хейзен представил его как одного из своих секретарей. Мистер Конрой — так его звали — выглядел болезненно-хилым и слабым. Глядя на его лицо, Стрэнд подумал: цвет пепла, на который в течение многих лет проливались кислотные дожди. Да и одет мистер Конрой был крайне небрежно и уж вовсе не официально. Интересно, подумал Стрэнд, как выглядят остальные секретари Хейзена, сколько их у него и компенсируют ли они своим внешним видом неказистый облик Конроя?

Мужчины спустились по лестнице ко входу в бойлерную, и Стрэнд нашел ключ. Отпер дверь в подвал, и Конрой быстро и ловко подхватил велосипед. Стрэнд вызвался помочь тащить его вверх по ступенькам, но Хейзен нетерпеливо заметил:

— Он прекрасно справится сам. Верно, Конрой?

— Ну разумеется, сэр, — ответил тот.

Стрэнд запер дверь и убрал ключ на место. Конрой с велосипедом поджидал их на залитой солнцем улице.

— Просто оставишь у привратника, — распорядился Хейзен.

— Слушаюсь, сэр.

— Тогда до понедельника.

— До понедельника, сэр, — ответил Конрой. — Но если вдруг понадоблюсь во время уик-энда, оставьте сообщение на автоответчике.

— Если возникнет необходимость, — сказал Хейзен.

Они со Стрэндом наблюдали за тем, как Конрой отъехал.

— Насколько я понимаю, он не является членом профсоюза, этот ваш Конрой, — заметил Стрэнд. — Иначе не сидел бы по выходным у телефона в ожидании вызова на работу.

— Он дельный малый, и ему хорошо платят за каждый час переработки. Вызывают время от времени. К тому же не женат. В данных обстоятельствах это большой плюс. — Хейзен усмехнулся. — Если не возражаете, может, пройдемся немного вместе?

— А куда бы вам хотелось пойти? — спросил Стрэнд. — В парк?

Адвокат улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, на какое-то время с парком покончено. Слишком свежи воспоминания. Может, к Линкольн-центру?..[130]

— С удовольствием, — отозвался Стрэнд, и они зашагали по улице. — Никогда не уставал любоваться этим сооружением. Как-то обнадеживает, заставляет думать, что со временем город не превратится в полное убожество.

Какое-то время мужчины шли молча и не испытывали при этом неловкости. Затем Стрэнд заметил:

— А я вот все думаю о вашем имени…

— Почему?

— Жил некогда на свете некий Уильям Хейзен, чье имя значится в примечаниях в учебнике по военной истории США.

— Вот как? — В голосе Хейзена звучал неподдельный интерес. — И чем же он занимался?

— Ну, учился в Вест-Пойнте,[131] затем сражался с индейцами, а во время Гражданской войны уже в чине полковника воевал под командованием генерала Шермана в Джорджии. Командовал полком волонтеров из Огайо. И принимал участие в штурме форта Макаллистера.

— О Бог мой!.. — пробормотал Хейзен. — И откуда же вы все это разузнали?

— Учитель истории — настоящий кладезь бесполезной информации.

— Ну а чем еще он занимался? Если был важным человеком, возможно, мне следует претендовать на родство?

— Стал генералом и основал войска связи.

Хейзен рассмеялся.

— Войска связи! Знаете, у меня есть старый приятель, был пехотинцем во время Второй мировой. Он не очень-то жаловал войска связи. Рассказывал, что у них, в пехоте, была такая поговорка: «Достань звездочку из окошка, мать, твой сын поступил в войска связи». Пожалуй, я не буду претендовать на родство с ним… Кроме того, моя семья приехала в Нью-Йорк в 1706 году и никогда не бывала в Огайо. Ну а ваши предки?

— Мне не слишком много о них известно, — ответил Стрэнд, уже жалея, что затеял этот разговор. — Родители приехали в Нью-Йорк в 1920-м, из Ланкашира. Отец воевал, отравился газами на Сомме,[132] после чего заявил, что по горло сыт Европой. А когда я пытался расспрашивать отца о его семье и семье его матери, он отвечал, что они не стоят того, чтобы о них говорить. — Стрэнд пожал плечами. — Ну, пришлось поверить ему на слово.

Теперь в молчании их сквозила натянутость. А когда Хейзен заговорил снова, выяснилось, что он решил кардинально сменить тему.

— Я все раздумывал над тем, что вы говорили прошлым вечером, — заявил он. — О том пуэрториканском мальчике из старшего класса.

— Его имя Ромеро.

— Суть в том, что в наши дни довольно легко организовать обучение для многообещающих молодых людей. Особенно если они принадлежат к нацменьшинствам. Причем в самых лучших колледжах. Как думаете, вашего ученика это могло бы заинтересовать?

Стрэнд призадумался.

— Боюсь, что на основе тех оценок, которые он получит у нас, его будет трудно причислить к многообещающим. Судя по высказываниям других учителей, по их предметам он не успевает. Просто отказывается работать. Сомневаюсь, что он сможет заработать достаточно высокие баллы даже для получения аттестата.

— Скверно… — пробормотал Хейзен. — А как вы считаете, он обладает достаточными способностями и желанием, чтобы подтянуться? Прибавить хотя бы в последний год?

— Нет, в школе Ривер-Хай у него ничего не получится. У нас не та атмосфера.

— Но если, допустим, он получил бы стипендию, которая дала бы ему возможность в течение года, а то и двух обучаться в какой-нибудь хорошей школе, где… э-э… более здоровые обстановка и окружение? Может, тогда он смог бы подтянуться и стать полноправным кандидатом для поступления в колледж?

Стрэнд пожал плечами.

— Все, разумеется, зависит только от него. В данный же момент он мало чем отличается от любого другого ученика нашей школы. Если, конечно, не считать того факта, что очень много читает, причем по большей части книги эти не имеют никакого отношения к программе. Мало того, он презирает авторов этих книг, не подчиняется правилам поведения, насмешничает над учителями…

— И над вами тоже?..

— Боюсь, что да, — признался Стрэнд. — Он просто обожает провоцировать меня. К примеру, я читаю лекцию, которая входит в учебный план, а он в любой момент может встать и выйти из класса.

Хейзен печально покачал головой.

— Сколько денег, сколько усилий, сколько доброй воли вкладывает общество в наши школы, — заметил он, — а что мы получаем взамен?

— Бунт, — ответил Стрэнд. — Иногда скрытый, но довольно часто и открытый.

— Могу представить, как вам трудно. — Хейзен снова покачал головой. — Однако же мы ведь не можем просто умыть руки и ничего не предпринимать, не так ли?

Стрэнд не совсем понял, кого Хейзен имел в виду под словом «мы» и что именно должен был предпринять он, Аллен Стрэнд, чтобы влиться в это обобщенное понятие.

Хейзен шагал по улице, глядя прямо перед собой и не обращая ни малейшего внимания на любопытных прохожих, глазевших на его лыжную шапочку и избитое лицо.

— Но не можем же мы допустить, чтобы целое поколение или большая часть поколения вверглась в нигилизм… да, иначе не скажешь, именно нигилизм!.. — В голосе Хейзена прорезались звонкие ораторские нотки. — Лучших из них следует спасать… И мне совершенно все равно, откуда придут эти лучшие: из трущоб, ферм, шикарных поместий, гетто, — мне все равно! Для страны наступают тяжелые времена, и если наши лидеры будут невежественными, необразованными людьми, катастрофа просто неминуема!

Любопытно, подумал Стрэнд, высказывает ли сейчас Хейзен нечто давно наболевшее?.. Или же его вдруг осенило и он осознал то, о чем не задумывался прежде, до тех пор, пока ему едва не раскроили череп куском железной трубы? Сам Стрэнд, вовлеченный в повседневную борьбу с нерадивыми учениками, предпочитал не заглядывать так далеко. И еще ему казалось, что состояние дел в государстве вряд ли прямо связано с образованностью лидеров.

— Ну да Бог с ним. — Хейзен вновь заговорил нормальным тоном. — Будем и дальше стараться по мере своих слабых сил. И если вдруг надумаете поговорить с мальчиком, сделайте это. И сообщите потом мне, что он ответит.

— Попытаюсь.

Словно прочитав его тайные мысли, Хейзен вдруг придвинулся поближе и тихо спросил:

— А вы когда-нибудь подумывали о том, чтобы уйти из этой системы? Из школы вообще?.. Ведь это, должно быть, действует угнетающе — трудиться год за годом, не видя никакой перспективы… Может, стоит попробовать устроиться в какой-нибудь закрытый колледж, за городом? Или в привилегированную частную школу, где даже с чисто интеллектуальной точки зрения от работы можно будет получать больше удовлетворения, чувствовать, что твои усилия не напрасны?..

— Жена заговаривает об этом время от времени, — ответил Стрэнд. — И я тоже подумывал, да. Но я родился в Нью-Йорке, очень люблю этот город. Да и потом уже староват, пожалуй, для пересадки на новую почву.

— А научная степень у вас имеется?

— Магистр гуманитарных наук, — улыбнулся Стрэнд. — Заработал ее на вечернем отделении Нью-Йоркского университета. Днем преподавал.

— Вы что-нибудь пишете?

— Да нет… Я, знаете ли, скорее читатель, нежели писатель.

— Будь я дипломированным историком, — заметил Хейзен, — все то, о чем вы говорили вчера, и в особенности теория случайных событий, непременно подвигло бы меня на рассмотрение определенных периодов в нашей истории именно в этом плане. Это дало бы почву для весьма забавных умозаключений. К примеру, на тему того, чем могли бы обернуться известные нам великие события при малейшем изменении хотя бы одного из составляющих их элементов.

— Не было гвоздя, подкова пропала, — подхватил Стрэнд. — Подкова пропала, лошадь захромала, лошадь захромала, конница бежит, враг вступает в город… ну и так далее. Вы об этом?

— Ну, в целом да. Хотя, конечно, вы несколько упрощаете.

— Подкину эту идейку Ромеро, — весело заметил Стрэнд. — Пусть благодарит вас за подсказку и вдохновение.

— Да нет, я совершенно серьезно, — сказал Хейзен. — Я считаю, что пересмотр американской истории в этом плане имел бы огромное положительное значение. Я, конечно, не специалист, но лично мне кажется, что Америка, Соединенные Штаты Америки просто ослеплены собственным величием. И что для этого нет особых оснований. И что мы ввергаемся в пучину всеобщего отрицания. Слишком тяготеем к Европе, терроризму, фракционности, цинизму в частной и общественной жизни. Лично я не нахожу в этом ничего хорошего. И еще мне кажется, что это вовсе не предопределено.

— А вы, на мой взгляд, пессимист, мистер Хейзен.

— Куда меньший, чем это может показаться с первого взгляда. Скорее, я разочарован. Многие надежды превратились в прах. Институции, во имя процветания которых я работал, не оправдали ожиданий. Люди, которых я любил, оказались вовсе не теми, кем я их представлял. Личности обмельчали, карьеры остались нереализованными. Нет, я не настолько пессимист, чтобы сдаться. Я верю в борьбу, разум, основные моральные ценности. Ну, взять, к примеру, вчерашний вечер. Ваша девочка, не раздумывая, бросилась спасать совершенно незнакомого ей человека, причем рисковала при этом собственным здоровьем, а возможно, и жизнью. И еще на меня огромное впечатление произвела ваша семья. Эта забота друг о друге, ненавязчивая любовь, которая, я чувствовал, так и витала вокруг, эти сплоченность и единение, причем не по принуждению. А главное, отсутствие даже малейшего намека на смертельное заболевание — одиночество. Нет, я вовсе не склонен к преувеличениям, но вечер, подобный вчерашнему, — сильнейшее средство от пессимизма. Особенно в наши дни и для человека моего возраста…

— Боюсь, вы придаете слишком большое значение такому заурядному событию, как семейный обед, — заметил Стрэнд, немного смутившийся от всех этих комплиментов. — Ей-богу, вы заставите меня испытывать неловкость всякий раз, когда я буду доставать ключ, чтоб отпереть входную дверь.

— Слишком много болтаю. Типичный порок адвокатов. — Хейзен рассмеялся. — Цветов и ракетки было бы вполне достаточно. Вижу, я вас смутил. Простите… Я не привык иметь дела со скромными людьми. О, кстати, вспомнил. — Он полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда маленький конверт. — У меня два билета в филармонию, на сегодня. Дают концертную версию «Проклятия Фауста» Берлиоза. Возможно, вы с женой хотите пойти?

— Нет никакой необходимости… — запротестовал было Стрэнд.

— По улицам в таком виде я еще могу ходить, — сказал Хейзен. — Но представьте, какую реакцию вызовет мое появление в филармонии! Прошу вас, возьмите билеты. А уж там решите, пойдете или нет. — Он протянул конверт Стрэнду. — Иначе мне просто придется их выбросить.

— Но вы собирались кого-то пригласить, — заметил Стрэнд. — Здесь ведь два билета.

— Моя дама передумала. Сказала, что у нее сегодня другие планы на вечер, — ответил Хейзен. — Так вам с женой хотелось бы пойти?

— О да, очень.

— Тогда берите билеты! — решительно заявил Хейзен. — Вы ведь не из тех, кто ненавидит Берлиоза, верно?

— О нет. Совсем напротив.

— Как-нибудь в другой раз, когда буду выглядеть более презентабельно, можем сходить вместе.

— Благодарю вас. — Стрэнд сунул билеты в карман. — Лесли будет просто счастлива.

— Чем доставит огромное удовольствие мне, — сказал Хейзен.

Они уже дошли до Линкольн-центра. Адвокат, прищурившись, рассматривал здание.

— Неким странным образом, — устало заметил он, — мы постепенно утратили понятие о гармонии в архитектуре. И однако же заведение это весьма полезное. — Он взглянул на часы. — Боюсь, мне пора в контору.

— Вы работаете по субботам?

— О, это мой любимый день недели. В офисе никого, тихо, спокойно, телефон не звонит, на столе поджидает стопка аккуратно сложенных бумаг. Я покупаю сандвич и бутылку пива, вхожу, снимаю пиджак, расстегиваю верхнюю пуговицу воротничка и чувствую себя мальчишкой, который готовится к экзамену в твердой уверенности, что успешно сдаст его. А чем вы занимаетесь днем по субботам?

— Ну… — начал Стрэнд, — весной, в такую пору, как сейчас, предаюсь в основном маленьким тайным порокам. Сижу в спальне и смотрю по телевизору бейсбольные матчи. А Лесли тем временем занимается с учениками в гостиной. — Маленький телевизор подарила ему Элеонор, и Стрэнд вдруг почувствовал, что вот этого говорить Хейзену не стоит. — Болею за команду «Янки». Вообще в молодости я был полным профаном по части спорта. Зато теперь, когда смотрю, как рвется вперед Регги Джексон, мощно, целеустремленно и напористо, начинаю понимать, как это прекрасно — быть сильным, талантливым. Все время рисковать и знать, что миллионы людей в этот момент обожают тебя или ненавидят. — Он рассмеялся. — Лесли пытается меня ограничить. Только два матча в неделю.

Стрэнд почувствовал, что собеседник, идеал наслаждения которого сводился к тому, чтобы сидеть в пустом офисе и ковыряться в груде бумаг, взирает на него с любопытством и даже неким недоумением. Точно на представителя какой-то новой, незнакомой ему разновидности человеческой породы.

— Часто ходите на стадион?

— Нет, редко.

— А знаете, у меня есть постоянный пропуск в ложу владельца. Может, как-нибудь погожим субботним днем я плюну на свою контору и мы пойдем и посмотрим вместе игру? Вы не против?

— С удовольствием.

— Тогда, думаю, дождемся, пока не приедет команда из Бостона. Посмотрю в расписании матчей. Ну а что зимой?

— Зимой?

— Я хотел спросить: что вы делаете по субботам в зимнее время?

— Ну… — протянул Стрэнд, — когда в Музее современного искусства показывают какой-нибудь старый фильм, стараюсь попасть на него.

Хейзен энергично стукнул кулаком по собственной ладони.

— Вот оно! Музей современного искусства. Именно там я вас и видел. На картине с Бастером Китоном.[133]

— Вам нравится Бастер Китон? — несколько недоверчиво спросил Стрэнд.

— Я помечаю картины в программке, которую они мне посылают, и если удается вырваться, стараюсь посмотреть. — Хейзен усмехнулся, отчего разноцветные синяки на лице сложились в новый рисунок. — Да и потом, кому же может не нравиться Бастер Китон? Любой, кто посмеет заявить противное, — с мрачной насмешливостью добавил он, — будет лишен права голоса. Нет, если серьезно, — добавил он после паузы, — я стараюсь смотреть и все картины с Гарбо. Она напоминает о том, как пали нравы. Прежде идеалом для нас являлась богиня, а кому мы теперь поклоняемся? Каким-то официанткам. Дорис Дей… И еще эта ужасная женщина, Фасетт. — Он снова взглянул на часы. — Привык придерживаться распорядка. Каждую субботу прихожу в офис ровно в час дня. Если опоздаю хотя бы на две минуты, сторож, что дежурит внизу и впускает меня, наверняка позвонит в полицию. Так что поговорим о красавицах прошлого как-нибудь в другой раз. Я, во всяком случае, надеюсь на это. А захотите посмотреть матч с «Янки», дайте мне знать.

Они пожали друг другу руки.

— Получил огромное удовольствие от этой прогулки, — сказал адвокат. — Может, если в следующую субботу оба будем в городе, повторим?

— Ну, я-то точно буду в городе, — отозвался Стрэнд.

— Тогда я вам позвоню. Наслаждайтесь Берлиозом.

Стрэнд смотрел, как Хейзен проворно забирается в такси, на миг заслонив своей крупной фигурой дверцу.

Бастер Китон, о Боже!.. Как только машина отъехала, Стрэнд достал конверт и взглянул на билеты. Пятый ряд партера… Этот человек знал, на что тратить деньги. С радостным замиранием сердца учитель убрал билеты обратно в карман и повернул к дому.

Глава 4

Берлиоз… Ревущий поток звуков.

На лоб легла прохладная женская рука. «Ты нужен мне», — прозвучал чей-то голос. Он пытался открыть глаза и взглянуть, чья это рука лежит у него на лбу, но не было сил поднять веки. Чья бы то ни была…

— Что-то я не пойму… — сказал мальчик.

Они с Ромеро находились в маленьком кабинетике Стрэнда. Стрэнд сам попросил ученика задержаться на минутку после занятий и тем не менее удивился, увидев, как тот входит в его кабинет.

— Я ведь уже объяснил, — терпеливо продолжил Стрэнд. — Просто рассказал о тебе одному своему… другу, новому знакомому. А тот оказался очень влиятельным человеком и просил передать, что, если ты заинтересован в продолжении образования, он попытается похлопотать, чтобы ты получил стипендию…

— Ага, ага, — пробормотал Ромеро. — Все это мы уже слышали. Я хочу знать: почему он зациклился именно на мне?

— Я назвал тебя многообещающим, — ответил Стрэнд.

— Никаких обещаний я никому не давал, — угрюмо заявил мальчик.

— Да не в том смысле, — сказал Стрэнд. После долгого и утомительного рабочего дня он с трудом сохранял терпение, разговаривая с этим маленьким смуглым оборванцем, подозрительно и мрачно взиравшим из-под копны спутанных волос. На Ромеро красовались бесформенные синие джинсы, грязные тапочки и линялая футболка, которая была явно ему велика и, вполне возможно, когда-то украдена из раздевалки. Парнишка стоял, небрежно привалившись к столу, и нетерпеливо теребил в пальцах незажженную сигарету. На футболке значился помер: «17». Ромеро ходил в ней на занятия каждый день, и в сознании Стрэнда число 17 стало ассоциироваться с убогой атмосферой школы. — Я имел в виду, что из всех моих учеников, у кого нет возможности самостоятельно поступить в колледж, ты проявил наиболее оригинальный склад мышления.

— Шутите, что ли, профессор? — ухмыльнулся Ромеро. — На самом деле вы небось сказали совсем иначе. Что у вас в классе имеется парень, наличие которого доказывает, что не все пуэрториканцы дебилы. Спорим, что так?

— Я не собираюсь с тобой спорить, — отрезал Стрэнд, уже сожалея, что заговорил с Хейзеном о мальчишке. — И оставь, пожалуйста, в покое свои пуэрториканские проблемы. Моего друга интересуют проблемы образования, у него много полезных связей. Он считает, что наиболее способным ученикам следует дать шанс…

— И все же я не понимаю, профессор, — продолжал гнуть свое Ромеро.

— Прекрати называть меня так. Никакой я не профессор.

— О'кей… мистер Стрэнд. Просто я хочу понять: ему-то что за выгода? Какой-то тип, которого я совсем не знаю.

— Дело не в выгоде, — ответил Стрэнд. — Ну, разве что он получит моральное удовлетворение, узнав, что ты успеваешь и можешь рассчитывать в будущем на хорошую карьеру.

— А что я должен для этого сделать? Подписать контракт или отдать ему половину денег, которые заработаю за десять лет? — Ромеро достал из кармана облупленную зажигалку «Зиппо», передумал и снова сунул ее в карман.

Стрэнд удрученно покачал головой. Парень явно не ограничивался чтением книг по истории и естественным наукам. Не брезговал и колонками новостей и сплетен из жизни Голливуда и шоу-бизнеса.

— Скажи, Ромеро, — спросил он, — ты когда-нибудь слышал о таком понятии, как благотворительность?

— Благотворительность! — Мальчик недоверчиво усмехнулся. — Да уж, конечно. Моя старуха сидит на пособии.

— Пособия здесь ни при чем. И я не собираюсь торчать тут весь день и вести с тобой бессмысленные споры. Если хочешь посвятить год или два настоящей учебе, усердной, без дураков, то тебе предоставляется прекрасный шанс. А впоследствии вполне можешь рассчитывать на стипендию в колледже. Лично я считаю, ты справишься. Если, конечно, мое мнение тебя интересует. Предлагаю пойти домой и обсудить все это с матерью и отцом.

— С отцом! — Паренек снова рассмеялся, на смуглом лице блеснули белоснежные крупные зубы. — Да мой папаша давным-давно смылся! Последний раз мы виделись, когда мне было лет девять.

— Ну, тогда с матерью.

— Она мне все равно не поверит. Еще и отлупит, чтоб не сочинял разные истории…

— Тогда спроси совета сам у себя, Ромеро, — сердито произнес Стрэнд. И встал. — Если решишь, что хочешь добиться чего-то в жизни, придешь и скажешь мне. Ну а если предпочитаешь оставаться лодырем и задницей, тогда забудем об этом разговоре. — Он собрал со стола бумаги и сунул в портфель. — У меня еще работы по горло. Мне пора. Уверен, у тебя тоже полно сегодня разных важных дел, — с иронией заметил он, — так что не смею больше задерживать.

Ромеро глазел на Стрэнда, нагло ухмыляясь, словно хотел вывести его из себя.

— Давай, давай! — громко проговорил Стрэнд и тут же устыдился своей грубости.

— Как скажете, профессор, — ответил Ромеро и направился к двери. Затем вдруг остановился и обернулся. — Я вполне способен позаботиться о себе сам, ясно?! — злобно крикнул он. — И никому не позволено совать нос в дела Ромеро!..

Стрэнд подошел к двери и с грохотом захлопнул ее. Потом вернулся к столу, сел и спрятал лицо в ладонях.

Выходя из школы, Стрэнд столкнулся с Джудит Квинлен, преподавательницей английского. Он слышал, как некоторые ученики называют ее мисс Квинин,[134] хотя и не в лицо.

— Добрый день, Джудит, — поздоровался Стрэнд, спускаясь по ступеням. Мисс Квинлен была невысокого роста, и пока они вместе шли к автобусной остановке, она, не поспевая за его длинным размашистым шагом, покорно трусила сзади. У нее была миниатюрная, приятно округленная фигурка и печальное бледное личико. Косметикой она не пользовалась. Излюбленным цветом, по крайней мере в стенах школы, был тускло-коричневый. Преподавательницей она считалась хорошей и вообще нравилась Стрэнду. Время от времени они вместе ходили на ленч или выпивали по чашечке кофе. Стрэнд никак не мог определить ее возраст. По его мнению, где-то между тридцатью и сорока.

— О, Аллен, — сказала мисс Квинлен и чисто автоматически прибавила шагу, — как приятно вас видеть. — Она взглянула на него снизу и искоса. — Вы выглядите так, словно вас весь день перемалывали жерновами.

— Вот уж не думал, что будет заметно. А впрочем, день ничем не отличался от остальных. — Стрэнд замедлил шаг. — Тридцать ударов бичом.

Она засмеялась. Смех у нее был приятный, низкий, горловой и непринужденный. Вообще-то хорошенькой ее трудно было назвать, но у нее были большие выразительные светлосерые глаза, и она немного щурилась, словно силясь понять, что именно он хочет сказать.

— Понимаю, — кивнула женщина. — А я как раз собиралась выпить кофе. Не желаете присоединиться?

— Вообще-то предпочел бы бутылку виски, — улыбнулся Стрэнд. — Но и кофе сойдет.

На углу маячил толстяк в бейсбольной кепочке.

— Слышал, он продает героин ребятишкам, — заметил Стрэнд.

— А я слышала, что он продает им билеты нелегальной лотереи, — откликнулась Джудит.

— Может, и то и другое. Или просто пристает к малолеткам.

— У меня в классе есть малолетки, которых не вредно было бы придушить. — Она улыбнулась и снова подняла глаза на Стрэнда. — Знаете, если честно, вы выглядите так, словно дошли до точки. Вам когда-нибудь приходило в голову, что вы просто не созданы быть учителем?

— А знаете, над этим стоит подумать, — пробормотал тот.

— Наверное, мне не следовало этого говорить.

— Почему нет? Недавно я сам задавал себе этот вопрос. — Он не стал уточнять, когда именно. — И совершенно запутался. Словно раздвоился. Вот вам и ответ.

Она улыбнулась.

— Мне кажется, это недурная идея — раздвоиться. Представьте, одна ваша половинка спешит на работу, а вторая остается дома и предается праздности.

— И все же есть в нашей профессии некоторые преимущества, — заметил Стрэнд. — Ведь вы со всей определенностью можете сказать о ней следующее: она низкооплачиваемая, трудная, непрестижная, время от времени даже опасная. С другой стороны, у нас большой отпуск. Кроме того, мы можем объявить забастовку, ну, как, допустим, сборщики капусты.

Уже в кафе за дымящейся кружкой кофе Джудит сказала:

— А я в течение всего этого семестра пыталась сообразить, стоит ли продолжать работу в школе.

— Что вдруг? — поинтересовался Стрэнд, добавляя в кружку сахар.

— Вы что же, не боитесь диабета? Или располнеть?.. — в свою очередь, полюбопытствовала Джудит и отрицательно покачала головой, когда Стрэнд протянул ей сахарницу.

— Я горжусь своим здоровьем, — серьезно сказал Стрэнд. — Это единственное мое достояние. Единственное, в чем я уверен. А вы? Неужели серьезно надумали бросить школу?

— Да. — Джудит кивнула, при этом аккуратно завитые черные локоны с вкраплением серебристых прядей печально заколыхались вокруг лица.

— И чем же будете заниматься?

Она пожала плечами, взяла обеими руками кружку и поднесла ее ко рту, отчего туг же стала похожа на маленькую девочку.

— Возможно, стану ветеринаром. После того, через что довелось пройти, общение с животными будет только в радость. Или пойду в монахини. Всегда была плохой католичкой, но, может, еще удастся исправиться в тиши и покое монастыря.

— А вы когда-нибудь подумывали о замужестве?

Джудит порозовела, и Стрэнд пожалел, что задал этот вопрос.

— Да, конечно, — сдержанно ответила она. — Но предложения поступали, мягко говоря, не из блестящих…

— Но ведь вы такая привлекательная женщина. — Говоря это, Стрэнд почти верил в свои слова.

— Всю жизнь прождала, как выражаются девушки, прекрасного принца. Вместо которого, — голос ее звучал почти вызывающе, — почему-то всегда являлся мистер Хам. Причем случалось это несколько раз. Я простая женщина, но не настолько проста, чтобы верить, что брак может решить все проблемы. Вот ваш брак — он помог вам решить какие-нибудь проблемы? — спросила она.

— Ну, некоторые, — ответил Стрэнд. — А заодно создать другие, — добавил он. — Дети… — Он уже хотел было сказать «деньги», но сдержался. И вместо этого заметил: — Знаете, на белом свете полно мест, которые я хотел бы повидать. Но на зарплату учителя особенно не разгуляешься. Так что я передал эстафету своему потомству, и единственное, о чем прошу, — это привозить мне фотографии. Одна из дочерей собралась этим летом в Грецию. — Он сам не понимал, почему сказал об этом Джудит.

— А я прошлым летом ездила в турпоездку на Большие озера, — сказала та. — Предел мечты каждой учительницы английского.

— Ну и как?

— Кошмар! — Джудит грустно усмехнулась. — Почти все время лил дождь, и я была в группе учительниц английского со Среднего Запада. Один день обсуждали Вордсворта, а все остальное время было посвящено дискуссиям о том, как объяснять «Гамлета» подросткам. Я почти все время отмалчивалась. Ведь большинству ребят, живущих в трущобах, очень сложно растолковать, какое философское значение имеют эти убийства в пьесе. Многие из них повидали реальные убийства. Да что там, некоторые сами охотно поубивали бы своих отчимов, матерей и отцов, представься только такая возможность!

— Как-нибудь надо съездить в Вену с группой преподавателей истории, — пошутил Стрэнд, — и рассказать им о трудностях, которые испытываю я, объясняя ученикам позицию Меттерниха на Венском конгрессе.[135]

Оба рассмеялись.

— Ах! — воскликнула Джудит. — Похоже, никуда мы с вами не денемся. Оба вернемся в школу и в новом учебном году.

— Да, мы обречены, — согласился Стрэнд. — Приговорены. Но и у нас есть свои маленькие радости и достижения, верно? — Тут он вспомнил о разговоре с Ромеро. — Хотя некоторые из ребят просто невыносимы…

— А знаете, в прошлом месяце в «Пентхаусе» был напечатан рассказ одной моей ученицы. Она окончила школу несколько лет назад и всегда говорила, что будет писательницей, — похвасталась Джудит. — Я прочитала. Чертовски сексуальная история. Пришлось даже спрятать журнал от матери, когда она приехала меня навестить.

— Завтра будет лучше, чем вчера, — сказал Стрэнд, допил кофе и поднялся.

— Не слишком полагайтесь на это, — заметила Джудит и тоже встала.

Дома никого не было, и Стрэнд, воспользовавшись отсутствием Лесли, решил немного вздремнуть. Он чувствовал себя совершенно вымотанным, и перспектива прилечь и поспать хотя бы часок казалась заманчивой.

Проснулся он с ощущением, что дома кто-то есть. Нет, то не могла быть Лесли — жена непременно заглянула бы в спальню. Он расправил покрывало на постели, надел туфли и вышел в прихожую. Услышал, что на кухне гремят посудой, и пошел посмотреть. За столом сидела Кэролайн, пила молоко и ела торт. Из-под свитера торчал воротничок белой спортивной блузки, и он понял, что она вернулась с тенниса.

— Привет, пап! — сказала она. — Присоединишься ко мне?

Стрэнд взглянул на часы.

— Нет. Пожалуй, дождусь обеда.

— А я не могу дождаться. Просто подыхаю с голода. — Она откусила огромный кусок торта. Сверху он был облит глазурью, и девочка облизала кончики пальцев. — Вкуснятина…

Он сел напротив и с улыбкой смотрел на дочь. Ему доставляло удовольствие смотреть, с каким аппетитом она ест.

— Не понимаю, зачем людям кокаин, — с набитым ртом пробормотала Кэролайн, — когда каждый день можно есть шоколадные торты… Да, кстати, сегодня снова встретила нашего друга.

— Какого еще друга?

— Мистера Хейзена. Приходил на корты. Выглядит просто кошмарно! Похож на треснувшую дыню. Эта лыжная шапочка — ее, должно быть, связал какой-нибудь ослепший норвежский тролль!

— Будь снисходительнее, Кэролайн. Прошу тебя.

— Вообще-то он нормальный мужик. Нет, серьезно. Сказал, что пришел проводить меня до дома. Что не хочет, чтоб я снова попала в какую-нибудь историю. Да уж, это была история!.. Мамочки! И знаешь, я все играла и играла, а он все стоял, дергался и посматривал на часы. Зато потом, по дороге домой, мы очень мило поболтали.

— Вот как? — заметил Стрэнд. Мысль о том, что такой занятой человек, как Хейзен, потратил столько времени на то, чтобы проводить семнадцатилетнюю девчонку через парк, встревожила его.

Стрэнд вспомнил, что сам говорил Джудит Квинлен, когда они проходили мимо толстяка в бейсбольной кепочке, торчавшего на углу возле школы: «Может, он просто пристает к малолеткам». Конечно, то была шутка, но совращение несовершеннолетних — уже далеко не шутка. Таких случаев полно, и стареющие мужчины не обладают иммунитетом от этой болезни. Да что там далеко ходить, он и сам испытывал бешеное волнение при виде красивой школьной подруги Элеонор, которая частенько заходила к ним в дом. Ему приходилось делать неимоверные усилия, чтоб сдержаться и не дотронуться до девушки, а затем скрывать свое возбуждение, целуя ее в щечку на прощание. А какие реалистичные эротические видения, где эта девочка играла главную роль, мучили и преследовали его! Сам он был не того сорта человек, чтоб переступить границу, но откуда знать, каков на самом деле этот Хейзен?.. Ведь на нем не написано, что он не совращает малолеток. К тому же Кэролайн уже далеко не ребенок — она быстро превращается в привлекательную молодую женщину. Стрэнд понимал, что ничего этого нельзя говорить дочери, но если дело пойдет так и дальше и он заметит новые тревожные признаки, следует посоветоваться с Лесли. На ее материнский инстинкт можно положиться.

— И о чем же вы говорили? — спросил он дочь.

— О, о массе самых разных вещей! — Кэролайн откусила очередной кусок торта и запила молоком. — Он посмотрел, как я играю, и потом очень подробно разобрал игру. Я была удивлена. Похоже, он здорово разбирается в теннисе.

— В молодости он занимался спортом. И является членом клуба «Ракетка».

— Правда? — Похоже, на Кэролайн это не произвело особого впечатления. — Но вообще-то он сказал, что я молодец, только надо постараться делать больший разворот ракетки на второй подаче и подавать более плоский мяч на заднюю линию. И знаешь, я с ним согласна на все сто. А еще он спросил, хотела бы я заняться теннисом профессионально — ну, ты понимаешь: тренер, тренировки, сборы и тому подобное. И тогда я ответила ему, что нет, я недостаточно способная для этого. Что у меня из этого ничего не получится и что я буду страшно переживать, если вылечу из соревнований после первого же тура. Он согласился, что это очень мудрый подход, что человек должен осознавать пределы своих возможностей. А я ему и говорю: «Подумаешь, дело какое — понять предел своих возможностей на теннисном корте!» Ну, тут он развеселился. — Кэролайн рассмеялась, а потом вдруг сразу стала серьезной. — Он спрашивал, чем я собираюсь заняться в жизни. Вообще он очень любит задавать вопросы, тебе не кажется?

— И что же ты ответила?

Девушка отвернулась, посмотрела куда-то в сторону, потом покосилась на отца, собралась было что-то сказать, но передумала.

Стрэнд понял: она что-то скрывает. Это было совсем не похоже на Кэролайн, она никогда не была скрытной. Кем только она не мечтала стать в детстве — и балериной, и актрисой, и даже медсестрой, — но все это до тех пор, пока ей не исполнилось двенадцать. После этого она успокоилась, просто ходила в школу и играла в теннис, когда позволяло время. Стрэнд удивился тому, что она так разоткровенничалась с Хейзеном. Ведь вне стен дома Кэролайн была довольно сдержанной в выражениях, застенчивой и неразговорчивой. Друзей у нее было немного, и все до одной девочки. И еще Стрэнд знал от Лесли и Элеонор, что Кэролайн казалось, будто бы мальчишки, пытавшиеся ухаживать за ней, просто насмехаются. Она старалась держаться от них подальше.

— И что ты ответила мистеру Хейзену? — повторил Аллен.

— Сказала, что прежде всего хочу стать взрослой, — с некоторым вызовом в голосе проговорила Кэролайн.

— Он, наверное, рассмеялся?

— Он вообще не из тех, кто много смеется, этот мистер Хейзен, — заметила Кэролайн. — И еще сказал, что на него большое впечатление произвела Элеонор. Ну, это и понятно. — В голосе ее не слышалось и тени ревности, она принимала как должное тот факт, что Элеонор — звезда в их семье. — Он сказал, что если бы таких женщин, как наша Элеонор, было больше, тогда не пришлось бы изобретать поправки о равных правах или журналы типа «Мисс». Должно быть, они успели потолковать по душам, пока ехали в такси. А о Джимми он не сказал ни слова. — Кэролайн нахмурилась, точно считала это оскорбительным по отношению к брату. — У него у самого дети есть?

— Трое, — ответил Стрэнд. — Мальчик и две девочки. Примерно вашего возраста.

— Странно, но он о них даже не упоминал. А ты небось расхвастался, рассказывая о нас, да?

— Расхвастался — не то слово, — отозвался Стрэнд. — Каждый день проклинаю плодовитость вашей мамочки.

— Да уж, как же! — улыбнулась Кэролайн. Она встала из-за стола, наклонилась и поцеловала отца. — Ой! Шоколад на верхней губе! — Девушка достала носовой платочек и стерла коричневое пятно, потом убрала остатки торта в холодильник и швырнула пустую картонку из-под молока в мусорное ведро. — Он сказал, что собирается позвонить тебе сегодня вечером.

— Зачем?

— Хочет пригласить нас всех в этот уик-энд за город. У него есть пляжный домик где-то в Ист-Хэмптоне. С бассейном, теннисным кортом и всем прочим. Здорово, правда?

— Здорово, — повторил Стрэнд.

— И еще он сказал, что там есть очень хорошие теннисисты, с которыми я могла бы сыграть. А если кто-то захочет покататься, так у него там и лошади есть! Обещал заехать за нами в пятницу днем и отвезти домой в воскресенье вечером.

— Но ведь у мамы уроки в субботу утром.

— Хотя бы раз в кои-то веки, — сказала Кэролайн, — она может отправить этих разбойников играть в бейсбол, курить травку или смотреть телевизор. Раз в жизни!

— Ладно, обсудим это, когда мама вернется.

— Знаешь, я скажу, какой у вас с мамой главный недостаток, — заметила Кэролайн. — Вы с ней чересчур сознательные.

— Может, ты и права. А теперь давай, прими быстренько душ, пока мать не вернулась.

— Ладненько! — весело согласилась Кэролайн и направилась к двери. А потом вдруг остановилась. — Да, и вот еще что.

— Что?

— Мистер Хейзен сказал, что переговорил с одним из своих партнеров и тот убедил его сообщить об этом преступлении в полицию. Он именно так и выразился: «о преступлении» и «в полицию». Он уже сделал это. Сказал, что это его гражданский долг и что в тот вечер, когда все это произошло, он как-то не подумал сообщить об инциденте. И еще предупредил, что, возможно, к нам придет детектив и задаст мне несколько вопросов. А как надо говорить с детективом?

— Знаешь, я не слишком в этом разбираюсь, — ответил Стрэнд. — Мне самому ни разу в жизни не приходилось говорить ни с одним детективом.

— Надеюсь, он будет молодой и симпатичный, — сказала девушка и снова повернулась к двери, но отец остановил ее.

— Послушай, Кэролайн, — попросил он, — не стоит пока говорить маме о детективе.

— Почему?

— Да потому, что он, возможно, вообще не придет. Незачем напоминать ей о том, что мистер Хейзен называет инцидентом. Возможно, ты не заметила, но ее страшно встревожило это происшествие. И я знаю, что теперь она волнуется всякий раз, когда ты идешь в этот парк, даже днем.

— Ладно, папа, как скажешь, — ответила Кэролайн. — Она твоя жена.

— Кстати, Кэролайн, ты поблагодарила мистера Хейзена за ракетку?

— Конечно, — с достоинством ответила Кэролайн. — Я же еще не окончательно одичала. — И она, напевая, пошла по коридору в ванную.

Стрэнд сполоснул ее тарелку, стакан и нож и насухо вытер полотенцем, чтобы скрыть от Лесли следы предобеденного пиршества. Уже убирая посуду в буфет, он вдруг подумал, а не сходить ли ему в близлежащий участок и упросить того, кто занимается этим делом, не посылать детективов к ним на квартиру. Все равно в парке было слишком темно, скажет он им, и дочь никак не сможет опознать этих ребят. К тому же девочка готовится к выпускным экзаменам, и он бы предпочел, чтобы ее не отвлекали от занятий, хотя бы сейчас. Он догадывался, что у полиции и без того полно проблем и что они были бы рады просто записать все с его слов и забыть об этом.

В прихожей зазвонил телефон, и он вышел и снял трубку. Это была Элеонор.

— Как прошел уик-энд? — спросил он.

— Так себе, — ответила она. — Я отсыпалась, а все остальные напились до чертиков. Кстати, эти мои друзья знакомы с Хейзенами. Хочу внести поправку в свой первый доклад о твоем новом друге. У него было трое детей. Мальчик умер. От ПД.

— От чего?

— От ПД. Передозировки. Героин. Пять месяцев назад. Все уехали на уик-энд, а он оставил на двери записку с просьбой не беспокоить. Ну, они и не стали беспокоить, а потом, когда почуяли неладное и взломали дверь, все уже было кончено.

— О Боже…

— Ужасно, правда? Может, тебе стоит заглянуть в комнату Джимми и поискать шприцы?

— Послушай, Элеонор, — нервно спросил Стрэнд, — тебе известно о Джимми что-то, чего мы не знаем?

— Да нет, вовсе нет. Но предосторожность никогда не помешает. Эти места, которые он посещает… люди, с которыми…

— Но я уверен, что он… что ни один из этих…

— Возможно. Мистер Хейзен тоже был уверен. Почему бы тебе не спросить?

— Я никогда и ни за что не сделаю ничего подобного.

— Наверное, ты прав, — вздохнула Элеонор. — К чему напрасно тревожиться? Это всего лишь догадки. Забудь об этом… Я еще кое-что разузнала о семействе Хейзенов. Похоже, они с женой не самая дружная пара — большую часть времени она проводит в Европе. Дочери тоже существа не слишком домашние. Одна из них живет с каким-то кинорежиссером в Сан-Франциско, и отец, насколько известно, ей не помогает. Другая обитает в Риме, чем она там занимается, никто не знает. Обе, если верить моим друзьям, очень хорошенькие. Неудивительно, что мистер Хейзен с такой охотой принял наше приглашение отобедать. Хотя, говорят, у него есть любовница. Что, впрочем, в конце двадцатого столетия не является чем-то из ряда вон выходящим. Я права?

— Да, конечно, — ответил Стрэнд.

— Поцелуй всех от меня, — сказала Элеонор. — Увидимся в пятницу вечером.

Стрэнд повесил трубку и долго стоял, уставившись на телефон. От ПД… Он содрогнулся. Чувство вины… Должно быть, это непосильная ноша. И еще — прекрасный повод порассуждать о нигилизме, присущем молодежи, об ответственности перед новым поколением, о помощи Ромеро. И поболтать, прогуливаясь по парку с молоденькой симпатичной спортсменкой. Все эти клубы, эти советы директоров, куча денег, а твой сын умирал в своей комнате целых два дня, и никто его не «беспокоил»…

Стрэнд вышел в коридор и остановился перед дверью в комнату Джимми. Долго смотрел на нее, потом попробовал повернуть ручку. Створка приоткрылась. Поколебавшись секунду-другую, Стрэнд плотно притворил ее.

Обедали они в тот день на кухне. За столом были только Стрэнд, Лесли и Кэролайн. Джимми редко являлся к вечерним трапезам, но никогда не забывал предупредить мать, чтобы его не ждали. Стрэнд не стал сразу говорить Лесли о приглашении Хейзена и все время чувствовал на себе умоляющий взгляд Кэролайн.

— Сейчас, папа, — попросила она наконец громким театральным шепотом.

— Что сейчас? — спросил он, хотя прекрасно понимал, что имеет в виду дочь.

— Ну, ты знаешь. Об уик-энде!..

Лесли вопросительно уставилась на них. Вернувшись домой, она занялась приготовлением обеда, а Стрэнд составлял расписание выпускных экзаменов и успел обменяться с женой лишь поцелуем да парой ничего не значащих слов. Он не стал рассказывать ей ни о детективе, ни о Ромеро, ни о молодом человеке, погибшем от передозировки.

— О каком уик-энде? — спросила Лесли.

— Так получилось, что мистер Хейзен проходил мимо кортов и проводил Кэролайн до дома, — сказал Стрэнд.

— Очень мило с его стороны.

— Очень, — согласился Стрэнд. — Ну, и выяснилось, что у него есть дом в Ист-Хэмптоне…

— С теннисным кортом и бассейном! — подхватила Кэролайн. — С подогревом. Бассейн, я имею в виду. И стоит этот домик на берегу океана.

— На кой шут нужен людям бассейн, когда прямо под носом у них целый Атлантический океан? — задала Лесли резонный вопрос.

— Ой, мама!.. — отмахнулась Кэролайн. — Ну а если погода плохая? И потом вода в океане всегда холодная!

— Что ж, — заметила Лесли, — его деньги, так что и решать ему… Но что-то я не пойму, какое отношение к нам имеет этот дом, бассейн, океан и все прочее?

— Он пригласил нас к себе на уик-энд, — ответил Стрэнд. — Через Кэролайн.

— Всех нас, — уточнила Кэролайн.

— Что-то он слишком далеко зашел в стремлении отблагодарить за тарелку супа, вам не кажется? — заметила Лесли. Потом взглянула на мужа. — Что скажешь?

Стрэнд пожал плечами:

— А ты как считаешь?

— Он заедет за нами на машине в пятницу вечером, — затараторила Кэролайн, — и сам отвезет домой в воскресенье вечером.

— Но утром в субботу у меня ученики, — засомневалась Лесли.

— Эти малолетние преступники и воображалы! — воскликнула девочка. — Да они будут просто счастливы. Они изберут тебя Женщиной года, если ты отпустишь их души на покаяние хотя бы на одну субботу!

— Да тише ты, Кэролайн! — шикнула на нее Лесли. — Не мешай думать.

— Что-то в нашем доме слишком много думают, — не унималась Кэролайн. — Скоро додумаетесь до того, что вообще перестанете выходить из дома!

— Ты можешь помолчать хотя бы минутку, дочка?! — сердито воскликнул Стрэнд.

— Он такой одинокий и старый!.. — продолжала гнуть свое Кэролайн. — Составить ему компанию, немного развеселить — неужели это так трудно? В доме у него целых шестнадцать спален, так он сказал. Кому это понравится — торчать в одиночестве каждый уик-энд в этих шестнадцати спальнях? Ведь и ты, и мама всегда учили меня прислушиваться к нуждам и чаяниям других. Так вот, позвольте мне заметить: мистер Хейзен как раз и принадлежит к числу этих других.

— Послушай, мисс Защитница, — сердито заметила Лесли, — если ты умолкнешь хотя бы на секунду, может, нам удастся наконец обсудить эту проблему.

— Тут и обсуждать-то нечего! — воскликнула Кэролайн.

Лесли дотронулась до ее руки.

— Ну ладно, все! — Кэролайн откинулась на спинку стула, вздохнула и скрестила руки на груди. — Я заткнулась! На губах моих печать молчания.

— А ты уверена, что он приглашал всех? — спросила Лесли. — И Джимми, и Элеонор тоже?

— Конечно, — ответила Кэролайн.

— Он прямо так и сказал? — спросил Стрэнд.

— Да нет, поименно он нас не перечислял, — созналась Кэролайн. — Но это само собой подразумевалось.

— Аллен, — заметила Лесли, — ты последнее время неважно выглядишь. Думаю, глоток морского воздуха тебе не повредил бы.

— Ну вот! — обрадовалась Кэролайн. — Наконец появились проблески здравого смысла.

— Думаю, что смогла бы перенести уроки, — задумчиво пробормотала Лесли. — Но надо поговорить с Джимми и Элеонор, узнать, какие у них планы…

— Пусть только попробуют подвести меня! — угрожающе воскликнула Кэролайн. — Клянусь, вообще не буду разговаривать с такими эгоистами, никогда и ни за что!

— Ну что ты как маленькая, ей-богу, — заметила Лесли. — Я же сказала: мы все обсудим.

Зазвонил телефон, и Стрэнд поднялся из-за стола.

— Я подойду, — сказал он. — Наверняка одинокий адвокат, собственной персоной.

И действительно, это звонил Хейзен.

— Надеюсь, не оторвал вас от обеда? — осведомился он.

— О нет, — ответил Стрэнд, — мы как раз заканчивали.

— Ну, как Берлиоз?

— Очень понравилось. Просто великолепно. Еще раз огромное спасибо.

— Не за что. И помните, как только захотите пойти еще, просто дайте мне знать. Мне часто присылают билеты на самые разные концерты. А я, к сожалению, не каждый вечер свободен.

— Кэролайн говорила, вы проводили ее домой, — сказал Стрэнд, а сам подумал: на что это похоже, когда тебе присылают билеты практически на все концерты?.. — Очень любезно с вашей стороны.

— О, она просто прелестное дитя, — откликнулся Хейзен. — И такая умница. Так она рассказала вам о нашей милой маленькой беседе?..

— Да, — подтвердил Стрэнд. И не смог удержаться от мысли: интересно, как бы Хейзен охарактеризовал собственные беседы с сыном до того, как пришлось взламывать дверь в его комнату? — У меня днем тоже состоялась беседа с одним молодым человеком, — добавил он. — Тем мальчиком, о котором я вам говорил, Ромеро. К сожалению, никак не могу назвать ее милой или хоть сколько-нибудь обнадеживающей.

— А что именно он ответил?

— Обещал подумать.

— Может, мне самому поговорить с ним?

— Не думаю, что это поможет.

— Ну, вам лучше знать. Кэролайн сказала, что я приглашаю всех вас на остров в ближайшие выходные?

— О да, — ответил Стрэнд. — На протяжении всего обеда выколачивала из нас с матерью согласие.

— Так вы едете? — настороженно спросил Хейзен.

Шестнадцать спален и бассейн с подогревом — и всем этим пользуется он один…

— Все еще никак не можем решить, получится ли.

— Ваша старшая дочь и сын тоже, разумеется, приглашены…

— Да, Кэролайн говорила. Но я еще точно не знаю, какие у нас планы на этот уик-энд. Скажите, я могу вам позвонить, ну, скажем, в среду или четверг?

— В любое время, — торопливо согласился Хейзен. — Есть под рукой карандаш? Я дам вам номер своего рабочего телефона.

— Слушаю. — И Стрэнд записал номер, который продиктовал ему Хейзен. — Кстати, дочка сказала, вы до сих пор выглядите неважно…

— О, сущие пустяки, — поспешно отозвался Хейзен. — Если не смотреть в зеркало и не слышать, как начинают верещать при виде меня младенцы в колясках, то я уже, можно считать, забыл о том происшествии.

— А еще Кэролайн говорила что-то насчет полиции. — Стрэнд понизил голос, чтобы его не слышали в кухне.

— Да. Чистой воды формальность. Совершенно, насколько я понимаю, бесполезная. Но один из моих партнеров работает в комиссии по делам несовершеннолетних и утверждает, что самое сложное — это собрать достоверные статистические данные. Он просто умолял меня сделать это, сказал, что будет крайне обязан и все такое прочее. Ну и я… Вы ведь не возражаете, мистер Стрэнд?

— Полагаю, что нет. — Стрэнд сам заметил, как неуверенно прозвучал его ответ.

— Что ж, в таком случае до встречи. Очень надеюсь, что вы выкроите время, — сказал Хейзен. — Буду ждать вашего звонка.

Они попрощались. Стрэнд повесил трубку и вернулся на кухню.

— Ну что? — Кэролайн сгорала от нетерпения.

— Должно быть, это действительно проблема — заполнить пустующие спальни людьми, — иронически заметил Стрэнд, садясь за стол.

— Ты мне не ответил, папа! — взмолилась девочка.

— Я сказал ему, что мы решим это позже и я перезвоню, — ответил Стрэнд. — А теперь дайте спокойно доесть десерт.

Глава 5

Забудь их, забудь людей, падших…

В пятницу днем за ними заехал не кто иной, как Конрой, — в длинном черном «мерседесе» с откидными сиденьями. Мистер Хейзен просил передать извинения, объяснил Конрой, ему неожиданно пришлось задержаться на работе, но он обязательно приедет сегодня, только попозже, вечером.

Стрэнд уселся на переднее сиденье рядом с Конроем; Лесли, Элеонор, Кэролайн и Джимми разместились сзади. Стрэнд был немного удивлен тем, что старшая дочь согласилась поехать с ними. Она заявила, что ей очень нравится Хэмптон, особенно во внесезонье, и что у нее там полно приятелей, с которыми хотелось бы повидаться. Еще одна подробность из жизни Элеонор, которая прежде была ему не известна, подумал Стрэнд, опуская телефонную трубку на рычаг, — оказывается, она бывала в Хэмптоне и у нее там друзья. Интересно, какие еще новости приберегла старшая дочь и захотят ли поделиться с ним своими Лесли, Джимми и Кэролайн, которые о чем-то болтали на заднем сиденье?..

— Кстати, — заметил Конрой, — там, в гараже, стоит небольшой пикап. Можете воспользоваться им и осмотреть окрестности.

— Я не вожу машину, — ответил Стрэнд. — И моя жена тоже. Но у Элеонор есть права. — За два года до окончания колледжа девушка приобрела видавший виды «форд». Он обернулся и спросил: — Ты слышала, что сказал мистер Конрой, Элеонор? Там в гараже есть машина, и ею можно пользоваться.

— Это и ко мне относится? — спросил Джимми.

— Разумеется, почему нет? — отозвался Конрой.

— Не знал, что у тебя есть права, Джимми, — заметил Стрэнд.

— Да один друг одалживал мне пару раз свою тачку, — сказал Джимми. — Ну, и я маленько научился водить и сдал на права.

Стрэнд лишь покачал головой. Еще одна подробность из жизни семьи, которая была ему не известна.

Конрой спросил, не включить ли радио, чтобы послушать музыку. Но Лесли не одобрила эту идею.

— Мы вечно спорим, какую именно музыку слушать, — мягко сказала она. — И я не хочу, чтобы мой выбор испортил поездку Джимми, Кэролайн или Элеонор, — что делать, если наши вкусы не совпадают.

Стрэнд наслаждался дорогой. Воздух был теплым и ароматным, солнце еще не зашло. Конрой оказался прекрасным водителем, и когда они выехали из Куинса и машин стало поменьше, огромный «мерседес» так и полетел по дороге, обсаженной деревьями, сжирая милю за милей. Стрэнд даже рад был тому обстоятельству, что Хейзен задержался в офисе. Иначе пришлось бы поддерживать с ним беседу, а он, Стрэнд, предпочитал ехать молча. Конрой не разговаривал, а к оживленной болтовне на заднем сиденье Стрэнд старался не прислушиваться. Теперь он радовался, что удалось вырваться на выходные за город, и еще ему не терпелось увидеть дом Хейзена. Ведь по жилищу можно многое сказать о человеке. Адвокат был для Стрэнда представителем новой, неведомой породы и все больше и больше интересовал его. Вообще по характеру своему Стрэнд был довольно осторожен в оценках и еще не решил, как ему относиться к этому человеку. Ведь познакомились они при необычных обстоятельствах. И Стрэнд вдруг осознал, что Хейзен немало узнал об их семье, но при этом почти ничего не сказал о себе. Ну, разве только то, что его предки оказались в Нью-Йорке в 1706 году и что он никогда не бывал в Огайо. К примеру, о своей теперешней семье он не проронил ни слова, — а это уже выходило за рамки обычной сдержанности. И если не считать признания в том, что он по профессии адвокат и ходит на симфонические концерты, говорил исключительно на абстрактные темы. Из статьи, напечатанной в «Кто есть кто», можно было составить довольно полное представление об общественной жизни Хейзена, частная же оставалась скрытой от посторонних глаз.

Пока они дома ждали, когда за ними заедет машина Хейзена, Элеонор вдруг заявила:

— Этому человеку что-то от нас надо.

— С чего ты взяла? — спросил Стрэнд.

— Таким, как он, всегда что-нибудь надо, — ответила Элеонор.

Отец счел это высказывание циничным и даже немного рассердился. Согласно его жизненным принципам, не следовало принимать приглашения от человека, которого подозреваешь в чем-либо нехорошем, пусть даже эти подозрения весьма смутны.

Лесли же, которая испытывала почти собственнические чувства к человеку, чьи раны лечила, и восхищенная стоицизмом, с каким он все это переносил, вдруг яростно набросилась на дочь, что было в общем-то для нее не характерно.

— Если ты так считаешь, почему бы тебе не отправиться на уикэнд куда-нибудь еще?

— Извини, — сказала Элеонор. — Я почему-то думала, мы живем в Америке. Свобода слова. Гарантирована конституцией, как и прочие права.

— Да хватит вам цапаться, — примирительно произнес Стрэнд. — Сегодня у нас каникулы.

Джимми лишь усмехался, довольный тем, что раз в кои-то веки досталось не ему, а старшей сестре. Кэролайн не обращала ни малейшего внимания на перепалку, лишь мечтательно мурлыкала что-то себе под нос, укладывая новенькую ракетку в сумку.

Глядя на быстро проносившиеся мимо весенние поля и леса, Стрэнд вспомнил о пикировке между женой и дочерью, а потом задумался о том, была ли в словах Элеонор доля истины. И в конце концов решил, что слова эти были продиктованы ревностью или же неприязнью, которые испытывала дочь по отношению к людям, занимающим более высокое положение. К людям, чьим приказам она была вынуждена подчиняться на работе и к числу которых она справедливо или же, напротив, необоснованно отнесла богатого адвоката. Для себя Стрэнд решил, что будет принимать Хейзена таким, каков он есть. А каков он есть, следовало признать, было ему не очень понятно, однако он не улавливал ни в манерах, ни во внешности Хейзена ни злобы, ни стремления выказать свое превосходство. Напротив… А узнав о страшной судьбе его сына, Стрэнд даже пожалел Хейзена. И если этому человеку нужна их семья, чтоб хотя бы на время оградиться от одиночества, это вряд ли можно назвать бесчестным манипулированием людьми. Стрэнд вспомнил о своих подозрениях, связанных с Кэролайн, и улыбнулся. Вряд ли Хейзен пригласил бы их в свой дом en masse,[136] если бы замышлял утолить низменные инстинкты с семнадцатилетней девушкой.

Стрэнд задремал, мерное покачивание машины убаюкало его. И проснулся, лишь когда «мерседес» замедлил ход и свернул с шоссе на узкую дорожку, которая вела к каменным воротам. За воротами виднелась длинная аллея, обсаженная деревьями. Обрывалась она у моря. Даже здесь слышался отдаленный шум прибоя.

Конрой затормозил на площадке, усыпанной мелким гравием, и надавил на клаксон.

— Ну, вот мы и прибыли, — сказал он.

Все вышли из машины. Уже начало смеркаться, и на фоне ясного темнеющего неба вырисовывался громадный и бестолковый белый деревянный дом.

— Господи! — присвистнул Джимми. — Ничего себе образчик архитектуры!..

— Построен еще дедом мистера Хейзена, — сообщил Конрой. — В те времена люди мыслили крупными категориями.

Типично американский стиль, подумал Стрэнд; простота и незамысловатость во всем, и так на протяжении трех поколений… Нет, это вряд ли можно было отнести к семейству Хейзенов — дед наверняка гордился бы своим внуком.

Конрой снова дал сигнал. Из дома торопливо вышли мужчина и женщина.

— Мистер и миссис Кетли, — представил их Конрой. — Присматривают за домом. Они займутся вашим багажом.

Затем он представил гостей. Мистер Кетли был в черных брюках и накрахмаленном белом хлопковом сюртуке. Его жена — в черном платье и белом фартуке. Пожилые, приятной внешности люди, и с первого взгляда становилось ясно, что всю свою жизнь они тяжко и много трудились.

— А теперь я должен с вами попрощаться, — сказал Конрой. — Пора вернуться в город, забрать с работы мистера Хейзена и доставить сюда.

— Вы снова собираетесь проделать этот путь? — удивилась Лесли.

— Пустяки, ничего страшного, — ответил Конрой. — К одиннадцати будем здесь.

— Если б мы знали, то дождались бы, пока мистер Хейзен не освободится, — заметила Лесли. — Мы доставляем вам столько хлопот!..

— Мистер Хейзен и слышать об этом не хотел, — сказал Конрой. — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома — вот что он просил вам передать. Если что понадобится, без стеснения обращайтесь к супругам Кетли. Обед для вас заказан. — И с этими словами он уселся в машину, преданный и безотказный помощник, водитель велосипедов, анонимный слуга, всегда при исполнении, ливрейный лакей, человек многих полезных талантов. Он включил мотор, лихо развернулся, описав полукруг, и задние фары «мерседеса» мигнули и растаяли в глубине аллеи.

— Сюда, пожалуйста. — Мистер Кетли повел их к парадному подъезду, освещенному огромными каретными лампами, которые слегка пощелкивали и потрескивали, пока они шли по вымощенному плитами просторному крыльцу.

Они оказались в холле. Наверх вела широкая лестница с резными перилами красного дерева. Мистер Кетли осведомился, желают ли гости сперва осмотреть свои комнаты или же хотят для начала выпить немного, чтобы взбодриться после утомительной поездки.

Стрэнд ответил, что побудет немного внизу, а от выпивки отказался. И прошел в гостиную. Кетли же повели всех остальных наверх. Гостиная оказалась просторной темной комнатой с отделанными деревянными панелями стенами, на которых висели полотна Писсарро, Вламинка, Шагала и Дюфи, а также каких-то неизвестных Стрэнду абстракционистов. В углу стоял огромный рояль, крышка которого была закрыта. Повсюду цветы в больших вазах, а также низкие удобные диваны и кресла-качалки совершенно неописуемого непретенциозного стиля, которые странным образом контрастировали с подлинной мебелью раннеамериканского периода — всеми этими солидными деревянными стульями, столами и бюро. Был в комнате и большой камин — незажженный, хотя в нем лежали поленья. Из окон открывался вид на океан.

Хейзен мог, конечно, жаловаться на то, что в доме у него слишком много пустующих спален, но в остальном, подумал Стрэнд, дом вполне отвечал всем современным требованиям и удобствам. Однако и сам дом, и эта гостиная мало что говорили о владельце. Ну, разве что рояль и живопись на стенах указывали на определенные пристрастия здешних обитателей. Через полуоткрытую дверь Стрэнд заглянул в маленькую библиотеку. Ладно, теперь не время, книги можно посмотреть в другой раз. Он не хотел, чтобы мистер или миссис Кетли застали его за этим занятием. Дом, по всей видимости, был построен в начале века, но интерьер и предметы обстановки выглядели так, точно их собирали на протяжении нескольких поколений, причем вкусы хозяев заметно разнились.

Стрэнд отворил дверь на террасу, и комнату тут же наполнил рев прибоя. Он вышел и оглядел бескрайнюю водную гладь Атлантики, отливавшую сумеречным блеском под темнеющим небом. Прямо под террасой был расположен бассейн. От воды поднималась полупрозрачная дымка, расцвеченная желтым и серебристым — от света, льющегося из окон дома.

Стрэнд глубоко вдохнул солоноватый воздух. Вдали, среди дюн, виднелись огоньки других домов. Нельзя сказать, чтобы они находились по соседству. Если дед Хейзена искал покоя, то он весьма удачно выбрал место для особняка. Чуть больше ста миль от Нью-Йорка — и вот оно, ощущение безграничного простора, благотворный климат и тишина, нарушаемая лишь шумом волн да криками чаек. Здесь, размышлял Стрэнд, трудно представить, что где-то там, в городах, задыхаются от смога и выхлопных газов люди, мчатся куда-то в битком набитых, провонявших вагонах метро… И их все время преследует шум транспорта, и они тратят свою жизнь на какие-то бессмысленные занятия. Здесь же, на берегу океана, воздух пропитан запахом соли, ароматом травы и цветов. И хотя бы сегодня, хотя бы на один вечер, здесь можно забыть о войнах, которые в этот момент идут на земле, о городах, охваченных пламенем, о кровавых столкновениях рас, племен и амбиций.

Да, подумал Стрэнд, вернувшись в дом и затворяя за собой дверь на террасу, отчего шум океана тут же стих, жена была совершенно права — глоток морского воздуха ему не повредит.

Они вошли в столовую, где их ждал обед, и увидели, что поленья в камине пылают, а на столе стоят зажженные свечи. Элеонор переоделась в бледно-голубые слаксы и кашемировый свитер, Джимми снял галстук, который нацепил перед поездкой, очевидно считая его непременным атрибутом костюма путешественника. Лесли, несмотря на то что ноги у нее были стройные, редко носила брюки; она появилась в длинной цветастой хлопковой юбке и блузке без рукавов. Кэролайн на совесть отскребла личико под душем и, как отметил Стрэнд, выглядела особенно свеженькой.

В глазах Стрэнда, усевшегося во главе стола, вся его семья являлась воплощением красоты, молодости и здоровья. При свете камина и свечей Лесли выглядела настоящей красавицей и, казалось, приходилась старшей сестрой двум девушкам, сидевшим по обе стороны от нее.

— Хочешь верь, хочешь нет, — шепнула она ему, когда они входили в столовую, — но у нас в спальне висит подлинник Ренуара. Портрет обнаженной. Можешь себе представить? В спальне!..

Еда была великолепна. Сначала подали моллюски, а затем восхитительно приготовленную, очень нежную сайду. Подавал блюда мистер Кетли. Он же разлил по бокалам белое французское вино, и все они выпили, даже Кэролайн, в оправдание пробормотавшая:

— Знаете, я впервые в жизни обедаю в столовой с камином. Страшно возбуждает, вам не кажется?..

Джимми произнес тост:

— За богатеньких!

Кэролайн, потягивая вино, захихикала, что было, по мнению Стрэнда, довольно невежливо с ее стороны. Глава семьи покосился на мистера Кетли, посмотреть, как тот воспринял выпад против хозяина. Но Кетли в этот момент заворачивал в салфетку вторую бутылку вина и, похоже, вовсе не слышал и не замечал того, что происходит за столом. Тем не менее Стрэнд решил исправить ситуацию. Поднял свой бокал и сказал:

— За бесконечные гостеприимство и доброту нашего отсутствующего хозяина!

Джимми подмигнул ему, как бы давая понять, что разгадал намерение отца. Придется поговорить с сыном чуть позже, напомнить, что, находясь в гостях, необходимо следить за своими манерами.

После обеда мистер Кетли принес коробку сигар. Стрэнд уже собирался было отрицательно покачать головой, но вдруг передумал и взял одну. А когда принял из рук Кетли специальные ножнички и собрался обрезать конец, Лесли заметила с сомнением:

— Ты уверен, что…

— Но если Кэролайн, будучи в столь юном возрасте, решила, что сегодня самый подходящий вечер, чтобы выпить бокал вина, — возразил Стрэнд, — надеюсь, преклонный возраст ее отца позволяет попробовать первую в его жизни сигару. — И он, усердно пыхтя, начал раскуривать сигару от зажигалки, поданной ему Кетли. Дым оказался удивительно приятным на вкус.

— Мистер Кетли, — сказал Джимми, — я бы тоже с удовольствием выкурил сигарку.

— Джимми!.. — одернула сына Лесли.

— Мне нравится, как выглядит папаша с сигарой в зубах. — Джимми и не подумал смутиться. — Может, я тоже буду выглядеть с ней более импозантно. — Он взял сигару из ящичка и одобрительно осмотрел ее. — Гаванские… Просачиваются в страну под дулами империалистов-гринго. Что ж, придется и мне внести свой скромный вклад в дело мировой революции.

«Нет, — подумал Стрэнд, глядя, как сын, раскурив сигару, лихо зажал ее в зубах, — нет, я определенно должен потолковать с ним по душам о том, что можно и чего нельзя в этом доме». Он был доволен, увидев, что после нескольких затяжек Джимми вынул сигару изо рта и держал ее в пальцах, покуривая только для того, чтобы она не потухла. Затем мальчик раздавил не выкуренную и до половины сигару в пепельнице, и они с Элеонор поднялись из-за стола и заявили, что собираются взять фургончик и съездить в Бриджгемптон, где, согласно уверениям Элеонор, имелся очень уютный бар, владелец которого вечерами замечательно играл джаз.

Кэролайн сказала, что будет смотреть телевизор, и устроилась в кресле в библиотеке, а Стрэнд и Лесли решили прогуляться по пляжу. Одевшись потеплее — вечер был прохладный, — супруги вышли из дома. Держась за руки, они зашагали по твердому и влажному после прилива песку, время от времени ощущая на лицах капли соленой воды, которые разлетались от волн, набегавших на берег. Высоко в чистом небе стояла луна, дул свежий ветер, а вдали, на горизонте, виднелись огоньки корабля.

Лесли крепко сжала руку мужа в своей.

— Как хорошо… — пробормотала она.

Стрэнд сидел в гостиной, в кресле-качалке перед пылавшим камином. В доме стояла полная тишина, он был один. Лесли поднялась наверх и готовилась лечь спать. Ритуал нанесения крема на лицо и расчесывания волос на ночь требовал непременного уединения. Элеонор и Джимми еще не вернулись, а Кетли давным-давно отправились к себе в комнату, которая находилась где-то в дальней части дома. Стрэнд удовлетворенно вздохнул, наблюдая за язычками пламени, и вдруг услышал, как к дому подъехала и остановилась машина.

Минуту спустя в гостиную вошли Хейзен и Конрой, и Стрэнд поднялся — поздороваться с хозяином дома.

— Добрый ве… — начал он и тут же осекся. С Хейзеном было явно что-то не так. Из-под глубоко натянутой на голову темной фетровой шляпы смотрели ничего не видящие глаза. Ступал адвокат с неестественно выпрямленной спиной, медленно и осторожно, точно боялся споткнуться. Конрой выглядел совсем измученным; он держался рядом с шефом, вытянув руки, готовый подхватить Хейзена, как только тот начнет падать. А когда Хейзен приблизился к гостю, впрочем, похоже, вовсе не замечая его, Стрэнд уловил сильный запах виски. Хейзен был в стельку пьян. Конрой скроил извиняющуюся гримасу, а Хейзен, не снимая шляпы, рухнул в глубокое мягкое кресло.

— Конрой, — распорядился Хейзен тихо и медленно, старательно выговаривая каждое слово. — Я хочу виски. И принеси бутылку содовой. Я сам налью себе содовой. Я не желаю, чтобы ты утопил в ней все это чертово виски.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Конрой и направился к буфету, служившему баром.

— Он отличный секретарь, этот Конрой, — пробормотал Хейзен, по-прежнему не глядя на Стрэнда. — Отличный шофер. Но нена… ненадежен, когда речь заходит о выпивке. Стрэнд, — продолжил он, даже не повернув к гостю головы, — а вы счастливчик. Вам не приходится иметь дел с ворами. Что касается меня, то я, увы, занимаюсь исключительно ворами. И так целыми днями, неделю за неделей. Одна неделя прошла — начинается новая. И знаете, вовсе не любовь заставляет мир вертеться, Стрэнд. Нет, это только так говорят. Страсть к наживе, самая не… неприкрытая… оголтелая, преступная страсть к наживе. И вот что еще я скажу вам, Стрэнд. Если бы законы этой страны по-настоящему действовали, то три четверти самых ува… уважаемых ее граждан сидели бы за решеткой, да… Черт возьми, Конрой, я что, весь этот гребаный вечер напролет должен ждать, когда мне подадут наконец виски?..

— Уже иду, сэр, — откликнулся Конрой, к чьим талантам добавился еще один — подача горячительных напитков. Он спешил к своему хозяину с бокалом и маленькой бутылочкой содовой.

Не глядя на него, Хейзен протянул руку, и Конрой сунул в нее бокал.

— А теперь добавь содовой, — сказал Хейзен. — Тихо, тихо, хватит!.. — Конрой — дозировщик содовой, не налил в бокал и наперстка. — Он, знаете ли, сам не пьет. И не обо… одобряет людей, употребляющих спиртное. — Хейзен злобно взглянул на секретаря. — Я правильно выразился, Конрой?

— Более или менее, сэр, — ответил тот и слегка поклонился.

— Более или менее, — мрачно проворчал Хейзен. — Этот Конрой… он у нас человек «более или менее». Трезвенник, устраивает похоронный звон по всем пьяницам. Анальный тип. Берегитесь трезвенников, Стрэнд, они живут мыслью о возмездии. — Адвокат хрипло рассмеялся. Затем чисто автоматическим жестом поднес бокал к губам и выпил. — С облегченьицем… огромное спасибо!.. — И он снова грубо расхохотался. А после паузы сказал: — Знаете, Стрэнд, я путешествую по стране отчаяния. Вы верите в Бога, Стрэнд?

— Да.

— Конрой, — сказал Хейзен, — идите отсюда к чертовой матери. Спать!

— Я думал, может, вам еще понадоблюсь, — нервно ответил Конрой. Лицо его было пепельно-серым от усталости, но он держался. — Я не устал.

— Зато я устал, — заявил Хейзен. — Ты меня утомляешь. Пошел отсюда! Я и сам могу лечь спать. И в снах ты мне не помощник. Давай, пошел отсюда!

— Слушаюсь, сэр. Доброй ночи, сэр. Спокойной ночи, мистер Стрэнд. — И Конрой направился к входной двери.

— У него есть комнатка рядом с гаражом, — сказал Хейзен. — Конрой… Мне претила сама мысль о том, что он будет спать в одном доме со мной. Это можно понять, верно, Стрэнд?

— Ну… — растерянно пробормотал Стрэнд, — я не настолько хорошо его знаю и…

— Так что вам понятно. Ладно. Послушайте, я уже спрашивал вас, верите ли вы в Бога?

— Да.

— И что вы ответили?

— Ответил, что верю.

— Вы утратили связь со временем, Стрэнд. Вы верите в десять заповедей?

— Я бы сказал, скорее да, чем нет, — сказал Стрэнд. Он чувствовал, что оказался в совершенно дурацком положении. Все эти пьяные рассуждения на богословские темы среди ночи…

— Одна встреча с моими кул… коллегами, — пробормотал Хейзен, — и вся эта ваша вера развеется в прах. Да благослови Господь ваших отца и матушку. Уже поздно, Стрэнд. Мне бы хотелось побыть одному, выпить рюмочку на ночь. Посидеть, подумать. Лучше всего думается в предрассветные часы. Скажите, а я говорил о том, как мне нравится Бастер Китон, или нет? Ну, тогда, во время нашей прогулки?

— Да, говорили, — ответил Стрэнд. Но что именно, он забыл. Он уже начал жалеть о том, что не пошел в спальню вместе с Лесли, до приезда Хейзена.

— Он-то понимал, что вся наша жизнь — не более чем шутка, издевательский замысел Всевышнего. Все эти наши планы, провалы, достижения — все это просто смешно, да… При каждом новом повороте мы натыкаемся на препятствие, оскальзываемся на каждой банановой кожуре. А он воспринимает все стоически, с такой невозмутимостью и достоинством, что это вызывает неудержимый смех. Урок всем нам. — Хейзен снова расхохотался, но в смехе слышалась боль. — Размышления… — пробормотал он. — Уверен, вам не терпится пойти наверх, к своей очаровательной жене… Священные узы брака, они, знаете ли, обязывают… Чем оставаться здесь и слушать мои путаные раз… размышления на религиозные темы. Но я в полном порядке, сэр, смею вас уверить. — С этими словами он поднял голову и взглянул на Стрэнда. Лицо у него было совершенно несчастное и какое-то опустошенное. — Несмотря на кое-какие признаки, я вовсе не алкоголик, нет. Не сотвори себе кумира… Я же просто со всех сторон окружен кумирами. Спите спокойно, Стрэнд. Доброй ночи, сэр.

Стрэнд колебался. Ему не нравилось, как вел себя Хейзен. Что крылось за этими пьяными речами, повелительными манерами и полным смятением чувств? Какая сторона души Хейзена взывала о помощи в эти ночные часы? Нет, уж лучше не знать этого. Вообще не участвовать. Пусть даже речь идет о глотке морского воздуха — это не для него.

— Доброй ночи. — Стрэнд вышел из комнаты с ощущением полного непонимания ситуации. И, поднимаясь по ступеням, понял, что ни за что не расскажет Лесли об этой сцене с Хейзеном. Стоит только ей узнать, и она тут же ринется вниз, начнет с ним возиться, укладывать в постель. А он чувствовал, что делать этого ни в коем случае нельзя. Ни в коем случае…

Он улегся в постель, и Лесли, сонная и теплая, потянулась к нему.

— Устал как собака, — пробормотал Стрэнд. Впервые в жизни он не ответил на ее ласку. Все когда-то бывает в первый раз, подумал он и плотно прикрыл глаза, надеясь поскорее уснуть.

Наутро, спустившись вниз, Стрэнд увидел Хейзена. Тот сидел за столом, накрытым для завтрака, и читал «Таймс». На нем был костюм для игры в теннис, на плечи накинут старенький свитер — утро выдалось довольно прохладное. На лысине по-прежнему угрожающе багровел шрам, но рана уже начала затягиваться. Следы синяка на щеке все еще виднелись, но цвет лица был здоровый, розовый. Хейзен поднялся и пожал ему руку, и Стрэнд заметил, что глаза у адвоката ясные, рукопожатие крепкое. И это после такой ночи, подумал Стрэнд.

— Надеюсь, вы хорошо спали? — любезно осведомился Хейзен. Голос его звучал спокойно и ровно. — Кетли принес еще один экземпляр газеты, специально для вас… — Он указал на столик, где лежала свежая газета. — Я терпеть не могу читать измятые газеты. И полагаю, все отцы семейства немного похожи на меня в этом плане.

— Должен признаться, вы правы, — ответил Стрэнд, усаживаясь напротив Хейзена. Если тот предпочитал не вспоминать о событиях прошлой ночи, притворяться, что ничего не случилось, что ж, тогда и он, Стрэнд, не собирался напоминать ему об этом. — Прочту чуть позже. И пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Не хочу вам мешать.

— Уже начитался. — Хейзен свернул газету и отложил в сторону. — Ничего нового. Несчастья, катастрофы… Как вам обед?

— О, обед был просто великолепен.

Хейзен кивнул.

— Они отличная пара, эти Кетли. Чего бы вам хотелось на завтрак? — спросил он, увидев, что с кухни вошел мистер Кетли. — Сок, бекон и яйца?

— Замечательно, — искренне ответил Стрэнд. Дома он не разрешал Лесли рано вставать, чтобы готовить ему завтрак, обходился кофе и рогаликом и к полудню всегда был зверски голоден.

— Вы слышали пожелания мистера Стрэнда? — спросил Хейзен у Кетли.

— Да, сэр, — отозвался тот.

— Кстати, — заметил Хейзен, — передайте Ронни, что если тот хочет немного потренироваться с утра, могу уделить ему время после тенниса.

— Уверен, он с нетерпением будет ждать. — И Кетли удалился на кухню.

— Ронни — это его внук, — объяснил Хейзен. — Ему одиннадцать. Играет в детской лиге. Я его тренирую, даю мишень, в которую можно бросать. — Он налил себе кофе. — Ужасно сожалею, что не мог сопровождать вас вчера, — добавил он, — А Конрой до сих пор спит сном праведника. Я же прекрасно выспался по дороге сюда, в машине. Слышал, как вернулись ваши дети, около двух.

— Надеюсь, они вас не побеспокоили?

— О нет, ничуть. Просто слышал, как подъехала машина. А вели они себя тихо, как мышки.

— Ездили в какой-то бар в Бриджгемптоне. Элеонор там прежде бывала.

— Просто удивительно, как молодые люди могут торчать в этих барах целыми часами!.. Особенно если учесть, что они, по уверениям Кетли, почти совсем при этом не пьют.

Вошел Кетли со стаканом апельсинового сока и кофейником. Хейзен осведомился о других членах семьи.

— Надеюсь, Кэролайн не сопровождала их в этих ночных похождениях? — спросил он Стрэнда.

— О нет. Посмотрела немного телевизор, а потом отправилась спать.

— Вот и хорошо, — заметил Хейзен. — Я тут договорился с молодыми людьми, они придут с утра поиграть в теннис. Они довольно сильные игроки, так что вашей девочке придется постараться, чтобы соответствовать.

— Вижу, вы и сами собираетесь принять участие.

Хейзен пожал плечами.

— Может, сыграю сет или два. Они очень воспитанные молодые люди, делают мне скидку на возраст. Стараются подавать мяч так, чтобы я наверняка мог его взять. — Он отпил кофе. — Как с организационными вопросами, все в порядке?

— Организационными? — не понял Стрэнд.

— Ну, я имею в виду — удобно ли вы устроены. Нет ли крошек в постели, протекающих потолков, шума в трубах?

— О, более чем удобно, — ответил Стрэнд. Похоже, Хейзен действительно не помнил, что вытворял тут прошлой ночью. Что ж, тем лучше. — Вообще все замечательно. И дом совершенно прелестный.

Хейзен рассеянно кивнул.

— Да, неплохой. Но рассчитан на толпы народа. На большие семьи, какие были у наших отцов. Я часто испытываю сильнейшее искушение избавиться от него. Продать. Но только не в такие дни, как сегодня. — И он кивнул в сторону окна, за которым ярко светило солнце и сверкал океан. — Может, хотите поплавать? Вода в бассейне подогревается…

— Нет, благодарю вас, — отказался Стрэнд. Ноги у него были тощие, и он не любил показываться на людях в плавках. — Так, поброжу немного, осмотрюсь…

— Как вам будет угодно, — сказал Хейзен. — У нас тут полная свобода, никаких правил.

Очевидно, иронически подумал Стрэнд, он имеет в виду, что, если человек того пожелает, его вообще не будут замечать.

Появился Кетли с беконом, яйцами и тостами, поставил поднос на стол перед Стрэндом.

— Сэр, — обратился он к хозяину, — вас вызывают к телефону.

— Ну вот, этого я и боялся, — заметил Хейзен. — Переключите на библиотеку, будьте добры. — Он поднялся из-за стола. — Прошу прощения, — сказал он Стрэнду, — но, боюсь, это надолго. Чувствуйте себя как дома. — И с этими словами адвокат вышел из комнаты. Стрэнд успел заметить, что ноги у него длинные и мускулистые, как у молодого человека. Наверное, весь секрет в катании на велосипеде.

Он покачал головой, дивясь отменному физическому и психическому состоянию этого человека. Хорошо, что Конрой отсутствовал за завтраком. Иначе возникло бы чувство неловкости. «Что ж, — решил Стрэнд, — в любом случае не дам испортить себе день». И он не спеша и с удовольствием принялся за еду, намазывая тосты джемом, а потом, за чтением «Таймс», выпил целых три чашки кофе. Хейзен к столу так и не вернулся. Покончив с завтраком, Стрэнд вышел на террасу. Откинувшись в шезлонге, он закрыл глаза и подставил лицо утренним лучам солнца.

Теннисный корт находился в дальней части сада, за домом, и был защищен от ветра высоким, аккуратно подстриженным кустарником. Приблизившись, Стрэнд увидел, что Кэролайн, Хейзен и двое молодых людей как раз начали парную игру. До этого он поднялся в спальню, спросить, не хочет ли Лесли тоже посмотреть теннис. Но оказалось, что жена все еще в постели, Лесли пила кофе — завтрак подала на подносе миссис Кетли — и сказала мужу, что это первое субботнее утро в ее жизни, когда она может спокойно лежать и ничего не делать.

— Если это благословенное состояние мне наскучит, — заметила она, — может, тогда оденусь и спущусь. Но ты меня не жди. Организм подсказывает, что я проваляюсь в постели до ленча. — Она ни словом не упомянула о его непривычном ночном отказе.

Стрэнд устроился в полотняном шезлонге в небольшой крытой беседке неподалеку от корта. День стоял жаркий, и он заметил, что ободок белой хлопковой панамы Хейзена потемнел от пота. Алкогольные пары выходят, подумал Стрэнд. Хотя бы в этом похож на обыкновенного человека. Хейзен и Кэролайн играли в паре и, на неопытный взгляд Стрэнда, ничем не уступали двум молодым людям, которые, судя по всему, занимались с тренерами с раннего детства. Хейзен играл хладнокровно, аккуратно и бил по мячу с той же силой, что и остальные. Правда, много он не бегал, но постоянно умудрялся оказаться в нужном месте в нужный момент и нанести удачный удар. В то время как Кэролайн, напротив, быстро и энергично передвигалась, подныривала, налетала на мяч, совершала акробатические прыжки у самой сетки. Она была явно довольна собой — так, во всяком случае, показалось Стрэнду — и всякий раз, выиграв подачу или взяв трудный высокий мяч, самодовольно улыбалась. Молодые люди начали игру довольно небрежно, как бы делая снисхождение противнику, били по мячу вполсилы и по углам не бегали, но после того, как Кэролайн с Хейзеном выиграли первые два гейма, что называется, зашевелились, наносили сокрушительные удары, старались охватить все поле и не делали ни малейшей скидки ни на пол, ни на возраст противников.

Сет закончился со счетом семь-пять, выиграли молодые люди. К этому времени к корту подтянулись и другие игроки — еще два молодых человека и плотная девица. Они представились Стрэнду, скороговоркой выпалив свои имена, которые он, разумеется, не запомнил. Ничуть не похожи они были на те имена, что значились в классных журналах его школы. Усевшись рядом со Стрэндом в тени беседки, они следили за игрой до конца, время от времени вполголоса замечая «Хороший удар» или же выкрикивая «Вау!» после очередного особенно удачно отбитого мяча.

— Все, на сегодня довольно, леди и джентльмены, — заявил Хейзен. — Всем огромное спасибо. А вы, Кэролайн, извините, что из-за меня наша команда проиграла.

— Я тоже пропустила пару ключевых, — вежливо ответила Кэролайн.

Стрэнд с одобрением заметил, что проигрыш дочь воспринимает с тем же спокойствием, что и выигрыш. Будучи не слишком амбициозным, он не любил чересчур азартных людей, которые мрачнели как туча, стоило им проиграть с разницей хотя бы в одно очко. Хейзен же сохранял, как всегда, полную невозмутимость. Его победы и поражения, подумал Стрэнд, лежат в совершенно другой области.

— Я тоже должна извиниться перед вами, — сказала Кэролайн Хейзену, подходя к беседке. — Хотите сыграть еще сет? А я с удовольствием посижу с папой, поплачусь ему в жилетку.

— Нет, — покачал головой Хейзен, — на сегодня моим старым костям, думаю, хватит. Настало время показать себя молодому поколению. — Подойдя к беседке, он снял панаму и вытер лоб полотенцем. Лицо его раскраснелось, но одышки не было. А по тому, как двигался этот мужчина, вовсе не было заметно, что кости у него «старые».

В глубине беседки стоял холодильник. Хейзен достал большой кувшин, наполненный чаем со льдом, и предложил Кэролайн и тем молодым людям, которые с ними играли. Новоприбывшие тем временем выбежали на корт.

— Послушайте, леди, — обратился к Кэролайн один из ее соперников, парень повыше ростом, да и игрок посильнее, чем второй. Звали его то ли Бред, то ли Чед. — Вы очень неплохо себя показали. Мы бы разбили их вчистую, играя в смешанных парах. Собираетесь пробыть здесь все лето?

— Нет, — ответила Кэролайн.

— А жаль. Вы бы стали украшением сезона. — Он был довольно симпатичный, этот парень. На взгляд Стрэнда — типичный американец, крепкий, светловолосый, самоуверенный и с раскованными манерами. Возможно, подумал Стрэнд, и мне в его годы следовало бы всерьез заняться теннисом.

— Кэролайн, — сказал Хейзен, отставив в сторону стакан с чаем, — приезжайте сюда, когда пожелаете. Возможно, вы захотите принять участие в местных турнирах?

Кэролайн вопросительно взглянула на отца.

— О, мне бы очень хотелось, — ответила она. — Если будет время…

Стрэнд промолчал. После ночной сцены с Хейзеном его вовсе не грела мысль, что младшая дочь может стать постоянной гостьей в этом доме.

— Идемте, Кэролайн, — позвал девушку то ли Бред, то ли Чед. — Умоем их!

И они вышли на корт, сражаться с двумя новыми молодыми людьми и девушкой-толстушкой. Хейзен сказал:

— Пойду, пожалуй, приму душ. Наблюдать за тем, как играют молодые люди, — это нагоняет на меня депрессию.

— Я с вами, — проговорил Стрэнд. — Пойду узнаю, чем собираются заняться мои. — И он махнул рукой Кэролайн, которая, нервно ероша рукой светлые волосы, готовилась взять очередную подачу. Он подождал, пока Хейзен наденет свитер и панаму, и мужчины вместе зашагали к дому.

— Давно не получал такого удовольствия от тенниса, — заметил Хейзен. — И все исключительно благодаря вашей очаровательной дочери.

— На мой взгляд, вы играете просто превосходно, — сказал Стрэнд.

— Стараюсь не сдавать, вот и все. В тот день, когда я узнал, что не могу пожертвовать мою ракетку Смитсоновскому институту…[137] Еще четыре-пять лет назад… — Адвокат умолк. Он все еще потел и отер лицо полотенцем. — Эти молодые люди, — продолжал он, — немного староваты для вашей дочери. В это время года все ее сверстники — все мальчики — учатся в школах или колледжах и не могут приезжать сюда на уик-энд. Парню, с которым она сейчас играет, двадцать четыре. Работает на Уолл-стрит, в фирме отца, но, насколько я понимаю, не слишком утруждает себя. Весьма самоуверенный, особенно когда речь заходит о женщинах. — Хейзен многозначительно покосился на Стрэнда. — Как свободных, так и замужних.

— Мне он показался достаточно хорошо воспитанным, — сказал Стрэнд.

Хейзен рассмеялся.

— Я же не утверждаю, что он шастает по округе и насилует малолетних. Просто, на мой взгляд, было бы неплохо сообщить Кэролайн, что он намного старше ее. Вы уж не обижайтесь, но мне показалось, что до сих пор она вела довольно замкнутую жизнь. Абсолютно не похожа на тех молодых девиц, которые толкутся здесь на вечеринках летом… Ну, вы понимаете, золотая молодежь, детки богатых родителей, родители, как правило, в разводе, погрязли в пьянстве, случайных связях и все такое…

— Думаю, мать сумеет ее оградить. — Стрэнд был несколько раздражен столь прямолинейными намеками. — Воспитана в старых семейных традициях. — Тут Стрэнду показалось, будто он в чем-то упрекает Лесли, и он торопливо добавил: — Да и сама Кэролайн, уверен, сможет за себя постоять.

— Прискорбно, если этого не произойдет, — заметил Хейзен. — Она так и излучает невинность. Редчайшее в наши дни качество, его следует беречь и ценить. Что же касается тенниса, — он пожал плечами, — она необыкновенно трезво оценивает свои возможности и способности. И знает, как хороша.

— Ну, не так уж и хороша, — заметил Стрэнд. — Я понял, что вы с ней об этом говорили.

Хейзен улыбнулся:

— Для таких молодых людей подобные высказывания — тоже редкость. А она говорила вам когда-нибудь, чем собирается заняться после школы?

— Да нет, — ответил Стрэнд, — сколько-нибудь серьезных бесед у нас на эту тему пока не было. Полагаю, что, подобно многим другим молодым людям ее возраста, не отмеченным выдающимися талантами, она просто будет ждать. И поступит в первый попавшийся колледж.

— Разве она не сказала вам, что хочет поступить в сельскохозяйственный колледж на Западе?

— Сельскохозяйственный? — искренне изумился Стрэнд. К чему, черт побери, дочери понадобилось скрывать это от него? — Знаете, первый раз слышу. Зачем это ей? Она вам объяснила?..

Хейзен покачал головой.

— Нет. Просто сказала, что хочет поехать туда, где жизнь проще, где ее не будут со всех сторон окружать бетон и асфальт.

— Да, это правда, наш городской колледж расположен не в прериях, — съязвил Стрэнд. — Но образование там дают вполне приличное, к тому же стоит все это не слишком дорого. И девочка может жить дома. — Надо будет непременно поговорить об этом с дочерью, когда они окажутся наедине.

— Ну, деньги — это не такая уж проблема, — заметил Хейзен. — Всегда можно попробовать получить стипендию.

— Только не с ее оценками. Элеонор в свое время получила, но Кэролайн не блещет такими способностями. Говорю это вам со всей ответственностью, уж кому не знать, как отцу.

— Она подсказала, что есть еще один выход, — сказал Хейзен. — Сейчас все больше и больше стипендий дают девушкам-спортсменкам, так что она…

— Может, для Центрального парка ее теннис и сойдет, но она сама прекрасно понимает, что с такими данными ей не на что…

— Да, с теннисом не получится, тут я с вами согласен, — кивнул Хейзен. — Но я заметил, как она быстра. Бегает с невероятной скоростью. Я спросил ее, не принимала ли она участия в соревнованиях по бегу. И она сказала, что в прошлом месяце выиграла первое место по школе в забеге на сто ярдов.

— Да, — ответил Стрэнд, — помню. — Но что такое соревнования на уровне маленькой частной школы и…

— Я спросил, был ли зафиксирован ее рекорд, и Кэролайн ответила, что да. Оказалось, она пробежала стометровку за десять и четыре десятых секунды. Очень впечатляющий результат для девочки, которая специально не тренировалась. Имея хорошего тренера, она могла бы приблизиться к олимпийским показателям. Жаль, что в ее школе отсутствуют программы поощрения подобных талантов. Уверен, педагоги других престижных школ наверняка заинтересовались бы такой прекрасной спортсменкой, если бы узнали о ее результатах. Кстати, я знаком с одним человеком, он возглавляет отдел по общественным связям в колледже Траскотта, это в Аризоне, на самом что ни на есть настоящем Западе. Так вот, думаю, если намекну ему, что есть девочка, весьма перспективная в этом плане, он сумеет убедить свое начальство и заинтересовать людей с кафедры физической подготовки. Надо отметить, что в этом колледже имеется очень продвинутый сельскохозяйственный факультет.

— Вы рассказали об этом Кэролайн? — заволновался Стрэнд, чувствуя, что в семье назревает новый кризис.

— Нет, — ответил Хейзен. — Счел, что лучше сначала переговорить с вами и с ее матерью, прежде чем пробуждать у девочки какие-то надежды.

— Спасибо, — сухо ответил Стрэнд, против воли раздраженный тем, что дочь поделилась планами с практически незнакомым человеком и при этом скрыла их от родителей. Дома, когда у них бывали гости, она отвечала на все их вопросы тихо и односложно и пользовалась любым предлогом, чтобы уйти к себе в комнату. — Придется побеседовать с малышкой по душам.

— По крайней мере, мне кажется, — вставил Хейзен, — вы с женой должны представлять, какие тут открываются возможности.

— В странные времена мы живем, — заметил Стрэнд, усмехнувшись. — Достаточно быстро бегать — и девочка может рассчитывать на хорошее образование. Может, и мне стоит обзавестись секундомером и засекать время, вместо того чтоб мучить учеников контрольными и экзаменами?

— Если вы решите, что стоит воспользоваться ситуацией, дайте знать. Буду рад помочь. Позвоню своему другу из колледжа.

— Благодарю за предложение, но, полагаю, у вас и без того есть чем заняться в этой жизни. А не беспокоиться о том, будет учиться моя дочь на фермера в каком-то колледже за три тысячи миль от дома или нет.

— Насколько я понял, фермером она быть не собирается. Она сказала, что хочет выучиться на ветеринара. Что это могло бы послужить неплохим началом.

— Ветеринар… — В голосе Стрэнда звучало отвращение. Он тут же вспомнил о своем разговоре с Джудит Квинлен и о том, как та в шутку сказала, что, если решилась бы оставить преподавание, пошла бы работать ветеринаром. Они что, сговорились, все эти горожанки? Что за странное поветрие? — Ветеринар… — повторил он. — Господи, с чего бы это? Ведь в доме у нас никогда не было ни собаки, ни кошки. Она говорила, как у нее возникла эта идея?

— Я спросил, а девочка вдруг смутилась, растерялась, не знала, что ответить, — сказал Хейзен. — Забормотала о каких-то личных причинах. Вы уж не давите на нее.

— Но вы-то сами что думаете об этом? — почти агрессивно настаивал Стрэнд.

Хейзен пожал плечами.

— Думаю, в наш век вошло в моду позволять детям самим решать, какую избрать карьеру. Подход, который, полагаю, ничем не лучше, но и не хуже других. Лично мне кажется — хотя, возможно, это лишь иллюзия, — что сегодня я был бы гораздо счастливее, если б отец в свое время не навязал мне свое мнение. Как знать… — Он повернул голову и, прищурившись, уставился на собеседника. — Что, если при прочих равных условиях вы бы были сейчас в возрасте дочери и вам предстояло сделать выбор? Вы выбрали бы карьеру преподавателя?

— Ну… — нерешительно начал Стрэнд, — не знаю. Наверное, нет. Я мечтал стать историком, ученым. А не пичкать непослушных детей вырванными из прошлого фактами. Если б я мог поступить в Гарвард или Оксфорд, затем провести несколько лет в Европе, покопаться в архивах и библиотеках… — Он с горечью рассмеялся. — Но мне пришлось зарабатывать на жизнь. Я подвизался сразу в нескольких местах, чем только не занимался. Еще, слава Богу, удалось сколотить денег, чтоб закончить колледж. Возможно, будь я более сильным и целеустремленным человеком… Но я не был сильным, нет. Амбиции молодости… — Настал его черед пожимать плечами. — Знаете, я не вспоминал о них вот уже много лет.

— Ну, допустим, — сказал Хейзен, — допустим, вы поступили бы в Гарвард, потом провели несколько лет в Европе, смогли стать тем, кем мечтали, увидели бы ваше собственное имя на корешках книг в библиотеках, — разве были бы вы при этом… ну… — он замялся в поисках точного слова, — ну, скажем, более удовлетворены, чем сейчас?

— Возможно, — ответил Стрэнд. — А может, и нет. Никто никогда этого не узнает.

— Так вы хотите, чтобы я позвонил этому человеку из Траскотта? — Хейзен, следовало признать, умел загонять человека в угол. Поставить перед свидетелем вопрос, ответом на который могли быть только «да» или «нет».

Какое-то время Стрэнд молчал, пытаясь представить, каким будет его дом без Кэролайн — ведь если дочь поступит учиться, то уедет на долгие-долгие месяцы. Видно, тогда и перед ним с Лесли возникнет проблема пустующих комнат.

— Не могу ответить вам сейчас, — сказал он. — Должен прежде обсудить все это с женой. Нет, я очень признателен вам за внимание, но…

— Благодарность тут ни при чем, — сухо ответил Хейзен. — Помните, мне тоже есть за что быть благодарным. И поверьте, я бы не стоял и не разговаривал с вами сейчас здесь или в каком-либо другом месте, если бы не смелое вмешательство Кэролайн тогда, в парке.

— В тот момент она просто не отдавала себе отчета в том, что делает, — заметил Стрэнд. — Да спросите у нее сами.

— Тем более это заслуживает всяческого восхищения, — сказал Хейзен. — Нет, не подумайте, что я вас тороплю. Поговорите с женой и дочерью, а уж потом дайте мне знать о своем решении. Ленч у нас подают в час дня. Я пригласил нескольких друзей, в том числе двух человек, с которыми вам наверняка будет интересно побеседовать. Один из них — профессор истории из колледжа в Саутгемптоне, другой — специалист по английской литературе.

Не хозяин, а само совершенство, сокрушенно подумал Стрэнд. Если б гостем его был летчик-испытатель, Хейзен наверняка раскопал бы где-нибудь двух пилотов и на протяжении всего ленча они обсуждали бы детали авиакатастроф.

Они подошли к дому, и тут Стрэнд увидел высокого, очень худенького мальчика, стоявшего в дверях. В руках тот держал перчатку-ловушку.

— Ну вот, — заметил Хейзен, — мне предстоит второе сражение. Не возражаете побыть игроком внутреннего поля?

— Буду стараться изо всех сил, — ответил Стрэнд.

— Доброе утро, Ронни, — улыбнулся Хейзен. — Знакомься, это мистер Стрэнд. Он будет считать болы[138] и страйки.[139]

— Доброе утро, сэр. — Ронни протянул Хейзену перчатку-ловушку.

Они пересекли асфальтовую дорожку и вышли на зеленую лужайку неподалеку от дома. Хейзен бросил полотенце на землю, как бы отмечая тем самым основную базу, а Ронни, худенькое личико которого сразу стало серьезным, отошел на положенное для питчера расстояние. Хейзен присел на корточки за полотенцем, Стрэнд, с трудом сдерживая улыбку, занял позицию за его спиной.

— Тебе дается пять бросков для разогрева, — сказал мальчику Хейзен, — а потом поработаешь бэттером. Сигналы обычные, Ронни. Один палец — сильный бросок, два — крученый, три — бросок за зону.

— Понял, сэр, — ответил Ронни и, картинно извернувшись всем телом, изготовился к броску.

Стрэнду был знаком этот стиль, даром что он смотрел игру «Янки» по телевизору. Мальчик откровенно копировал манеру Луиса Тианта, старого кубинского питчера, игру которого в бейсболе отличали самые зрелищные и эффектные движения и броски. И он снова едва сдержал улыбку.

Мяч медленно накатил на полотенце. Стрэнд догадался, что мальчик хотел посильнее закрутить мяч.

После пятого броска Стрэнд крикнул:

— Теперь бери биту и отбивайся!

— Аккурат сюда, малыш! — сказал Хейзен. — Старайся отбить подальше.

Ронни пригнулся, прищурившись, взглянул на цель, затем как-то очень по-тиантовски приподнял левую ногу и ударил.

— Бол один! — рявкнул Стрэнд, начавший заводиться от игры.

Хейзен сердито оглянулся через плечо.

— В чем дело? Ты что, ослеп? Почему не обрабатываешь углы?

— Играть, играть! — выкрикнул Стрэнд.

Хейзен весело подмигнул гостю и развернулся к пареньку.

После пятнадцати минут игры, за которую Стрэнд щедро насчитал десять страйк-аутов[140] против четырех пробежек, Хейзен поднялся, подошел к Ронни и пожал ему руку со словами:

— Отличная игра, Ронни. Лет через десять ты вполне сможешь претендовать на игру в большой лиге. — И он отдал перчатку-ловушку мальчику, который впервые за все это время улыбнулся. А затем они вместе со Стрэндом направились к дому.

— Вы очень добры к нему, — заметил Стрэнд.

— Он славный мальчик, — сказал Хейзен. — Конечно, никогда не станет великим игроком. Постоянно опаздывает где-то на полсекунды, да и броски неточные. Так что в большую лигу ему не попасть. И когда он осознает это, ему будет очень тяжело. Сам я тоже любил эту игру, но когда настал день и я осознал, что мне ни за что в жизни никогда не попасть по крученому мячу, то знаете, едва не разрыдался. И тут же переключился на хоккей. О, у меня были способности. — Адвокат криво усмехнулся. — И жесткость, и хитрость. Спасибо за помощь. Увидимся за ленчем. Хочу пойти принять душ. Вы, должно быть, не представляете, до чего трудно простоять на полусогнутых — вот так — на протяжении десяти минут. — И он направился к боковому крылу дома.

Стрэнд не пошел в спальню, где жена, должно быть, до сих пор наслаждалась утренним ничегонеделанием. Он не был еще готов к разговору с Лесли. Вместо этого он направился к бассейну. И увидел там Элеонор и Джимми. Они загорали.

Девушка в бикини растянулась на надувном матрасе животом вниз, а Джимми, присев рядом на корточки, усердно втирал ей в спину лосьон. Элеонор развязала бретельки бюстгальтера, чтобы на теле не осталось белых полосок, и были видны груди. Это показалось Стрэнду слишком эротичным. Ее тело с узенькой талией, приятно-округлым задом и шелковистой кожей напомнило ему о Лесли, и он даже почувствовал легкое возбуждение. Бросив на детей всего одни взгляд, Стрэнд тут же отвернулся, уселся на скамейку и стал смотреть на море.

Элеонор и Джимми играли в слова: один называл букву, второй добавлял к ней следующую — да так, чтобы запутать противника, заставить его назвать совсем не то слово, что было изначально задумано.

— «И», — сказала Элеонор. — Привет, пап. Ну, как там наша мисс Уимблдон-1984?

— Заставила мальчишек попотеть, — ответил Стрэнд, которому очень хотелось, чтобы дочь надела лифчик как следует.

— «3»! — выкрикнул Джимми.

— Ну, это само собой напрашивается, Джим. — Она снова обернулась к отцу: — Знаешь, пап, мы должны поблагодарить нашу малышку, охранительницу старых парков и устрашительницу разбойников, за то, что благодаря ей пользуемся сейчас всем этим великолепием. «Г», Джимми. А я так до сих пор и не видела нашего щедрого и гостеприимного хозяина. Какие еще развлечения он для нас запланировал?

— Ленч, — сообщил Стрэнд.

— Прискорбно слышать, — сказала Элеонор. — Может, извинишься за меня, а, пап? Меня уже пригласили. Один парень, случайно встретились вчера в баре «Бобби». Собирается заехать за мной и отвезти куда-то на ленч. Пишет стихи. Печатается в тоненьких журнальчиках. Ну что ты так испугался, а, пап?.. — Девушка расхохоталась. — Стишки у него скверные, зато есть постоянная работа. «Н», Джимми.

— Случайно встретились, как же! — пробормотал Джимми. — Да он наверняка дожидался тебя там с прошлого вечера, весь слюной изошел!.. «А».

— Догадливый мальчик… — Стрэнд не понял, имела ли она в виду то, что Джимми угадал букву, или же его догадку, что вчерашняя встреча Элеонор с поэтом была запланирована. Она вздохнула. — И вообще ты умница. Так и быть, называй слово.

— «Изгнание»! — торжествующе выкрикнул Джимми.

— Твоя взяла, — заключила Элеонор. — Мастак по части словесных игр, всегда меня побеждает, — пожаловалась она отцу. — А ведь это я считаюсь в семье самой умной.

— Да куда тебе до меня, — пробурчал Джимми, завинчивая крышечку флакона с лосьоном. — Ну что, сыграем еще разок?

— Нет, не сейчас, — томно ответила Элеонор. — Я от солнца тупею. Собираюсь немного прожариться, прежде чем мой кавалер явится за мной.

— А я хочу поплавать в бассейне. — Джимми встал.

Он был высокий и худенький, фигурой пошел в отца. Все ребра можно пересчитать. Из-под темных густых бровей торчит длинный нос. Стрэнд без всякого удовольствия мысленно сравнил сына с теми молодыми людьми, которых только что видел на корте. Те были стройные, но мускулистые, Джимми же можно было назвать не иначе как костлявым. Он мало походил на человека, которому удалось бы продержаться хотя бы один сет. Что касалось физических упражнений, то Джимми придерживался собственной философии: считал, что они только вгоняют в пот и сокращают продолжительность жизни. А когда Кэролайн пыталась дразнить его, он в ответ цитировал Киплинга: «В тройках фланелевых три идиота метят в воротца, играют в крикет, только мешают друг другу, толпятся, в цель норовят попасть…» Хотя бы здесь со стороны Хейзена не грозит опасность, подумал Стрэнд. Вряд ли адвокат сочтет Джимми годным для поступления в колледж на основе выдающихся спортивных достижений.

Джимми с громким плеском нырнул в бассейн и радостно зашлепал по воде руками. Стрэнд никак не мог понять, каким стилем он плывет.

— А кто этот кавалер, который собрался угостить тебя ленчем? — спросил он Элеонор.

— Ты его все равно не знаешь, — ответила та.

— Тот самый, о ком ты рассказывала? С греческого острова?

Секунду Элеонор колебалась.

— Ну да, — нехотя призналась она наконец. — Он подумал, будет лучше познакомиться с моей семьей на нейтральной территории. Но если ты не хочешь его видеть — не надо.

— Нет, отчего же! Конечно, хочу! — ответил Стрэнд.

— Он вполне презентабелен, если это тебя волнует, — заметила Элеонор.

— Как раз это меня мало волнует.

— Старый добрый па!

— И ты считаешь, это удобно — вот так сорваться, ничего не сказав мистеру Хейзену? Ведь ты сама говорила, что еще не виделась с ним, и всю ночь вы с Джимми шлялись бог знает где…

— Но я же не виновата, что его не было за обедом вчера вечером! — вызывающе заметила Элеонор. — Кроме того, у него и без меня хватает хлопот. Он отдает долг гостеприимства тебе, Кэролайн и маме. Полагаю, с него вполне достаточно.

Долг, подумал Стрэнд. Звучит не слишком впечатляюще.

— Но к обеду-то вернешься?

— А ты этого хочешь?

— Хочу.

Элеонор вздохнула:

— Значит, вернусь.

— Элеонор, — начал Стрэнд, всей душой желая, чтобы дочь наконец поднялась и завязала лямки своего купальника. — Хочу задать тебе один вопрос.

— Да, папа? — Голос ее звучал устало.

— Это касается Кэролайн. Как ты считаешь, она достаточно взрослая, чтобы поехать учиться в колледж далеко от дома?

— Но я-то в ее возрасте уехала, — ответила Элеонор. — А вообще мне казалось, она собирается поступать в городской. Он ведь недалеко. В центре.

— Ну а допустим, мы передумали?

— В таком случае неужели вы с мамой собираетесь таскаться за ней по пятам по всей Америке, чтобы девочка получила образование? Думаешь искать другую работу? Не думаю, что в твоем возрасте…

— Ну а если мы решили, что как-нибудь справимся?

— Как?

— Ну, как-нибудь.

Элеонор наконец завязала бретельки и села.

— Если честно, — сказала она, — лично мне кажется, что ей было бы лучше дома. И потом, ей сейчас все-таки меньше, чем было мне тогда. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Ты заметил, что к ней никогда не заходят мальчики, даже по телефону не звонят?

— Да, ты права, — согласился Стрэнд.

— Когда я была в ее возрасте, телефон прямо разрывался от звонков днем и ночью.

— Это уж точно.

— Она считает себя уродиной, — пояснила Элеонор. — Думает, что одним своим видом отпугивает мальчишек. Вот почему она так прикипела к теннису. Ей нравится одерживать над ними верх, хотя бы на корте. Я же всегда предпочитала производить впечатление на мужчин своим умом. — Девушка хихикнула. — По крайней мере более достойный способ. Надежный и постоянный.

— Уродиной? — изумился Стрэнд. — Наша Кэролайн?

— Ох уж эти родители, — пробормотала Элеонор. — Послушай, пап, как считаешь, когда я стану матерью, то буду так же слепа?

— Но она никакая не уродина! Мистер Хейзен — так тот просто из кожи лез, подбирая слова, чтобы выразить, насколько она прекрасна, восхитительна и тому подобное!

— О, это чисто возрастное, — заметила Элеонор. — Все эти слова — они не стоят и одного щипка какого-нибудь восемнадцатилетнего сопляка в кинотеатре, где-нибудь в заднем ряду.

— Да Бог с ним, с этим Хейзеном. А если я сам скажу, что считаю ее… ну, пусть не красавицей, но очень хорошенькой девушкой?..

— Тоже старческое, только с примесью отцовского тщеславия, — отрезала Элеонор. — Ты спросил, что я думаю о своей сестре. Так вот, ты хочешь, чтобы я действительно сказала то, что думаю, или просто подыграла тебе?

— Провокационный вопрос, — возразил Стрэнд.

— Провокационный или нет, но чего ты хочешь?

— Ответ существует всего один, — с достоинством заметил Стрэнд.

— Она считает себя уродкой из-за носа. Все очень просто. Ребятишки смеялись над ней еще с первого класса. Носом она пошла в тебя. Но ты мужчина, и тебе даже идет. Ты с этим носом выглядишь шикарно. И Джимми, когда подрастет, тоже будет выглядеть о'кей со своим носярой. Но она девочка, и, будь у нее такой же аккуратный носик, как у мамы или, давай смотреть правде в глаза, как у меня, проблемы не существовало бы. Это семейная, наследственная черта всех Стрэндов. Пойми меня правильно, папа, — более мягко добавила Элеонор, глядя в его огорченное лицо, — я вовсе не хочу сказать, что она себя недооценивает или чем-то плоха. Нет, Кэролайн — просто чудесная, но от фактов никуда не деться. Если девочка чувствует себя некрасивой, то стоит отпустить ее одну куда-то далеко, туда, где у нее не будет любви и поддержки со стороны добрых, милых папы и мамы, своей комнатки, куда можно прибежать, своей кроватки с подушкой, в которую можно выплакаться, то она… черт побери, вполне может угодить в объятия первого встречного мальчишки или мужчины, который назовет ее хорошенькой. Причем не важно, какие у него при этом будут мотивы, хорошо или плохо это для нее закончится. Ты спрашивал у меня совета? Так вот: держите ее дома, пока не подрастет.

Джимми вылез из бассейна, отряхиваясь, точно собачонка.

— Только не задавай этого вопроса братцу, — предупредила Элеонор. — А то еще не такого наслушаешься.

— Настанет день, Элеонор, — сказал Стрэнд, — и я приду за советом к тебе и спрошу, что мне делать со своей жизнью.

— Оставайся таким, как есть. — Она встала и поцеловала его в щеку. — Ни малейшей перемены в тебе я просто не вынесу.

Стрэнд сидел на террасе один. Элеонор ушла переодеваться к ленчу, Джимми отправился побродить по пляжу. Стрэнд был рад, что Лесли еще не выходила из комнаты. Жена безошибочно улавливала оттенки в его настроении и теперь сразу же почувствовала бы, что он обеспокоен. Начала бы задавать вопросы и испортила бы себе тем самым ленивое, беззаботное утро.

Он как раз раздумывал над тем, не стоит ли ему пойти и надеть плавки, чтобы искупаться в бассейне. Надо пользоваться моментом. Пока там никого нет, и никто не увидит его тощих ног, не заметит, как он напоминает худобой подростка Джимми. Он уже хотел было встать, как вдруг появился мистер Кетли.

— Мистер Стрэнд, — сообщил он, — там пришел один джентльмен. Спрашивает мисс Элеонор.

— Будьте добры, проводите его сюда, — попросил Стрэнд.

Молодой человек вошел на террасу, и Стрэнд поднялся ему навстречу.

— Я отец Элеонор, — представился он. Они обменялись рукопожатием. — Она будет через минуту. Переодевается.

Молодой человек кивнул.

— А я Джузеппе Джанелли. На редкость музыкально, правда? — И молодой человек расхохотался. На вид ему было лет двадцать восемь — двадцать девять. Низкий приятный голос, а еще этот парень был поразительно хорош собой. Огромные зеленые глаза с золотистыми искорками, смуглое лицо и густые черные кудри. Ростом он был почти со Стрэнда, одет в белые слаксы, сандалии и синюю спортивную майку, открывавшую мускулистые загорелые руки и плотно облегавшую широкие плечи. Стрэнд от души порадовался тому, что гость не застиг его в плавках.

— А славно они тут устроились, ничего не скажешь, — заметил Джанелли, озираясь по сторонам. — У этого Хейзена были дальновидные предки.

— Знаете, вчера мой сын, впервые увидев все это, воскликнул: «Ничего себе образчик архитектуры!»

Джанелли рассмеялся. И смех у него тоже был приятный, какой-то воркующий, тихий, и прекрасно сочетался с низким выразительным голосом.

— Старина Джимми, — заметил он. — Уж он вчера оттянулся на славу.

— Что он натворил? — встревожился Стрэнд. — Напился, да?

— О нет, нет, ничего подобного, — улыбнулся Джанелли. И лицо его, такое мужественное, почти скульптурное, с правильными строгими чертами, внезапно смягчилось и стало удивительно веселым, даже лукавым и милым. — Нет, если б он напился, я бы вам рассказывать не стал. Джимми выпил лишь кружку или две пива. Зато устроил нам концерт.

— И на чем же он играл? — удивился Стрэнд. Ему удалось убедить Джимми не брать с собой на уик-энд электрогитару, мотивируя это тем, что и у миллионеров есть свои пределы гостеприимства.

— Там у одной девушки оказалась гитара, — ответил Джанелли. — И она спела какую-то песенку. Ну, знаете, такую печальную, на тему того, почему это она еще жива, когда мир вокруг такой подлый и жестокий, настоящие джунгли, все в этом духе. Ну а когда закончила, Элеонор спросила, не может ли она одолжить гитару Джимми. И Джимми нам сыграл, да еще под аккомпанемент пианиста. Он прекрасный музыкант, смею вас заверить.

— Не знаю, — ответил Стрэнд, — тут я не судья. Я не настолько хорошо разбираюсь в современной музыке, чтобы оценить его игру.

— Жаль, что вас не было с нами вчера, — заметил Джанелли. — Он играл целый час, если не больше. Разве Элеонор вам не говорила?

— Мы обсуждали с ней совсем другие вещи, — ответил Стрэнд и тут же спохватился: не покажется ли другу дочери столь лаконичный ответ обидным. — Сам Джимми все время твердит, что занят поисками некоего нового звука. И я взял с него обещание, что, когда найдет, обязательно поделится со мной своим открытием.

— Не знаю, что именно он там нашел вчера, — заметил Джанелли, — но нашел определенно.

— Как-нибудь в следующий раз, — сказал Стрэнд, — когда увижу, что дети собираются прогулять всю ночь, обязательно напрошусь с ними.

— И все испортите, — дружелюбно заметил Джанелли. — Не возражаете, если я присяду?

— О, простите! — спохватился Стрэнд. — Пожалуйста, прошу вас.

Оба они сели.

— Элеонор сказала, что будет готова через минуту, — заметил Стрэнд. — Но сами знаете, каковы женщины. Минута переодевания может затянуться у них на целый час.

— Вообще Элеонор довольно пунктуальна, — возразил Джанелли. — Почти никогда не опаздывает. Ну, максимум минут на пять. В этом плане у меня нет к ней претензий.

Говорит так, точно она его собственность, подумал Стрэнд. Но всеми силами постарался не показать внезапно возникшей неприязни. Если Элеонор действительно так считается с Джузеппе Джанелли, то, видимо, отношения у них серьезные. В их семье старшая дочь всегда славилась отсутствием пунктуальности. «Подожди, дружок, — с некоторым злорадством подумал Стрэнд, — тебя ждет еще немало неприятных сюрпризов. В будущем. Если оно, конечно, наступит, это будущее».

— Элеонор рассказывала вам обо мне? — Джанелли обратил взгляд своих темно-зеленых глаз на собеседника. Взгляд открытый и доверительный — в самый раз для мужского разговора. Да он парень не промах, подумал Стрэнд. — Я имею в виду — что-нибудь, достойное вашего интереса?

— Говорила, что вы пишете стихи, — отозвался Стрэнд. — Ну и еще сказала, вы уж простите, что стихи у вас так себе. Зато у вас есть постоянная работа.

Джанелли рассмеялся. И Стрэнд с трудом удержался и не растаял, заслышав этот приветливый, мягкий смех.

— А она — это нечто, верно?

— Нечто, — согласился Стрэнд. — Правда, она не читала мне ваших стихов наизусть.

— Так вам просто повезло, мистер Стрэнд! — воскликнул Джанелли.

— Как не говорила, впрочем, какой конкретно работой вы занимаетесь… — «О Господи, — подумал Стрэнд, — я веду себя как какой-нибудь старомодный папаша, допытывающийся, какими качествами обладает соискатель руки его дочери». — У Элеонор, знаете ли, полно самых разных знакомых молодых людей, и занятия у всех такие странные…

— Мое странным не назовешь, — вздохнул Джанелли. — А хотелось бы заняться чем-нибудь эдаким… Нет, я работаю на своего отца. Он строитель-подрядчик. Так что занимаюсь цементом, кирпичом, проблемами найма, грузовиками. Но надеюсь, это лишь временное отступление. Отец тоже не слишком высоко оценивает мои поэтические достижения. Считает, что я попал под влияние коммунистов и гомосексуалистов, еще когда учился в Вартоновской школе экономики. — Парень рассмеялся и взмахнул рукой, словно показывая, что не слишком прислушивается к мнению отца.

Вот оно, среднее поколение, подумал Стрэнд. Отцы в рубашках с короткими рукавами, сынки в слаксах, ошиваются по Хэмптонам. Джанелли… Строитель-подрядчик. Читает газеты, ходит в кино. Наверняка смотрел «Крестного отца»… А если у этой семейки связи с мафией?.. «Коза ностра». Ведь в фильме сынок крестного отца тоже окончил колледж. Устыдившись собственных мыслей, Стрэнд сменил тему:

— Элеонор говорила, вы этим летом собираетесь провести отпуск на каком-то острове в Греции. — И он испытующе взглянул на Джанелли, ожидая, какая будет реакция. Реакции не последовало. Никакой.

— Да, на Спетсае, — небрежно заметил Джанелли. — У меня там друзья. А у них — домик прямо на берегу моря. Неподалеку от владений Онассиса. Вполне свободно могли бы напроситься в гости. Правда, сам старик уже помер. Просто пришла вдруг в голову такая идея однажды ночью, ну, как это всегда бывает…

Идея провести три недели на острове с девушкой, которая не является твоей женой, да еще в непосредственной близи от имения судостроительного магната, никогда бы не пришла в голову Стрэнду — ни днем, ни ночью. Но он не стал сообщать об этом Джанелли. Просто спросил:

— А кстати, где вы познакомились с Элеонор?

— Как-то вечером в салуне у Бобби, — непринужденно ответил тот. — Прошлым летом. Сидели рядом за стойкой бара и разговорились.

Просто разговорились, подумал Стрэнд. И тут же вспомнил, с каким трудом и осторожностью он добывал адрес и телефон Лесли, потом ждал целый год, не решаясь позвонить. А потом, впервые появившись у них в доме, чтобы пригласить Лесли на обед и в театр, потел и краснел под взглядами ее отца и матери. Просто разговорились — и сразу же тебе остров в Эгейском море. А что потом, что после этого?.. Ох уж эта нынешняя молодежь. Похоже, эти люди никогда не испытывают смущения. Хотя в целом ему это нравилось, он вовсе не был уверен, нравится ли это ему сейчас и здесь. Сидя на террасе, на солнышке, он ждал, что этот молодой человек увезет его дочь на ленч. А что потом?..

— Выяснилось, что у нас есть общие интересы, — добавил Джанелли.

— К примеру? — спросил Стрэнд.

— Нелюбовь к алкоголю, — усмехнулся Джанелли. — И, напротив, увлечение Уоллесом Стивенсом.[141] Нам обоим нравится и не нравится в Нью-Йорке одно и то же…

— Вы, должно быть, долго там просидели, раз успели побеседовать о столь многих вещах, — сухо заметил Стрэнд.

— Часов до трех ночи.

— Ну а помимо поэзии чем увлекаетесь?

— Вам действительно хочется знать? — серьезно спросил Джанелли.

— Конечно.

— Был редактором газеты в Брауне. Просто я там учился в колледже. И знаете, мне это очень понравилось. Наверное, нравилось видеть свое имя, напечатанное в газете. Тщеславие… Впрочем, конечно, не только это. Я надеялся, что отец поможет мне профинансировать издание газеты в каком-нибудь маленьком городке. Что я стану жить отдельно в каком-нибудь старинном доме, буду сам себе хозяин, объявлю крестовый поход против всяких мошенников. Что моя газета поможет упрятать за решетку разных негодяев, сделает профсоюзы честной организацией, будет способствовать избранию порядочных конгрессменов, восстановлению справедливости в отношениях между нанимателями и рабочими. И никаких там больше вьетнамов и уотергейтов!.. Ну, в общем, всего понемножку… Романтичные, идеалистические мечты богатенького американского мальчика. Сказывался возраст, конечно. Да и способности, честно говоря, были довольно скромные. Но все равно страшно хотелось!.. А отец сказал вот что: «Донкихотствуй на собственные деньги». На том интервью и кончилось.

С какой, однако, охотой они говорят о себе, эти современные молодые люди, подумал Стрэнд. И тем не менее монолог ему понравился.

— А вы рассказывали об этом Элеонор?

— Конечно.

— Ну и что она думает?

— Она против, — ответил Джанелли. — Выбирайся сам, бэби! Эта девушка карабкается наверх по телам своих однокашников — выпускников Гарвардской бизнес-школы, и мысль о том, что можно подкрашивать глаза зелеными тенями или же редактировать какую-нибудь газетку в маленьком городке на задворках Америки, ей просто претит. Вы тоже считаете меня болваном, мистер Стрэнд?

— Вовсе нет. — Идея Джанелли казалась Стрэнду довольно привлекательной. Но следовало учитывать прискорбную статистику ежегодных банкротств, которым подвергался мелкий бизнес в Америке, а также поглощения мелких изданий более крупными. — С другой стороны, если бы ваша мечта осуществилась, для Греции вряд ли осталось бы время.

— На свете есть дела поинтереснее, чем отдых в Греции, — проговорил Джанелли. — Что ж, теперь вы знаете обо мне самое худшее. — Он усмехался. — Мне уйти прямо сейчас или дождаться, пока вы не скажете Элеонор, чтобы она вышвырнула меня из дома?

— Так и быть, оставайтесь, — ответил Стрэнд и поднялся. — Пойду посмотрю, что это она так долго.

Но не успел он войти в дом, как появилась Элеонор, свежая и бодрая, с надменно вздернутым носиком и ярким шарфом на голове.

— Привет, — сказала она. — А ты рано.

— Я всегда вовремя, — поднимаясь навстречу ей, парировал Джанелли. — Ладно, не важно. Пока ты там прихорашивалась, развлекал твоего отца рассказами о своих недостатках и достоинствах. Ну, ты готова?

— Естественно. Разве не видишь, как я выгляжу?

— Просто шикарно, — подтвердил Джанелли.

— Как и должно быть, — ответила девушка. — Ну ладно, пап, увидимся позже.

— Позже — это когда? — осведомился Стрэнд.

— Просто позже. — Она улыбнулась ему и взяла Джанелли под руку.

И они ушли. Вместе. Глядя на эту пару, Стрэнд был вынужден признать, что смотрятся они и впрямь шикарно. Быть отцом… в этом есть и отрицательные, и положительные стороны.

Едва они скрылись из виду, как на террасе появилась Лесли, одетая к ленчу, в длинной хлопковой юбке и с волосами, собранными в высокую прическу, при виде которой Стрэнд всегда почему-то испытывал нечто среднее между обожанием и тоской.

— Ну, как я выгляжу? — несколько неуверенно спросила Лесли.

— Просто шикарно, — ответил он.

Особого удовольствия от ленча Стрэнд не получил. И это несмотря на то, что он состоял из изумительных холодных омаров, паштета, охлажденного вина и салата из авокадо. Закуски были расставлены на буфете, а сам ленч накрыт на веранде, под огромным пестрым тентом. И море было таким синим и спокойным, и специально приглашенные преподаватели из колледжа в Саутгемптоне и их жены оказались милыми и достаточно интеллигентными людьми. Почти все время Стрэнд не сводил глаз с Кэролайн, вернее — с ее носа. Ничего уродливого, подумал он и даже рассердился на Элеонор, которая подняла по этому поводу столько шума. Мало того, в другую эпоху такой нос сочли бы вполне нормальным и даже украшающим женщину. Однако от его внимания не укрылось, что три молодых теннисиста и две приглашенные на игру девушки сидели отдельно и оттуда время от времени доносились взрывы смеха и оживленная болтовня. Кэролайн же сидела за столом между матерью и женой одного из преподавателей.

Черт побери, подумал он, Элеонор права. Старческий отцовский комплекс. Ему хотелось подойти к Кэролайн, заключить в объятия, прошептать ей на ушко: «Дорогая, ты у меня такая красавица!» А потом зарыться носом в светлые волосы дочки и зарыдать.

Но вместо этого он обернулся к профессору истории, сидевшему рядом, и произнес:

— Простите, сэр, я не расслышал, что вы сказали?

Профессор, который был немного похож на Эйнштейна, знал это и потому отрастил длиннющую гриву, как и положено настоящему ученому мужу, какое-то время, щурясь, смотрел на Стрэнда.

— Я спросил, как вы освещаете проблему Вьетнама в ваших классах. Я имею в виду систему государственного образования.

— Мы не преподаем современной истории.

— Вьетнам — разве это современная история? — возразил профессор. — Корни этой проблемы ведут еще ко Второй мировой войне. История — это сплошная паутина, без швов. И наши мальчишки шли на войну прямиком с выпускных балов. После чего неизбежно возник кризис сознания, расколовший наше общество…

Стрэнд решил, что к высказываниям этого человека не следует относиться всерьез.

— В нашу программу этот предмет не включен. — Стрэнд сознавал, что ответ звучит грубо, и понимал, что собеседник здесь совершенно ни при чем, а вывели его из равновесия утренние беседы с Хейзеном и Элеонор, а также созерцание Кэролайн, которая сидела рядом с матерью и тихо ела. Никакого «раскола» ни на его отделении, ни в собственной душе не наблюдалось. Сам Стрэнд крайне отрицательно относился к войне, о чем писал своему конгрессмену, подписывал петиции, рискуя потерять работу, а дома, за столом, в присутствии Джимми, говорил, что ничуть не осуждает молодых парней, которые сбежали в Швецию или официально зарегистрировались как принципиальные противники войны. Но он не мог сказать этого здесь, за омарами и гусиным паштетом, в солнечной и благостной атмосфере пикника, на берегу океана.

К счастью, от дальнейшей беседы с «Эйнштейном» его спасло появление Хейзена.

— Прошу извинить меня, мистер Стрэнд, — сказал хозяин дома, приблизившись. — Можно вас на минуточку?

— Конечно. — Стрэнд поднялся из-за стола и проследовал за Хейзеном в дом.

— Прошу прощения за беспокойство, — тихо произнес Хейзен, когда они оказались в пустой гостиной, — но я вынужден немедленно уехать в город. Утром за завтраком позвонили. Хочу ускользнуть потихоньку, по-английски, обойтись без прощаний и извинений. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Ну разумеется, — ответил Стрэнд.

— Извинитесь за меня перед супругой. И хотя в этот уик-энд мы провели вместе совсем немного времени, — добавил адвокат, — я получил огромное удовольствие. И очень рад, что все вы — подчеркиваю, все — почтили меня своим присутствием. В следующий раз сразу по приезде перережу телефонные провода.

— Для меня эти дни тоже будут памятными, — вежливо кивнул Стрэнд. Если бы Джимми был здесь и слышал этот разговор, он бы непременно заметил: «Здорово сказано, старина. Еще раз, на бис!»

— Позвоните мне на неделе, ладно? — сказал Хейзен, и мужчины обменялись рукопожатием. Конрой уже ждал в холле, терпеливый водитель колесниц в темном деловом костюме. Вслед за Хейзеном он быстро направился к выходу, к ожидавшему у крыльца «мерседесу».

Глава 6

Ваше имя на корешках книг в библиотеках… Да известно ли ему собственное имя? Будто какой-то другой человек носил его имя и вел совсем другую жизнь. Сильный, энергичный, не он лежал сейчас в незнакомой постели, не он прислушивался к шуму крови в ушах…

— Как прошел уик-энд? — поинтересовалась Джудит Квинлен.

— Активное потребление, — ответил Стрэнд. — В самом лучшем смысле этого слова.

Джудит рассмеялась.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. — День выдался ненастный, они сидели у залитого струями дождя окна в кафе, куда зашли после занятий. Стрэнд немного рассказал Джудит о Хейзене и, стараясь не показаться хвастливым, описал приключение Кэролайн в парке. Он сидел и с удовольствием потягивал горячий кофе. Идти домой не хотелось. Ночь с Лесли прошла мучительно. Ночь с воскресенья на понедельник, после того как Конрой доставил их домой. Дорога на обратном пути была забита машинами и заняла много времени, лицо у Стрэнда пылало — он умудрился обгореть под солнцем и ветром за эти два дня. К тому же он чувствовал: Лесли догадалась, что муж что-то скрывает, а стало быть, будет допытываться, когда они приедут. Он не привык иметь секреты от жены, не умел таиться и недоговаривать и знал, что, если она возьмется за него всерьез, наговорит или каких-нибудь глупостей, или грубостей.

А потом, в ту же ночь, произошло нечто такое, чего никогда прежде не бывало в их супружеской жизни. Он пытался заняться с ней любовью, и у него не получилось. Лесли притворилась, что ничего страшного не произошло, и мирно заснула под боком. Но сам Стрэнд беспокойно проворочался всю ночь напролет, а когда наконец под утро уснул, его мучили какое-то неясные, тревожные сновидения. На следующий день Лесли заявила, что у нее болит голова, и почти весь день провела в своей комнате. Стрэнду не хотелось затевать с женой серьезный разговор — по крайней мере до тех пор, пока он сам не решит, стоит ли принимать предложение Хейзена насчет Кэролайн. А потому он нашел единственно возможный выход — погрузился в молчание. Что было совершенно для него нехарактерно, особенно в отношениях с женой. Он чувствовал, как тревога Лесли растет, ловил на себе ее испытующие взгляды. Причем началось все это еще по дороге домой, в машине, где рядом с ней сидели на заднем сиденье Джимми и Кэролайн, а потому заводить разговор с мужем она не стала.

Элеонор предпочла вернуться в город вместе с Джанелли. Лесли немного сердилась и на старшую дочь тоже. По ее мнению, заметила жена Стрэнду, дочь непременно должна была присутствовать на воскресном обеде. Вместо этого Элеонор позвонила в последнюю минуту и заявила, что их шайка (что она имела в виду, тоже не понятно) решила отправиться обедать в Монток. Они уже ложились спать, а Элеонор все не было, и когда именно она заявилась, никто не мог сказать. В воскресенье она с утра упаковала свою сумку и укатила с Джанелли, сказав, что какой-то кинорежиссер закатывает грандиозную гулянку где-то в своем имении в Уэст-Хэмптоне и что ей нет никакого смысла возвращаться сюда, чтобы ехать в Нью-Йорк вместе с родителями.

Джимми тоже отличился — подцепил какую-то девицу в баре в Бриджгемптоне и не явился ни на ленч, ни на обед. Примчался буквально в последний момент, когда все уже садились в машину, чтобы ехать домой.

Лишь Кэролайн, сыгравшая за эти два дня, наверное, десять сетов и совершенно уморившаяся, мирно спала сейчас, уткнувшись носом в плечо матери. Она была в полном восторге от уик-энда и, перед тем как задремать, сонно пробормотала:

— Это не жизнь, а мечта…

Интересно, подумал Стрэнд, какое настроение было бы у девочки, знай она, что говорила про нее сестра у бассейна? И он решил, что Лесли совсем не обязательно знать обо всем этом. Сначала он сам должен разобраться. Даже не спросив у жены, хочет ли она послушать радио, он включил приемник на полную громкость, что тут же сделало все разговоры затруднительными. Стрэнд понимал, что Лесли не преминет упрекнуть его и за это…

Вспоминая все, что произошло в тот вечер и ночь, он хмурился. Помешивал кофе и смотрел на дождь, хлеставший в окно.

— Что-то не похоже, чтобы для вас этот уик-энд прошел с пользой, — заметила Джудит.

Стрэнд дотронулся до лица — кожа на щеках уже начала шелушиться.

— Отвык от яркого солнца, — пробормотал он.

— Я не об этом, — сказала Джудит. — Может, в школе что-то сегодня случилось?

— Да нет, ничего. Ни хорошего, ни плохого.

…Сегодня к нему в кабинет зашел Ромеро, угрюмый и сердитый, со столь хорошо знакомой издевательской ухмылкой на физиономии, и сказал:

— Посоветовался сам с собой, как вы велели, и решил. Какого черта? Что я, действительно, теряю?.. Кроме разве что стоимости билета на трамвай. Короче, надо повидаться с тем типом и посмотреть, что он там продает.

— Он ничего не продает. — Стрэнд записал на клочке бумаги адрес офиса Хейзена и протянул Ромеро. — Напиши ему письмо, сообщи, что заинтересован. Заодно сэкономишь на билете на трамвай.

— А вы что, разве со мной не пойдете? — Голос парнишки звучал почти испуганно.

— Полагаю, мистер Хейзен предпочтет обсудить это с тобой с глазу на глаз.

Ромеро подозрительно смотрел на адрес, потом скомкал бумажку и сунул в карман джинсов.

— Написать письмо, Боже мой!.. — чуть ли не со слезами пробормотал он. — Да я в жизни своей никому не писал писем!

— Осмелюсь дать тебе совет, Ромеро, — сказал Стрэнд. — Если все же соберешься с духом и напишешь это письмо, постарайся, чтобы оно походило на одну из твоих контрольных, а не на то, как ты общаешься с друзьями, ясно?

Ромеро криво улыбнулся.

— Я вообще человек двойственный, да, профессор?.. — И выскользнул из кабинета.

Стрэнд не говорил Джудит о Ромеро и вот теперь, сидя в кафе, испытывал сильнейшее искушение сделать это. Возможно, узнав все, она подскажет, как укротить мальчишку. Но он знал, что Ромеро не посещает ее занятий. К тому же ему не хотелось подвергать Джудит этому испытанию: видеть заносчивую ухмылку Ромеро, стараться пробиться сквозь непрошибаемую броню его наглости и недоверия…

— Что касается этого понедельника, — повторил Стрэнд, — то он прошел даже чуть выше среднего. Однако пара проблем все же имеется.

— Животного, растительного или неорганического характера?

Стрэнд усмехнулся.

— Все вместе. Нет, уик-энд прошел действительно хорошо… вполне прилично. — И это в целом было правдой, если не считать той мучительной ночи с воскресенья на понедельник, проведенной почти без сна и в неприятном предвкушении рабочей недели.

Или же если не считать пьяных откровений Хейзена. И последующего спора с Лесли в спальне.

Лесли и Стрэнд редко спорили. Он всегда говорил жене, что она женщина спокойная и мудрая и что именно эти качества больше всего ему в ней нравятся. Но ему трудно было назвать ее спокойной и мудрой, когда он увидел, как она сидит на краю кровати с сердито поджатыми губами и гневным взором следит за тем, как он медленно снимает пиджак, развязывает галстук.

— Ну, в чем дело, Аллен?

— Что — в чем?

— Сам прекрасно знаешь. Ты что-то скрываешь от меня. Что?

— Да ничего я не скрываю. Просто устал. — Он зевнул, получилось довольно убедительно. — Долго говорил с Хейзеном о судьбе Ромеро… Это мальчик, который…

— Я знаю, кто это, — отрезала Лесли. — Я также знаю, что вовсе не он тебя сейчас беспокоит.

— Я устал… — слабым голосом сказал Стрэнд. — И завтра у меня очень трудный день. Почему бы не отложить этот разговор до…

— Я не допущу, чтобы от меня что-то утаивали. Или я тебе друг, или же просто никто!

— Ну конечно, ты мне…

— Причем я чувствую, это как-то связано с семьей, — перебила его Лесли. — Что-то, о чем ты знаешь, а я — нет. Дело в том молодом человеке, который заезжал за Элеонор? Ты ведь разговаривал с ним. Он тебе не понравился, да?.. Я видела его из окна. Лично мне он показался вполне симпатичным. Надеюсь, ты ополчился против него не потому, что он итальянец?

— Но ты же знаешь меня, Лесли! Насколько я могу судить, он парень славный. И я ничего не имею против. Пожалуйста, давай спать!..

— Ты что, поссорился с Элеонор? — подозрительно спросила Лесли. — Предпринял одну из своих средневековых атак?

На секунду Стрэндом овладело желание рассказать Лесли, о чем в действительности шел разговор с Элеонор. О ее нелепых выдумках, что младшая сестра уродлива. Об их дурацком споре, предметом которого служил нос Кэролайн. И о предложении Хейзена отправить Кэролайн учиться в колледж на Запад, так далеко от дома. Но Стрэнд не был готов к этому разговору. Он чувствовал себя вконец вымотанным, затравленным, растерянным. Стоит только выложить ей все это — и ночь сведется к яростным спорам. Он увидел, как дрожат у Лесли губы, и понял: сейчас она расплачется. Слезы жены всегда действовали на него угнетающе.

— Я ложусь спать, — заявил он.

— Ложись, — с вызовом сказала Лесли, поднялась с постели и вышла из комнаты. Минуту спустя он услышал ее игру на пианино. Все двери были распахнуты настежь. Верный и грозный признак надвигающейся бури.

Он вздохнул, надел пижаму и улегся в постель.

И заснул почти тотчас же, а когда среди ночи проснулся, увидел, что Лесли тоже в постели, только лежит на своей половине, как можно дальше отодвинувшись от него.

Утром, когда зазвенел будильник, она притворилась спящей. И Стрэнд поднялся, собрался и пошел на работу, даже не поцеловав жену, как обычно, на прощание. Она была спокойная и мудрая женщина с хорошим характером и совсем не любила спорить и ссориться. Но когда сердилась, гнев не утихал в течение нескольких дней. Держалась она при этом холодно и отстраненно, отчего он, Стрэнд, чувствовал себя посторонним в собственном доме.

Стрэнд сидел и смотрел через стол на Джудит Квинлен. Она пила кофе, держа кружку обеими руками, в свойственной ей милой детской манере, мягкие светло-серые глаза излучали сочувствие и заботу. И Стрэнд внезапно почувствовал, что ему следует довериться этой простой и славной женщине. Она умна и способна понять, она не вовлечена в его проблемы, к тому же можно вполне рассчитывать на то, что Джудит не разрыдается.

— Возникли кое-какие проблемы, — начал он. — Семейные проблемы. Нет, ничего драматического. Просто надо принять решение. Вырастив двух детей, человек почему-то уверен, что знает, как это делать, и вполне справится с воспитанием третьего. Однако это не так. Все они разные. И то, что проходит с одним, не всегда годится для другого, можно даже сказать — иногда совсем не годится, Возможно, я преувеличиваю, может, вовсе не стоит так уж беспокоиться. Пустить все на самотек… Но меня воспитывали… — Он пожал плечами. Стрэнд был единственным ребенком в семье, а потому рано узнал, что такое одиночество. Отец был гораздо старше матери. Болезненный человек, по сути своей неудачник. У него не было времени заниматься с сыном; приходя домой с работы, он тратил всю оставшуюся энергию на бесконечные споры с женой о деньгах. — Я вырос в семье, где был не слишком избалован любовью. — Он сухо усмехнулся. — Возможно, именно поэтому у меня выработалось преувеличенно сентиментальное понятие о том, что должна представлять собой семья… Когда появились дети, я почувствовал, что ответственен за них, что должен оберегать и защищать их. И к счастью, а может, напротив, к несчастью, жена моя всегда разделяла эти чувства. Мы с ней слишком вовлечены в их жизни. Наверное, это эгоизм, не знаю… Как сказал мне тут на неделе один человек, я потерял связь со временем… Это трудно понять.

— Им грозит опасность? — спросила Джудит. Глаза ее были полны тревоги, и Стрэнд понял, что мысленно она перебирает все возможные беды, в которые в наши дни могут угодить в Нью-Йорке молодые люди.

— О нет, ничего страшного, — улыбнулся Стрэнд. — Вообще-то даже наоборот. — И он рассказал ей о предложении Хейзена помочь устроить Кэролайн в колледж, который находится так далеко от дома, и о причинах, обуславливающих этот выбор. Но о реакции Элеонор и о причинах, по которым, как она считала, младшую сестренку следует держать дома, говорить не стал. Слишком уж болезненная тема… Далее вспоминая об этом, он вдруг ощутил неприязнь к старшей дочери и испугался этого чувства… — Первой моей реакцией было ответить отказом, — продолжил он. — Боюсь, просто была задета моя гордость. Осознание того, что меня исключили из процесса принятия решений, считая, видимо, что я не способен позаботиться о собственной дочери. Этот Хейзен, уик-энд, проведенный у него, заставил почувствовать себя неудачником…

— Чепуха! — сердито воскликнула Джудит. До этого она сидела неподвижно, вертела в пальцах кофейную чашку, а тут вдруг резко отставила ее в сторону.

Он нежно похлопал коллегу по руке.

— Я более чувствителен, чем кажусь на первый взгляд, верно?

— А что думает ваша жена? — спросила Джудит.

— О, это совсем другое. Я ей пока не говорил…

— Почему? — удивилась Джудит.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Там, в чужом доме, где полно посторонних… А потом, когда мы вернулись к себе, она что-то почувствовала и я… Не знаю, что на меня нашло, но я предпочел притвориться, что никакой проблемы не существует. Из меня всегда был никудышный притворщик. Ну, мы немножко поссорились… Боюсь, — после паузы добавил Стрэнд, — ссора будет иметь продолжение и сегодня. А в общем-то ничего страшного. Как-нибудь переживем, — с напускной веселостью заметил он. — Ну, что скажете?..

— Я не знакома с вашей дочерью, — ответила Джудит, — но, если бы это был мой ребенок, я бы дала ему шанс. Я бы просто ухватилась за него. И благотворительность тут ни при чем. Возможно, тут сказываются мои предубеждения… да и обстановка в нашей школе, которая всегда оставляла желать лучшего. Но убраться из этого ужасного города, поступить в хороший колледж — это же просто дар небес!.. Потому как получение образования в Нью-Йорке есть не что иное, как продолжение войны, только другими средствами.

Стрэнд рассмеялся.

— Сам Клаузевиц[142] не сказал бы лучше! Надо процитировать это моему новому другу Хейзену. Возможно, следует высечь эти слова на порталах над входом в каждую школу. — Он оставил официантке на чай. — Думаю, нам пора.

— И куда вы пойдете? — осторожно осведомилась Джудит.

Стрэнд замялся.

— Пока не знаю. Решу по дороге.

Дождь на улице усилился; высокому мужчине и крошечной женщине было сложно укрыться от него под маленьким зонтиком Джудит.

— Решил пустить даме пыль в глаза, — сказал Стрэнд. — Возьмем такси. Знаете, мне начинают нравиться замашки богатых. К ним легко привыкаешь.

В машине оба довольно долго молчали.

— Мне больно видеть, как вы убиваетесь, — сказала наконец Джудит. — Мало вам других проблем. Почему бы не позволить мистеру Хейзену поговорить с Кэролайн? Пусть девочка подумает и примет решение сама.

Стрэнд кивнул.

— Наверное, вы правы. Хотя моя жена наверняка придерживается другого мнения. Совсем другого. Что же касается меня… — Он вздохнул. — Я раздираем противоречиями. Борьба между эгоизмом и мудростью. Только не совсем понятно, где эгоизм, а где мудрость.

Такси подъехало к дому Джудит — он находился всего в трех кварталах от того места, где жили Стрэнды. Женщина спросила:

— Если вы не слишком торопитесь, может, зайдете выпить? Немного виски не повредит. Прочищает мозги.

— А что, хорошая идея, — согласился Стрэнд. Он был от души благодарен Джудит за почти материнскую заботу. И понимание. Ведь она понимала, чувствовала, что ему хочется отсрочить возвращение домой.

Он никогда прежде у нее не бывал. Квартира находилась на верхнем этаже старого здания. И видимо, изначально была оборудована под мастерскую для художника. Огромное, во всю стену, окно выходило на север, спальня располагалась в алькове. Стены были увешаны полками с книгами, мебель светлая (он почему-то ожидал увидеть темно-коричневую); все блистало чистотой и опрятностью. Ни следа, ни признака того, что сюда когда-либо ступала нога мужчины.

Стрэнд сел на уголок большого дивана и следил за тем, как хозяйка достает лед из холодильника, — кухонька была отгорожена от комнаты раздвижными белыми дверями. Джудит была такая маленькая, что ей пришлось привстать на цыпочки, чтобы достать с полки бутылку виски и два стакана. Стрэнд заметил, что бутылка наполовину пуста. И подумал: неужели Джудит Квинлен выпивает вечерами в одиночестве?

Она положила в стаканы кубики льда, налила виски, добавила воды из-под крана и поставила их на маленький поднос рядом с блюдечком с соленым миндалем. Потом опустила поднос на журнальный столик перед диваном, сказала: «Прошу вас» — и уселась рядом.

Они взяли стаканы. Джудит приподняла свой:

— Добро пожаловать в мой дом.

Виски показалось изумительным на вкус.

— Нет, вы только представьте себе, — улыбнулся Стрэнд. — Сидим и пьянствуем средь бела дня, да еще в понедельник. Прямой путь к разврату.

Оба весело расхохотались.

— А у вас очень славно, — заметил Стрэнд. — Так тихо, уютно и спокойно. И кажется, так далеко от… — Он умолк. Никак не удавалось подобрать слова, чтоб выразить, от чего именно далеко. И он добавил: — Просто далеко.

Джудит поставила свой стакан на столик.

— А теперь, — сказала она, — я собираюсь сделать то, что хотела сделать уже очень давно… — И она быстрым движением опустилась вдруг на колени, обняла и поцеловала его.

Совершенно потрясенный Стрэнд сидел неподвижно и больше всего почему-то боялся, что из стакана, который он по-прежнему сжимал в руке, прольется виски. Но после первых нескольких секунд неловкости, чувствуя ее нежные, мягкие губы на своих, расслабился, откинулся назад, увлекая ее за собой, и больше не думал о виски. Обнял ее свободной рукой и поцеловал — крепко и страстно. Он чувствовал, как порхают ее пальцы, — возятся с пуговицами на его рубашке. Наконец ей удалось расстегнуть рубашку, и маленькая рука начала нежно ласкать и поглаживать кожу на груди, спускаясь все ниже и ниже. Нет, она просто поразительное существо, эта мисс Квинлен!.. Она принялась осыпать мелкими нежными поцелуями его щеку и еле слышно шепнула на ухо:

— Ты нужен мне! Нужен!..

Стрэнд откинулся еще больше, чувствуя на своем теле ее маленькие пальчики. Нежные и легкие, точно лепестки, они вдруг помогли ему понять, что импотенция в ту субботнюю ночь была лишь временным и чисто случайным явлением.

Внезапно Джудит прекратила свои ласки, вывернулась из его объятий, вскочила на ноги и встала перед ним. Волосы ее растрепались, она улыбалась, и еще в глазах ее было выражение, которого он никогда не замечал прежде. Они смотрели игриво и хитро. О, как же она хороша, подумал Стрэнд, в этом холодном свете, льющемся из огромного окна, как хороша и как желанна…

— Ну так что? — спросила Джудит. — Продолжение следует?

Он поднялся. И с удивлением отметил, что не расплескал виски.

— Это было прекрасно, — пробормотал он. — Неожиданно и прекрасно.

Она рассмеялась, ликующим, радостным смехом.

— Я не просила описаний, — сказала она. — Я спрашивала насчет дальнейших действий.

Он грустно покачал головой.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказал он. — Но не могу. По крайней мере не сейчас.

Джудит помрачнела.

— Вы на меня обиделись, да?

— О Господи, нет, конечно! — воскликнул Стрэнд. — Напротив. Я польщен. Восхищен… Но не могу.

— Но вы будете об этом вспоминать? И думать? — Она опустила глаза, и ему вдруг стало больно — оттого, что он причинил боль ей.

— Ну конечно, буду, — ответил Стрэнд.

— Вы пришли сюда, чтобы хотя бы на время избавиться от проблем, — с низким печальным смешком заметила она. — И вот теперь я создала для вас новую проблему. Я неуклюжа и неловка, абсолютно бесталанна… в таких вещах… — Она подняла голову и смотрела ему прямо в глаза. — Но по крайней мере теперь вы знаете… Мы оба знаем.

— Да, — кивнул он.

Она подошла и застегнула ему рубашку. Он поцеловал ее в макушку.

— А сейчас, — попросила она, — давайте хотя бы допьем наше виски.

Стрэнд медленно брел к дому в сыром полумраке, испытывая самые противоречивые чувства. Он был одновременно доволен и сердит на себя, но не чувствовал себя проигравшим. Прежде с ним не случалось ничего подобного — уж во всяком случае, с момента вступления в брак. Он не считал, что нравится женщинам — за исключением жены, разумеется. И ее привязанность базировалась, как считал Стрэнд, прежде всего на интеллектуальных и моральных его качествах, а не физической привлекательности.

Хейзен спрашивал Стрэнда, верит ли он в десять заповедей, и он ответил, что верит. Но верить и соблюдать их — совсем не одно и то же. Пусть даже он и не совершал адюльтера, но время от времени всем телом жаждал жену ближнего своего, что было вполне естественно и неизбежно, хотя и противоречило сути проповеди, произнесенной с горы Синай. Наместник Бога на Земле обетованной, провозгласивший в пустыне кочующим племенам этот Закон, не мог предвидеть, во что он превратится тысячелетия спустя, в городах, населенных миллионами людей.

Он вспомнил, как Джудит это сказала: «А теперь я собираюсь сделать то, что хотела сделать уже очень давно». «Давно, — подумал он, — надо же!.. Мне пятьдесят, не так уж много времени осталось для этих занятий…» И, дойдя до угла, откуда начинался его квартал, едва не повернул назад. Но вдруг увидел Александра — тот стоял на своем обычном месте, привалившись спиной к дверям, — и понял, что управляющий тоже увидел его. Торопливо зашагал вперед, приблизился к дому.

— Добрый вечер, Александр. Что-то паршивая сегодня погодка, верно?

— Паршивая — не то слово, — проворчал облаченный в военный мундир Александр, не выпуская изо рта сигару.

Стрэнд отпер дверь в квартиру и услышал звуки фортепиано. Играла Лесли. Он остановился и какое-то время слушал. Играла она сонату Шуберта. Мрачная, тревожная музыка, под стать темному и дождливому дню. Он снял плащ и шляпу, аккуратно повесил на вешалку в прихожей. Потом вошел в гостиную.

— Добрый вечер, — сказал он.

Лесли резко оборвала игру, обернулась к нему, встала.

— Добрый вечер, — холодно отозвалась она. И не подошла, чтобы поцеловать. Продолжает дуться, подумал он. И, однако, ритуал вечернего поцелуя свято соблюдался ими обоими с первого дня брака. Он подошел к ней — она по-прежнему стояла возле пианино, — наклонился и поцеловал в щеку.

— Ты сегодня поздно, — сказала Лесли. Втянула носом воздух. — И еще ты сегодня выпил.

— Да, заскочил по дороге в бар, — ответил Стрэнд. Не вся правда, но половина правды. И он выпалил это с такой легкостью… даже стыдно стало. — Промок и продрог. Один стаканчик виски. — Он пожал плечами. — Кэролайн дома?

— Нет. Пошла в библиотеку.

— Кто-нибудь звонил? — Стандартный набор фраз, он произносил их каждый вечер по возвращении домой. Вот только голос выдавал…

— Нет.

— Ладно. Не буду тебе мешать. Пойду…

— Ты мне не мешаешь. Я уже достаточно долго играла.

Вдруг зазвонил телефон.

— Я подойду. — Стрэнд обрадовался, что появился предлог выйти из комнаты.

Это был Хейзен.

— Простите, что покинул вас тогда в такой спешке, — сказал он. — Но дело было действительно очень срочное и требовало моего присутствия в Нью-Йорке. Надеюсь, все прошло нормально?

— Лучше и быть не могло, — ответил Стрэнд с вымученной сердечностью.

— Тут возникла одна проблема, — сказал Хейзен. — Сегодня днем мне на работу позвонили из полиции. Они считают, что задержали одного из нападавших. По крайней мере этот парнишка был и прежде замечен в подобных неблаговидных поступках. И они хотят, чтобы мы с Кэролайн зашли в двадцатый участок. Это неподалеку от вашего дома и…

— Я знаю, где находится двадцатый участок.

— Завтра в девять утра, с тем чтобы попытаться опознать его. Как вы считаете, Кэролайн не будет против? — В голосе Хейзена звучала неподдельная озабоченность. — Нет, разумеется, если она не захочет пойти, никто не может ее заставить. Но одно-единственное опознание не сможет оказать сколько-нибудь решающего воздействия на судебный процесс и…

— Кэролайн нет дома, — сказал Стрэнд. — Поговорю с ней, когда вернется.

— Прекрасно, — заметил Хейзен. — Лично мне доставит огромное удовольствие, если этого негодяя упекут за решетку хотя бы на несколько месяцев. Хотя с другой стороны, зная, что представляют собой современные суды, надежды на это мало. Вы могли бы перезвонить мне в офис? Сегодня я работаю допоздна. Да, кстати, я уже переговорил с моим знакомым из Траскотта, и он обещал помочь. Он может устроить Кэролайн встречу с бывшим питомцем колледжа, который работает в Нью-Йорке и занят отбором перспективных студентов.

— О Господи, неужели вам больше нечего было делать утром в понедельник?

— Это заняло всего пять минут.

Стрэнд вернулся в гостиную и увидел, что Лесли стоит у окна и смотрит на улицу, где продолжал хлестать дождь.

— Звонил Хейзен, — сказал он. — Полиция считает, что арестовала одного из нападавших. Просили Кэролайн и Хейзена зайти завтра утром в участок для опознания.

— Что ты ему ответил? — спросила Лесли, по-прежнему не отрывая взгляда от окна.

— Что спрошу Кэролайн, а потом перезвоню ему. Мне не очень нравится эта идея. Что Кэролайн должна впутываться в нечто подобное.

Лесли кивнула:

— Мне тоже. Вполне возможно, она до сих пор очень остро переживает случившееся.

— Лесли, дорогая, присядь, пожалуйста, — мягко произнес Стрэнд. — Хочу рассказать тебе кое-что. То, о чем не хотел говорить прошлой ночью.

Она медленно отошла от окна и села, не сводя глаз с мужа.

— Это произошло после того, как Кэролайн с Хейзеном играли в теннис, — начал Стрэнд. — Мы с ним вместе пошли к дому… — И он рассказал жене все: о предложении Хейзена отправить Кэролайн учиться в колледж, о возможности получить специальную спортивную стипендию, а в заключение со всеми подробностями пересказал их разговор с Элеонор.

Лесли слушала молча, сложив руки на коленях, на лице ее не отражалось никаких эмоций. А когда Стрэнд закончил, заметила:

— Знаешь, Элеонор права. Кэролайн действительно считает себя не слишком привлекательной. Да она просто ненавидит себя за свой нос. И поэтому так болезненно застенчива. Причем старается скрыть это от нас. Она начала скрывать это, еще когда была совсем ребенком.

— Так ты знала?! — недоверчиво воскликнул Стрэнд. — Знала все это время и ничего мне не говорила?

Лесли дотронулась до его руки.

— Что бы это изменило? — произнесла она нежно, даже с любовью. — Разве мало у тебя было других хлопот и неприятностей?

— Знаешь, я чувствую себя полным идиотом, — признался Стрэнд.

— Никакой ты не идиот. Просто иногда не слишком наблюдателен, вот и все. Особенно в том, что касается наших детей. Вопрос в другом. Что мы должны теперь делать, как лучше поступить? — Она улыбнулась. — Ты заметил — я сказала «мы»?

— Хейзен просит у нас разрешения самому переговорить с Кэролайн.

— Змей-искуситель! Хочет завлечь ее рассказами о чудном западном климате, о том, что там вечно сияет солнце. — Лесли снова улыбнулась. — А с другой стороны, почему бы нет? Немного солнышка никому не повредит.

— Но учиться на ветеринара, Боже ты мой! Откуда только могла возникнуть такая идея?

— Понятия не имею, — сказала Лесли. — Возможно, она прочитала книгу этого англичанина… «Все создания, большие и маленькие»?.. И решила, что это интересная профессия, что она дает возможность встречаться с самыми разными людьми, много бывать на свежем воздухе. Если девочка окончательно сделала выбор, то я не собираюсь ей мешать.

— Но почему она не поделилась с нами? — В голосе Стрэнда звучало искреннее огорчение.

— Может, просто ждала удобного момента. Девочки рано становятся скрытными. И далеко не всем делятся с родителями.

— Так ты позволишь ей уехать и жить вдали от нас?

Лесли кивнула.

— Что ж, — заметил Стрэнд, — возможно, завтра утром они встретятся в полицейском участке. Там и смогут поговорить. Идеальное место для искушения.

Лесли встала, подошла к мужу, наклонилась и поцеловала в лоб. А потом провела рукой по его волосам.

— Тебе пора постричься, — сказала она.

Когда незадолго до обеда вернулась Кэролайн, Стрэнд рассказал ей о звонке Хейзена. Лесли была в гостиной, давала урок полицейскому, и отец с дочерью прошли на кухню, чтобы не слышать бряцающих аккордов, которые представитель закона выбивал из несчастного инструмента.

— Мистер Хейзен сказал, что пойдет завтра в полицейский участок. А тебе просил передать, что, если ты не захочешь прийти, заставить тебя они никак не могут.

Кэролайн помрачнела и провела рукой по коротко остриженным волосам. Стрэнд от души надеялся, что она откажется. Но после паузы девочка сказала:

— Я пойду.

— Ты уверена, что это необходимо?

— Уверена. Этих ребят не должно быть на улице. И я никогда не забуду, какими они были тогда… Стая диких зверей… они рычали, хватали, норовили ударить, убить… Очень хотелось бы надеяться, что арестовали того, кого надо.

— Ладно, — вздохнул Стрэнд. — Мы с мамой тоже пойдем.

— Это еще зачем? Я не ребенок.

— Я сказал, мы идем с тобой.

Она вздохнула и направилась было к двери, но Стрэнд добавил:

— Погоди, присядь на минутку, Кэролайн. Хочу поговорить с тобой еще кое о чем.

Дочь окинула его подозрительным взглядом, однако повиновалась и уселась за стол. Стрэнд сел напротив.

— Из разговора с мистером Хейзеном я понял, — начал он, — что вы с ним обсуждали возможность твоего поступления в колледж где-то на Западе.

— Вон оно что, — пробормотала Кэролайн. — Значит, он тебе рассказал. — Голос ее звучал немного виновато.

— Да.

— Я же не говорила, что поеду… — Кэролайн помолчала. — Просто сказала, что хотела бы поехать, если бы были нормальные отметки. И еще сказала, что они-то как раз у меня не нормальные.

— Но он утверждает, будто у тебя есть шанс попасть туда и с этими отметками.

— Правда? — удивилась Кэролайн. — А мне он ничего такого не говорил.

— Сначала хотел обсудить это со мной.

— Ну и что еще он сказал? — Теперь голос девочки звучал устало.

— Что ты хочешь поступить в сельскохозяйственный колледж и учиться на ветеринара.

— А это что, преступление? — враждебно спросила она.

— Ну конечно, нет, — поспешил успокоить дочь Стрэнд. — Просто нам с мамой хотелось бы знать, почему ты выбрала именно эту профессию и почему ничего не говорила нам раньше.

— Потому что раньше еще не знала. Не была твердо уверена. А потом боялась, что вы будете смеяться надо мной. Обзывать сентиментальной маленькой девчонкой. Ладно, теперь, когда все стало известно, смейтесь на здоровье! — добавила она.

— Никто не собирается смеяться над тобой, Кэролайн, — мягко заметил Стрэнд.

— Да и вообще эти разговоры просто не имеют смысла. — Она отмахнулась. — Сказки для молодых дураков. На все нужны деньги, много денег. Да, мы живем дружно, любим друг друга, и это наше богатство. Но когда речь заходит о настоящих материальных благах, о реальном богатстве… — Она пожала плечами. — Я же не слепая, папа. Ну скажи, когда ты последний раз покупал себе новый костюм?

— Это мы обсудим чуть позже, — ответил Стрэнд. — А сейчас мне очень бы хотелось знать причины, по которым ты выбрала именно эту специальность. Что вообще ты знаешь о животных?

— Почти ничего. Нет, кое-что все-таки знаю. То, что они страдают и заслуживают лучшей участи. И что плохого в том, если человек хочет посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать этот жестокий мир хотя бы чуточку добрее? — Голос ее звенел от еле сдерживаемо го гнева.

— Ничего плохого я в этом не вижу, — ответил Стрэнд. — Напротив, считаю достойным восхищения. Но ведь люди тоже страдают, Кэролайн. Однако ты почему-то не хочешь стать врачом.

— Да, я не хочу быть ни врачом, ни политиком, ни генералом, ни социальным работником. И знаешь почему? Потому что не гожусь для этого. Вот Элеонор — она совсем другая. Она может стать кем угодно, добиться чего угодно. А я не могу. Может, я и глупа и много чего не знаю, зато хорошо знаю себя. Люди меня пугают, я чувствую себя неуклюжей, начинаю молоть какую-то ерунду и знаю, что они насмехаются надо мной у меня за спиной.

Бедная, бедная милая моя девочка, с горечью подумал Стрэнд.

— Животные куда лучше, — возбужденно продолжала Кэролайн. — Они не умеют говорить. По крайней мере мы не понимаем того, что они говорят. И мне нечего их бояться или смущаться… — Она была готова заплакать.

Стрэнд перегнулся через стол и нежно похлопал девочку по руке.

— Все в порядке, не расстраивайся, — сказал он. — Теперь я знаю, что ты думаешь и чувствуешь, но только прошу, не принимай все слишком близко к сердцу. Уверен, когда повзрослеешь, твоя самооценка повысится.

— Если я и дальше останусь в этом городе, где день и ночь приходится сражаться за то, чтобы как-то соответствовать всем этим умникам вокруг, я просто больше не выдержу!.. — Теперь она рыдала уже во весь голос.

— Ну а если я скажу тебе, — начал Стрэнд, — что ты меня убедила? И теперь я считаю, что действительно будет лучше, если ты поступишь в этот колледж?.. — Он сделал паузу. — И что мы уж как-нибудь постараемся отыскать способ отправить тебя туда, каких бы материальных затрат это ни потребовало?

Кэролайн недоверчиво воззрилась на него:

— Хочешь сказать, что вы с мамой будете работать дни и ночи напролет, лишь бы отправить меня в Аризону?

— Нет, таких крайних мер не предполагается, — рассмеялся Стрэнд. — Просто мистер Хейзен подал одну идею…

— Надеюсь, ты не собираешься просить денег у него в долг? Лично я бы не стала…

— Да нет, — перебил ее Стрэнд. А затем рассказал ей о плане Хейзена, связанном с получением стипендии. Кэролайн слушала отца, широко раскрыв глаза от изумления.

— Кстати, он уже переговорил со своим другом из того колледжа, — добавил Стрэнд, — и тот может организовать тебе встречу с человеком, набирающим команду. Он живет здесь, в Нью-Йорке. Если ты действительно серьезно настроена, советую тебе встретиться с ним. Он оценит, на что ты способна.

— Я настроена серьезно, — пробормотала она. — Ты даже не знаешь, насколько серьезно, папа!..

— Тогда я поговорю с учителем физкультуры в твоей школе. Возможно, он согласится немного потренировать тебя.

— Вот это класс! — воскликнула Кэролайн, недоверчиво покачав головой. — Пробегусь разок наперегонки с девчонками, которым нужна неделя, чтоб обежать квартал, — и какая-то дурацкая школа оплатит мое обучение за целых четыре года?.. Знаешь, папа, мне кажется, этот мистер Хейзен просто пошутил.

— Он не из шутников, — возразил Стрэнд. — И с кем ты там будешь соревноваться в беге, совершенно не важно. Главное — какое время ты покажешь. — Стрэнд поднялся. — Да, кстати, находится эта школа в Аризоне, Траскотт. Мистер Хейзен сказал, что там очень сильная сельскохозяйственная кафедра. И если ты действительно хочешь попытаться, мы с мамой сделаем все, чтобы помочь тебе. Ну а если не получится, будем искать какой-нибудь другой вариант.

Кэролайн задумчиво затеребила нос.

— Аризона… — протянула она. — Звучит соблазнительно. Нет, правда! Да я побегу изо всех сил!..

— Можешь поговорить об этом с мистером Хейзеном, — заключил Стрэнд, выходя из кухни. — Завтра утром, после той процедуры в полицейском участке.

Но назавтра утром Кэролайн не удалось поговорить с мистером Хейзеном. Потому что после того, как девочка указала на молоденького парнишку с незажившими шрамами на лбу и переносице и очень спокойно сказала: «Да, я уверена, это тот самый, он был с ножом», — она тут же начала дико кричать, закрыла ладонями глаза, согнулась и сидела, раскачиваясь из стороны в сторону. И продолжала кричать, когда Стрэнд, подхватив дочь на руки, вынес из полицейского участка, а за ним бежали встревоженные Лесли и Хейзен. На улице ждал в «мерседесе» Конрой, и они отвезли Кэролайн прямиком к доктору Принзу. Тот сразу же сделал ей укол, и минуту спустя Кэролайн лежала на кушетке, молча, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами.

Еще два дня она пробыла дома, в школу на занятия не ходила. Почти все время сидела у себя, притихшая и рассеянная, а комната была буквально завалена цветами и коробками с шоколадными конфетами, которые присылал ей Хейзен. Адвокат звонил им по два-три раза на дню, справляясь о ее здоровье. Во время одного из таких разговоров он сообщил, что его друг из Траскотта уже договорился с кем-то в Нью-Йорке и что эти люди готовы посмотреть Кэролайн, когда она почувствует, что в силах им показаться. Сам Хейзен тоже очень хотел повидать Кэролайн, но проявил полное понимание, когда Лесли сказала, что девочку хотя бы на время лучше оставить в покое.

В четверг утром, когда Стрэнд завтракал, в кухню вошла Кэролайн, одетая для выхода. Она мурлыкала какую-то мелодию, на щеки вернулся румянец. Она сообщила отцу, что собирается в школу.

— А ты уверена, что чувствуешь себя нормально? — спросил Стрэнд. — Всего два дня прошло. Со школой можно и подождать, хотя бы до понедельника.

Кэролайн покачала головой.

— Просто надоело торчать дома. Не беспокойся, папа, я пришла в себя. Не знаю, что на меня тогда нашло в полицейском участке… Увидела этот ужасный шрам на голове того парня и поняла, что это сделала я. А он был такой молоденький и выглядел как испуганный ребенок. И смотрел на меня так странно, вид у него был совершенно растерянный, точно никак не мог понять, для чего я здесь и что собираюсь с ним сделать. А потом этот детектив схватил его за руку, так грубо, и увел. И засадил за решетку — только потому, что какая-то глупая маленькая белая девчонка указала на него… Я так растерялась, папа, — призналась она, сдерживая слезы, — так испугалась, что стала кричать.

— А ты не думай об этом. Постарайся выбросить из головы. Ты сделала то, что должна была сделать. Теперь забудь.

Кэролайн кивнула:

— Постараюсь. Но я никогда не пойду больше в тот парк, ни за что! Точно тебе говорю.

Пока она пила сок и варила себе яйца на завтрак, Стрэнд пошел в спальню и разбудил жену. И спросил: как она считает, можно ли выпускать Кэролайн из дома?

— Знаешь, похоже, она пережила это, — ответила Лесли после минутной паузы. — Или притворяется, что это так. Самое лучшее, что мы можем сделать в данной ситуации, — это позволить ей вести себя и действовать, как прежде.

Тем не менее Лесли быстро оделась и под предлогом, что нужно сделать кое-какие покупки, проводила Кэролайн до школы. А перед тем как уйти, сообщила Стрэнду, что собирается пригласить Хейзена на обед. Она была уверена, что он примет ее приглашение. И оказалась права. Он его принял. Сразу же и с огромным удовольствием.

— У меня такое впечатление, что он каждый вечер обедает в полном одиночестве, — сказала Лесли Стрэнду, когда тот вернулся домой днем, после работы.

— Забавно, — заметил Стрэнд, — но у меня в ту первую ночь возникло точно такое же ощущение.

— И еще я сказала ему, — добавила Лесли, — что мы будем очень благодарны, если удастся устроить Кэролайн в эту школу.

— Ну а он что?

— Сказал, что ему бы очень хотелось, чтобы все молодые люди четко знали, какое именно образование стремятся получить. И чтобы все были такими же целеустремленными, как наша Кэролайн.

— Ему бы следовало стать деканом.

— Думаю, работа адвоката оплачивается куда лучше, — возразила Лесли.

Хейзен пришел к ним вечером и принес подарок: спортивную сумку, в которой лежали тренировочный костюм и пара беговых кроссовок. Кэролайн залилась краской от радости и смущения.

— Да я буду как птица летать в таком прикиде.

— Только предупредите меня за неделю, — сказал Хейзен, — как только поймете, что готовы. А уж я прослежу за тем, чтобы все было организовано должным образом. Полагаю, для начала вам надо немного потренироваться. А заодно и кроссовки разносить.

Во время обеда все они тщательно избегали даже упоминания о том, что произошло в полицейском участке. Говорил в основном Хейзен. Он поведал о том, как проводил в детстве лето в Ист-Хэмптоне — о замечательных теннисных турнирах, которые проходили тогда на травяных кортах. И лучшие игроки были рады приехать туда просто для удовольствия, которое доставлял им теннис, а также ради интереснейших вечеринок. Размещали их в домах членов клуба. Впервые за все время адвокат заговорил о своей семье, и Стрэнд узнал, что у него был младший брат, изучавший философию в Стэнфордском университете, и сестра, которая вышла замуж за нефтяного магната из Далласа; у нее был даже собственный самолет. Правда, ни о жене, ни о детях он не упомянул. Но был раскован и весел, как человек, которому на протяжении жизни довелось провести немало одиноких вечеров. Хейзен даже позволил себе пошутить.

— Когда отец умер, — рассказал он, — мне в наследство, помимо всего прочего, досталась его секретарша. Грозная дама по имени мисс Гудсон. Как-то раз она зашла в кабинет, а я как раз в этот момент раскуривал трубку — одна из многих привычек, которую унаследовал от него, не говоря об адвокатской практике. Она строго взглянула на меня и сказала: «Позвольте заметить, мистер Хейзен, вы очень напоминаете мне отца». Ну и, естественно, я, будучи тогда человеком совсем молодым, чрезвычайно возгордился этим сравнением. Ведь мой отец был одним из самых известных адвокатов в стране, блестяще проявил себя на государственной службе, работая в нескольких комитетах и являясь президентом нью-йоркской коллегии адвокатов. «И чем же именно я напомнил вам отца, мисс Гудсон?» — несколько заинтригованный, спросил я. «Да тем, что бросаете горящие спички в корзину для бумаг, ну в точности как он. А от этого может начаться пожар». — И Хейзен рассмеялся, а за ним и все остальные. К этому времени они уже перешли к десерту, и Хейзен с удовлетворенным вздохом отложил ложку. — Изумительно вкусно! — заключил он. И обернулся к Кэролайн. — Боюсь, моя дорогая, в Аризоне вас так вкусно кормить не будут.

— Если я еще попаду в эту Аризону.

— Если парень с секундомером окажется честным, вы обязательно туда попадете, просто уверен в этом, — сказал Хейзен. — И совершенно не обязательно отказываться от тенниса. У вас будет время и для того, и для другого. Смею надеяться, вы больше не будете играть в парке?

— Никогда, — твердо ответила Кэролайн.

— В таком случае придется организовать что-то другое, верно? — сказал Хейзен, прихлебывая кофе. — Я являюсь членом теннисного клуба, что на Восточной Пятьдесят восьмой. Вы не против того, чтобы сыграть там в паре со мной, ну, скажем, в субботу утром?

— О, Это было бы здорово, — с энтузиазмом отозвалась Кэролайн.

— Я вас представлю, — продолжал Хейзен. — Там есть несколько вполне достойных вас игроков. И вы сможете приходить играть туда когда угодно. В качестве моей гостьи.

— Разве вы не собираетесь на остров на уик-энд? — спросил Стрэнд. Его начали настораживать эти бесконечные выражения благодарности, сыпавшиеся как из рога изобилия.

— В ближайший уик-энд — нет, — ответил адвокат. — У меня назначена встреча в городе в субботу вечером.

— Боюсь, вы слишком много работаете, мистер Хейзен, — заметила Лесли.

— Прошу вас, зовите меня просто Рассел, — попросил Хейзен. — Думаю, нам уже давно пора обращаться друг к другу по имени, не так ли, Лесли?

— Да, конечно.

— Благодарю вас. Работа… — Он помолчал. — Но ведь это мое единственное развлечение и удовольствие. Не представляю, что бы со мной стало, если бы я вдруг перестал работать. Вообще я планирую умереть до выхода на пенсию. Если получится, конечно… — Он тихо усмехнулся. — Как бы там пи было, пока что в нашей фирме я старший, так что вряд ли партнеры осмелятся вышвырнуть меня на улицу, пусть я даже окончательно свихнусь. Что ж, — Хейзен поднялся, — мне пора. Перед сном меня ждет скучнейшее чтение, надо просмотреть кое-какие материалы. Благодарю за совершенно замечательный вечер. Спокойной ночи, Кэролайн, Лесли… — Он замялся. — Спокойной ночи, Аллен.

— Я провожу вас до двери, — ответил Стрэнд. И, откашлявшись, добавил: — Рассел… — Уже в прихожей, куда доносилось бряканье тарелок с кухни, где Лесли и Кэролайн мыли посуду, Стрэнд сказал: — Кстати, тут на днях ко мне заходил этот мальчик, Ромеро. Сказал, что заинтересован. И я посоветовал ему написать вам письмо. Чтобы уберечь вас от прямого контакта.

Хейзен рассмеялся:

— Он что, такой ужасный?

— Не то слово.

— Хорошо, буду ждать письма. — Хейзен пристально глянул на хозяина дома. — Вы не сожалеете о решении относительно Кэролайн?

— Пока что нет.

— И не пожалеете, — уверил его Хейзен. — Гарантирую. Кстати, в эту субботу «Янки» играют с «Бостоном». Не желаете пойти, если, конечно, погода будет нормальная?

— Почему бы нет? С удовольствием.

— Вот и прекрасно. Тогда позвоню вам в субботу утром, сразу после того, как представлю Кэролайн в клубе.

Мужчины обменялись рукопожатием, и Хейзен вышел на улицу.

Глава 7

Он плыл сквозь какую-то смутную белую пелену. Пошевелился. К нему были прикреплены трубки. В отдалении слышались чьи-то голоса. Сон, полная бесчувственность — вот воистину вечные ценности…

Субботу он провел как нельзя лучше. Погода стояла теплая, «Янки» выиграли, менеджер и тренер зашли в ложу владельца, где они сидели, пожать Хейзену руку. Стрэнд заметил с улыбкой:

— Да вас все тут знают, Рассел! Нечего притворяться, что вы редко выбираетесь на стадион.

— Знаете, Аллен, должен сознаться, я действительно срываюсь с работы, когда погода хорошая и дела позволяют. И с детства никого не обманывал, да и теперь стараюсь не делать этого. — Одет он был по-спортивному — в яркий клетчатый пиджак, на голове красовалась твидовая шляпа, низко надвинутая на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. Адвокат оказался образцовым болельщиком: все время вел аккуратный подсчет бросков, перебежек, ошибок и замен. За время игры он съел три хот-дога и выпил пару пива, заметив:

— Теперь целую неделю буду поститься.

Когда Джексон предпринял круговую пробежку, он вскочил и взревел вместе с остальной толпой и горестно застонал, когда игрок «Янки» промахнулся. Когда мяч, описав в воздухе дугу, залетел к ним в ложу, Хейзен ловко поймал его одной рукой, затем выпрямился и приподнял шляпу в шутливом приветствии, а зрители разразились дружными аплодисментами.

В соседней ложе сидел с отцом мальчик в фирменном кепи болельщиков «Янки». На руке его была перчатка филдера — полевого игрока; очевидно, парнишка надевал ее специально для таких случаев. Он вскочил, когда мяч полетел в сторону ложи, а затем, когда Хейзен поймал его, с убитым видом опустился обратно на сиденье. Хейзен перегнулся через барьер и отдал ему мяч.

— Держи, парень, — сказал он. — Это тебе. — И улыбнулся, увидев, как мальчик, не веря своему счастью, уставился на сокровище, оказавшееся у него в руках.

— Вы осчастливили его на неделю вперед, сэр, — сказал отец мальчика.

— Пусть у него в жизни будет много таких недель. — И Хейзен шутливо дернул сиявшего мальчугана за козырек кепи. Наблюдая за этой сценкой, Стрэнд вспомнил, как внимательно и дружески Хейзен общался с внуком Кетли, когда тренировал его на лужайке у дома. Этот человек явно любил детей и знал, как с ними обращаться. Тем более удивительным казалось то, что отношения с собственными детьми у него не заладились.

Вообще весь этот проведенный с Хейзеном день открыл в нем Стрэнду новые, весьма привлекательные черты. Куда только делась присущая адвокату сухая, занудная манера общаться! Впервые за все время их знакомства Стрэнд потеплел к этому человеку, сумевшему преодолеть замкнутость, столь характерную для юристов. «После столь удачно проведенного вместе дня, — подумал Стрэнд, — мне будет легче с ним подружиться».

Конрой ждал их в «мерседесе» у ворот. Когда они шли со стадиона, некий великодушный полицейский, закрывший глаза на тот факт, что машину здесь ставить было запрещено, отдал им честь, прикоснувшись к козырьку фуражки. И Стрэнд, садясь в автомобиль, почувствовал прилив превосходства — как он понимал, совершенно незаслуженного — над всеми остальными зрителями, которые толпами валили из ворот, пробираясь к платформе надземки.

— Чудесный день, — с улыбкой заметил Хейзен, устроившись на заднем сиденье рядом с ним. — Надо будет еще раз сходить, в самое ближайшее время. Знаете, если бы «Янки» проиграли, мы бы с вами горевали всерьез, а меня одолевали бы угрызения совести за съеденные сосиски. И еще я бы жаловался на сердце. Но они выиграли, так что я не прочь съесть хороший большой бифштекс за обедом. — Он рассмеялся. — Только вообразите: пищеварение человека моего возраста, оказывается, целиком зависит от выигрыша или проигрыша каких-то «Янки»!.. Что ж, надо хоть чем-то увлекаться в этой жизни. А у нас с вами, в этом возрасте и в эти нелегкие времена, не такой уж большой выбор. — С этими словами Хейзен извлек флягу в кожаном футляре и с серебряным колпачком. Отвинтил его; под колпачком оказался еще один, служивший маленькой рюмочкой. Хейзен протянул ее Стрэнду и налил — себе и ему. — Бурбон, — сказал он. — Это по-американски. Ну, за здоровье Джексона!

Мужчины выпили. И Стрэнд почувствовал, что это достойное завершение дня.

Когда машина остановилась у дома Стрэндов, Хейзен спросил:

— Насчет следующего уик-энда не уверен, но если освобожусь, может, ваши снова захотят приехать на остров?

— Спрошу, какие планы у Лесли, — ответил Стрэнд.

Он уже выходил из машины, когда Хейзен сказал ему вслед:

— Я позвоню в среду.

Но попали они в Ист-Хэмптон только через три недели. Позвонил Хейзен и сообщил Стрэнду, что ему придется уехать из города и посетить по делам Вашингтон, Лос-Анджелес, Даллас, Талсу и Чикаго. Если они, Стрэнды, хотят поехать на уик-энд на море, то он позвонит и предупредит Кетли, а Конрой отвезет их туда. Стрэнд отклонил предложение, даже не обсудив его с женой. Приближается конец семестра, и работы очень много, объяснил он Хейзену, так что придется остаться в городе.

— Что ж, отложим поездку до моего возвращения, — предложил Хейзен. — Договорились?

— Договорились, — пообещал Стрэнд.

— Да, и вот еще что, — сказал Хейзен. — Я тут связался с помощником районного прокурора… Они собираются смягчить обвинение по делу того мальчишки. В связи с несовершеннолетием. Так что передайте Кэролайн — пусть не беспокоится. В суд ей идти не придется.

— О, как это любезно с вашей стороны, — с облегчением заметил Стрэнд.

— Возможно, они вообще отпустят парня на поруки. И уже на следующий день он снова начнет воровать велосипеды. Что ж, приходится платить за удовольствие жить в этом городе забав и приключений.

— А от Ромеро ничего не было слышно? — поинтересовался Стрэнд. Со дня той последней беседы Ромеро избегал встреч с учителем, а потом и вовсе прекратил посещать занятия. Джудит тоже избегала его. А он никак не мог решить, рад или, напротив, расстроен, что ему уже не светит выпивка в ее аккуратно прибранной квартирке-студии с огромным окном, выходящим на север.

— Нет, от вашего протеже ни слова. Очевидно, столкнулся с трудностями при сочинении письма, — сказал Хейзен. — Если увидите его, передайте, что я хотел бы поговорить с ним.

— Передам.

— Скажите, а вам не звонил еще человек по имени Бернсайд?

— Нет.

— Значит, скоро позвонит. Он тот самый помощник моего человека из Траскотта, который охотится здесь за звездами спорта. Я говорил с ним по телефону, и он, похоже, положительно воспринял предложение. Сможет посмотреть Кэролайн в следующий четверг, если ей, конечно, будет удобно. Она не передумала?

— Она бы мне сказала, — ответил Стрэнд. — Ее учитель физкультуры нашел удобное место для тренировок, и они каждый день занимаются там. И еще она отказалась от десертов.

Хейзен рассмеялся.

— Надеюсь, девочка не слишком страдает?

— Да нет, с виду не скажешь. И потом, она просто очарована вашим теннисным клубом.

— Очень рад, — сказал Хейзен. — Слышал, она пользуется там большим успехом. Просто удивительно, до чего разнообразными знакомствами может обзавестись человек, имеющий хорошую подачу. Жаль, Элеонор не играет. Ведь клуб посещают множество влиятельных людей, занятых в самом разнообразном бизнесе. Она могла бы завести там полезные знакомства.

— Элеонор, — заметил Стрэнд, — предпочитает самостоятельно заводить знакомства.

— Я заметил. О, чуть не забыл. Тут мне прислали билеты, на концерты, в балет и на премьеру спектакля. Но я не смогу пойти. Так что передам их вам, с посыльным.

— Вы чересчур балуете нас, — упрекнул его Стрэнд, но в глубине души радостно предвкушал несколько замечательных вечеров, которые предстоит провести им с Лесли.

— Чепуха, Аллен, — ответил Хейзен. — Я буду чувствовать себя виноватым, если билеты пропадут.

— И тем не менее огромное спасибо.

— А если за время моего отсутствия возникнут какие-либо проблемы, звоните Конрою, прямо в офис.

Интересно, подумал Стрэнд, перепала ли Конрою, которому тоже надо было как-то развлекаться, хотя бы пара билетов от босса?

— Да нет, думаю, это не понадобится, — ответил он.

— Это я так, на всякий случай, — сказал Хейзен. — Мало ли что… Ну что ж, будьте здоровы и передайте самые искренние выражения моей любви всей вашей семье.

«Любви…» — подумал Стрэнд, опуская телефонную трубку. Впервые за все время их знакомства он слышал это слово из уст Хейзена. Часть речи. Не более того.

«Мерседес», за рулем которого был Конрой, а на заднем сиденье расположился Хейзен, подкатил к их дому ровно в четыре тридцать. Стрэнд, Лесли, Кэролайн и Джимми уже ждали. Элеонор на следующей неделе собиралась в Грецию, у нее скопилась масса разных дел, и поехать с ними она не смогла.

Джимми взял с собой гитару. Увидев инструмент, Стрэнд было воспротивился, но Джимми сказал, что, когда они были у Хейзена в прошлый раз, хозяин будто бы за ленчем заметил, что слышал самые восторженные отзызы о его игре в баре Бриджгемптона. И что он якобы хочет послушать, как играет на этом инструменте Джеймс.

— Ну ладно. Так и быть, бери, — сдался отец. — Но даже не думай начинать играть, пока тебя не попросят!

Лесли переживала по поводу того, что ей снова пришлось отложить субботние уроки. Но Кэролайн так восторженно восприняла перспективу провести еще один уик-энд у Хейзена, что она сдалась и даже заразилась энтузиазмом дочери. И очень тепло приветствовала Хейзена, который вышел из машины вместе с Конроем, помочь уложить сумки в багажник. День выдался на удивление погожим, по радио обещали, что такая погода продержится еще два дня, и Джимми заявил, что все они по прибытии должны немедленно отправиться на пляж. Потому что ни лучшего времени, ни более приятной компании выбрать просто нельзя.

Они добрались до дома еще засветло. Было по-прежнему очень тепло.

— Обед еще не скоро, — сказал Хейзен. — А потому предлагаю всем окунуться. Пора смыть с себя городскую грязь.

Даже Стрэнд одобрил эту идею — уж очень нелегкий выдался у него сегодня в школе день. Семья знала, как выглядят его ноги, да и Хейзен к этому времени уже должен был догадаться, что его новый друг сложен не как фулбек.[143] Минут через пятнадцать все собрались на пляже. Джимми и Кэролайн тут же с радостным визгом бросились плескаться в волнах. Хейзен вошел в воду с таким видом, точно собрался покорить океан, и чуть позже Лесли со Стрэндом увидели, как он мощно плывет вперед с вполне приличной скоростью. Кэролайн не отставала от адвоката — руки у нее были сильные, и она с легкостью разрезала волны.

Лесли выглядела очень соблазнительно в цельном черном купальнике; стройные, крепкие ноги отсвечивали розовым в лучах заходящего солнца. Нет, она не была полной, как натурщица на рисунке Ренуара, что висел у них в спальне, но Стрэнд, окинув жену одобрительным взором, подумал, что, если б Ренуар был жив, он бы с радостью использовал ее в качестве своей модели. Она нерешительно ступила в воду, затем поднырнула под волну и неспешно и уверенно поплыла туда, где за волнорезом весело плескался Джимми. Стрэнд осторожно двинулся вперед по мокрому песку, чувствуя, как широкие трусы полощутся вокруг тонких ног. Но, погрузившись в воду, вдруг почувствовал себя беспечным и легким. Вода, казалось, сама держала его, и еще он ощущал приятное и прохладное пощипывание на коже. Он поплыл, резко выбрасывая вперед руки, — стилем, который некогда Элеонор назвала самым медленным австралийским кролем.

Солнце уже совсем низко нависало над горизонтом, когда все они наконец вышли из моря, и Стрэнд, покрывшись мурашками, заметил, что и Лесли дрожит, энергично растираясь полотенцем. Они улыбнулись друг другу.

— Знаешь, я чувствую себя лет на десять моложе, — признался Стрэнд.

— Что за роскошь, — согласилась она, стряхивая соленые капли с волос, — дрожать, точно собачонка, от холода в такой жаркий день!..

Когда Стрэнд спустился, оставив жену наверху прихорашиваться к обеду, Хейзен уже находился в гостиной. Сидел в кресле с бокалом в руке. На нем были ярко-красные брюки, рубашка-поло и легкий льняной пиджак. Он предупредил, что на обед приглашены гости, а потому Стрэнд оделся особенно тщательно — в серые брюки и темно-синий блейзер, который захватил по настоянию Лесли, а также повязал галстук.

— Присоединитесь? — Хейзен приподнял бокал.

— Не сейчас, спасибо, — отказался Стрэнд. — Слишком хорошо себя чувствую, чтобы пить.

— Счастливчик, — заметил Хейзен. — Хотя плавание и правда невероятно бодрит. Хорошо, что море сегодня тихое. Так бывает далеко не всегда. Прошлым летом тут утонул один мужчина. Скажите детям, пусть будут поосторожнее. — Он отпил глоток. И вдруг добавил: — Хотел попросить у вас прощения за пьяную сцену, которую я закатил во время вашего прошлого приезда.

— Я уже забыл, — сказал Стрэнд.

— Уверен, это не так, Аллен. — Хейзен не сводил с него пристального взгляда. — Просто у меня был очень тяжелый день. Очень тяжелый… Обещаю, подобное никогда не повторится. — Он взмахнул рукой, словно отгоняя воспоминания той ночи. — Кстати, вчера днем случайно встретил Элеонор. Она говорила вам, что мы посидели и выпили немного?

— Нет. — Значит, вон оно как. Дома ни глотка спиртного, а вечерами не прочь взбодриться. — Нет, она мне ничего не сказала.

Хейзен кивнул.

— Просто голова у нее занята более важными вещами. Неподалеку от моего офиса есть бар, иногда после работы я захожу туда. С ней был молодой человек. Некий мистер Джанелли… — Он сделал многозначительную паузу, точно пытался понять, говорит это имя что-либо Стрэнду или нет.

Стрэнд небрежно заметил:

— Виделся с ним как-то раз. Кстати, в вашем доме.

— Ах, ну да, — кивнул Хейзен. — Он упомянул, что ему понравился мой дом. И они самым любезным образом настояли, чтобы я присел к ним за столик. Мы выпили, и Элеонор немного рассказала о себе.

— В этом возрасте, — заметил Стрэнд, — собственная персона часто является главным предметом разговора. Особенно у молоденьких девушек.

Хейзен улыбнулся.

— Отчего же, и у мужчин тоже, — сказал он. — А вы помните, о чем преимущественно говорили, когда вам было, ну, скажем, двадцать два?..

— Да нет, не очень. Ведь это было так давно. Почти тридцать лет назад. — Стрэнд задумался, пытаясь вспомнить. В ту пору самым близким его другом был молодой человек по имени О'Мэлли. Они учились вместе, и О'Мэлли называл себя троцкистом. Постепенно друг разочаровался в нем, Стрэнде, поскольку, по словам О'Мэлли, тот был целиком поглощен продвижением наверх, стремлением вписаться в то, что он называл системой. По мнению О'Мэлли, система представляла собой один сплошной гигантский обман. Да, войну они выиграли, но все ее принципы были цинично преданы, а потому победа превратилась в ничто. Запятнавший себя кровью Сталин торжествовал, Маккарти буйствовал и угрожал Америке фашизмом, кровавым британским империализмом и изнасилованием Ирландии. И он, О'Мэлли, мечтал сражаться сразу на всех фронтах и искал баррикады, которые нужно было бы оборонять. Старая как мир история… Любопытно, подумал Стрэнд, что же в конце концов стало с О'Мэлли и нашел ли он себе подходящую баррикаду? — Мне кажется, мы слишком увлеклись беседой о молодежи, — заметил Стрэнд.

Хейзен кивнул:

— Да, постоянный предмет разговора. Скажите, а вы когда-нибудь служили в армии?

— Нет. Врачи обнаружили какие-то шумы в сердце. А я и знать не знал, что они у меня имеются. И никакого недомогания не испытывал.

— А я служил, — сказал Хейзен. — Отец счел, что это будет полезно. Был призван во флот. Служил сухопутным моряком в Вашингтоне. Тоже по настоянию отца. А ваш отец жив?

— Умер. Уже давно.

— Прискорбно, — заметил Хейзен. — Провести долгие годы без отца… Ну, что поделаешь. — Он осторожно отпил еще глоток. Очевидно, сегодня пьяной сцены не предполагалось. — Знаете, ваша дочь Элеонор произвела на меня впечатление очень умной девушки…

— Да, она умна.

— …но неудовлетворенной. — И снова этот испытующий взгляд.

— Обычная проблема, присущая молодости, — пожал плечами Стрэнд.

— Она сказала, что, будь она мужчиной, добилась бы вдвое большего, чем сейчас. И уже давно возглавляла бы свой отдел.

Стрэнд старался не показать удивления — Элеонор всегда с большим энтузиазмом говорила о своей работе.

— Одаренным молодым людям претит стабильное восхождение по служебной лестнице, — продолжал Хейзен. — Они предпочитают передвигаться скачками. Они уверены, что могут управлять компанией в десять раз эффективнее, чем какой-нибудь старомодный тип, привыкший стоять за конторкой с гусиным пером в руке. Не сомневаюсь, и у меня в офисе есть несколько амбициозных молодых людей, которые обо мне примерно такого же мнения.

— Должно быть, немало было выпито в этом баре, — заметил Стрэнд.

— Вовсе нет, — ответил Хейзен. — Мы с Элеонор пропустили по паре рюмок. А этот молодой человек, что был с ней, Джанелли, еще несколько. Честно говоря, мне показалось, он был под хмельком. Словно успел заглянуть перед этим еще в несколько баров. И знаете, страшно распалился во время нашего разговора. Упрекнул Элеонор: та, мол, все время твердит, что сыта по горло этой работой, где ею командуют идиоты, но, когда представляется возможность уйти и стать самой себе хозяйкой, тут же смотрит на него как на какого-то безумца.

— А он говорил, что именно ей предлагает? — осторожно спросил Стрэнд.

— Насколько я понял, подразумевалась женитьба. — Хейзен снова пристально взглянул на Стрэнда.

Тот постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Мне тоже показалось, что они… э-э… увлечены друг другом.

— Этот мистер Джанелли произвел на меня хорошее впечатление, — сказал Хейзен. — Сам факт, что он не бросает дела своего отца, говорит о многом. Но он средний из пяти сыновей, и все они тоже в бизнесе, а потому вполне понятно, что иногда парень чувствует себя скованным по рукам и ногам. И знаете, он не постеснялся спросить меня: не сочту ли я безумием с его стороны начать собственное дело, издавать маленькую газету, где они с Элеонор работали бы вместе? Издателем и редактором.

— И что же вы ему ответили? — спросил Стрэнд. А про себя подумал: должно быть, есть в этом человеке некая аура власти и мудрости, иначе трудно понять, что заставляет молодых людей раскрывать ему свою душу при первой же встрече. — А вы спросили господина Джанелли, где он собирается добывать деньги на этот благородный проект?

— Сказал, что будто бы братья обещали скинуться и помочь деньгами, если он подыщет себе подходящее занятие. Очевидно, они будут только рады, если он выйдет из дела. Надо же, пятеро братьев — и все в одном бизнесе!.. А у него есть еще две сестры и двоюродные братья. Настоящая итальянская семья… — Хейзен снисходительно усмехнулся, дивясь средиземноморской плодовитости. — Об отце я кое-что знаю. Один из моих клиентов имеет с ним какие-то дела. Тупоголовый, но честный — так он его характеризует. И очень удачливый. Именно эта группа очень сильно продвинулась за последнее время. Везде, кроме, разумеется, Италии. — Адвокат улыбнулся своей шутке краешками губ. — Отец, насколько я понимаю, довольно скептически относится к планам сына.

— Вы им что-нибудь посоветовали? — едва ли не с упреком спросил Стрэнд.

— Я сказал, что молодость — самое подходящее время для риска. А потом сообщил, что мне пора домой, переодеваться к обеду. А как относитесь к этому вы с женой? — поинтересовался он после паузы.

— Стараемся не вмешиваться, — сдержанно отозвался Стрэнд.

— Я не перестаю удивляться тому, — начал Хейзен, — что вы с женой позволяете детям идти своим путем. — В голосе его не слышалось ни одобрения, ни упрека. — У нас в доме были совсем другие порядки. Нам со всей определенностью говорили, что именно мы должны делать. И мой брат, разумеется, восстал. Уехал в Калифорнию и остался там навсегда. Даже на похороны отца не приехал. Мы очень редко общаемся, и то исключительно по телефону. Но я слышал, что он вполне счастлив. А может, это всего лишь слухи. — Хейзен иронически улыбнулся.

Наверху послышались звуки гитары. Отрывистые аккорды, то мрачные и глухие, то веселые и звонкие, они точно вторили настроению Джимми. Казалось, он с помощью этого инструмента вел сам с собой некий диалог и один его голос был печальным, а другой — насмешливым и легкомысленным.

— Если шум вас беспокоит, — заметил Стрэнд, — я поднимусь и скажу сыну, чтобы прекратил.

— О нет, — ответил Хейзен, — мне всегда приятно слышать звуки музыки в доме. Я сам сказал Джимми, что хочу послушать его игру.

— Да, он говорил. Но я подумал, может, это вы из вежливости?

— Я не настолько любезен, — усмехнулся Хейзен.

Некоторое время мужчины молча слушали музыку. Затем Джимми запел песню, которой Стрэнд не слышал прежде. Это уже не был диалог, это было нежное и горестное соло, походившее на бормотание и прерываемое резкими аккордами.

— Я уже, кажется, говорил вам: моя мать играла для меня на пианино, — вспомнил Хейзен. — Но только когда была молодой. А потом перестала. А еще через несколько лет умерла. Ушла тихо…

Ушла тихо, подумал Стрэнд. Что за выражение для описания смерти собственной матери!..

— Думаю, могу позволить себе выпить еще немного, — сказал Хейзен и поднялся из кресла. — Вам налить?

— Нет, пока не стоит, спасибо.

Хейзен стоял у буфета и готовил себе напиток, как вдруг в дверях послышался шум и в гостиную вошла высокая дама с шарфом на голове, повязанным наподобие тюрбана.

— И мне тоже налей, Рассел, — попросила она. Голос у нее был высокий, пронзительный, и, входя, она приветливо улыбнулась Стрэнду. Одета гостья была в юбку и свитер, на ногах туфли на низком каблуке. На вид лет сорок, худая, даже костлявая. «Не в моем вкусе», — автоматически отметил Стрэнд.

— О, Линда! — воскликнул Хейзен. — Я так боялся, что ты опоздаешь.

— Движение было просто страшное, — откликнулась женщина, раскатывая «р», чтоб подчеркнуть, насколько страшное. — Пятница, вечер. Миграция леммингов к морю. Привет. — Она протянула руку Стрэнду. — Я Линда Робертс. Рассел, как известно, не может делать две вещи одновременно. Разливать напитки и знакомить гостей.

— Добрый вечер, — сказал Стрэнд. — Аллен Стрэнд. — Рука у нее оказалась на удивление крепкая и мозолистая. Наверняка играет в гольф, подумал он. Большие, тщательно подведенные серые глаза, щедро намазанные помадой губы, которые иначе казались бы слишком тонкими. Она подошла к Хейзену, поцеловала его в щеку, оставив на ней маленький красный отпечаток, похожий на шрам. — Мне как обычно, — сказала она.

Хейзен уже начал смешивать ей мартини. Она с удовольствием следила за его действиями.

— Мартини — стоящая штука. Придает смысл жизни, — заметила она.

— Да, я слышал, — ответил Стрэнд.

— Рассел, я должна переодеться к обеду или могу сидеть за столом в этом дорожном рубище?

— Как хочешь. Будут лишь несколько близких друзей, — ответил Хейзен, протянув ей бокал мартини.

— Слава Богу. — Она начала потягивать напиток. — Благослови тебя Господь, Рассел, дорогой. Ладно, уж так и быть, причешусь к обеду. — Женщина опустилась в кресло, сжимая в ладонях запотевший от холода бокал на тонкой ножке.

— Линда останется здесь на весь уик-энд, Аллен, — сообщил Хейзен и направился за своим бокалом.

— Я — последний штрих в этой картине, — сказала Линда Стрэнду. — В любом случае сил возвращаться в город просто нет. Только что вернулась из Франции и обнаружила в галерее полный бардак. Картины, прибывшие морем из нашего французского филиала, выглядят так, словно пересекали Атлантику в каноэ. Я мечтала об этом мартини с момента переезда через мост Трайборо.[144]

Однако Стрэнд заметил, что гостья пошла причесываться, не выпив и половины. У двери на секунду остановилась и нахмурилась.

— Боже праведный, — пробормотала она, — что это за похоронные стоны?

Хейзен рассмеялся.

— Это сын Аллена, Джимми. Он у нас гитарист.

— Ой, как же это я! — Она прижала ладонь ко рту в шутливом испуге. — Прошу прощения, мистер Стрэнд. Я напрочь лишена слуха. Еще в детстве меня перекормили Вагнером, до сих пор сказывается.

— Ничего страшного, — улыбнулся Стрэнд. — Дома мы разрешаем ему упражняться только за закрытыми дверями. Боюсь, что у разных поколений совершенно несхожие представления о том, что должна представлять собой музыка. Лично я остановился в своем развитии на Брамсе.

— А мне нравится твой друг, Рассел, — улыбнулась миссис Робертс и быстро вышла из комнаты, не забыв прихватить с собой мартини.

Несколько секунд в гостиной царила тишина. Адвокат помешивал лед в бокале, Стрэнд гадал, является ли Линда пресловутой любовницей Хейзена. В общем, ему понравилась эта дама, но заводить с ней роман он бы никогда не стал. Интересно, а если бы кто-нибудь увидел его, когда он выходил от Джудит Квинлен со встрепанными волосами и растерянной ухмылкой?.. Наверняка записали бы Джудит ему в любовницы. Как просто испортить себе репутацию…

— Заезжает сюда время от времени, — словно угадав его мысли, заметил Хейзен. — Почти всегда экспромтом. Дом такой большой… — Он сделал паузу. — Она вдова моего близкого друга. Умер всего в сорок семь. Ушел, как… — Он прищелкнул пальцами. — Играл в гольф. Сердечный приступ.

— Похоже, она стойко перенесла эту потерю, — заметил Стрэнд. Хейзен, сощурившись, взглянул на него.

— Она поступает достаточно мудро. Все время занята, все время при деле. Является совладелицей художественной галереи. Они сотрудничают с какой-то галереей во Франции — прекрасный предлог съездить в Европу несколько раз в году. Иногда болтает глупости. Но, уверяю, Линда совсем не глупа, — сдержанно добавил он. — Целиком посвящает себя благотворительности.

— Хотелось бы надеяться, что, когда я умру, моя жена тоже смогла бы целиком посвятить себя благотворительности.

— Он работал на Уолл-стрит. Очень проницательный был делец, — продолжал Хейзен, игнорируя его ремарку, которая вдруг показалась самому Стрэнду грубой до неприличия. — Просто творил чудеса. Вечно перерабатывал. А вы читали, что почтальон в среднем живет гораздо дольше управляющего крупной корпорацией?..

— Да, постоянно на ногах. — Стрэнд от души желал, чтобы хоть кто-нибудь зашел в гостиную, поскольку беседа приобретала все более странный характер.

— Кстати, можете снять галстук, — не унимался Хейзен. — Наверняка все остальные явятся без галстуков. Нравы в Ист-Хэмптоне становятся все более пролетарскими. Совсем не то, что в старые добрые времена. Мой отец почти каждый день требовал, чтобы мы переодевались к обеду. А сейчас и так сойдет. Прозрачные платья, джинсы, дурацкие красные штаны вроде тех, что сейчас на мне…

Стрэнд развязал галстук и сунул в карман. Шея у него была страшно тонкая, почти невозможно было подобрать рубашку, чтобы она не торчала из воротника. Хейзен окинул его любопытным взглядом.

— Я заметил, аппетит у вас хороший…

— Ем как лошадь, — пошутил Стрэнд.

— И ничуть не прибавляете в весе.

— И все равно тощий.

— Я бы на вашем месте не жаловался. Если бы я ел, как вы, меня возили бы на тележке. — Он сделал очередной глоток виски. — Вообще все члены вашей семьи вроде бы не склонны к полноте.

— Это не так. Элеонор, стоит ей прибавить каких-нибудь несколько унций, тут же садится на жесточайшую диету.

— Смешно! — фыркнул Хейзен. — В ее-то возрасте, с ее фигурой!..

В дверь позвонили.

— А вот и гости, — сказал Хейзен. — Надеюсь, вам не будет с ними скучно.

За обедом Хейзен сидел во главе стола. По правую руку от него разместилась Лесли с высоко зачесанными наверх волосами, по левую — Кэролайн. Рядом с Кэролайн сидел один из тех молодых людей, с которыми она познакомилась на теннисном корте три недели назад. Стрэнд усмехнулся, заметив, что приглашен был не тот смазливый юноша по имени Бред или Чед, о котором предупреждал Хейзен. По другую руку от него сидела дама по фамилии Колдвелл, владелица одного из домов в дюнах; она пришла вместе с мужем и дочерью. Дочь сидела рядом с Джимми, и на вид ей было столько же, сколько и ему, хотя Стрэнд всегда затруднялся при определении возраста девушек. У него в классе были шестнадцатилетние девочки, которые выглядели на все двадцать пять. Дальше разместился крупный жизнерадостный мужчина по фамилии Соломон с длинными прямыми седыми волосами, что делало его похожим на Джорджа Вашингтона. По правую руку от Стрэнда сидела Линда Робертс, которая вопреки собственному обещанию явиться к обеду в «дорожном рубище» успела переодеться в длинное розовато-лиловое платье с оборками и огромным вырезом, откуда торчали довольно костлявые плечи. Миссис Соломон, хорошенькая загорелая женщина с острым личиком и короткой мальчишеской стрижкой, была соседкой Стрэнда слева. И завершал список мистер Колдвелл, которого представили как доктора Колдвелла, — средних лет мужчина с кислым и таинственным выражением лица, какое бывает у посла или дипломата, которому приказали направить ноту протеста правительству враждебной стороны. Он сидел между миссис Соломон и Лесли.

Конрой, отметил Стрэнд, хоть и являлся обитателем дома, не был включен в список гостей.

Беседа велась самая оживленная, и Стрэнд был рад видеть, что и Лесли, и Кэролайн явно ею наслаждались. И что дочка Колдвеллов, которую специально пригласили для Джимми, с огромным интересом слушала то, что говорил ей его сын. Но сам Стрэнд слышал лишь обрывки разговоров, поскольку прямо в ухо ему пронзительно и неутомимо вещала Линда Робертс.

— Сегодня из меня никудышная компаньонка, — предупредила она, едва все уселись за стол. — Совершенно измотана. Еле живая. — Она только что вернулась из Франции, где, по ее словам, не только занималась делами галереи, но и была приглашена на свадьбу, не явиться на которую было просто невозможно. — Четыреста человек гостей!.. — воскликнула она. — Еще, слава Богу, не было дождя, иначе бы прием в саду превратился в великий потоп. Вообще мне страшно не везет со свадьбами под открытым небом. Только в этом месяце пришлось побывать на нескольких, и всякий раз, представляете, шел проливной дождь. И знаете, я еще раньше заметила одну закономерность: стоит свадьбе пройти под дождем, когда все гости толпятся под навесом, — через год или два жди развода. Рассел рассказывал мне о вас, о вашей чудесной семье и о том, сколько вы для него сделали. Вы должны гордиться своей дочерью! Если бы на ее месте оказалась я, то просто закричала бы и упала замертво. Не знаю, куда катится наш старый добрый Нью-Йорк!.. Никто уже не осмеливается носить настоящие драгоценности, представляете?.. Все лежит в сейфах, в банках. Люди страхуются… — Она перевела дух, пожав костлявыми плечами. — Рассел сказал, вы преподаете историю. Как это, должно быть, увлекательно! Это был один из моих любимых предметов в Мичиганском университете. Но я больше не читаю газет. Так, только светскую хронику и еще кинообозрение… все остальное выглядит настолько пессимистично!.. Простите меня, я так устала. Еле говорю. Эти аэропорты — сущий ад! А самый скверный из них — Фьюмичино. Я едва не раздумала лететь в Рим из-за этого… Вообще сегодня все только и делают, что путешествуют. Знаете, в первом классе попадаются такие странные люди! Мой муж едва не купил личный самолет производства «Лир джет»,[145] но тут как раз умер. Мне всегда нравилось летать в Ниццу. Аэропорт там тянется вдоль берега моря, и сразу вспоминаешь старые добрые времена, когда можно было приплыть в Европу на одном из шикарных лайнеров, где все внутри обито плюшем. И где ровно в одиннадцать утра красивые стюарды разносят по палубе горячий бульон. И предлагают его пассажирам, отдыхающим в шезлонгах. А теперь даже этих прелестных итальянских лодок нет. А их совершенно божественные макароны!.. Не хочу показаться вам старомодной ворчуньей, но лично мне кажется, наш прогресс зашел слишком далеко. Они даже Лазурный берег умудрились изгадить, а это, я вам доложу, не Майами-Бич! Но я прямо из аэропорта ринулась в свое маленькое, уютное гнездышко. Оно находится в горах, прямо над Мужен. И после этого оттуда ни ногой, ну разве что гуляла иногда по саду. Вы ведь знаете Мужен, мистер Стрэнд?

— Просто Аллен, — галантно поправил ее Стрэнд, удивляясь, как это миссис Робертс может столько болтать, когда, по ее собственным уверениям, просто умирает от усталости.

— Аллен, — повторила она, получив новый импульс. — Так звали одного моего обожателя. Прелестный молодой человек. Божественно красив! Люди вечно спрашивали его, не желает ли он сниматься в кино. Но он был человек серьезный. Всерьез занимался лошадьми. Совершенно сходил с ума, когда я вышла замуж за моего мужа. И сам в отместку тут же женился на женщине, четырежды разведенной!.. Чудовищные алименты и тому подобное. Как-то раз приехал с женой навестить нас. И проторчал целых три дня, и мы уже не знали, куда от них деваться, и начали паковать чемоданы, притворяясь, что едем в Мужен, лишь бы они убрались из дома. А уж эта его жена, вульгарная маленькая дешевка! Загорала с голой грудью, представляете? Должно быть, страшно гордится ею, этой своей грудью, я имею в виду, А начинала с того, что заводила на матчах болельщиков в Техасском университете. Первый ее муж был футболистом и страшно ее избивал. И знаете, в глубине души я не могу винить его за это. Вы и ваша прелестная жена — о Боже, она совершенно ослепительна! — обязательно должны приехать ко мне в Мужен. Вы часто бываете во Франции?

— Нет, — ответил Стрэнд, пытаясь сосредоточиться на аппетитном куске баранины, лежавшем у него на тарелке. — Не часто.

— О, вам очень понравится Мужен! Божественное место, затерянное высоко в горах. Муж купил мне это имение в качестве свадебного подарка. О, он был так внимателен ко мне… Заключал сделки на международном уровне. Компании по всему миру. Во множестве стран. Вы только назовите ее… страну, я имею в виду, а там у него обязательно есть компания. Ну и конечно, поэтому он очень часто и надолго уезжал.

Вполне можно понять, почему он часто и надолго уезжал, рассерженно подумал Стрэнд.

— Что отчасти сослужило мне добрую службу, — продолжала тем временем Линда Робертс. — Когда человек проводит много времени в одиночестве, он начинает искать себе занятие. Другие женщины в этой ситуации заводят любовников. — Ее смех прозвучал несколько истерически. — И мой муж не был обходительным мужчиной, о, совсем нет! Благотворительность заполняет огромную брешь в моей жизни, мистер Стрэнд. То есть, я хотела сказать, Аллен. Я просто не смею монополизировать вас более. Нелли Соломон прямо-таки умирает — до чего ей хочется поговорить с вами, вы уж поверьте, я все вижу. А я сама буду сидеть и молчать. Как рыба. Впаду в ступор.

Миссис Соломон сидела по левую руку от Стрэнда, и он с надеждой обернулся к ней. Во время нескончаемого монолога Линды Робертс Лесли поглядывала на него через стол с сострадательной и ироничной улыбкой.

Миссис Соломон ела с большим аппетитом, молча, не поднимая глаз. Доктор Колдвелл, сидевший слева от нее, тихо и доверительно беседовал о чем-то с Лесли — как не преминул отметить Стрэнд, на протяжении почти всего обеда. Позднее Лесли рассказала мужу, что Колдвелл переехал в Хэмптон и занялся здесь медицинской практикой. По его словам, причина крылась в том, что в городе, когда он выезжал на вызовы, было слишком трудно найти место для парковки. Оказалось, что Колдвелл также всерьез интересовался музыкой, и позже Лесли уверяла, что знает он ее очень хорошо и никаких глупостей на эту тему не говорил. На ее взгляд, он вовсе не был похож на дипломата. Скорее на врача, пациенты которого часто умирают.

— Вы приезжаете сюда на лето? — спросил Стрэнд миссис Соломон, — просто потому, что надо было с чего-то начать.

— Да, снимаем жилье, — ответила миссис Соломон. — Вот уже второй год. — Говорила она с мягким южным акцентом. Наверное, родом из Алабамы, решил Стрэнд. — Херб подумывает купить тут дом.

— Да, места здесь чудесные, — заметил Стрэнд.

— Если вы не играете в гольф, — многозначительно добавила миссис Соломон.

— Что? — не понял Стрэнд.

— Если ваша фамилия Соломон, — сказала она, — то эти элитные клубы — они, знаете ли, становятся слишком уж элитными. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.

— Понимаю… — недоуменно протянул Стрэнд.

— Но вообще все не так плохо, — весело заметила миссис Соломон и улыбнулась. У нее были ровные и мелкие беленькие зубки, и улыбка смягчала лицо. — Погромов здесь до сих пор не замечала. Думаю, мы все-таки купим тут дом. Только в клубе таким вещам придают значение… В любом другом месте вы хоть зулусом можете быть и вас все равно будут приглашать на вечеринки. Лично я считаю, что лет через пятьдесят или этот клуб сожгут, или все перемрут, или же его владелец обзаведется невесткой-еврейкой. — Тут она как-то странно посмотрела на собеседника. — Вы ведь еврей, да?

— Нет. — Ему довольно часто задавали этот вопрос, и почти всегда евреи. Наверное, из-за длинного крючковатого носа.

— Простите, — сказала миссис Соломон. — Я тоже нет. Ни Фергюсон. Нелли Фергюсон. Не знаю, с чего это мне в голову взбрело, что вы еврей.

— Я тоже.

Оба улыбнулись.

— Лет через пятьдесят, думаю, это уже не будет иметь ни малейшего значения. Пятьдесят лет назад они бы и ирландца в этот клуб не пустили. Вот почему многие богатые ирландцы обосновались в Саутгемптоне. Ведь пятьдесят лет — это не так и много. Можно потерпеть, если так уж хочется сыграть в гольф.

Стрэнд решил, что она очень мила. Если уж Хейзену приписывают любовницу, то Нелли Соломон подходит ему куда больше, чем Линда Робертс.

— Вообще-то, — продолжала миссис Соломон, — мне здесь нравится. Пляж просто великолепен, Рассел разрешает пользоваться своим кортом когда угодно и сколько угодно. Собираюсь сыграть с вашей дочерью завтра. Слышала о ней самые лестные отзывы. Да и от Нью-Йорка недалеко, и Херб может сорваться туда в любой момент, как только его вызовут. А знаете, ему нравится быть евреем. Да и в его бизнесе это помогает.

— А чем он занимается?

— Разве Рассел не говорил вам?

— Нет. Он просто сказал, что за обедом будут очень симпатичные люди.

— Он настаивал, чтобы мы пришли. Сказал, что обязательно хочет познакомить нас с вами. Из-за этого мы отменили другую встречу.

— И я очень этому рад.

— Вы необыкновенно любезны. Рассел говорил. — Нелли снова улыбнулась. — Мой муж нанимает оркестры, организует концерты. Рок, кантри, джаз, спиричуэлс, шмальц, все что угодно, на все вкусы. Видели бы вы людей, которые постоянно толпятся у нас в доме!

— Ясно, — сказал Стрэнд. И покачал головой. Старина Хейзен, вечно старается для других. Ведь неспроста он попросил Джимми захватить гитару. Но если следовать этой логике, то зачем он пригласил доктора Колдвелла? Наверняка ему показалось, что кто-то из членов семьи выглядит болезненно, страдает анемией или неким ужасным заболеванием. И он позвал Колдвелла, чтобы тот поставил диагноз.

— Так я и повстречалась с Гербертом, — продолжила миссис Соломон. — Я ведь была певицей.

— И как он это воспринял?

Она пожала плечами.

— Вывел меня из заблуждения. Когда речь идет о таланте, Херба не проведешь. «Бедняжка, — сказал он, послушав меня. — Мне вас так жаль, что я даже готов на вас жениться». — Нелли усмехнулась и посмотрела через стол на мужа. В глазах ее светилась любовь. Затем она снова с упоением вернулась к еде. — Я так люблю, когда нас приглашают к Хейзенам! Вечеринки, которые устраивает Рассел, — они такие неист-хэмптоновские… Он собирает у себя разных чудаков, типа Херба и меня.

— И нас, — вставил Стрэнд.

Миссис Соломон заговорщицки улыбнулась ему:

— Я бы так не сказала.

Стрэнду нравилась эта хорошенькая и прямодушная молодая женщина. Правда, если она всегда ест так, как сегодня, то через несколько лет ее фигурка будет выглядеть уже не столь соблазнительно.

— Да, он очень внимательный и любезный хозяин, — заметил Стрэнд.

— Замечательный, — согласилась она с набитым ртом, и вышло «зачичательный». — А в Нью-Йорке вы у него бывали?

— Нет.

— Это просто ни с чем не сравнимо, — с энтузиазмом сообщила миссис Соломон. — Пиры, которые он закатывает там!.. А сам сидит, смотрит и при этом почти ничего не ест… Вы заметили, что он почти ничего не ест?

— Да.

— И еще Херб говорит, что, если б у него был такой винный подвал, как у Рассела, он бы до конца дней своих ходил постоянно пьяный.

— Как там у вас, на вашем конце стола, все в порядке? — спросил Хейзен миссис Соломон.

— Все замечательно, — отозвалась молодая женщина. — Сидим и хвалим вас на все лады.

— Продолжайте в том же духе. — И Хейзен приподнял свой бокал, приветствуя гостью. Затем снова повернулся к Лесли и продолжил с ней беседу.

— Эта мелкая зеленая фасоль… это нечто, — деликатно, но целеустремленно пережевывая, прокомментировала миссис Соломон.

— Флажколет, так она называется, — сказала миссис Робертс Стрэнду. Вопреки обещаниям в ступор она не впала. — Во Франции, — добавила она, — ее принято подавать с gigot.[146]

— Благодарю, Линда, — кивнула миссис Соломон. — У нас в Алабаме обычно подают ямс с нашим жиго. — И она слегка подтолкнула Стрэнда под столом ногой.

Он едва сдержался, чтобы не улыбнуться во весь рот.

И вот после обеда Стрэнд курил уже вторую сигару. Он не преминул заметить, что Джимми не взял ни одной, когда мистер Кетли обносил всех коробкой. Гости вышли на террасу, полюбоваться океаном под луной. Лесли подошла к мужу и обняла его за талию.

— Как тебе вечеринка? — спросил он.

— Замечательная, — ответила она. — Теперь ты наверняка не захочешь есть мою стряпню.

— Помещу объявление в «Таймс», что ищу повара для приготовления кордон-блю.

Лесли рассмеялась.

— Рассел — удивительный человек! Похоже, он знает абсолютно все на свете. И в политике разбирается, и в искусстве, и в экономике. Рядом с ним я чувствую себя совершенно серой и необразованной. И потом, где он только не бывал!..

— Ну, и мы с тобой тоже много где бывали, — заметил Стрэнд. — В Музее современного искусства, Чайнатауне, Бронксе…

— Да будет тебе, Аллен, — тихо сказала Лесли. — Я ведь не жалуюсь. Но если серьезно, то да, я действительно считаю, что нам не мешало бы куда-нибудь съездить. Можно сэкономить на каких-то других вещах и…

— На чем, к примеру?

— Ну… просто на других вещах, — неопределенно ответила Лесли. — Рассел считает, что я должна больше заниматься живописью. Просто поразительно!.. Он был у нас всего два раза, причем первый раз не считается, и запомнил во всех деталях две мои работы, что висят в гостиной. Назвал их смелыми и оригинальными. Представляешь?.. Это мои-то жалкие поделки, картинки, которые я писала, когда чувствовала себя одинокой. В ответ он сказал, что я должна почаще организовывать себе одиночество. Как ты думаешь, он сказал это просто из вежливости, для того чтобы польстить мне?

— Нет, — ответил Стрэнд. — Он не из тех, кто льстит. А ведь и я всегда говорил, что мне нравятся твои картины.

— Ну, это совсем другое дело… Ты мой муж, чего тебе еще говорить, бедняжка? Скажи, а как я сегодня выгляжу? — В голосе Лесли звучала искренняя озабоченность.

— Одна дама, моя соседка за столом, сказала, что ты выглядишь потрясающе.

— В каком смысле потрясающе? Потрясающе здорово или, наоборот, потрясающе ужасно?

— Потрясающе здорово.

— Что за милые люди! — воскликнула Лесли. — А ты заметил, что Джимми и Кэролайн вели себя сегодня очень прилично?

— Это тебя удивляет?

Лесли сжала его руку.

— Нет, — ответила она. — И после паузы добавила: — Знаешь, я уже нагляделась на эту луну. И немножко замерзла. Давай вернемся в дом.

Остальные последовали за ними. Хейзен спросил Джимми, не сыграет ли он что-нибудь для гостей. Джимми вопросительно взглянул на родителей. Стрэнд промолчал, но Лесли твердо сказала:

— Непременно сыграй, Джимми. — Паренек отправился наверх за гитарой. Кэролайн скроила еле заметную гримаску, и Лесли тут же одернула ее: — Веди себя прилично, юная леди.

Стрэнд решил не говорить Лесли о Герберте Соломоне и его связях в музыкальном мире. Если бы жена поняла, что Джимми предстоит нечто вроде экзамена, она бы только разнервничалась. Сам Джимми, похоже, ничуть не волновался. Он принес гитару, уселся и взял несколько аккордов — для разогрева. А потом запел, аккомпанируя себе, в тихой, скорее разговорной манере песню, которую Стрэнд слышал по радио. На неискушенный слух Стрэнда, пел его сын ничуть не хуже и не лучше исполнителей, чьи записи, как ему говорили, занимали ведущие места в хит-парадах. Соломон, похоже, слушал с интересом, а потом начал предлагать Джимми спеть ту или иную песню. Стрэнд заметил, что всякий раз Соломон выбирал вещь, отличную по стилю от предыдущей. Таким образом, он, видимо, давал Джимми шанс показать весь диапазон своих возможностей, а также знание мелодий, которые были популярны последние лет пять.

— Очень недурно, — заметил эксперт, когда в воздухе растаяла последняя протяжная нота. И миссис Соломон зааплодировала, а миссис Робертс крикнула:

— Браво!

Лесли, страшно довольная, улыбалась; даже на Кэролайн, похоже, выступление брата произвело впечатление.

Вскоре после этого гости начали расходиться. Джимми, не расставаясь с гитарой, повез дочку Колдвеллов в бар в Бриджгемптоне; Кэролайн отправилась спать, предварительно договорившись сыграть завтра спозаранку несколько партий в теннис с молодым человеком, который был ее соседом по столу.

Уже перед самым уходом Герберт Соломон, собравшийся домой вместе с супругой и Колдвеллами, подошел к Стрэнду и спросил:

— Похоже, мальчик очень серьезно относится к своим занятиям музыкой?

— Похоже, что так.

Соломон кивнул.

— У Рассела есть мой рабочий номер. Скажите Джимми, пусть позвонит мне на следующей неделе. Если, конечно, захочет.

— Вы очень добры, — ответил Стрэнд.

Соломон пожал плечами.

— Это может кончиться и ничем. На белом свете тысячи ребят с гитарами и хорошим слухом. И все равно скажите: пусть позвонит.

Миссис Робертс выразила желание распить с Хейзеном наедине рюмочку перед сном, и Стрэнд тактично удалился. Последовал за женой наверх, в спальню.

— А зачем это мистер Соломон сказал, чтобы Джимми ему позвонил? — спросила Лесли, едва Стрэнд затворил за собой дверь.

— Он в музыкальном бизнесе, — объяснил Стрэнд. И рассказал жене все, что поведала ему миссис Соломон о своем муже.

— Значит, Рассел специально пригласил его сегодня? Чтобы он послушал Джимми, да? Как любезно с его стороны!

— Да, очень.

— А как тебе кажется, он и миссис Робертс… — Она не закончила фразы, и Стрэнд усмехнулся. — Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Да.

— Ну и?..

— Точно не скажу, но мне кажется, что нет, — ответил Стрэнд. — Уж слишком много она болтает. Таким женщинам обычно не до любви. Просто времени не остается.

Лесли рассмеялась.

— Ты, наверное, хочешь сказать — она не в твоем вкусе?

— Нет. Но одна дама очень даже в моем.

— А, знаю!.. Маленькая хорошенькая миссис Соломон. У меня сложилось впечатление, что вы с ней поладили, верно?

— Можно сказать и так, — ответил Стрэнд. — Но это совсем не то, что ты думаешь.

— Верный, преданный муж… — пробормотала Лесли и поцеловала его. — Еще секунда — и я в постельке!..

Разбудил Стрэнда стон. Лесли крепко спала в его объятиях. Этой ночью они занимались любовью долго и не спеша, и стоны удовлетворения и сладострастия поднимались, казалось, из самых потаенных глубин его существа. В комнате было темно, и как раз перед тем, как он проснулся, стоны вплелись в его сон вместе с ровным рокотом прибоя. Он осторожно вытащил руку из-под головы жены и поднялся с постели. Звуки доносились из соседней комнаты, где спала Кэролайн. Стрэнд накинул халат и вышел в коридор, где горела лампа. Босиком, совершенно бесшумно приблизился к двери в спальню дочери. Теперь стоны были слышны совершенно отчетливо. Комнаты Хейзена и миссис Робертс находились в другом крыле здания, и Стрэнд был рад тому обстоятельству, что стоны дочери никак не могут их потревожить. Он тихонько приотворил дверь. В луче света, падавшем из коридора, он увидел, как дочь мечется по постели, закрыв лицо руками, — точно отбивается от кого-то. Он быстро подошел к кровати и обнял девочку.

— Ну, тихо, тихо, — нелепо прошептал он. — Все хорошо. Ты в полном порядке, и ничего страшного не происходит.

Кэролайн открыла глаза. Лицо ее искажал страх.

— О, папа!.. — Она приникла к нему.

— Тебе просто приснился плохой сон, — сказал он. — Я здесь, с тобой.

— Ах, папа!.. — Кэролайн заплакала. — Они шли на меня, размахивая ножами… Шли и смеялись. И я ничего не могла поделать… Я старалась, пыталась…

— Ш-ш… моя девочка, ну, тихо, тихо…

— Я так испугалась. — Она еще крепче прижалась к нему.

— Тебе нечего бояться. Всем людям снятся иногда страшные и глупые сны…

— Не уходи. Пожалуйста, прошу тебя, только не уходи!

— Не уйду. А ты закрывай глазки и спи.

— Не знаю, что бы я делала, если б ты не пришел. — Вдруг она тихонько рассмеялась. — А знаешь, подбородок у тебя жутко колючий!..

— Извини.

— Все равно, мне нравится, — сонно пробормотала девочка. И через секунду уже спала.

Стрэнд еще долго сидел, держа ее в объятиях. Когда наконец убедился, что дочь крепко спит, бережно опустил ее на постель, укутал одеялом и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. И тут вдруг услышал на лестнице шаги. Джимми с гитарой в руках поднимался на второй этаж.

— Привет, папашка, — сказал он. — Чего это ты шастаешь по дому в такой поздний час?

— А сколько сейчас?

— Начало четвертого, — ответил Джимми. — Роскошная выдалась ночь. Что-то случилось?

— Да нет. Просто Кэролайн приснился кошмар.

— Моя музыка… — усмехнулся Джимми. — Вот уж не думал не гадал, что она так на Кэролайн подействует!.. Как сестренка сейчас — в порядке?

— Да, все прекрасно.

— Бедняжка, — сказал Джимми. — Что ж, спокойной ночи. И приятных тебе снов.

Но Стрэнд в ту ночь еще долго не мог уснуть. Зловеще ревел океанский прибой, дыхание Лесли казалось таким неровным и слабым. И еще — до боли милым его сердцу в этой тихой темной комнате, где они совсем недавно занимались любовью. Но сама она, эта комната, уже не защищала от вторжения извне.

Стрэнд проснулся поздно, разбитый и усталый, и обнаружил, что он в комнате один.

Спустился в гостиную. Мистер Кетли доложил ему, что все с утра ушли на теннисный корт. Есть не хотелось, и он ограничился чашкой кофе. День снова выдался жаркий и душный, и он решил воспользоваться отсутствием обитателей и гостей дома и искупаться в океане в надежде, что это хоть немного взбодрит его.

Когда он спустился вниз в плавках и халате, ни на террасе, ни на пляже не было видно ни души. Океан был довольно спокойным, лишь ярдах в десяти от берега плясали и разбивались о мель мелкие волны. Стрэнд скинул халат и зашагал по белому мелкому песку к воде. Вошел в нее и двинулся к тому месту, где разбивались волны. Вода оказалась холодной и доходила примерно до пояса. Теперь он уже окончательно проснулся и, с наслаждением вдыхая свежий солоноватый воздух, стоял и позволял прибою массировать ноги. Потом поплавал немного, подумывая о том, что неплохо бы записаться в бассейн и ходить туда, по крайней мере раза три в неделю. Это только на пользу пойдет.

Когда руки начали уставать, Стрэнд стал ногами на твердое гладкое дно и пошел. Но вдруг обнаружил, что ни на дюйм не приближается к берегу. Его сносило течением, даже просто удержаться на ногах было трудно. Затем вдруг дно вырвалось из-под ног, течение подхватило пловца и медленно и неумолимо начало выносить в открытое море. Он пытался подавить охватившую его панику и сильно заколотил руками по воде, стараясь побороть поток. Никогда в жизни он так не уставал и уже начал глотать воду. Кричать не было смысла — на пляже все равно ни души. Стрэнд посмотрел на большой дом. Он казался таким близким, но признаков жизни там не наблюдалось.

Вдруг на террасу с газетой в руках вышел Конрой. Уселся в шезлонг, развернул газету и начал читать, не поднимая головы и не глядя ни на пляж, ни на море.

— Конрой! — еле удалось выдавить Стрэнду. — Конрой! — Он увидел, как тот завертел головой, явно не понимая, откуда доносится зов. Затем он все-таки заметил Стрэнда. Тот размахивал руками, не в силах больше кричать, и старался держать голову над водой.

Конрой обернулся и махнул кому-то, находившемуся в доме, затем отшвырнул газету и бросился бежать по песку, срывая на ходу одежду. Нырнул в воду и быстро поплыл к Стрэнду. А подплыв, сказал:

— Не волнуйтесь, мистер Стрэнд. — Голос его звучал ровно и абсолютно спокойно. — Перевернитесь на спину и постарайтесь удержаться на воде. Я вам помогу. — Его длинные прямые волосы липли ко лбу, руки были тонкими и белыми.

Стрэнд покорно перевернулся на спину. Сквозь пенную пелену слабо просвечивало солнце. Он чувствовал руку Конроя у себя под подбородком, тот поддерживал его. Греб Конрой свободной рукой, медленно-медленно. И не к берегу, а старался держаться параллельно ему. Их выносило все дальше в море. Стрэнд судорожно хватал воздух раскрытым ртом, заглатывая вместе с ним и воду.

Он приподнял голову и мельком успел заметить, что по берегу к воде бежит кто-то и держит в руке какой-то предмет. Через мгновение он понял, что это Линда Робертс и что несет она свернутый кольцом канат. Затем увидел, как женщина вбежала в волны, и потерял ее из виду.

Вдруг течение отпустило. Конрой облегченно вздохнул.

— О'кей, — проговорил он, — ну вот, мы вроде и выбрались. Держитесь спокойно, все будет хорошо. — И начал медленно подталкивать Стрэнда к берегу, со всхлипом выдыхая при каждом гребке. «Мы не сможем добраться, — подумал Стрэнд, — нам никогда не одолеть такого расстояния, скоро оба пойдем ко дну». Он хотел сказать это Конрою, но выяснилось, что говорить он просто не в силах. Что-то со всплеском упало в воду поблизости, и Конрой протянул руку. Это оказался канат, который швырнула им стоявшая по пояс в воде миссис Робертс. Стрэнду казалось, что он пробыл в море долгие часы и что берег ни чуточки не приблизился. Но по крайней мере и не удалился.

— У нас все получится, — сказал Конрой, крепко ухватившись за веревку. В руке, которой он поддерживал Стрэнда, казалось, появились новые силы. Миссис Робертс начала медленно тянуть канат к себе. Фут за футом, дюйм за дюймом они приближались к тому месту, где она стояла. Наконец поравнялись с ней, и вместе с Конроем они ухватили Стрэнда за руки и рывком подтащили к берегу. Он почувствовал, что лежит на твердом песке, и попытался улыбнуться миссис Робертс, чье промокшее платье плотно липло к костлявому телу. Но мышцы лица словно парализовало, улыбка никак не получалась.

Конрой рухнул на песок рядом с ним. Грудь его часто вздымалась, глаза были закрыты.

— Вы попали в морской гнойничок, — сказала миссис Робертс, откидывая падающие на глаза мокрые пряди волос. Голос ее звучал как-то странно, словно она говорила откуда-то издалека по телефону и слышимость была страшно плохая. — Это такие маленькие водоворотики, одна из местных достопримечательностей.

Стрэнд потерял сознание. А очнувшись, увидел над собой лицо. Чьи-то губы прижимались к его губам, вдувая в рот теплый воздух. Поцелуй жизни… Это выражение выплыло откуда-то из подсознания. Миссис Робертс поднялась с колен и выпрямилась. Казалось, она плавает где-то над ним, между небом и землей, в красном тумане.

Теперь и Конрой тоже плавал над ним, и тоже в дымном красноватом ореоле.

— Он жив. — Голос Конроя тоже показался Стрэнду отдаленным, словно доносился из телефонной трубки.

Чудовищная боль — такой боли он никогда еще не испытывал в жизни — разрывала грудь и плечи. Стало нечем дышать.

— Конрой… — слабым голосом произнес он, — мне страшно больно. Вот здесь… — Каким-то чудом ему удалось дотянуться до груди и показать. — Боюсь, я…

Полчаса спустя он уже находился в палате интенсивной терапии в госпитале Саутгемптона, и доктор Колдвелл, склонившийся над ним, сказал кому-то, кого Стрэнд не видел:

— Сердце…

«Мужчина вашего возраста», как заметил тогда доктор Принз.

После этого он долго ничего не слышал и не помнил.

Глава 8

Голоса становились все отчетливее, громче. Иногда она говорит глупости, но, уверяю, она совсем не глупа, нет. Поцелуй жизни… Он начал узнавать лица. Он узнал себя. Мир стал ближе.

В больнице он пробыл две недели. Доктор Колдвелл оказался на высоте. Доктор Принз прилетал из Нью-Йорка и смотрел мрачно. Светило в области кардиологии, специально вызванный Хейзеном и доставленный из города на вертолете, напротив, так и излучал оптимизм. Врачи делали анализы, сверяли кардиограммы и шептались в коридоре. Конрой, бледнолицый навигатор океанских глубин, помогал решать транспортные проблемы. Элеонор отложила поездку в Грецию и жила в доме у Хейзена вместе с Джимми. Когда худшее уже было позади, Лесли начала мотаться из Нью-Йорка и обратно: она продолжала давать уроки и присматривала за Кэролайн, которая сдавала выпускные экзамены.

Боль прекратилась, но Стрэнд по-прежнему испытывал страшную слабость — даже руку приподнять не было сил. И вот наконец Хейзен перевез его в свой большой дом на берегу океана.

Врачи в один голос твердили, что ему необходим отдых, продолжительный отдых. Стрэнд позволял обращаться с собой, как с младенцем. О будущем не думал, покорно воспринимал все, что ему говорили, ел то, что давали, в том числе поглощал и несметное количество лекарств. И лежал в специальной кровати в просторной спальне на втором этаже, где из окна открывался вид на океан, а на противоположной стене висел Ренуар. Его переполняла благодарность ко всем, но говорить было утомительно, и по большей части он молчал.

Стрэнд вполне может прожить и до ста лет — так, во всяком случае, утверждали врачи. Ему всегда казалось, что он умеет о себе позаботиться. Но никто никогда не рассказывал ему ни о морских водоворотах, ни о коварной мощи океана. На тумбочке возле постели лежало письмо от Джудит Квинлен. Он так и не распечатал конверта. Его занимала лишь одна мысль: успел ли он поблагодарить Конроя и Линду Робертс за спасение жизни. Ничего, время еще есть, он сделает это, когда вернутся силы. Он не привык болеть, но теперь находил в этом состоянии даже некое сладостное удовлетворение. Временно его тело как бы не принадлежало ему, он ни за что не отвечал.

Люди все время разговаривали с ним — Лесли, врачи, Элеонор, Джимми, Кэролайн, Хейзен, мистер и миссис Кетли. Но уже через секунду после того, как собеседник замолкал, он не помнил, что именно ему говорили. Лишь благостно улыбался всем, убежденный, что эта улыбка может их успокоить. Его ничто не интересовало: ни чтение, ни события в стране, ни чужие проблемы, ни погода. Кто-то сказал, что такого чудесного лета не было уже давно, но он никак не мог вспомнить, кто именно это говорил. А климат в его большой роскошной комнате всегда был один и тот же.

Директор школы приезжал навестить его.

— Я убежден, вы скоро поправитесь, — сказал директор. — Просто вам нужно время. И когда поймете, что можете вернуться, просто позвоните мне. Ваше место всегда за вами.

Но Стрэнду даже думать не хотелось о каких-то там звонках, и о школе он ни чуточки не волновался.

Днем в комнате всегда стояли цветы, но он не знал, как они называются, и никогда не спрашивал.

Затем в комнате поставили кушетку для Лесли, и его не интересовало, почему они, проспав столько лет в одной постели, должны теперь спать раздельно.

А спал Стрэнд почти все время. Никогда в жизни он так много не спал.

Однажды вечером, почувствовав себя лучше, он сказал Лесли, что каждый человек хотя бы однажды обязательно должен перенести сердечный приступ.

Жена рассмеялась. Она похудела, и на лице ее появились морщинки, которых он не замечал прежде.

Герберт Соломон прислал ему кассетный магнитофон и записи Бетховена, Брамса, Сезара Франка, а также песен в исполнении Джоан Баэз, Боба Дилана, а также некоего певца по имени Коэн. Но Стрэнд никогда не просил включить магнитофон.

Линда Робертс подарила ему большой альбом о странах Средиземноморья с роскошными фотографиями. Но он ни разу не раскрыл его.

Кэролайн сообщила, что сдала все экзамены вполне прилично. Но он далее не стал расспрашивать ее, какие именно были экзамены. А вот о человеке из Траскотта спросил.

— Да вроде бы все в порядке, — без особого энтузиазма в голосе ответила Кэролайн. — Два раза смотрел меня на беговой дорожке и фиксировал время. Обещал, что меня примут. И еще сказал, что должен переговорить с мистером Хейзеном. — Девочка пожала плечами. — Короче, все это не важно.

Он заметил, что и Кэролайн тоже похудела, личико осунулось, и еще ему показалось, что она часто плачет. Ему хотелось утешить дочку, но не было сил. Она сказала, что Александр и миссис Кертис шлют ему привет и наилучшие пожелания. И еще миссис Кертис прислала целую коробку домашнего печенья. Он ответил, чтоб она ела это печенье сама.

Джузеппе Джанелли прислал Стрэнду увеличенный снимок Элеонор. Дочь стояла на дюне в развевающемся на ветру голубом платье, закинув голову к небу, и смеялась, а ее босые ноги тонули в пучках сухой травы. К снимку прилагалась записка, которую Лесли прочитала мужу вслух: «В трудные времена полезно смотреть на что-то красивое. Лекарство для всех сердец». И подписался он весьма оригинально: «Ваш друг, скверный поэт и строитель-подрядчик Джузеппе».

— Он просто чудесный молодой человек, — заметила Лесли, поставив фотографию на бюро, так, чтобы Стрэнд мог видеть ее из постели. — Мы с ним несколько раз подолгу беседовали. Он просто без ума от Элеонор.

Время от времени Стрэнд рассеянно поглядывал на фотографию. Интересно, что же такое сказал тогда Джанелли его дочери, отчего она так радостно смеялась?

Иногда по ночам он слышал, как Лесли тихонько играла на рояле внизу, в гостиной. Он не знал, играла ли она для себя или там были слушатели. Хотел спросить, но, когда она вернулась в спальню, забыл.

Хейзен тоже заходил к нему время от времени, стоял и печально смотрел на него.

— Мне следует впредь помнить, — сказал ему Стрэнд, — что можно навещать только тех людей, которые приглашают в гости сильных пловцов. И еще хорошо бы не забыть поблагодарить Конроя и Линду. Они просто подвиг совершили, вы согласны?

Хейзен не ответил на вопрос. Он лишь сказал:

— Я уже поблагодарил их от вашего имени. Дал Конрою тысячу долларов. Деньги для него все, он копит их по крохам, как какая-нибудь мышь таскает зерно к себе в нору. А Линде подарил золотой браслет. Так, безделушку…

— Теперь, — проговорил Стрэнд, испытывая неловкость от услышанного, — я по крайней мере знаю цену своей жизни. Тысяча долларов и безделушка.

Хейзен с любопытством взглянул на него.

— Все на свете имеет свою цену, — сдержанно заметил адвокат. — Которая, кстати, совсем не всегда тождественна ценности. И я советую вам не думать о затратах. Что влечет за собой другой вопрос. Вы в состоянии говорить?

— Ну, в общем, да, — ответил Стрэнд.

— Известно ли вам, что после первых десяти дней пребывания в больнице все врачи сошлись во мнении, что выкарабкаться вам удалось и что вы вполне способны вести нормальную, спокойную и размеренную жизнь?

— Нет, этого я не знал. Новость хорошая.

— Да, разумеется. Но это значит, что вы должны всерьез задуматься о своей дальнейшей жизни. Если, конечно, принимаете их рекомендации к сведению. — В голосе Хейзена зазвучали укоризненные нотки. — Словом, вы не сможете вернуться на работу в сентябре и продолжать преподавать, будто ничего не случилось.

Стрэнд подавил вздох. Он и прежде знал, что в не столь отдаленном будущем наступит день, когда ему придется столкнуться с этим. Просто привык отмахиваться от неприятной мысли, откладывать ее на потом.

— Не думаю, — продолжил тем временем Хейзен, — что пенсии по нетрудоспособности, которую выплачивают нью-йоркским учителям, будет хватать, особенно сейчас, во время инфляции.

— Разве что на проезд в метро, — слабым голосом заметил Стрэнд.

— Именно. Я не хотел заговаривать об этом до полного вашего выздоровления, но возникли некоторые соображения… — Он вяло взмахнул рукой. — Короче, я взял на себя смелость переговорить о вас с директором одной небольшой школы в Коннектикуте. В Данбери. Это примерно в двух часах езды от Нью-Йорка, к северу от Нью-Хейвена. Мой отец щедро субсидировал эту школу — и при жизни, и в своем завещании. Он был знаком с прежним ее директором еще по колледжу и очень хорошо о нем отзывался. А теперь директором стал сын этого человека, и он крайне благосклонно рассматривает любые мои предложения. Ну и я не преминул сделать одно. Школа небольшая, всего четыреста учеников, все мальчики. Там придерживаются старомодных подходов в обучении и воспитании, что лично я одобряю. Самое подходящее место для вашего дружка Ромеро. Только там вы сможете держать его под контролем.

— Вы никогда ничего не забываете, верно, Рассел? — В голосе Стрэнда звучало неподдельное восхищение.

Хейзен отверг комплимент легким пожатием плеч.

— Классы маленькие, а потому нагрузка у вас будет небольшая, — продолжил он. — Примерно часов двенадцать в неделю, по крайней мере в первый семестр, так обещал мне директор. И в придачу к работе в ваше распоряжение поступит очень уютный домик, что в наши дни ценится не меньше зарплаты. А по сути — значительно больше. Когда я рассказал директору — кстати, фамилия его Бэбкок, отличный парень, уверен, он вам понравится, — так вот, когда я рассказал ему о вашей жене, он сказал, что давно мечтал организовать нечто вроде клуба любителей музыки и что миссис Стрэнд там будет как нельзя более кстати. Ну и потом жить в маленьком, тихом школьном городке куда проще и приятнее, нежели каждый день сражаться за то существование, которое вы вели в Нью-Йорке… Я вас утомил?

— Чуть-чуть, — сознался Стрэнд.

— Проблема в том, что для принятия решения у вас осталось не так уж много времени, — извиняющимся тоном произнес Хейзен. — Занятия начинаются через два месяца, и факультету нужно подтверждение. И еще. На следующей неделе Бэбкок собирается в Монтак навестить друзей. Он заедет сюда переговорить с вами… что избавит вас от утомительной поездки в Коннектикут.

— Все это звучит многообещающе, — устало произнес Стрэнд. — Но разумеется, я прежде должен обсудить с Лесли…

— Я уже рассказал ей, — кивнул Хейзен. — И у меня такое впечатление, что ваша супруга всей душой «за».

— Но мне она пока ничего не говорила. А может, и говорила, просто я не помню, — признался Стрэнд. — У меня вообще в последнее время нелады с памятью.

— Ничего, все наладится, — поспешил успокоить его Хейзен. — К тому же именно она попросила меня предварительно переговорить с вами. Сказала, что ей не хотелось бы оказывать на вас чрезмерное давление.

Стрэнд кивнул:

— С момента выписки из больницы она носится со мной так, словно я сделан из тонкого старинного фарфора.

Хейзен рассмеялся.

— Я заметил, — сказал он. — Но и это пройдет. Все переменится, как только вы окрепнете. Начнете вставать, ходить — и сами удивитесь, насколько все изменилось.

— Нет уж, спасибо. Не хочу больше сюрпризов, — шутливо заметил Стрэнд.

Когда Хейзен наконец ушел, он позволил себе роскошь — не сдерживать больше тяжких вздохов, которые так и рвались из груди, пока этот человек был здесь. Следует всерьез задуматься о том, как сложится его дальнейшая жизнь, — кажется, так выразился только что Хейзен. Среди всего прочего это означало деньги. Вечно эти деньги… Стрэнд понимал, что содержание его здесь и лечение обходится недешево, но впервые за тридцать с лишним лет не спросил, сколько именно это стоит. Но вскоре ему представят счет, и придется платить. Он снова вздохнул.

А потом закрыл глаза и задремал. А проснувшись, лишь смутно и в общих чертах вспомнил, что Хейзен заходил к нему и разговаривал о переходе в другую школу. Но он не помнил ни названия школы, ни того, где она находится, ни имени человека, который должен приехать и с которым придется говорить о зарплате — то есть снова о деньгах. Стрэнд откинулся на подушки и снова задремал.

Наутро доктор Колдвелл разрешил ему спуститься вниз. И хотя Лесли убеждала, что достаточно накинуть халат поверх пижамы, Стрэнд все-таки настоял на своем и оделся.

— Не хочу, чтобы терраса в доме Рассела Хейзена походила на крыльцо в доме для престарелых, — сказал он. И побрился самостоятельно. Впервые со времени несчастного случая — именно так он предпочитал называть про себя то, что произошло, — он увидел собственное отражение. Он был бледен, страшно исхудал, глаза на изможденном лице казались просто громадными и походили на пару вопросительных знаков, выведенных темными чернилами. Пока Стрэнд находился в постели, миссис Кетли брила его через день и он был избавлен от созерцания собственной физиономии в зеркале.

Одеваясь, он двигался медленно и осторожно, словно ощущая хрупкость костей и артерий, заключенных в столь же уязвимую оболочку. Но тем не менее все же двигался. Спускаясь по лестнице, цеплялся за перила. Лесли поддерживала его под руку. А мистер Кетли, пятясь задом, спускался перед ним, точно боялся, что Стрэнд вдруг упадет. Тогда он смог бы его подхватить…

На террасе, залитой теплым солнечным светом, он лег в глубокий шезлонг, откинувшись на подушки. Колени укутали пледом. Стрэнд лежал и радовался солнцу и легкому бризу, дувшему со стороны океана. Все выглядело и казалось на вкус мятно-свежим и новым: и маленькие белые облачка в летнем небе, и цвет океана, и воздух, заполнявший его легкие. «Вы вышли из темного леса, — сказал ему на днях доктор Колдвелл. — И теперь, если будете за собой следить…» А затем объяснил, что это значило — следить за собой: не подниматься по лестнице чаще одного раза в день, правильно питаться, воздерживаться от спиртного, секса и огорчений и, что самое главное, ни в коем случае не возбуждаться. Стрэнд обещал ему заботиться о себе. «Буду весь день лежать на солнышке, загорать, — сказал он доктору Колдвеллу, — и оставаться абсолютно невозмутимым».

Кэролайн сказала ему, что все восхищены его мужеством. Он не спросил, кто именно эти «все», и не считал себя ни мужественным, ни трусливым.

Стрэнд лежал на террасе, Лесли сидела рядом и держала его за руку, и вдруг он осознал, что на протяжении последних нескольких недель интересовался исключительно собой.

— Расскажи мне все, — обратился он к ней. — Все и обо всех. — Он словно вернулся из дальнего и долгого путешествия в некое место, отрезанное от всего мира. Из Долины Теней… С которой нельзя было связаться ни по телефону, ни через спутник, куда не долетали человеческие голоса. — Сначала о себе. Что с твоими уроками?

— Я их не отменяла, — уклончиво ответила Лесли.

— Как тебе удалось?

— Просто перенесла, — сказала она. — Летом это проще. Ведь многие уезжают из города.

Он кивнул.

— А что дома?

— Все по-прежнему, все нормально, — ответила Лесли. — Миссис Кертис заходит три раза в неделю пылесосить квартиру.

— Как Кэролайн?

Лесли замялась.

— Вчера узнала, что ее приняли в тот аризонский колледж. Но сказала, что не поедет, если ты будешь против.

— Я не против, — сказал Стрэнд.

— Перестала играть в теннис. Подарила ракетку и костюм какой-то подружке.

— Но почему?

— Сказала, что устала от этой игры. — Лесли помрачнела и отвернулась от Стрэнда. — У меня такое впечатление, будто она, как язычница, хочет умилостивить неких богов. — Голос ее звучал ровно и устало. — Отказаться от того, что любит, в обмен на нечто более дорогое… Хочешь, чтобы я продолжила?

— Нет.

Какое-то время они сидели молча, Стрэнд держал Лесли за руку. В каждом возрасте — свои ценности и свои жертвы, подумал он. Интересно, если бы он умер, потребовала бы дочь вернуть ей симпатичные белые шортики, хлопковые майки и ракетку, разочаровавшись в могуществе, да и самом существовании богов, или нет?.. Какие предрассудки подвигли ее на столь трогательный и смешной, совершенно детский поступок?

— Ну а Джимми? — спросил он. Если и сын отказался от самого дорогого — своей гитары, — интересно, что перевесит на чаше весов у этих богов: гитара или ракетка?..

— Он в Нью-Йорке, — ответила Лесли. — У него назначена встреча с Гербертом Соломоном. Хочешь — верь, хочешь — нет, но наш Джимми оказался застенчив до невозможности. Не смог сам позвонить Соломону, и Рассел договорился об этой встрече за него.

— Возможно, нам следует назначить Рассела управделами нашей семьи… — заметил Стрэнд. — Просто удивительно, как это мы обходились без него все эти годы.

— Рада видеть, что тебе лучше, — сказала Лесли. — Вернулось столь свойственное тебе чувство черной неблагодарности.

— Я благодарен ему. Более чем, — произнес Стрэнд и умолк. А после паузы добавил: — Во всяком случае, мне так кажется. И ты должна поблагодарить его от моего имени и от имени всей нашей семьи. Потому что он всякий раз прерывает меня, когда ему кажется, что я собираюсь заговорить об этом.

— Знаю, — кивнула Лесли. — Он тебе просто не позволяет. Я и сама пыталась пару раз. И он тоже оборвал меня, причем довольно резко. Не знаю отчего. То ли смутился, то ли рассердился.

— А он говорил тебе, что подарил Конрою тысячу долларов, а Линде Робертс — золотой браслет? За то, что вытащили меня?

— Нет, не говорил, — ответила Лесли. — Но ведь так оно и было.

— Тебе не кажется, что это довольно странный способ компенсации людям, которые рисковали собственной жизнью, чтобы спасти практически совершенно постороннего человека?

— Да, немного странный, — согласилась Лесли. — Но так уж он устроен, наш Рассел. Он вообще очень закрытый человек. Ничем не выдает своих эмоций, предпочитает воплощать их в поступках. Рассчитывается деньгами, услугами… символами.

— И однако же, — заметил Стрэнд, — у меня это вызывает чувство некоторой неловкости… Напоминает газетный раздел объявлений о найденных и пропавших вещах. «Где-то в просторах Атлантики потерялся пожилой учитель. Вернувшему его в пристойном состоянии обещано хорошее вознаграждение».

— Только, умоляю, не демонстрируй ему своих чувств. Щедрость — его хобби. Возможно, помогает преодолеть отвращение к некоторым аспектам его работы. Как-то вечером мы с ним сидели и говорили об этом. И он сказал, что щедрость и благородство в среде адвокатов расцениваются как признак слабости. И нетрудно заметить: ему совершенно невыносима сама мысль о том, что кто-нибудь вдруг сочтет его слабым.

— Он сказал мне, что говорил с тобой о новой школе. — Стрэнд вдруг осознал, что память возвращается к нему, и обрадовался. — По его словам, ты отнеслась к этому положительно.

— Более чем положительно. Я его даже расцеловала.

— Незачем впадать в крайности, — проворчал Стрэнд.

— Но это же прекрасный выход из положения!.. — воскликнула Лесли. — Для всех нас.

— Тебе всегда нравилось жить в Нью-Йорке, — усомнился Стрэнд. — Как, интересно, ты будешь себя чувствовать в маленьком, сонном и тихом городке, в окружении четырех сотен мальчишек-подростков?

— Ничего, как-нибудь переживу, — ответила Лесли. — В конце концов, это не так уж важно. Важно другое. Чтобы ты был жив и здоров. Да и Нью-Йорк всего лишь в паре часов езды.

— Может, когда этот человек приедет повидаться со мной…

— Мистер Бэбкок.

— Да, мистер Бэбкок. Может, он решит, что я ему не подхожу.

— Об этом не беспокойся, — ответила она. — Я уже говорила с ним по телефону, и он просто в восторге от перспективы заполучить тебя.

— Так уж и в восторге, — пробормотал Стрэнд.

Он вздохнул, посмотрел на синюю воду в бассейне, на безупречно чистые надувные матрасы, на белые дюны, сверкающий под солнцем океан.

— Знаешь, мы просто не можем оставаться здесь до начала занятий. Одно дело — приехать на уик-энд, в крайнем случае задержаться на несколько дней, но…

— Он и слышать не захочет, — возразила Лесли. — Я и об этом с ним говорила, вернее, пыталась поговорить…

— Ну и?..

— Сказала, что заберу тебя в город, как только ты начнешь вставать.

— И что же?

— Он спросил: «Вы хотите его убить, да?»

— Но я же стал просто обузой!

— Успокойся, — сказала Лесли. — Он, конечно, впал в сантименты, но то, что здесь для тебя лучше, — это же очевидно! Эти милые Кетли, морской воздух. А у нас дома даже кондиционера нет. Сам знаешь, какая духота летом в городе. Рассел говорит, что самое малое, что он может сделать для человека, который практически утонул на его глазах, — это предложить ему жить здесь.

— У него очень странная система ценностей, — задумчиво проговорил Стрэнд.

— Побольше бы таких людей, как он, — сказала Лесли. — Кстати, я почти уверена, что это не Линда Робертс.

— Что Линда Робертс?

— Ну, что не она его любовница.

— Ах, это… — Теперь это был для него чуждый мир. — Почему нет?

— Он просто о ней заботится, — ответила Лесли. — О ней и ее деньгах. Он душеприказчик ее мужа. Муж оставил ей целое состояние, но Рассел говорит, что, если пустить все на самотек и позволить ей самой распоряжаться деньгами, скоро и пенни не останется. Он сочувствует любому, кто придет и расскажет какую-нибудь жалостливую историю. Рассел считает, что она, как никто другой, подвержена влиянию разных мошенников. Дважды он удержал ее от вступления в брак с мужчинами, которые охотились за ее деньгами. Он заботится о Линде, потому что у нее доброе сердце и еще потому, что ее муж был его близким другом. И потом она очень одинока. Именно поэтому и трещит без умолку, при любой возможности — так он говорит. Словом, сплошные благородство и щедрость. В его стиле. Жертвует своим временем, вниманием — всем.

— Да, он таков, — заметил Стрэнд. — Но почему, собственно, это должно мешать…

— Да потому, что я видела, как он гулял по пляжу с Нелли Соломон.

— Ну и что с того?

— Знаешь, влюбленные мужчина и женщина гуляют совсем иначе, чем просто друзья и попутчики, если думают, что их никто не видит.

— Да брось ты, Лесли!

— Он гулял по пляжу со мной, — не унималась Лесли. — И еще я видела, как он гуляет с Линдой Робертс и Элеонор. Уверяю, разница есть. Огромная разница!

— Надеюсь, мы не сплетничаем? — спросил Стрэнд, хотя и знал, что уж кого-кого, а Лесли сплетницей назвать нельзя.

— Нет, это интуиция, — ответила она. — И не стоит придавать этому факту глобальное значение.

Стрэнд был уверен, что жена не ошибается. Он почувствовал укол зависти к Расселу Хейзену и был немного разочарован в Нелли Соломон. Ведь тогда, за столом, между ними явно промелькнуло нечто такое… Он помнил, как она слегка подтолкнула его ножкой в ответ на высказывание миссис Робертс о Франции.

— Что ж, рад за него, — сказал он. Интересно, достаточно ли внимателен к жене Герберт Соломон? Что-то не очень похоже, не того типа мужчина. Он, Стрэнд, всем желал добра. Вспомнил оставшееся нераспечатанным письмо от Джудит Квинлен и ощутил угрызения совести. Сексуальная революция с бездумным, легкомысленным спариванием — нет, это для молодых. Он человек более строгих нравов. И он закрыл глаза, чувствуя, как пригревает веки солнце, и какое-то время они сидели молча.

Затем нашлась еще одна тема для обсуждения.

— Мне очень жаль, — проговорил он, — что я испортил Элеонор отпуск.

— Греция никуда не денется. Поедет на следующий год, — сказала Лесли.

— Она что, думала, что я умру? — Глаз он не открывал. — Поэтому и осталась?

— Не знаю, что она там думала, — ответила Лесли. — Хотела остаться, и все. Теперь снова вышла на работу. На неделю раньше, чем собиралась. Думаю, что скоро мы услышим от нее важные новости.

— К примеру?

— К примеру, девочка заявит, что выходит замуж.

— Ну и как ты к этому относишься?

— Как обычно. Двояко. И рада, и немного грустно. Вообще они красивая пара.

— Думаешь, этого достаточно?

Лесли вздохнула:

— Узнаем лет через двадцать, не раньше.

— А мы с тобой были лишь наполовину красивой парой, — сказал Стрэнд.

Лесли рассмеялась:

— Звонила своим родителям, рассказала о тебе. Они передают самые наилучшие пожелания. А отец утверждает, что ты с самого начала показался ему не слишком здоровым человеком.

Стрэнд усмехнулся:

— Гляжу, жизнь в Палм-Спрингс ничуть его не изменила.

— И еще он сказал, что не перестает удивляться, почему это в Нью-Йорке не у каждого инфаркт. Считает, что мы должны переехать в Палм-Спрингс. Говорит, тамошний климат очень благотворно влияет на сердечников.

— Передай ему, что я перееду в Палм-Спрингс, только когда он сам оттуда выедет!

— Я смотрю, тебе все лучше и лучше, — усмехнулась Лесли.

— И однако, — заметил Стрэнд, — когда это случилось, я был вовсе не в Нью-Йорке. Я был на полпути к Португалии.

Потом они снова помолчали немного. Стрэнд по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

— А ты думала, что я умру?

— Ни минуты.

— Почему нет?

— Потому, — ответила Лесли, — что я бы этого просто не пережила.

Стрэнд все еще лежал в шезлонге, когда на террасу вышел Херб Соломон. Лесли ушла на пляж с Линдой Робертс. Наверное, Лесли сейчас пишет маслом, а Линда болтает, подумал Стрэнд. За неделю до этого у Лесли был день рождения, и Хейзен преподнес ей удивительный подарок — легкий складной подрамник с мольбертом, а также набор замечательных масляных красок и кистей. Кэролайн работала в городе в ветеринарной клинике, Джимми тоже уже несколько дней торчал в Нью-Йорке. И Хейзен тоже был в Нью-Йорке.

Соломон в хлопковых слаксах и майке по-прежнему смахивал на Джорджа Вашингтона. В руках он держал большую деревянную доску, на которой лежал какой-то предмет, обернутый в фольгу.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Я слышал, вы теперь принимаете.

— Чем дальше, тем веселей, — ответил Стрэнд. — Прошу вас, присаживайтесь.

Соломон положил доску на стол.

— Нелли испекла вам хлеб, — сообщил он и развернул фольгу. Буханка оказалась огромной, с золотисто-коричневой корочкой, а запах от нее исходил просто божественный. — Все еще теплый, — сказал Соломон. — Она почему-то свято верует в полезность домашнего хлеба. Из муки грубого помола, выпеченного в каменной печи. И еще говорит, что хлеб следует выпекать с любовью. Считает, что он разбудит у вас аппетит.

— Это уж точно, — заметил Стрэнд, гадая, как должна выглядеть церемония принятия домашнего хлеба из рук мужа женщины, подозреваемой в любовной связи с хозяином дома. А она, похоже, везде и все успевает. — Поблагодарите от меня вашу супругу. — Он протянул руку, отломил кусочек и попробовал. На вкус хлеб был столь же замечательным, как на вид и на запах. — Ум-м-м… — промурлыкал Стрэнд. — Хотите кусочек? — Разделить с человеком хлеб-соль — это означало стать его другом.

— Нет, мне следует следить за весом, — ответил Соломон, усаживаясь рядом. Не только за весом, подумал Стрэнд. Соломон одобрительно кивнул, глядя на него. — Знаете, Аллен, а вы счастливчик.

— С чего вы взяли?

— Нет, я не о том, что вас вытащили из водоворота. Просто хочу сказать, вам повезло, что вы оказались в таком доме… Ну, вы поняли, что я имею в виду.

— Понял.

— Нет ничего на свете, чего бы Рассел Хейзен не сделал для своего друга, — сказал Соломон. — Да он последнюю кровь отдаст. Уж я-то знаю. Кому, как не мне, знать это. Он пятнадцать лет был моим адвокатом. В музыкальном бизнесе я, можно сказать, гигант, но в бизнесе как таковом, реальном, которым управляет фирма Рассела, — полный пигмей. А он носится со мной, точно я «AT и Т».[147] Да пару раз меня бы просто сожрали с потрохами, если бы не Рассел. Правда, самого его счастливчиком не назовешь. — Соломон осторожно осмотрелся по сторонам. — Полагаю, вам кое-что известно о нем?

— Ну, кое-что, — неопределенно отозвался Стрэнд. Настроения сплетничать у него не было.

— Он человек несчастный. Этим не удивишь, но у него есть куда более редкое качество. Он хороший человек. Хороший, но несчастный. Просто поразительно, как эти два качества уживаются в одном человеке. Лично я в этом плане стараюсь придерживаться разумного равновесия. — Соломон раскатисто рассмеялся. — Рассел боится, что сами вы просто не в состоянии о себе позаботиться. — Тут вдруг лицо его стало серьезным. — Он очень привязался к вам. Ко всей вашей семье. И не без причины.

— Просто потому, что одинок, да?

Соломон мрачно кивнул.

— Как-то ночью, выпив лишку, он рассказал мне о поворотном моменте, который предопределил всю его дальнейшую несчастную судьбу. Это случилось, когда он впервые сказал: «Да, отец». — Соломон поморщился. — Ох уж эти старые американские семьи!.. К счастью, сам я выходец из новой американской семьи… Нелли говорила мне, что приняла вас за еврея. — Он усмехнулся. — Послушай ее — так практически каждый в Америке еврей. А вы были женаты прежде?

— Нет.

— Сразу видно, — заметил Соломон. — Нелли — моя вторая жена. И последняя. И еще у меня двое совершенно ужасных детей. Не от нее, — поспешно добавил он. — Это всегда проблема — дети. Сплошные слезы… — Лицо его помрачнело. — А вы не стесняйтесь, говорите с Расселом почаще. Возможно, напишете потом справочник-пособие, вы же у нас человек образованный. Нечто вроде «Как воспитать людей двадцать первого века». Да он по тиражу Библию переплюнет. Так что оставайтесь здесь, дружище. Вам есть за что благодарить судьбу.

— Знаю, — ответил Стрэнд, хотя и не был уверен, что понял, за что именно, по мнению Соломона, он должен благодарить эту самую судьбу.

Соломон, задумчиво прищурившись, разглядывал его. Джордж Вашингтон обозревает свои войска. Вот только где это было, в Вэлли-Фордж[148] или Йорктауне?[149]

— А знаете, с учетом того, что случилось, вы очень неплохо выглядите, — заметил Соломон. — Ну, может, немного похудели. И у вас такой красивый загар.

— Врачи уверяют, что я могу дожить до ста лет.

— Вы хотите дожить до ста? — воскликнул Соломон. — Господи, какая скука!..

— Я тоже так считаю, — ответил Стрэнд, и оба рассмеялись.

— У меня был очень интересный разговор с вашим сыном, — заметил Соломон. — Умный мальчик. Он вам говорил, что с понедельника начинает работать на меня?

— Нет.

— Вот как? — Похоже, Соломон искренне удивился.

— Наверное, испугался, что я не одобрю его стремления работать в музыкальном бизнесе.

— А вы не одобряете?

— Просто не хочу, чтобы его постигло разочарование. Ведь там все зависит от случая. А о положительных сторонах этого бизнеса я имею самое смутное представление.

Соломон кивнул.

— Все это я ему объяснял. Прослушал его еще раз, пригласил на прослушивание несколько человек. Я ему сказал: эта дорога не усыпана розами. Это дорога сердечной муки и боли. Старая китайская пословица. И лишь один человек на десять тысяч способен пройти ее до конца. Это тяжелая жизнь, порой человеку приходится ждать годы, пока не наступит его час. Но еще хуже, когда этот час наступает — и все заканчивается провалом. Я прямо сказал Джимми, что у него есть определенное обаяние, голос вполне сносный, но ничего особенного или выдающегося в том, как он играет и поет, нет. И что его песни — те, которые он сочиняет сам, — ничуть не оригинальны. И еще сказал, что, на мой взгляд, у него маловато куража, электричества, той энергии, которая «заводит» зал, заряжает зрителей и делает исполнителя популярным.

— И как он это воспринял? — спросил Стрэнд.

— Как стойкий оловянный солдатик.

— И согласился работать у вас…

— Да, в офисе, — ответил Соломон. — Не в качестве исполнителя. Может, через пару лет подрастет, созреет и найдет свой стиль. «Звук», как он выражается. И тогда получится, что я ошибался. Я ведь и раньше не раз ошибался… — Он печально улыбнулся, вспоминая свои ошибки, упущенные возможности. — Но как я уже говорил, слух и способности у парня определенно есть. И он в курсе буквально всего, что творится в мире современной популярной музыки. Знает всех певцов, их сильные и слабые стороны, успехи. Лично я считаю, что он будет очень полезен именно в офисе. Займется отсевом бездарностей, которые так и осаждают меня, и, возможно, разглядит одного-двух, что смогут пройти дорогу до конца. Это не та творческая работа, о которой он всегда мечтал, но тем не менее творческая. Вы понимаете, о чем я?

— Думаю, да. Вы очень добры, что дали ему шанс.

— Это не доброта. Интересы бизнеса. Я чувствую, что могу доверять его мнению. А таких людей мне доводилось встречать не часто.

По мере того как они говорили, у Стрэнда начало складываться совершенно новое впечатление об этом человеке. Нет, Соломон был вовсе не тот жизнерадостный весельчак с нью-йоркским акцентом, привыкший так и сыпать шутками за обедом. Не просто приятный сосед, принесший в подарок хлеб домашней выпечки. Хитрый, жесткий, проницательный и в то же время искренний в суждениях и оценках профессионал.

— Джимми повезло, — заметил Стрэнд, — что у него будет такой босс.

— Будем надеяться, он разделяет ваше мнение. И что так и окажется. Кругом миллионы ловушек… — Соломон поднялся. — Что ж, не буду больше вас утомлять.

— Ничуть вы меня не утомляете, — возразил Стрэнд. — Врачи считают, что с завтрашнего дня я должен встать и начать прогулки. По миле в день.

— Нет, вообще-то не только в этом дело, — сказал Соломон. — Мне пора в город. Я должен быть у себя в конторе ровно в два. Одна певица сделала у нас запись. А потом вдруг решила, что ей не нравится. То ли ей самой, то ли ее придурок муж внушил, что все плохо. И вот теперь она, видите ли, желает все перезаписать. Меня ждут слезы и рыдания. — Он усмехнулся, представив себе эту сцену в офисе. — Будут ультиматумы. Я сохраню примерно пятьдесят тысяч долларов. Нелли остается здесь. Ей очень хочется вас навестить.

— Пусть приходит. Обязательно.

— Я ей передам. Выздоравливайте, Аллен. Не для того вас вытаскивали из воды, чтоб вы тут у нас хирели. — И он повернулся к двери.

— Погодите! — воскликнул Стрэнд. — Чуть не забыл поблагодарить вас за магнитофон и кассеты.

Соломон пожал плечами.

— Не за что, пустяки, — ответил он. — Я распространяю музыку, как те мужчины, что ходили в свое время по Пятой авеню и торговали крендельками. Когда окрепнете и начнете ходить, обязательно должны заглянуть к нам с Нелли на обед. Она говорит, что влюбилась в вас с того самого, первого вечера.

— Да, мы с ней насплетничались вдоволь. — И Стрэнд махнул Соломону рукой на прощание.

Он долго смотрел на океан, потом рассеянно протянул руку и отломил еще кусочек хлеба.

«Правда, погромов здесь до сих пор не замечала», — сказала за обедом Нелли Соломон. Евреи, убитые и спасшиеся, обладали удивительной притягательной силой…

Стрэнд разжевал кусочек хлеба. Земной вкус зерна…

Этот хлеб испекли с любовью.

Он задремал. Похоже, такое вот дремотное состояние, подумал он под пробивающийся в сознание шум прибоя, становится основным занятием жизни.

Его разбудили звуки голосов. Лесли и миссис Робертс поднимались по ступеням террасы. Лесли несла подрамник и полотно, над которым работала на пляже, в руках у Линды была большая коробка с красками и кистями. Обе женщины шли босиком. На Линде был нарядный розовый купальник. Оказалось, что у нее отличная фигура — тонкая талия, длинные ноги. А костлявые плечи и практически несуществующая грудь были сейчас в моде и считались идеалом женственности — именно такие недокормленные девушки красовались на обложках журналов в платьях, являвшихся последним криком моды. И у Стрэнда вновь появились сомнения относительно Хейзена и Линды Робертс. В наши дни мужчины падки именно на таких дам. А может, у него сразу две любовницы — и миссис Соломон, и Линда Робертс? Может, Хейзен вовсе не так уж одинок, как утверждает Херб Соломон? Он вспомнил, как Линда стояла в кипящей пене волн, стараясь удержаться на ногах, как она раскручивала спасительный канат… Вспомнил, как чуть позже ему явилось видение — она стоит перед ним на коленях. Он лежит на мокром песке и чувствует на своих губах ее теплые губы, а она вдыхает в него жизнь… Эта женщина не только модница и болтушка, она замечательный человек. О людях нельзя судить поверхностно, по болтовне за обеденным столом. Как-нибудь он обязательно скажет ей это. Но только когда они будут наедине.

На Лесли была короткая хлопковая юбка и просторная блуза рыхлой вязки, оставлявшая руки открытыми.

— Ну, как прошло утро? — спросила она, поднявшись на террасу.

— Замечательно, — ответил Стрэнд. — А у тебя?

— Занималась мазней и была совершенно счастлива, — сообщила Лесли. Она поставила подрамник на пол, а картину прислонила к стулу. Стрэнд увидел, что она набросала лишь общие очертания пейзажа с дюнами и серым домиком в отдалении и оставила кое-где пятна разных цветов, пометив, в каком направлении предстоит работать дальше.

— Я бы не стала называть это мазней, — заметила Линда Робертс. — Я просто поражена, насколько твердая у нее рука. Как уверенно она работала, несмотря на то что я все это время бубнила ей на ухо разную чушь.

— Не стоит считать это чушью, — сказала Лесли мужу. — Оказывается, Линда побывала во всех музеях Европы, и только теперь я начинаю понимать, как много упустила в жизни. Линда, не надо скромничать, вы ведь прекрасно разбираетесь в живописи.

— Рассел прислушивается к моему мнению, — улыбнулась Линда. — Заставляет меня покупать картины. Некоторые из них действительно довольно любопытны. Это он надоумил меня заняться закупками в Париже для местных галерей. Говорит, что я должна стать покровителем искусств. Или покровительницей?.. Господи, да теперь и слов-то таких никто не знает! Председатель, мадам председатель, дама-председатель, просто председательница… Мир с каждым днем все усложняется. Женщины учатся в Военно-морской академии. Вы удивитесь, узнав, сколько писем я получаю из разных женских организаций с просьбой выступить в поддержку абортов или еще бог знает чего… Ладно, как бы там ни было, но утро у меня прошло замечательно: в подглядывании за тем, как хорошенькая женщина делает что-то. Но самое приятное — я понимала, чем именно она занята.

— Просто я разыграла целое представление, — вставила Лесли.

— Мало того, еще и пианино! — не унималась миссис Робертс. — Это меня окончательно доконало! Ладно… Пора бежать в поселок, в парикмахерскую, сделать прическу. Пляж, солнце и море — все это, конечно, замечательно, и я страшно благодарна Расселу за то, что позволяет мне пользоваться его домом, но с волосами творится нечто страшное. Надеюсь, Лесли, я не слишком расстроила вас тем разговором… ну, вы понимаете, о чем я.

— О нет, что вы, — коротко ответила Лесли.

— Что ж, увидимся за ленчем. — И миссис Робертс вошла в дом.

— О чем она с тобой говорила? — спросил Стрэнд.

— Да ни о чем.

— Перестань, Лесли, — сказал Стрэнд. Он понял, что жена расстроена.

— Ерунда, — ответила Лесли. — Она просто болтает. Несет, что только в голову придет. — Она вздохнула и после паузы добавила: — Вообще-то речь шла о носе Кэролайн.

— Бедная дочка, — заметил Стрэнд. — И виной всему я. Линда говорила с Элеонор, да?

— Нет. Сама додумалась.

— Ну и что, скажи на милость, тут можно сделать?

— Она считает, что Кэролайн следует сделать пластическую операцию. Причем сейчас. До того, как она пойдет в колледж. И тогда, по словам Линды, девочка превратится в потрясающую красотку, отбоя от мальчишек просто не будет.

— И что тут хорошего?

Лесли пожала плечами.

— Это заставит ее взглянуть на мир совсем по-иному — если верить Линде, разумеется. Знаешь, она даже цитировала отрывок из какой-то книги и стихи. И уверяла, что какие-то ее племянницы, школьные подружки, бывшие робкими дурнушками, живут теперь как принцессы.

— В этом плане, насколько я могу судить, у Кэролайн все в порядке. И нос тут совершенно ни при чем, — проворчал Стрэнд. — У нее уже завелся поклонник, студент-второкурсник из Уэслианского методистского университета. Некий Джордж Андерсон. Каждый вечер заезжает за ней.

— Мне он не нравится, — сказала Лесли.

— Да не в этом дело! Впервые в жизни какой-то мальчишка обратил на нее внимание.

— Он избалован до крайности. — Лесли, казалось, не слышала реплику мужа. — Совсем еще мальчишка, а разъезжает на модной дорогой машине. — Юноша водил «корвет». — А ты заметил, на какой бешеной скорости он врывается в ворота, а потом так по-пижонски тормозит перед домом? Прямо кинозвезда!.. Нет, он мне совершенно не нравится. Нас едва замечает, и еще я слышала, как он рявкает на Кэролайн, стоит ей опоздать хотя бы на минуту. Его высочество, видите ли, не может ждать!.. Я тебе больше скажу. Каждый вечер, когда он увозит ее, я лежу и не сплю, дожидаюсь, когда девочка вернется. А такого со мной никогда не было, ни с одним из ухажеров Элеонор.

— Ну, Элеонор совсем другая. И носы здесь ни при чем.

— Как знать…

— Как бы там ни было, — Стрэнд стоял на своем, — но домой она возвращается довольно рано, целой и невредимой.

— До поры до времени, — мрачно вставила Лесли.

— Буду очень признателен Линде Робертс, если она оставит свое мнение при себе.

— А вот этого ты от нее не дождешься, — со смехом заметила Лесли. — Ладно, хватит об этом. Есть более важные вещи, о которых следует побеспокоиться человеку, выздоравливающему после сердечного приступа. В этот уик-энд приедет Элеонор, и я намерена посоветоваться с ней насчет Кэролайн.

— Так ты что же, всерьез восприняла эту болтовню? — недоверчиво спросил Стрэнд.

— Ну, наполовину, — ответила Лесли. — Ах да, чуть не забыла, Джимми звонил сегодня утром. Ты спал, и я не стала тебя будить. Он устроился на работу.

— Знаю, — сказал Стрэнд. — Заходил Херб Соломон и все мне рассказал. И еще принес хлеб, который испекла его жена. Будем есть его за ленчем. Мистер Кетли отнес буханку на кухню.

— Как это мило с их стороны. Ну а что ты думаешь насчет работы?

— Джимми от нее не умрет.

— Но он еще слишком молод, чтобы заниматься такими вещами!

— Ничего. В этом бизнесе люди взрослеют быстро.

Лесли вздохнула.

— Знаешь, я подумываю, а не пойти ли мне к гадалке? И узнать у нее, что будет со всеми нами в ближайшие пять лет. У Линды есть какая-то гадалка в Гринич-Виллидж, она уверяет, что это нечто потрясающее. Составляет гороскопы. Знаешь, она предсказала смерть мистера Робертса.

— Только ее нам и не хватало, — насмешливо заметил Стрэнд. — Передай миссис Робертс, пусть лучше остается покровителем — или покровительницей — любого из искусств.

— Но ведь она только добра желает. И потом она вовсе не глупа, как порой кажется.

— Но только не при ближайшем рассмотрении, — парировал Стрэнд.

— Просто она не уверена в себе и напугана до конца жизни. Никак не может пережить смерть мужа, не может вписаться в образ богатой вдовы и прячет все свои чувства и переживания под маской фривольности. Предпочитает, чтобы люди смеялись над ней, но не жалели. У каждого человека есть маска, за которой он прячется.

— А у тебя? — спросил Стрэнд.

— Ну, я притворяюсь зрелой и на редкость серьезной женщиной, — ответила Лесли. — Хотя на самом деле я всего лишь восемнадцатилетняя девчонка, не уверенная в том, нравлюсь ли мальчикам. — Она рассмеялась, встала, подошла к мужу, наклонилась и поцеловала в макушку. — А вот с твоими волосами от солнца ничего ужасного не происходит, — заметила она. — Ладно, пойду переоденусь к ленчу.

Вскоре после того, как жена зашла в дом, Стрэнд услышал звуки рояля. То была какая-то сложная и печальная музыка.

Как-то раз, еще дома, он заглянул в гостиную, где Лесли играла Баха, и спросил, о чем она думает, сидя за пианино.

— Надеюсь, — ответила она тогда, — приблизиться своей игрой к Богу.

Теперь же, сидя на солнышке у океана, с обманчиво здоровым загаром на лице и руках, худой и слабый, счастливо расставшийся с больничными трубками, приборами и мерцавшими экранами датчиков, он прислушивался к сумеречной незнакомой музыке, что играла его жена, собравшаяся навестить в городе цыганку, которая предсказала смерть мужу Линды Робертс. Расположение звезд, судьбы, затерянные в круговороте планет, смерть в длинных коридорах…

«Боже, — подумал он, ощущая слабость и уязвимость своей плоти, укутанной пледом и покоившейся в удобном шезлонге, — Боже, что со мной будет, что будет со всеми нами?..»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Он стоял у окна своего номера в отеле «Крийон» и смотрел на скульптуру вздыбившихся лошадей, на элегантную и просторную площадь Согласия. В молочно-белой туманной дымке, поднимавшейся от Сены, через которую просвечивало в отдалении здание сената, площадь выглядела пустынной. Да она такой и была — как объяснил Хейзен по прибытии, в августе все уезжают из Парижа. Сам факт их пребывания здесь казался Стрэнду чудом. Хейзен сказал, что его ждет срочное дело в Европе и что компания, на которую он работает, даже готова предоставить персональный самолет «Лир джет», чтобы пересечь океан. И поскольку в самолете будут свободные места, он предложил Стрэндам и Линде Робертс сопровождать его, на что Стрэнд немедленно ответил: «Нет, это невозможно». Он сказал, лучше бы Лесли съездить в Париж одной, но та заявила, что без него не поедет. Стрэнд попытался сослаться на болезнь, но аргумент не сработал — к тому времени он уже ежедневно совершал долгие, в милю, прогулки по пляжу. Да и вообще был здоров и крепок, насколько может быть здоров мужчина его возраста, стоявший на пороге смерти шесть недель назад. К тому же доктор Колдвелл внес свою лепту — сказал, что путешествие пойдет ему только на пользу. Небывалая щедрость Хейзена смущала Стрэнда, но Лесли так хотелось поехать, что он почувствовал: было бы просто жестоко лишать ее такой возможности. И Элеонор твердила, что грешно отвергать дары, кои великодушная судьба посылает им в лице Рассела Хейзена. Женщины, подумал он тогда, куда естественнее и охотнее принимают подарки и услуги, чем мужчины. И нехотя сказал «да». Но теперь, после того как они провели в Париже неделю и он побродил по улицам, названия которых были знакомы ему из книг чуть ли не с детства, посидел в уличных кафе под зонтиками, медленно пробиваясь сквозь строй фраз в «Фигаро» и «Монд», чрезвычайно довольный тем, что еще не совсем забыл свой школьный французский, — теперь он был благодарен жене за то, что настояла на поездке.

К тому же в Америке в данный момент его ничто не держало. Мистер Бэбкок заезжал познакомиться со Стрэндом. Как и уверял Хейзен, директор школы оказался очень милым, застенчивым и суховатым маленьким человечком. Он был на удивление тактичным и не стал мучить Стрэнда расспросами, просто вкратце очертил перед будущим сотрудником круг его обязанностей. И Стрэнд с облегчением понял, что после долгих лет преподавания истории ему вовсе не обязательно как-то специально готовиться к занятиям в новой школе. Лесли съездила в Данбери посмотреть дом, в котором им предстояло жить. И, вернувшись, заявила, что он вполне пригоден. Правда, необходима машина, чтобы добираться до города, но Хейзен с большой охотой отдал им свой старый пикап, а мистер Кетли преподал Лесли несколько уроков вождения. Та немного нервничала, но в целом справлялась неплохо. И с первого же раза сдала экзамен и получила права.

Из опыта работы в галереях и светской жизни Линде были известны все потайные уголки и, как она выразилась, «отмели» Парижа. Однако начать знакомство с его художественными сокровищами, учитывая краткость поездки, она посоветовала с классики. С просмотра всего того, что было создано и накоплено за долгие века, а не с бессистемного метания из одного места в другое. Они последовали этому совету. По словам Линды, им удалось уберечься от разочарования при сравнении того, чего достигла Франция, с тем, что она собой теперь представляла.

Стрэнд старался не слишком переутомляться. Его попытки угнаться за Лесли и Линдой в их неутомимых походах по галереям, музеям и соборам, разумеется, не встретили бы одобрения со стороны доктора Колдвелла. Пробегав с дамами первые два-три дня, Стрэнд наконец успокоился и впал в счастливое состояние неспешного созерцания, проводя почти целый день в полном одиночестве. Спал долго, просыпался в красивом большом номере, завтракал с Лесли. Затем она отправлялась на встречу с Линдой Робертс, а он снова укладывался в постель и дремал еще час или около того. Потом окончательно вставал, принимал душ, брился и выходил на улицу. Неспешно бродил, поглядывая на окна домов на Фобур-Сент-Оноре, восхищался роскошью витрин, не испытывая ни малейшего желания что-либо приобрести. Встречался со своими дамами за ленчем в бистро, выслушивал с добродушной и отстраненной усмешкой восторженные описания сокровищ, которые им довелось повидать, затем возвращался в отель и ложился вздремнуть, предоставив Парижу какое-то время обходиться без него. Затем вставал, сидел на улице за столиком кафе с газетами, убаюканный звуками языка, который не вполне понимал. Немного читал, затем со сдержанной улыбкой на губах наблюдал за оживленным и пестрым потоком прохожих, одобрительно, но без вожделения взирал на хорошеньких, ухоженных женщин и девушек, проходивших мимо, на суету японских туристов, которые одновременно с ним оказались в столице Франции.

Хейзен то появлялся на короткое время, то исчезал. Почти каждый день адвокату приходилось летать в разные города — Вену, Мадрид, Цюрих, Мюнхен, Брюссель — в попытках распутать, как он выражался, этот хаотичный клубок.

— Вы не будете без меня скучать, — сказал он Стрэнду. — Линда знает Париж лучше многих французов, лучшего гида вам просто не найти.

Среди прочих вещей, которые Линда знала о Париже, значились и самые хорошие рестораны, которые работали в августе. И Стрэнд впервые за последние тридцать лет вдруг заметил, что набирает вес и ложится в постель, слегка опьяненный чудесным французским вином.

Хейзен предлагал и Кэролайн поехать вместе с ними, но та отказалась. Девушка работала в ветеринарной клинике, а в свободные часы занималась с тренером из колледжа в Ист-Хэмптоне. И уже улучшила свой результат на стометровке. «Я не имею права ехать, — сказала Кэролайн, когда ей объяснили, что приглашение Хейзена распространяется и на нее. — У меня еще вся жизнь впереди, Европу повидать успею. А этим летом мне надо довести результат хотя бы до десяти с половиной секунд. Иначе как я покажусь в Аризоне? Буду стоять на беговой дорожке как какая-нибудь придурочная, а все вокруг станут спрашивать: „Что эта толстая кобыла делает тут у нас на скачках?“» Хейзен согласился с ее доводами и уверил Стрэнда, что супруги Кетли сумеют позаботиться о девочке. Надо сказать, мистер Кетли очень хорошо относился к Кэролайн и даже раздобыл какую-то кулинарную книгу о системе питания спортсменов, по которой его жена готовила для девушки специальные блюда.

Итак, он был в мире с самим собой и с оттенком некоторой грусти вкушал радости заграницы, которую впервые посетил в возрасте пятидесяти лет. Стрэнд стоял в полуденном солнечном свете, лившемся из окна просторного номера, и любовался самым сердцем страны, которую любил издавна и издалека и которую никогда не надеялся увидеть.

Вечером того же дня вернулся из Мадрида Хейзен и пригласил их всех на обед в элегантный маленький ресторанчик, где подавали бургундские закуски и вина. Он был в превосходном настроении и шутил с метрдотелем, причем предметом иронических замечаний было значительное повышение цен в «Ла Таш»[150] со времени его последнего визита. Стрэнд не видел карты вин, но, судя по ценам, значившимся в меню, пришел к выводу, что эта трапеза на четверых обошлась Хейзену более чем в двести долларов. И, оказавшись в грандиозном номере отеля, стал мягко выговаривать Хейзену за расточительность, на что адвокат возразил:

— Ерунда, дружище! Вкус роскоши — это неотъемлемая часть образования каждого интеллигентного человека. И учит он тому, что можно вполне обойтись и без роскоши.

«Тебе легко говорить, — подумал Стрэнд. — Человеку, который унаследовал дом с шестнадцатью спальнями».

Линда Робертс, ставшая невольной свидетельницей этого разговора, позже заметила Стрэнду:

— Не стоит разрушать этот комплекс Санта-Клауса. Рассел страшно гневается, когда кто-нибудь пытается помешать ему распространять свое великодушие на нас, простых смертных.

Она дипломатично сказала «нас», подумал Стрэнд. Как это характерно для добросердечной по природе Линды!.. Его благодарность к этой женщине росла с каждым днем. Ведь он видел, что она посвящала все свое время Лесли, стараясь сделать ее поездку как можно более насыщенной и интересной. Не укрылось от его внимания и то, с каким просветленным лицом возвращалась жена после очередного обхода галерей или визита в мастерскую какого-нибудь многообещающего молодого дарования, которое, если верить Линде, непременно прославится в самом скором будущем. «Если художник не способен писать здесь, в Париже, — говорила она, и восторженное отношение к этому городу брало верх над обычно присущим ей здравым смыслом, — то он не сможет писать нигде!»

Во время обеда, состоявшего из jambon persille,[151] entrecote marchand de vin[152] и горячего торта с персиками, Линда вдруг заявила:

— Я пересекала океан сорок пять раз, но этот мой визит в Париж — лучший из всех! — Она приподняла свой бокал. — Думаю, мы должны выпить за компанию, благодаря которой это стало возможным!..

И они весело и с удовольствием выпили за самих себя.

Хейзен пил много и к тому моменту, когда им подали кофе, стал необычайно веселым и оживленным.

— Есть идея, — сказал он. — У меня осталось целых три дня до поездки в Саудовскую Аравию, и я считаю, что надо как можно лучше распорядиться этим временем. Скажите, Лесли, вы когда-нибудь бывали в долине Луары?

— Да я и в Нью-Хейвене ни разу не бывала, — ответила раскрасневшаяся от вина Лесли. Она купила себе новое платье — Линда сказала, что женщина не может просто так ходить по Парижу, она обязательно должна показать себя. Это облегающее платье темно-сливового цвета с низким вырезом, который открывал медово-загорелую шею и подчеркивал грудь, ей страшно шло. «Мой прогулочный прикид, — сказала она мужу, одеваясь. — Надеюсь, ты не слишком шокирован?»

«Я восхищен», — ответил тогда Стрэнд, ни чуточки не преувеличив.

— Так почему бы нам не взять напрокат машину и не отправиться прямо завтра утром поглазеть на замки? — осведомился Хейзен. — А если там до сих пор дают эти шоу, «Звук и свет», старый добрый Аллен освежит в памяти некоторые эпизоды из истории Франции.

— Да, в Шенонсо, — подхватил Стрэнд, показывая, что и он не лыком шит. — Там Екатерина Медичи устраивала во дворе замка пытки заключенных. На потеху гостившим у нее дамам и господам.

— Вот чертовы французы! — проворчал Хейзен.

— Правда, я читал, — добавил Стрэнд, — что вскоре они оставили эту затею. По крайней мере пытки в увеселительные программы больше не входят.

— Сейчас входят и приносят немалый доход. У нас, в Америке. В бизнесе и политике. Но дайте им еще век или два, — сказал Хейзен, — и они, вполне возможно, снова вернутся к пыткам над заключенными. Как бы там ни было, но в ближайшие три дня этого вроде бы не предвидится, разве что сменится правительство или коммунисты вдруг захватят Орлеан. Так что вы скажете, если мы соберемся и махнем туда завтра, часов в десять утра?

— Рассел, — обратилась к нему Линда, — вы уже достаточно шлялись по близлежащим улицам. Так что, думаю, вполне выдержите день или два в сидячем положении, в машине. А кстати, почему бы всем нам не полететь в Ниццу и не заехать ко мне в имение, в Мужен? Я слышала, что погода там сейчас божественная и сад просто великолепен.

Хейзен нахмурился.

— Линда, — сказал он с удивившей всех резкостью, — Лесли и Аллен пролетели три тысячи миль вовсе не для того, чтоб торчать в твоем «божественном» саду! Они и у меня в саду могут посидеть, когда вернутся. Тем более я уже сказал летчикам, что отпускаю их на три дня. Им тоже надо отдохнуть.

— Но мы можем полететь в Ниццу и на «Эр Франс», — не унималась Линда, — как все нормальные люди. Сейчас долина Луары так и кишит туристами. И номер в гостинице там можно снять, если только очень повезет.

— Об этом не беспокойся, — повысив голос, проговорил Хейзен.

— Это будет просто стыд и позор, если Лесли и Аллен уедут из Франции, так и не повидав моего маленького гнездышка, — настаивала Линда. — Они уже устали от отелей. Я знаю, я сама устала. Во Франции есть кое-что поинтереснее отелей.

— Будет просто стыд и позор, если они уедут из Франции, не повидав Верду, и Мон-Сен-Мишель, и собора в Руане, и пещеры Ласко, и миллиона разных других мест и вещей, — прорычал Хейзен. — Причем у них осталось только две недели. О Господи, Линда, до чего же ты все-таки упрямая женщина!

— Лесли, Аллен, — обернулась к супругам Линда, — скажите сами, куда вы хотите.

Лесли покосилась на мужа, ожидая подсказки. Сам Стрэнд с удовольствием остался бы в Париже. Но раздражение в голосе Хейзена игнорировать не следовало.

— Уверен, — дипломатично ответил он, — что Лесли просто мечтает посмотреть ваш дом, Линда. И в то же время знаю: она будет очень расстраиваться, что не увидела замки.

Лесли ответила беглой благодарной улыбкой.

— Ну вот, — торжествующе заметил Хейзен, — решено. И нет никакого смысла продолжать этот спор, Линда. Меньше всего мне хочется провести короткий отпуск за бессмысленными спорами с тобой. У меня и на работе дискуссий хватает.

— А ты когда-нибудь проигрывал спор, а, Рассел? — вкрадчиво спросила Линда.

— Нет, — рассмеялся Хейзен. Хорошее настроение, похоже, вернулось к нему.

— Счастлива, что не работаю на тебя, — огрызнулась Линда.

— Я тоже. — Адвокат притянул ее руку к губам и галантно поцеловал. — Итак, завтра, в десять утра. Форма одежды загородная.

— Знаешь, Лесли, что мы сделаем с этим чудовищем? — сказала Линда. — Отправим его домой в Америку самолетом, а сами останемся. И слетаем в Мужен, а потом вернемся в Америку, когда захотим.

— Это было бы замечательно, — сказала Лесли. — Но мне надо возвращаться домой и готовиться к переезду. К десятому сентября мы должны быть в Данбери. Может, на будущий год… Тогда нам будет чего ждать и о чем мечтать, правда, Аллен?

— Я уже мечтаю об этом, — ответил Стрэнд. И подумал: «Если он вообще для меня наступит, этот будущий год».

Он лежал в постели и наблюдал за тем, как Лесли, сидя за туалетным столиком, расчесывает волосы.

— А славный был сегодня вечер, — заметил он. — Тебе не кажется?

— Просто замечательный, — подтвердила она. — Как и все остальные вечера, проведенные здесь. Не считая, разумеется, той небольшой стычки между Расселом и Линдой.

Минуту-другую Стрэнд молчал.

— Скажи мне, — спросил он затем, — я правильно поступил, сказав, что ты предпочитаешь поездку по долине Луары времяпрепровождению в гостях у Линды?

— Сказав так, ты поступил правильно, — ответила Лесли. Руки ее равномерно и грациозно поднимались и опускались. — Но в целом это было неправдой. Я на сейчас просто объелась впечатлениями. И провести несколько дней в саду, греясь на южном солнышке, было бы достойным завершением нашего путешествия.

— Почему же ты не сказала?

Лесли тихо рассмеялась.

— Но, дорогой, — заметила она, — это же он устроил нам каникулы.

— Да, полагаю, у нас не было выбора.

— Абсолютно никакого. — Она перестала расчесывать волосы и просто смотрела на себя в зеркало. — А как тебе кажется, я выгляжу моложе, чем две недели назад?

— О, на много лет, — согласился Стрэнд.

— Я тоже так думаю. — Лесли снова взялась за расческу. — И все же очень хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на Средиземное море.

— В следующий раз, когда поедем в Европу, — сказал Стрэнд, — мы сами оплатим свою поездку.

— В следующий раз, — задумчиво повторила она. — Но кто его знает, когда он наступит, этот следующий раз?..

То был отголосок его собственных мыслей, и Стрэнд отчего-то разволновался. Он смутно ощущал, что сегодня ночью оба они нуждаются в утешении, и даже хотел попросить Лесли лечь в одну постель с ним, чтобы уснуть в объятиях друг друга. Но промолчал. И не знал, гордиться ли ему своей стойкостью или презирать себя за трусость. Закрыл глаза и погрузился в сон в наполненной тенями комнате, под шелковистый шорох расчесываемых волос.

На следующий день, когда ровно в десять утра Стрэнд, Лесли и Линда Робертс спустились в вестибюль отеля, их ожидал сюрприз. Хейзен уже стоял там, и не один, а с потрясающе красивой молодой блондинкой, которая держала в руке атташе-кейс. Одета она была строго — в простого покроя твидовый костюм и туфли на низком каблуке.

— Знакомьтесь, мадам Аркур. — Хейзен произнес ее фамилию на французский манер. — Представляет в Париже нашу компанию. Она повезет нас. И отправится в Саудовскую Аравию вместе со мной. Перед отъездом нам с ней надо успеть сделать кое-какие дела. Не беспокойтесь, вам не придется говорить по-французски. Мать у нее англичанка. — Он выпалил все это на одном дыхании, точно спешил оправдаться за неожиданное появление своей дамы.

— Мистер Хейзен всегда говорит это, когда представляет меня американцам, — с улыбкой заметила женщина. Деловитое и строгое выражение лица сразу смягчилось. Голос у нее был низким, приятным. Она немного глотала окончания слов, но в целом британский акцент оказался не столь уж ярко выраженным. — Можно подумать, он опасается, что его хоть на минуту заподозрят в пристрастии к французам.

— Мадам Аркур — адвокат, — продолжал Хейзен. — Я имею дело с французскими адвокатами только в случае крайней необходимости… Что ж, багаж уже в машине. Мы можем ехать. — И они с мадам Аркур направились к выходу. Остальные последовали за ними.

— Улучшенный вариант старины Конроя, вам не кажется? — шепнул Стрэнд дамам.

— Ну, с чисто внешней точки зрения — да, — ответила Лесли.

У дверей их поджидал большой черный «кадиллак». Красавица села за руль, Хейзен разместился рядом с ней на переднем сиденье.

— Миссис Аркур поведет машину, — объяснил он. — Сам я просто ненавижу водить. А если усадить за руль Линду, то я вылечу на дорогу, не успеем мы доехать до моста Сен-Клу. И я знаю, что у Аллена нет прав, а Лесли у нас еще не настолько опытный водитель, чтобы ездить по дорогам Франции. Вам там удобно? — Он обернулся к сидевшим на заднем сиденье пассажирам. Несмотря на то что объявил походную форму одежды, сам Хейзен был в темном костюме и белой рубашке, а также в мрачной расцветки галстуке. Нарядился, как на похороны, подумал Стрэнд. Хоть сам он и прибавил в весе за время пребывания в Париже, воротник все равно был свободен и открывал — Стрэнд чувствовал это с оттенком неудовольствия — адамово яблоко.

— Все чудесно, — ответил Стрэнд. — Лучше просто не бывает.

Мадам Аркур вела автомобиль быстро и уверенно, впрочем, и дороги не были слишком загружены.

Утро выдалось прекрасное — солнечное, но не жаркое, и Стрэнд со вздохом удовлетворения откинулся на сиденье и смотрел на пролетавшие мимо дома Парижа, а затем, когда они проехали туннель под Сеной и свернули к югу, — на зеленевшие вокруг поля и луга.

Они сделали остановку в Шартрезе и пошли в собор. Стрэнд с удовольствием потратил бы годы на то, чтобы не спеша подробно осмотреть все, но Хейзена, похоже, страшно раздражала шумная группа туристов из Германии, которым громко, как оратор на политическом митинге, вещал что-то на немецком языке их гид.

— Пошли отсюда, — проворчал Хейзен, не успели они пробыть в соборе и десяти минут. — Я проголодался. — Однако завтракать в Шартрезе он не захотел. — Он интересен своим собором, а не едой, — заявил адвокат. И сказал, что знает одно чудесное и очень уютное местечко у дороги, в получасе езды от города.

Они прекрасно позавтракали за столиком, накрытым в саду, и Хейзен снова развеселился, заказал к форели две бутылки «Монтраше» и разыграл целую сцену, запрещая мадам Аркур выпить хотя бы каплю, поскольку та находится за рулем машины, все до единого пассажиры которой — чрезвычайно важные персоны. Мадам Аркур вежливо прислушивалась к беседе, но сама почти ничего не говорила. Сидела молча, выпрямив спину, как бы подчеркивая, что она лишь подчиненная и рядом находится ее начальник, а вся эта каникулярная атмосфера не для нее. И машину она заперла, поскольку оставила свой атташе-кейс на переднем сиденье.

Но когда Стрэнды пошли вслед за остальными к автомобилю, Лесли вдруг шепнула мужу:

— Это просто спектакль.

— Что спектакль? — не понял Стрэнд.

— Ну, все эти игры в подчиненную и большого босса, — сказала Лесли. — Он просто стесняется нас.

— Перестань, Лесли!

— Не нужно быть детективом, чтобы догадаться, какие такие дела их ждут в долине Луары перед поездкой в Саудовскую Аравию…

— Я тебе не верю, — сказал Стрэнд, шокированный злобными нотками в тоне жены. — И даже если ты права, это не наше дело.

— Просто мне не нравится, когда люди притворяются и принимают других за дураков, вот и все, — ответила Лесли и поджала губы. — Мадам Аркур, надо же! Та еще парочка!..

Стрэнд был рад, когда они снова оказались в машине. У него не было ни малейшего желания продолжать этот разговор.

Добравшись до Тура, они получили номера в гостинце на одном этаже. И Стрэнд снова заметил злобный огонек, промелькнувший в глазах Лесли, когда она увидела, что их номер и номер Линды находились в одном конце коридора, а номера Хейзена и мадам Аркур, которая снова была при своем атташе-кейсе, — в другом.

— Как тебе кажется, что может быть в этом чемоданчике, который она повсюду таскает с собой? — спросила Лесли.

— Какие-нибудь промышленные секреты, — ответил Стрэнд. — Рассел говорил мне, что ведет переговоры от имени фирмы, которая хочет получить контракт на строительство атомной электростанции в Саудовской Аравии.

— А мне кажется, там туалетные принадлежности и презервативы, — протянула Лесли.

— О Господи, Лесли!..

Но она лишь захихикала, проходя в дверь номера.

На следующий день Лесли продолжала держаться с мадам Аркур очень холодно. Они осмотрели Шамбор и Шенонсо. Лесли не могла удержаться от восторженных восклицаний при виде изумительных старинных замков. А когда они стояли, любуясь английским парком и знаменитой галереей Шенонсо на каменных колоннах над рекой Шер, сказала Хейзену:

— Вот этот, один-единственный миг стоит всего путешествия! — И неожиданно поцеловала его в щеку.

Адвокат так и просиял.

— Я же говорил, это куда лучше, чем сидеть и потеть в саду, на жаре, где тебя живьем сжирают комары. — Он покосился на Линду. — Надеюсь, в следующий раз вы без споров и пререканий отправитесь туда, куда я скажу. И не заставите меня лезть из кожи вон, чтобы доказать: это единственно правильное решение.

— Комары там бывают только после дождя, — тоном оскорбленного достоинства заметила Линда. — А этим летом дождей почти не было.

— Ну вот, опять все сначала. Сама ведь знаешь, что это полное вранье. — Хейзен окинул взглядом остальных, словно в поисках поддержки. — Только после дождя! Это надо же…

— Пожалуйста… — вмешалась Лесли. — Прошу вас, не надо. Пусть снова воцарятся мир и гармония. Перестань дразнить беднягу, слышишь, Линда?

— У этого «бедняги» такая низкая точка кипения, — ядовито заметила миссис Робертс, — что так и подмывает посмотреть, как он начинает выпускать пары.

— Низкая точка кипения! Мадам Аркур, вы знаете меня много лет, видели в разных переделках, видели, как меня достают, причем очень сильно, раздражают своей леностью и низкой компетенцией, мало того — еще и чистой воды крючкотворством. Скажите, вы хоть раз видели, чтоб я вскипел?

— Вы всегда были образцом сдержанности и притворства, мистер Хейзен, — без тени сомнения в голосе ответила мадам Аркур. — Во всяком случае, в моем присутствии.

— И вы туда же! — воскликнул Хейзен. Все расхохотались.

Но, вернувшись в гостиничный номер переодеться к обеду, Лесли, казалось, забыла об этом дружном смехе.

— Знаешь, сегодня днем я кое-что узнала об этой миссис Аркур, — сказала она мужу.

— Что именно? — Стрэнд с трудом подавил вздох. Ему все больше нравилась эта женщина. Скромная, интеллигентная и в то же время веселая; в ее присутствии Хейзен оживлялся и становился очень приятным компаньоном.

— А то, что никакого месье Аркура нет и в помине, — сообщила Лесли. — Она разведена.

— Откуда ты знаешь?

— Линда сказала. Когда они с Расселом последний раз были в Париже, там же присутствовал и адвокат, ее доверенное лицо.

— Ну, развод еще не преступление. Да что там далеко ходить, большая часть наших знакомых тоже состоит в разводе.

— Просто я думала, тебе это будет интересно. Мне показалось, тебя заинтересовала эта дамочка, вот я и подумала, что ее матримониальный статус тоже будет тебе интересен.

— О, перестань, пожалуйста, Лесли! — раздраженно воскликнул Стрэнд. — Я с ней вежлив, не более того.

— Все мы вежливы. — В голосе Лесли звучали истерические нотки. — «Вы всегда были образцом сдержанности, мистер Хейзен! — передразнила она английский акцент мадам Аркур, — В моем присутствии!..» Мистер Хейзен, надо же!.. Как ты думаешь, в постели она тоже называет его мистером Хейзеном?

— Прекрати сию же минуту, Лесли! — резким тоном заметил Стрэнд. — Ты ведешь себя просто глупо!

— А ты не смей орать на меня, слышишь? — крикнула она. Потом вдруг согнулась, сидя в кресле, закрыла лицо руками и зарыдала.

Стрэнд так растерялся, что минуту-другую не мог сообразить, что же делать. Затем подошел к креслу, в котором сидела жена, опустился рядом на колени и обнял ее.

— Прости, дорогая, — сказал он. — Наверное, мы слишком долго были сегодня на солнце и перегрелись.

Она, все еще рыдая, с расплывшейся вокруг глаз тушью, резко оттолкнула его от себя.

— Оставь меня в покое! Очень прошу, оставь меня наконец в покое!..

Стрэнд медленно поднялся и направился к двери.

— Спущусь вниз, — сказал он. — Когда успокоишься, найдешь меня в баре.

И тихо притворил за собой дверь.

В баре его нашли остальные, но Лесли так и не появилась. Полчаса он просидел там один, пытаясь понять, что с ней происходит, но ни к какому определенному выводу так и не пришел. Лесли была женщиной эмоциональной, но в целом спокойной и нераздражительной, и подобные вспышки всегда ставили его в тупик. Стрэнд никогда не давал ей повода к ревности, и временами, когда он открыто восхищался какой-нибудь хорошенькой женщиной, Лесли лишь посмеивалась вместе с ним. Слишком много новых впечатлений, в конце концов решил Стрэнд. И все за такой короткий период. Он сказал остальным, что Лесли устала и решила прилечь отдохнуть, так что обедать сегодня придется без нее.

Однако не успели они покончить и с первым блюдом, когда вдруг в зал ресторана вошла Лесли. Она обновила макияж, улыбалась и выглядела совершенно спокойной.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала она, усаживаясь рядом с Хейзеном, который услужливо отодвинул для нее кресло. — День был такой долгий и насыщенный. Просто умираю, до чего проголодалась! Все выглядит и пахнет так аппетитно… Благодарю, Рассел. А что это вы такое едите, мадам Аркур? Похоже, что-то необыкновенно вкусное.

— Местное блюдо. Колбаски с горячим картофельным салатом, — ответила миссис Аркур.

— Говорят, мужчинам нравятся женщины с хорошим аппетитом, — заметила Лесли, и Стрэнд снова встревожился. — Я тоже хочу колбасок. Буду очень признательна, если вы закажете их для меня. А то с моим французским… никогда не знаешь, что тебе принесут, пока не попробуешь.

Обед прошел нормально, было много разговоров о достоинствах и недостатках различных вин, настоящими знатоками которых оказались Хейзен и Линда. Они превозносили вина Прованса, а Лесли замолвила доброе словечко о белых калифорнийских винах.

— Завтра, — объявил Хейзен, когда им подали десерт, — никакого осмотра достопримечательностей. У мадам Аркур есть друг, он живет тут неподалеку. А у него, в свою очередь, имеется виноградник и подвалы. И миссис Аркур уверяет, что эти вина действительно хороши. Так что прямо с утра едем к нему и попробуем эти вина. Все согласны?

Никто не возражал. А Стрэнд решил, что завтра, прямо с утра, он начнет называть миссис Аркур по имени, если, конечно, удастся его узнать.

— Его зовут Ларименди, — сказала миссис Аркур. — Винодела, я имею в виду. Он баск, но просто влюбился в Турен. Я училась с ним в адвокатском колледже. Выбирая между адвокатурой и вином, он решил в пользу последнего. Очень умный человек. Увидев все эти замечательные бутылки в подвале, я едва не вышла за него замуж. Но потом раздумала. Он совершенно очарователен, но столько пьет, что вряд ли из него получился бы хороший муж…

Пока она говорила все это, Стрэнд заметил высокую даму в сером летнем пальто, которое необыкновенно шло к ее отливавшим серебром волосам. Она вошла в обеденный зал и остановилась у двери с таким видом, точно высматривала кого-то из знакомых. А потом вдруг направилась прямиком к их столику. Хейзен не видел ее, он сидел спиной к двери. Она подошла совсем близко, и Стрэнд отметил, что внешность у нее самая впечатляющая — тонко очерченное лицо с длинным заостренным носом. Она походила на портреты английских красавиц восемнадцатого века. Дама приблизилась к Хейзену, секунду-другую смотрела на него, потом вдруг наклонилась и поцеловала в макушку.

— Добрый вечер, Рассел, дорогой, — проговорила она. Голос у красавицы оказался резким, пронзительным, а слово «дорогой» она произнесла с особым ироничным нажимом.

Хейзен развернулся в кресле, поднял глаза.

— Боже мой, Кэтрин!.. Что ты тут делаешь? — Он вскочил. Брошенная им ложка зазвенела о тарелку, салфетка упала на пол.

— Приехала посмотреть, как поживает мой муж, — ровным тоном ответила дама. — И если забыл, то позволь напомнить: им являешься ты, Рассел.

После этих слов над столом повисло тягостное молчание. Стрэнд заметил, что глаза у миссис Хейзен какие-то пустые, зрачки сильно расширены. И подумал: может, эта дама находится под воздействием наркотиков?

— Как ты узнала, что я здесь? — резко спросил Хейзен.

— Не беспокойся, дорогой, ты тут совершенно ни при чем. Ты всегда очень тщательно и умело скрывал свои следы, не правда ли? В твоей конторе сказали. Ну и разумеется, друзья в Америке проинформировали меня о твоей деятельности. О, у меня там целые легионы союзников!.. — Она внимательно оглядела всех присутствовавших за столом и одобрительно кивнула. — Смотрю, ты приволок сюда весь свой небольшой гаремчик! А эта красивая пара — должно быть, Стрэнды, да? О, я столько о них слышала!..

Стрэнд растерянно поднялся. Хейзен, похоже, собирался что-то сказать, но не мог.

— Добрый вечер, Линда, — продолжала дама. — Рада тебя видеть. Выглядишь просто превосходно. Надеюсь, наш дорогой Рассел хорошо о тебе заботится?..

— Очень хорошо, — ответила Линда, нервно теребя в пальцах салфетку. — Как всегда.

Женщина кивнула.

— Как всегда… — эхом откликнулась она. Затем перевела взгляд на мадам Аркур. — А вы, мадам, вижу, все еще в строю, если уместно использовать это словосочетание для описания вашей деятельности.

Мадам Аркур сложила салфетку и, преисполненная достоинства, поднялась из-за стола.

— Прошу прощения, мистер Хейзен, — проговорила она, — мне хотелось бы подняться к себе в номер.

— Разумеется. — Голос Хейзена звучал хрипло, словно у него вдруг перехватило горло.

Миссис Хейзен повернулась и проводила взглядом выходившую из зала мадам Аркур. И не меняла позы до тех пор, пока та не вышла.

— Просто поразительно, — заметила она, ни к кому конкретно не обращаясь, — как этой даме удается держать себя в форме. Я всегда восхищалась женщинами, которые не позволяют себе опускаться. Как тебе кажется, Рассел, не пора ли представить меня твоим новым друзьям?

— Мистер и миссис Стрэнд, — пробормотал Хейзен.

— Страшно рада наконец познакомиться с вами, — сказала миссис Хейзен. — Надеюсь, вы окончательно оправились после того неприятного происшествия в Атлантическом океане, мистер Стрэнд?

— Да, благодарю вас. — Стрэнд понимал, что миссис Хейзен так просто не отвяжется и будет стоять и ждать ответа в напряженной тишине, воцарившейся за столом, до тех пор, пока он не заговорит. — В основном благодаря стараниям вашего мужа и миссис Робертс, — добавил он, пытаясь разрядить обстановку. — Ну и мистера Конроя, с которым, насколько я понимаю, вы знакомы. Я обязан им жизнью.

— О, преданный Конрой! Всегда под рукой, всегда готов услужить. Хотя лично мне до сих пор не было известно, что в его обязанности входит еще и роль телохранителя. — Манерой разговора она порой напоминала мужа — та же цветистая риторика. — Да, — продолжила миссис Хейзен, — мой супруг широко известен как спасатель человеческих жизней. Всех, за исключением членов собственной семьи. Но уж никак не ожидала, что подобная практика входит в список добродетелей нашей Линды.

— Кэтрин, — сказал Хейзен, — ты всех кругом смущаешь, — и нервно огляделся по сторонам. За соседним столиком сидели четверо пожилых туристов, англичане, и, не скрывая любопытства, прислушивались к их разговору. — Завтра днем я вылетаю в Париж. Почему бы нам не поговорить там?

— А я завтра в Париж не собираюсь, — хладнокровно ответила миссис Хейзен. — Еду в Испанию на машине, хочу там отдохнуть. Так что мне удобнее говорить здесь. Кроме того, — обойдя стол, она приблизилась к свободному креслу, где минутой раньше сидела мадам Аркур, — глоток хорошего вина пойдет мне на пользу. Там что-нибудь осталось в бутылке, Рассел?

— Лесли, Линда, — позвал Стрэнд, — думаю, нам лучше уйти.

Лесли уже было привстала из кресла, но миссис Хейзен повелительным жестом опустила ей руку на плечо.

— Нет уж, пожалуйста, останьтесь. Я буду чувствовать себя страшно виноватой, если разрушу эту маленькую вечеринку, которую устроил Рассел. Кроме того, я хочу сообщить этому господину нечто такое, что и вам не мешало бы послушать…

— Пожалуйста, уберите руку, — твердо сказала Лесли. — Мы с мужем уходим.

Но миссис Хейзен не собиралась отпускать ее.

— Предупреждаю, если хоть кто-то из вас уйдет, я закричу, — предупредила она. — Громко.

Лесли попыталась стряхнуть ее руку с плеча, и тут миссис Хейзен выполнила свою угрозу. Она издала дикий вопль, похожий на вой сирены. Когда он умолк, в зале воцарилась мертвая тишина. Все люди, сидевшие за столиками, лишились дара речи и застыли на местах, точно их заколдовали. Миссис Хейзен улыбнулась и опустила руку.

— Мистер Стрэнд, Рассел, вам тоже лучше сидеть спокойно, ясно?.. И да, Рассел, вино рядом с тобой. — Она взяла со стола бокал и протянула мужу. — Будь так любезен, налей.

— Садитесь, Аллен, — хрипло пробормотал Хейзен. — Эта женщина сумасшедшая. — Сам он тоже опустился в кресло, достал бутылку из ведерка со льдом и налил в бокал жене. Стрэнд заметил, как сильно дрожит у него рука.

Миссис Хейзен изящно отпила глоток.

— Одно достоинство у тебя все же есть, Рассел. Ты всегда умел выбирать вина. Должна извиниться перед вами, дамы и господа, за те экстремальные меры, которые мне пришлось предпринять. Но другие бы просто не сработали. Подобно письмам, которые остаются без ответа в течение трех лет, подобно бесчисленным международным телефонным звонкам. Возможно, сейчас тот единственный случай, когда я могу высказать все, что накипело. И очень хорошо, что при этом присутствуют свидетели. Вот что, Рассел… — Она сделала паузу, точно оратор на трибуне, и снова отпила глоток вина. — Я должна сказать тебе следующее: предоставляю сделать выбор тебе. Одно из двух. Или я подаю в суд на развод и требую при этом средства на свое содержание — очень большие средства, заметь, — или я покончу с собой.

— Кэтрин, — сказала Линда, — ты ведешь себя как какой-нибудь маньяк…

— Линда, — ответила миссис Хейзен, — ты всегда слишком много болтала. И как я погляжу, не сумела расстаться с этой скверной привычкой. — Затем она обратилась к Хейзену, который сидел с закрытыми глазами и низко склоненной головой, напоминая задремавшего в уголку старичка: — Ты прекрасно знаешь, Рассел, что я вполне способна позаботиться о себе, так что это совсем не алчность. Честно говоря, у меня лишь одна цель: сделать тебе больно. Отомстить за все эти годы издевательств и вранья. За то, что ты презирал меня, за то, что занимался со мной любовью с таким видом, точно делал мне большое одолжение…

— О черт, — пробормотал Хейзен, не открывая глаз и не поднимая головы, — черт, черт, черт!..

— Словом, я оставила последнюю надежду хоть как-то исправить ситуацию. Я хочу мести. Только мести!.. — продолжала миссис Хейзен все тем же ровным тоном, каким и начала свою тираду. Она напоминала человека, читающего тщательно выученную и отрепетированную речь. — Хочу отомстить за то, что ты разбил семью, вышвырнул из дому дочерей, разрушил их веру в себя. И они превратились в жалких, неразборчивых и глупых бродяжек, чья единственная цель — держаться как можно дальше от семьи. Отомстить, наконец, за то, что ты убил нашего единственного сына и пытаешься взвалить всю вину на меня…

Тут Хейзен приподнял голову и, злобно сверкнув глазами, уставился на жену.

— Но это ты испортила его! Ты превратила его в педика, ты привечала его дружков, таких же педиков, в нашем доме. Ты знала, что он балуется героином и еще бог знает какой дрянью. Сама давала ему деньги, чтоб он покупал себе эту дрянь…

— А ты сделал все возможное, чтобы он почувствовал себя ничтожеством. Ведь он никак не вписывался в созданный тобой ханжеский образ всемогущего промышленного магната и воротилы! — Теперь голос миссис Хейзен звучал злобно и истерично, слова, которые она выплевывала, казалось, резали, точно осколки стекла. — Ты сам оставил мальчика, бросил на произвол судьбы. Заставил почувствовать, что всем на него плевать, что безразлично, жив он или мертв!..

Стрэнд весь сжался. Он хотел бы сам сделаться невидимкой и не видеть, не слышать того, что происходит. Он взглянул через стол на Лесли. Она плакала, лицо было искажено. «Не многовато ли слез для одного вечера?» — механически подумал он. Вот и все, о чем он был способен думать в этот момент.

Столь же внезапно миссис Хейзен снова заговорила ровно и деловито:

— Итак, если ты вздумаешь ставить препоны нашему разводу, если не обеспечишь свою бывшую жену должным образом, будь уверен, я сделаю все, чтоб опозорить тебя. Опубликую в газетах список твоих так называемых подвигов, имена мадам Аркур, всех секретарш, пухленьких маленьких женушек твоих друзей, которым ты по доброте душевной помогал в политике и бизнесе. Всех этих смазливых актрисулек, которые утешали тебя и помогали забыть фригидные объятия законной супруги. Думаю, перечень всех этих имен станет увлекательнейшим чтивом.

— Сука!.. — выдохнул Хейзен.

— Если и да, ты сделал меня такой! И я этого тебе тоже не прощу, так и знай! Ладно, ближе к делу, — почти весело добавила миссис Хейзен. — Дом в Нью-Йорке можешь оставить себе. Это не дом, а склеп, я всегда его ненавидела, с первого дня. Там обитает дух твоего любимого папочки. Но дом в Хэмптоне достанется мне, со всем, что там есть.

— Я вырос в этом доме, — возразил Хейзен.

— Как только перееду туда, постараюсь забыть об этом. И еще попытаюсь создать в нем нормальную жизнь для моих дочерей, — отрезала миссис Хейзен. — Надеюсь, вам не доставит особых хлопот, миссис и мистер Стрэнд, подыскать для себя и всего своего выводка, к которому, сколь ни странно, привязался мой муж, какое-нибудь новое место для отдыха. И найти время, чтоб забрать все свои вещи и убраться оттуда до моего прибытия. Надеюсь также, что вкус к пристойному образу жизни вас не испортил окончательно и вы найдете в себе силы перебраться в более скромные апартаменты и вернуться к прежнему образу жизни. А заодно и к соответствующему кругу знакомств. Я же предпочитаю свой круг, гостей, чьи вкусы и взгляды соответствуют моим. Терпеть не могу гитаристов, женщин-спортсменок, а также молодых дам, которые открыто живут с мужчинами, не состоя при этом с ними в браке. Мне не слишком симпатичны художники-любители и жалкие учителишки, предлагающие своих молоденьких незамужних дочек глупым богатым старикам или евреям.

— Довольно! — прервал ее Стрэнд. — Советую остановиться. — Господи, подумал он, кто же посылает ежедневный отчет этой фурии о том, что творится в доме ее мужа? — Вы крайне неприятная и злая женщина, и мы уходим, причем немедленно. И мне плевать, будете вы орать или нет, пусть вас хоть на Лонг-Айленде услышат! Идем, Лесли. И вы, Линда. Думаю, мы уже достаточно наслушались мерзостей.

— Да уж, — согласилась Линда и поднялась.

Лесли тоже встала из-за стола. Она перестала рыдать, как только миссис Хейзен заговорила о семье. Стрэнд заметил, что его жена просто в ярости. Он ожидал чего угодно, но только не этого: Лесли вдруг размахнулась и изо всей силы влепила миссис Хейзен пощечину.

— Лесли! — воскликнул Стрэнд. — Что ты!..

Миссис Хейзен продолжала сидеть, точно ничего не произошло, даже руки к щеке не приложила. Словно она ожидала этой пощечины и восприняла ее как нечто само собой разумеющееся.

— Рассел, — сказал Стрэнд, — на вашем месте я бы воспользовался любезным предложением вашей супруги совершить самоубийство. И не стал бы ей мешать или отговаривать.

— Вы двое, вы от него тоже так просто не отделаетесь, — тихо проговорила миссис Хейзен. — Он погубит вас своей добротой. Разрушит ваш мир с самыми лучшими намерениями. И стоит вам сделать хотя бы один промах, тут же возненавидит и откажется от вас, со всеми вашими планами, надеждами и прочим. Даже бровью не поведет. Запомните мои слова, вы, глупые, жалкие людишки. Ваши каникулы скоро кончатся. — Она протянула свой бокал Хейзену и сказала: — Знаешь, я бы выпила еще немного вина, дорогой.

Стрэнд в сопровождении двух женщин направился к выходу из зала. Они пробирались между столиками, за которыми сидели беспечные люди. В зале стоял приглушенный гул голосов. Путь к двери показался им страшно долгим.

Глава 2

Лесли шла ровной, какой-то деревянной походкой, макияж снова размазался, но выражение лица было холодным и подчеркнуто суровым. Линда споткнулась, когда они начали подниматься по лестнице, и Стрэнд подхватил ее под руку и заметил, что она дрожит. Вся кровь, казалось, отхлынула от ее лица, оно побелело как мел, и лишь пятна румян выделялись на щеках, точно маленькие красные ранки. Подойдя к двери их номера, Стрэнд понял, что просто не может оставить миссис Робертс одну.

— Идемте, посидим у нас немного, — ласково сказал он. — Нам всем необходимо выпить.

Линда молча кивнула.

Стрэнд позвонил из номера и попросил, чтобы им прислали бутылку виски и лед. Насчет Линды он уверен не был, но они с Лесли ни разу до сих пор не пили по причине отчаяния. Линда вяло опустилась в кресло, словно все косточки у нее вдруг разжижились. Руки, сжимавшие подлокотники, по-прежнему дрожали. Лесли направилась в ванную со словами:

— Хочу компенсировать ущерб, нанесенный мне этой вечеринкой.

— Кошмарная женщина… — пробормотала Линда, голос ее дрожал. — А я ведь всегда старалась стать ее другом. Понимала, как трудно Кэтрин после смерти сына… — Она промокнула глаза кружевным платочком. — Всякий раз, когда приезжала в Париж, спешила ее навестить, приглашала к себе в Мужен. Но эти чудовищные оскорбления!.. — Подавленность сменилась гневом. — Между мной и Расселом никогда ничего не было! Господи Боже, я совсем, совсем не из таких!.. Скажите, Аллен, вам хоть когда-нибудь, хоть на минуту могло прийти в голову, что…

— Ну конечно, нет, — не совсем искренне ответил Стрэнд.

— А эта бедняжка, мадам Аркур… — продолжала Линда. — Как вам кажется, может, стоит пригласить ее к нам и…

— Не думаю, что она захочет видеть кого-то из нас, — заметил Стрэнд. — По крайней мере не сегодня.

— Надеюсь, вы не поверили утверждениям Кэтрин, что у меня с Расселом или с кем-либо из друзей, гостивших у него в доме, мог быть роман, а, Аллен? — не унималась Линда. В голосе ее звучало отчаяние. — Мне была бы невыносима сама мысль о том, что вы можете подумать такое!

— Послушайте, Линда, — Стрэнд подошел и взял ее руки в свои, — лично я считаю, что вы самая порядочная женщина из всех, с которыми мне доводилось встречаться.

— Спасибо, — прошептала Линда.

— И не следует принимать все так близко к сердцу. Миссис Хейзен явно не в себе. Ни один человек в здравом уме не поверит ни единому ее слову.

— Она никогда не была ему хорошей женой, — сказала Линда. — Превратила его жизнь в ад. Просто не понимаю, как он мог так долго терпеть все это!.. Она постоянно унижала его. Язык у нее как бритва. Знаете, когда у них на вечеринке кто-нибудь спрашивал Рассела о деле, над которым он работает, — а о нем, кстати, все время пишут в газетах, он пользуется огромным спросом, к нему за советом приходят самые важные люди, из правительства, финансовые и промышленные магнаты, — так вот, когда кто-нибудь спрашивал, а он начинал объяснять какую-нибудь юридическую тонкость, она принималась открыто насмехаться над мужем и говорила: «Перестань утомлять гостей! Ты нагоняешь на них скуку. Всем и без того прекрасно известно, какой ты ловкач в своем деле!» Ловкач!.. Это Хейзен-то!.. Нет, разумеется, Кэтрин многие жалели — ведь она потеряла сына, дочери от нее отвернулись. Но предел есть всему. Как-то раз у них обедал один сенатор, весьма уважаемый человек, но по понятиям миссис Хейзен он принадлежал не к той партии, и вдруг хозяйка заявляет: «Вы, чертов дурак и ублюдок!» Так и сказала, прямо в лицо — только за то, что он упомянул о своем голосовании за некий билль, которого она не одобряла. Ну как можно жить с такой женщиной?.. И несмотря на то, что именно она всегда говорила чудовищные вещи, получалось, будто Рассел во всем виноват.

В дверь постучали. Стрэнд открыл и увидел официанта с подносом, на котором стояла бутылка виски. Он разлил неразбавленное виски по трем бокалам и протянул один Линде. Та жадно, несколькими судорожными глотками опустошила его до половины.

— Скажу вам еще кое-что, — произнесла она. — Я не виню Рассела за мадам Аркур и других женщин, если таковые и были. Рассел — очень скрытный человек. Что бы ни происходило, он никогда ни с кем не делится. Я была совершенно потрясена, когда он появился с миссис Аркур. Должно быть, есть предел и его терпению. Кстати, хоть мы были знакомы с ней совсем короткое время, мне она понравилась. Нет, правда. Она такая миловидная, так внимательна и добра к окружающим… — Линда одним глотком допила виски и протянула бокал Стрэнду. Тот снова наполнил его. — Честное слово, я радовалась за Рассела. Никогда прежде не видела его таким веселым.

Тут Стрэнд услышал смех и, удивленный, обернулся. Лесли вышла из ванной, умытая и заново подкрашенная. Смотрела на них и тихо хихикала.

— Что тут смешного? — спросил он жену, стараясь подавить сердитые нотки в голосе. Нашла время веселиться, когда Линда в таком состоянии.

— Просто вспоминаю, как врезала этой дамочке, — ответила, продолжая смеяться, Лесли. — В жизни не получала такого удовольствия! А знаете, я сломала ноготь. Я сама не ожидала, что ударю ее. Это произошло чисто автоматически. Здорово, мне понравилось! О, виски!.. Именно то, что надо, чтобы достойно завершить сей замечательный вечер. Я даже готова напиться сегодня, чтобы отметить такое событие. И ты, Аллен, должен проследить за тем, чтобы я благополучно оказалась в своей постели. Я на тебя полагаюсь… Всегда знала, что в Европе интересно, но никогда не предполагала, что настолько. — Она приподняла бокал. — За мой сломанный ноготь! И за любителей-художников, и за жалких учителишек, и за весь их выводок, и за евреев!.. Мне начинают нравиться вечеринки высшего общества. Нет, правда. Я нахожу их такими утонченными.

— Ты в порядке? — встревожился Стрэнд.

— Все тип-топ! — весело ответила Лесли. — Незабываемый вечер, достойное завершение отпуска.

Зазвонил телефон, и Стрэнд поднял трубку. Это был Хейзен.

— Аллен, — сказал он, — мне хотелось бы поговорить с вами, если, конечно, не возражаете. Можете заглянуть ко мне в номер? Но только вы один. Как там наши дамы? В порядке?

— Надеюсь. Пьют виски.

— Их трудно в этом винить. Я бы и сам с удовольствием выпил, если бы не язва. Боюсь, она и без того начинает напоминать о себе.

Стрэнд впервые за все время их знакомства услышал, что у Хейзена язва. Похоже, этим вечером ему предстоит узнать еще много новых подробностей из жизни адвоката.

— Сейчас приду. — Он обернулся к Лесли и Линде. — Оставьте мне капельку выпить.

— Передай привет его птичке, — сказала Лесли. Тон у нее был далеко не дружественный. — А мы будем сидеть здесь, ждать дальнейших сообщений с передовой.

«И о жене я тоже узнал нечто новое», — думал Стрэнд, шагая по коридору к номеру Хейзена. Оказывается, в ней есть жесткость, которой он прежде не замечал. Что ж, иногда экстремальные обстоятельства приносят пользу. Человек раскрывается новой, неожиданной гранью. Но Стрэнду не нравилось то, что он узнал о Лесли.

Дверь в номер Хейзена была нараспашку, но Стрэнд тем не менее постучал, прежде чем войти. Адвокат сидел в кресле, лицо у него было хмурое. На нем по-прежнему был тот же костюм, правда, немного измятый. Воротничок рубашки он расстегнул и ослабил узел галстука, точно ему было трудно дышать. И сейчас он совсем не походил на уверенного в себе юриста, готового в любой момент выступить перед публикой или жюри присяжных. Стрэнд вошел, он поднял на него глаза и усталым жестом провел рукой по лицу. Хмурое выражение сменилось слегка смущенным.

— Хочу извиниться перед вами за этот проклятый вечер, — сказал он. Голос по-прежнему звучал хрипло.

— Забудьте об этом. Мне и не такое доводилось видеть.

— А мне нет, — сказал Хейзен. — Эта женщина совершенно выжила из ума. Можно ли забыть этот ее вопль?..

— Да, она была, что называется, в голосе.

— О, Кэтрин обожает устраивать сцены. Особенно в моем присутствии. Это ее любимый вид развлечения. — Хейзен поднялся, рванул воротник и начал расхаживать по комнате. — Мадам Аркур упаковала свои вещи и уехала. Бог знает, куда она направилась ночью, в такой поздний час. Я бы и вас не стал упрекать, если б вы сделали то же самое. Что ж, завтрашний осмотр виноградников отменяется. Спасибо, что не побрезговали прийти и поддержать меня в трудную минуту. После всех этих чудовищных оскорблений… Не знаю, что бы я сделал сегодня ночью, если б вы отказались прийти поговорить. Но прежде всего я должен объяснить вам кое-что из…

— Вы ничего мне не должны, Рассел.

Хейзен, продолжая расхаживать, удрученно покачал головой.

— Насчет Барбары… это правда. Наверное, я неразумно поступил, взяв ее с собой. Я заметил, даже Лесли не слишком одобрительно отнеслась к ее присутствию.

Значит, Барбара, подумал Стрэнд. Наконец-то он узнал имя этой женщины.

— Я страшно к ней привязан. И действительно, нам надо было сделать кое-какую работу до отъезда в Саудовскую Аравию. И мы с ней никому не сделали ничего плохого, — с вызовом в голосе добавил он. — Она замечательная женщина. Не знаю, смогу ли наладить с ней отношения после того, что сегодня случилось. В прошлом году Барбара приезжала на две недели в Штаты, по делу, и провела пару уик-эндов в моем загородном доме. Но Бог ты мой, в то же самое время в доме гостило еще с полдюжины человек! Всё мои чертовы соседи, суют нос не в свое дело. «И разумеется, мои друзья в Америке тут же уведомили меня о твоем развратном поведении. — Он передразнивал голос жены. — У меня легионы друзей!» А чего стоит весь этот бред о вас и вашей семье!.. Как это можно использовать таких чудесных людей, как вы, использовать нашу дружбу во имя зла, нагадить здесь, сделать грязный намек там, и дело кончается смертельной обидой?! Нет, в этом мире не осталось чистоты, Аллен, и никакой веры в добро. Только зло, одно бесконечное зло. Эти акулы, которые пили вино за моим столом, пировали вместе со мной и вами, готовы растерзать человека на мелкие кусочки. И ради чего? Ради удовольствия минут десять всласть посплетничать о том, что вовсе не является их делом, порой на самую невинную тему, невиннее первого вздоха новорожденного младенца. О Господи!.. Может, действительно будет лучше отдать этот чертов дом ей? И послать куда подальше эти «легионы» ее друзей!.. — Теперь он весь дрожал от возбуждения и почти бегал по комнате.

— Вы собираетесь отдать ей особняк?!

— А что еще мне остается? Угроза самоубийства — это, знаете ли, не пустые слова. После вашего ухода Кэтрин сказала мне, что связалась с неким адвокатом в Нью-Йорке — я знаю, что он за тип, не дотронулся бы до этой мрази и десятифутовым шестом, — так вот, она дала ему поручение. Велела опубликовать всю написанную ею грязь в газетах в случае, если с ней что-нибудь произойдет. Все эти ее «главы», злобные стишки и прочее. Мое имя вываляют в грязи, имена очень многих людей — тоже, что, в свою очередь, не оставит камня на камне от многих браков. Я вынужден сдаться. Буду честен с вами. Я ненавижу эту суку и был бы только рад, если б она сдохла. Но в то же время до конца дней своих буду чувствовать виноватым себя, если она умрет только из-за того, что недополучила несколько паршивых долларов или эту старую развалину, именуемую домом. Который, к слову сказать, через пару-тройку лет все равно смоет в море. Я отдам ей все, что она хочет, пусть даже сам останусь без гроша. Но ей всегда мало. Всю свою жизнь была богачкой, но видели бы вы этот блеск в глазах, когда она начинает говорить о деньгах!.. Я попросил заняться ее делами одного очень способного молодого адвоката из моей конторы, и тот говорит, что она торгуется как бешеная. Когда видит под носом чье-то чужое богатство, мысль об уходе из жизни тут же отодвигается на второй план. Самоубийство уже не кажется ей столь привлекательным, даже если при этом она погубит меня. Ладно, пусть себе торгуется.

— Мне бы очень хотелось помочь вам, — заметил Стрэнд, потрясенный отчаянием Хейзена.

— А вы помогаете, — признался Хейзен. Внезапно он перестал расхаживать и неуклюжим жестом обнял Стрэнда за плечи, но почти тотчас же отскочил, смущенный столь откровенным проявлением чувств, и принялся снова носиться по комнате, как будто надеялся таким образом унять душевную боль. — Поговорили со мной, позволили снять тяжесть с груди. Вы даже не представляете, как мне помогли! О Господи, я так долго держал в себе все это! Эта моя кошмарная жена, никчемные дети… Я был уже готов взорваться!.. Мой «маленький гаремчик»! Линда Робертс, о Бог ты мой! Да мы с ней могли бы прожить на необитаемом острове лет двадцать, но нам и в голову не пришло бы дотронуться друг до друга. И эта сука прекрасно все знает и понимает, но готова разрушить любые человеческие отношения, которые у меня возникли или могут возникнуть. Да, были и другие… Могу сознаться вам, были женщины… А чего еще можно было ожидать? Ведь она давным-давно перестала спать со мной, почти с первых же месяцев после нашей свадьбы. Это было равносильно тому, что заниматься любовью со льдиной… До вступления в брак я был совсем другим, но в какой-то момент мой отец и ее отец — они были партнерами по бизнесу — решили, что неплохо было бы оставить деньги в семье, и все время намекали на тот факт, что взрослеющий сын и молоденькая дочь трахаются практически у них на глазах. Господи, ведь тогда она была совсем другой, можно было подумать, что такой пылкой женщины со времен Клеопатры просто не существовало!.. Но едва на пальчике у нее засияло кольцо, то стоило к ней приблизиться, и она поднимала такой визг… можно было подумать, что насилуют монахиню. Тем не менее мы умудрились зачать троих детей — одна из самых необъяснимых тайн этого проклятого Богом и людьми века. И вот что из них вышло, из этих детей, хотя, возможно, в этом не только их вина. Имея такую мать, переполненную злобой, ненавистью ко всему на свете, а особенно к их отцу, и безгранично и безумно баловавшую их, какими они еще могли стать?.. Им все было мало, все плохо, все не так. Каждому дарили «феррари» на день восемнадцатилетия. Только представьте — три «феррари» у подъезда! Видели где-нибудь нечто подобное? И ни один из них при этом даже не окончил колледжа. Они прибегали к мамочке и со слезами жаловались, что учителя к ним, видите ли, несправедливы, или же их не устраивали одноклассники, или же они желали на всю зиму отправиться в Европу вместе со своими любовниками! А любовниками моего единственного сына являлись исключительно особи мужского пола. Они смеялись и издевались надо мной, когда я пытался их урезонить. А мать веселилась вместе с ними. Их испортили не только деньги. Когда я видел детей моих друзей, которые были раз в десять богаче нас, то понимал, что эти молодые люди обладают целеустремленностью, ответственностью, что их отцы имеют полное право гордиться ими. И, сравнивая их со своими, я плакал. Обвинить меня в том, что мальчик погиб от передозировки!.. Как-то раз мне пришлось уехать в Сан-Франциско на несколько дней, и я подумал, что и ему было бы неплохо поехать со мной. Но сын ответил, что занят, никак не получится. Он, видите ли, занят!.. Господи, да он только и знал, что слоняться по дому дни напролет. И никогда не снимал при этом пижамы, никогда не брился. С этой своей бородкой… он напоминал отшельника в пустыне. Должно быть, вам и вашим детям трудно, просто невозможно понять, что я чувствовал, но все равно, попробую описать. Казалось, что день за днем, год за годом я глотаю ядовитую кислоту. И если вы думаете, что Кэтрин оставила меня в покое хоть на минуту, когда наконец убралась из дома, то глубоко заблуждаетесь. Она засыпала меня письмами, источавшими немыслимые угрозы, чудовищные обвинения, поливала меня грязью. Вы и вообразить не можете, насколько она испорчена, эта женщина, ее мозг — просто сточная канава. Если бы на почте вскрыли хотя бы одно из писем, ее арестовали бы за непристойности и брань, которые она отправляла, пользуясь услугами государственной почты. Вначале я отвечал, пытался как-то ее урезонить, но все бесполезно. Да в каком только страшном сне могло привидеться, что этот цветок нью-йоркского общества, эта выпускница модной дорогой школы в Швейцарии будет писать собственной рукой собственному мужу, отцу своих детей, что он — гребаный, дерьмовый, вонючий членосос, лжец и подлец, которому следует отрезать яйца и засунуть их ему же в рот, чтобы сожрал на ужин? Я стал выбрасывать письма нераспечатанными и велел не подзывать меня к телефону, когда она будет звонить. Погодите, я еще разберусь, кто в моем офисе уведомил ее, что я нахожусь в Туре. И как только выясню, он тут же вылетит с работы, ахнуть не успеет! И я сделаю все от меня зависящее, чтобы этот человек никогда больше не смог работать в области юриспруденции!

Хейзен наконец перестал расхаживать по комнате и, задыхаясь, с раскрасневшимся лицом рухнул в кресло и зарыдал.

Все это время Стрэнд стоял, привалившись к стене, стараясь не попадаться на пути крупного человека, точно разъяренный слон метавшегося по комнате, обставленной добротной провинциальной мебелью и оклеенной обоями в цветочек. Теперь он застыл, точно окаменев, и с ужасом, жалостью, страхом, состраданием и чувством полной беспомощности наблюдал за тем, как Хейзен, содрогаясь и рыдая, изливал перед ним наболевшее — свою горечь, вину, ненависть… На несколько секунд Стрэнд просто лишился дара речи. Казалось просто невозможным протянуть руку дружбы или помощи тому, кого, как он чувствовал, все равно не спасти. «Вот расплата за лето, — подумал он. — Но почему я? За что мне такое?..» И тут же устыдился этой мысли.

— Прошу вас, не надо так, — пробормотал он. — Все уже кончилось. Все позади.

— Ничего не кончилось, — возразил Хейзен. Теперь он тихонько постанывал, слабым, сдавленным голосом. — Мне никогда этого не пережить. Уходите отсюда. Пожалуйста!.. Простите меня за все и идите.

— Хорошо, я пойду, — кивнул Стрэнд, испытав облегчение при мысли о том, что может убраться из этой комнаты, не видеть и не слышать больше этих невыносимых страданий. — Но вы обязательно должны принять на ночь успокоительное или снотворное.

— Никогда не держал при себе снотворное… Искушение слишком велико, — сказал Хейзен, не поднимая глаз. Голос его звучал уже более спокойно.

— Я вам принесу. Одну таблетку.

— Одну таблетку! — хрипло рассмеялся Хейзен. — О, вот потрясающее средство от всех бед. Цианистый калий… Спасибо. И ступайте.

— Как скажете. — Стрэнд направился к двери. — Если вдруг что-то понадобится, не стесняйтесь, звоните.

Хейзен поднял на него глаза. Они были красными, уголки рта кривились и дрожали.

— Простите, друг мой, — сказал он. — И не тревожьтесь. Со мной все будет в порядке. Звонить ночью я вам не буду.

Стрэнд вышел из номера и пошел по коридору, чувствуя себя вконец разбитым и вымотанным. Оказывается, пленники Екатерины Медичи были не единственными, кого публично подвергали пыткам в долине Луары.

Лесли оставила дверь в номер незапертой. В комнате горела одна маленькая лампочка, Лесли лежала под одеялами и тихонько посапывала во сне — так бывало, только когда она болела. Стрэнд тихо разделся, но даже во сне она почувствовала его присутствие и открыла глаза. Он уже ложился в свою постель, как вдруг она протянула руку.

— Пожалуйста… — шепнула Лесли. — Сегодня, сейчас…

Стрэнд колебался, но всего секунду. Более подходящего момента найти было нельзя. Прижаться к ее теплому, такому знакомому телу, слиться с ним, утешиться, забыться хотя бы на миг. И, выскользнув из пижамы, он прилег рядом с женой на узкую постель. Они обнялись. Какое-то время они лежали молча.

— Ничего не говори, — прошептала она. — Ничего, не надо… — И начала ласкать его.

Потом они занимались любовью, нежно, беззвучно, и постепенно желание и благодарность, эти дары, сопутствующие истинной любви, отодвинули хаос ночи.

После этого Лесли сразу же заснула. Стрэнд же долго лежал без сна, и сердце его, внезапно превратившееся в некую отдельную неуправляемую часть тела, бешено билось. Нет, только не сейчас, этого просто не может быть, подумал он. И попробовал усилием воли утихомирить биение, барабанным боем разрывавшее грудь. Но сердце продолжало громко и неровно стучать; казалось, оно повиновалось неким собственным сигналам. И несмотря на все усилия, дыхание Стрэнда становилось все более тяжелым и частым. Он начал хватать ртом воздух, задыхаясь. Собравшись с силами, он сумел выбраться из постели и, спотыкаясь, побрел в темноте в ванную, где находился его бритвенный прибор, а в нем — пузырек с нитроглицерином. Наткнулся на стул, со стоном тяжело рухнул на пол. И уже был не в силах подняться.

Шум разбудил Лесли, и секунду спустя она включила настольную лампу. А затем с криком выпрыгнула из постели, бросилась к мужу, опустилась на колени рядом с ним.

— Лекарство… — задыхаясь, пробормотал Стрэнд.

Она вскочила и бросилась в ванную. Он видел, как там загорелся свет, слышал стеклянный звон пузырьков и флаконов, шум воды, бегущей из крана. Медленно подтянул ноги к животу и кое-как умудрился сесть, привалившись спиной к креслу. Вот Лесли снова возле него, снова на коленях, поддерживает голову и сует ему в рот капсулу, а потом подносит к губам стакан воды. Он жадно и нетерпеливо глотнул и почувствовал, как капсула прошла вниз по горлу.

Потом попытался выдавить улыбку.

— Все будет в порядке, — сказал он.

— Помолчи, милый. Тебе нельзя разговаривать.

Наконец прерывистое хриплое дыхание стало более ровным. Похоже, приступ, если то был действительно приступ, миновал.

— Ну вот, — сказал Стрэнд и поднялся. Пошатнулся и добавил: — Мне холодно, надо лечь в постель. — Он чувствовал, как нелепо выглядит, стоя вот так, голый, посреди комнаты.

Она помогла ему добраться до кровати, и он со вздохом облегчения растянулся на простынях.

— Вызвать доктора?

— Нет, не надо. Просто я хочу спать. Пожалуйста, посиди со мной немного. Только выключи свет. И обними, крепко-крепко.

Секунду-другую Лесли колебалась, затем поставила стакан с водой и пузырек с лекарством на тумбочку у изголовья и улеглась в постель рядом с мужем.

Проснувшись утром, Стрэнд чувствовал себя прекрасно. Приложил руку к груди и с удовольствием убедился, что слабый стук сердца еле слышен.

Они с Лесли завтракали в номере, когда зазвонил телефон. Лесли подошла снять трубку. Стоя у столика, на котором находился телефон, она выглядела такой посвежевшей и молодой. Длинные волосы, отливавшие в утреннем свете золотом, спадали на халатик. Глядя на нее, Стрэнд в очередной раз удивился способности женщин быстро восстанавливать физические и душевные силы.

— Конечно, Рассел, — говорила она. — Я вас прекрасно понимаю. Не беспокойтесь, через час мы будем готовы. — Она положила трубку, вернулась к столу и намазала маслом круассан. — Мы возвращаемся в Париж, сегодня же утром, — сказала она мужу. — Полагаю, долина Луары потеряла для нашего друга всякую привлекательность.

— Как он говорил?

— Нормально. А как он говорил, когда вы виделись прошлой ночью? — И Лесли, с кофейной чашкой в руке, вопросительно взглянула на мужа.

— Тебе лучше не знать.

— Что, так плохо?

— Хуже не бывает. Отвратительное и печальное зрелище. Хочешь знать всю правду до конца? В те минуты я пожалел, что мы вообще с ним знакомы.

— Настолько скверно?.. — задумчиво пробормотала Лесли.

— Еще хуже.

— Он что, напал на тебя?

— О нет, конечно, нет. Ничего личного в этом не было. Он проклинал весь белый свет. — Стрэнд поднялся из-за стола. — Если мы должны быть готовы через час, я, пожалуй, начну одеваться и укладывать вещи.

Путешествие в Париж было невеселым. Лесли оказалась вовсе не такой уж стойкой. Ночные переживания, несомненно, отразились на ней. После завтрака женщина вдруг начала кашлять, похоже, у нее даже поднялась температура, из глаз и носа потекло. Она время от времени жаловалась, что мерзнет, хотя оделась очень тепло, да и день стоял почти что жаркий.

Вел машину Хейзен — с виду собранный, сдержанный, как всегда, безупречно одетый в строгий деловой костюм. Не успели они миновать окраины Тура, как Стрэнд пожалел, что миссис Аркур так внезапно покинула их ночью. Хейзен вел машину как сумасшедший — то медленно и виляя посреди дороги, то вдруг резко жал на газ и обгонял трейлеры на крутых поворотах, чертыхаясь и осыпая проклятиями других водителей, точно они были его заклятыми врагами. «Зачем ему таблетки, чтобы совершить самоубийство? — не без ехидства подумал Стрэнд, сжимая потную руку жены в своей. — Он вполне может расстаться с жизнью с помощью двигателя внутреннего сгорания. А заодно и всех нас заберете собой на тот свет». Их трясло и бросало из стороны в сторону на резких поворотах, и все то время, что они ехали, Лесли сидела, неестественно выпрямившись и прижавшись ногой к ноге мужа. Линда же, нарядно одетая и сидевшая на переднем сиденье рядом с Хейзеном, почти всю дорогу проспала. Будто решила, что, если уж предстоит погибнуть этим утром, лучше уйти в мир иной в счастливом неведении. Прошлой ночью Линда не спала ни минуты — так, во всяком случае, она заявила Стрэндам — и, похоже, твердо вознамерилась хорошенько отоспаться, чтоб предстать пред Создателем свеженькой и бодрой.

Но неким чудесным образом они пережили это безумное путешествие. И вот машина затормозила перед «Крийон». От колес воняло горелой резиной — кстати, этот неприятный запах сопровождал их на протяжении всего пути, — и Линда, открыв глаза, протянула:

— О, мы уже приехали! Ты просто замечательный водитель, Рассел. Я так славно выспалась.

— Эти французские шоферы, — проворчал в ответ Хейзен. — Просто диву даешься, как все они до сих пор живы.

— Знаете, Рассел, — заметил Стрэнд, выбираясь из автомобиля, — никогда больше не сяду в машину, за рулем которой находитесь вы.

Хейзен, растерянно прищурившись, уставился на него.

— О чем вы? Не понимаю…

Было время ленча, но Хейзен извинился и сказал, что ему надо срочно заглянуть в офис. Взмахом руки остановил такси, прыгнул в него и укатил, даже не попрощавшись. Лесли сказала, что чувствует себя скверно и хотела бы прилечь. Стрэнд, которого не вдохновляла мысль о ленче наедине с Линдой, заявил, что тоже устал и они пообедают с Лесли позже, в номере. То солнечное утро, когда, три дня назад, полные радостных предвкушений, они отправлялись в путь с площади Согласия, казалось теперь неким туманным и почти нереальным воспоминанием.

Супруги подошли к стойке дежурного получить ключ от номера, и тот подал Стрэнду телеграмму. Казалось, любое известие должно быть обязательно неприятным, и Стрэнд не сразу решился распечатать ее. А когда все же стал распечатывать, заметил, как дрожат у него руки. Он дважды перечитал текст. Телеграмма была от старшей дочери. «ПОЖЕНИЛИСЬ СЕГОДНЯ УТРОМ ТЧК УШЛА С РАБОТЫ ТЧК МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ С ДЖУЗЕППЕ ТЧК ВСЕ ПОТРЯСАЮЩЕ ТЧК ПОКА ЧТО ТЧК ЖДЕМ БЛАГОСЛОВЕНИЯ ИЗ ФРАНЦИИ ТЧК С ЛЮБОВЬЮ МИСТЕР И МИССИС ДЖАНЕЛЛИ ТЧК»

Не испытывая ровным счетом никаких чувств, Стрэнд автоматически взглянул на дату. Телеграмма была послана из Лас-Вегаса и пришла в отель накануне вечером. Судя по всему, именно в тот момент, когда миссис Хейзен вошла в зал ресторана в Туре, где они обедали. БРАКИ РАСПАДАЮТСЯ ТЧК БРАКИ ВОЗНИКАЮТ ТЧК.

— Что там? — с тревогой спросила Лесли.

Стрэнд молча протянул ей телеграмму. Шрифт был бледным, и ей пришлось поднести листок к самым глазам, чтобы прочесть.

— О Боже, — тихо произнесла Лесли и опустилась в одно из кресел в вестибюле. — Лас-Вегас! О чем они только думали? Это совсем не похоже на Элеонор, совершенно не похоже! Даже как-то подозрительно! К чему такая спешка и скрытность? Зачем им понадобилось удирать? Возможно, этому парню есть что скрывать, ты как думаешь, а?

— Сомневаюсь.

— Но почему было не подождать? По крайней мере пока мы не вернемся домой?.. О Господи, и на несколько дней нельзя уехать, чтобы…

— Может, они как раз решили воспользоваться нашим отсутствием, — возразил Стрэнд. — Чтобы мы на них не давили, не устраивали ненужной суеты. Видишь ли, сегодня к свадьбам относятся совсем не так, как в наши дни. — Родители Лесли настояли на церковном обряде и свадебном обеде, и Стрэнду до сих пор весь тот день вспоминался как тягостная пытка. Лицо его буквально онемело от бесчисленных фальшивых улыбок, что он расточал сотням гостей, большинство из которых надеялся впредь никогда не увидеть. Причем неприятное ощущение онемения и фальши сохранялось на протяжении нескольких дней. Тем не менее он был несколько разочарован поступком дочери и видел, что мать расстроилась не на шутку. Характер Элеонор всегда была открытым, даже прямолинейным, а в этом ее поступке крылось нечто загадочное, не вызывавшее доверия. И он разделял недовольство Лесли тем, что на медовый месяц парочка отправилась в этот вертеп, Лас-Вегас.

— Мы даже не знаем, где именно они остановились. — Глаза Лесли, и без того покрасневшие от простуды, наполнились слезами. — Не можем позвонить, поздравить их. И о Кэролайн и Джимми там ни слова. Словно девочка забыла, что у нее есть семья!

— Что ж, в данный момент мы все равно не можем ничего сделать, — заключил Стрэнд. — А они, конечно, объяснят все при встрече. Идем наверх. Ты скверно выглядишь, боюсь, это не просто простуда. Я вызову врача.

— Возможно, это просто плохие предчувствия, — отозвалась Лесли. Они направились к лифтам. — Всякий раз, когда происходит что-то плохое, я заболеваю и у меня появляется предчувствие… — Обычно Стрэнд лишь улыбался, когда жена начинала говорить о своих предчувствиях. Но на этот раз он остался серьезным. — Нам не следовало приезжать сюда, — проговорила Лесли. — Все могло сложиться по-другому, если бы мы были дома.

Наверху, в номере, он помог жене раздеться и накинуть халат, и, вся дрожа, Лесли улеглась в постель.

Вызванный назавтра врач сообщил, что у Лесли тяжелая форма бронхиальной инфекции, рекомендовал оставаться в постели несколько дней и принимать выписанные им лекарства. И уже собрался уходить, когда зазвонил телефон. Это была Линда.

— Аллен, — сказала она, — сегодня днем я улетаю в Мужен. Может, вы полетите со мной? Все, конечно, зависит от того, как чувствует себя Лесли. На солнце и в тепле ей сразу станет лучше.

— Мне очень жаль, — ответил Стрэнд, — но врач рекомендовал ей постельный режим.

— О, какая досада! — Впрочем, в голосе миссис Робертс Стрэнд отчетливо уловил облегчение. И сам он тоже испытал облегчение. Можно было подумать, что недавнее происшествие оставило в их душах безобразные шрамы и он боялся любого напоминания о сцене, которую все они старались поскорее забыть. — Поживу там несколько дней, — продолжала Линда. — Возможно, Лесли станет лучше и вы все-таки приедете. — И снова по тону Стрэнд догадался, что она хотела бы побыть одна.

— Спасибо за приглашение, Линда. Но вряд ли получится. Желаю хорошо провести время.

— Буду вам звонить, — пообещала она. — Если увидите Рассела до отъезда в Саудовскую Аравию, передайте, где я, пусть не беспокоится. Я успею вернуться в Париж, и мы все вместе полетим в Штаты.

Стрэнд повесил трубку и вдруг пожалел, что изобрели аэропланы. Поскольку к концу их путешествия начали происходить разные неприятности, он ничуть не удивился бы, если б оно закончилось где-нибудь прямо посреди Атлантики.

Лекарства, которые прописал врач, похоже, помогали, приступы кашля становились все слабее и реже, примерно через сутки температура у Лесли упала. Хейзен не звонил, он даже не попрощался перед отлетом в Саудовскую Аравию. Стрэнд пытался дозвониться Джимми в Нью-Йорк и Кэролайн на Лонг-Айленд, но в обеих квартирах к телефону никто не подходил, и это при том, что, учитывая разницу во времени, он звонил Джимми в семь утра по нью-йоркскому. В загородном доме Хейзена к телефону подошел мистер Кетли и сообщил, что Кэролайн не будет весь день, ее пригласили к кому-то на обед. Если мистер Кетли и знал о замужестве Элеонор, то никак это не прокомментировал.

Большую часть времени Стрэнд проводил в номере рядом с Лесли, много читал, слушал новости и музыку по портативному радиоприемнику, который купил ему Хейзен. По каналу «Франс мюзик» транслировали замечательные концерты — произведения Бетховена, Баха и Шуберта. За долгие века человечеству не удалось изобрести лучшего лекарства, чем такая музыка, и она очень скрашивала их с Лесли времяпрепровождение. Как-то Лесли спросила: не считает ли он, что им следует связаться с мадам Аркур? Стрэнд ответил, что бедняжке надо дать время прийти в себя, залечить раны, а как-нибудь потом, позже, написать ей коротенькое письмецо с выражением дружеских чувств и наилучшими пожеланиями. Но он понимал, что сделать это будет непросто. Он почему-то испытывал чувство вины за то, что оказался за одним столом с мадам Аркур в тот момент, когда на нее напала эта ужасная женщина. Однако он все же написал его и отослал на адрес парижского офиса Хейзена, хотя, вполне возможно, мадам Аркур уже там не было.

На третий день Лесли стало настолько лучше, что она даже смогла выйти и они немного прогулялись, а потом зашли перекусить в ресторане «Максим» — он находился неподалеку от их отеля, прямо за углом. А после отправились в музей, где вдоволь налюбовались солнечной живописью импрессионистов. Потом вдруг Лесли сказала, что неплохо было бы привезти молодоженам подарок из Франции. Они обошли несколько магазинов, но цены везде были просто бешеные. И решили, что но прибытии в Нью-Йорк заглянут в «Блумингдейл»[153] и купят подарок там.

Вернувшись в отель, они обнаружили записку от Хейзена. Оказывается, Рассел звонил, но не застал их в номере и просил позвонить ему в офис.

Стрэнд позвонил из номера. Голос Хейзена звучал отрывисто и сухо. Тон делового человека, подумал Стрэнд.

— Я вернулся несколько раньше, чем предполагал, Аллен, — сообщил Хейзен. — И хотел бы улететь в Нью-Йорк не позднее завтрашнего дня. Сегодня придется задержаться на работе допоздна, но если вы, Лесли и Линда не возражаете, мы могли бы пообедать сегодня вечером в отеле.

— Мы с удовольствием, — ответил Стрэнд. — Но Линда в Мужене.

— Ох уж эта непоседа!.. — раздраженно заметил Хейзен. — Просто не в состоянии усидеть на одном месте. Ладно, позвоню ей сам и скажу — пусть поднимает задницу и мчится сюда, если хочет завтра улететь в Америку бесплатно. — Стрэнд не преминул отметить, как изменился лексикон Хейзена — оставалось лишь надеяться, что не бесповоротно, — со времени той памятной ночи в Туре. — И еще позвоню Конрою — попрошу сообщить вашим детям предположительное время нашего возвращения, чтобы они могли вас встретить.

— Вы очень внимательны, — поблагодарил Стрэнд. — Но передайте Конрою: пусть не пытается застать Элеонор. Несколько дней назад она вышла замуж, в Лас-Вегасе. Сейчас у них медовый месяц, и она не оставила нам никакого адреса.

— Лас-Вегас, Боже ты мой! — пробормотал Хейзен. — Нынешняя молодежь любит откалывать подобные шутки. Ну и как вы это восприняли?

— С трудом.

Хейзен засмеялся:

— Можно понять. Надеюсь, она счастлива?

— Просто в экстазе. Так, во всяком случае, написано в телеграмме. Пока что.

Хейзен снова засмеялся.

— Что ж, в любом случае передайте мои поздравления матери новобрачной. Постараюсь подъехать около девяти вечера. Вас устраивает?

— Будем ждать, — ответил Стрэнд.

— Ну как он? — спросила Лесли, когда Стрэнд повесил трубку.

— Хозяин вернулся, — пробурчал Стрэнд. — И снова взял в руки бразды правления.

Хейзен опоздал минут на пятнадцать. Когда адвокат вошел в обеденный зал, Стрэнды увидели, что вид у него измученный, под глазами темные круги. Костюм плохо отглажен — можно подумать, он прилетел в нем из Малой Азии и времени переодеться у него не было. Он как будто и побриться не успел, и на щеках и подбородке серебрилась неровная щетина, отчего от былой респектабельности не осталось и следа. И вообще Хейзен напоминал семейный портрет какого-нибудь выдающегося предка, над которым поработали ребятишки-вандалы. Интересно, подумал Стрэнд, поднимаясь ему навстречу, сколько же лет подобной сверхнапряженной жизни может выдержать обычный человек? Но Хейзен тепло и радостно улыбнулся им, обнажив ровные крепкие зубы. Пожал руку Стрэнду и наклонился — поцеловать Лесли в щеку. И только после этого тяжело опустился в кресло.

— Что мне необходимо — так это срочно выпить.

— Вы говорили с Линдой?

— Встречаемся в аэропорту завтра днем. Она, конечно, поворчала, но будет там, никуда не денется. Мартини, пожалуйста, — сказал он подошедшему к их столику официанту.

— Ну, как Саудовская Аравия? — спросил Стрэнд.

— Напрасная трата времени, — поморщился Хейзен. — Иметь с ними дело еще тяжелее, чем с французами. И часы вроде бы у всех есть, а вот сколько времени, похоже, никогда не знают. К тому же у каждого там дюжины родственников, каких-то принцев, проживающих в пустыне. И чтобы добиться хоть самого мизерного результата, приходится посещать каждого и при этом раздавать деньги направо и налево. Лучше бы я действительно поехал на юг с Линдой. Ну а как вы? Как восприняли новость о замужестве Элеонор?

— Со сдержанным оптимизмом.

Хейзен рассмеялся:

— Вообще он довольно славный молодой человек.

— Да, мне тоже так показалось, — заметила Лесли. — Но Лас-Вегас!

— Не важно, как начинается брак, — нравоучительно произнес Хейзен. — Важно, чем и как он заканчивается. — Тут он поморщился, словно подумав о своем собственном браке. И начал потягивать мартини из бокала, который поставил перед ним официант. — То что надо… Знаете, в этой Саудовской Аравии за один несчастный выпитый коктейль вас могут кинуть за решетку или запросто отсечь руку. Как вести дела с такими людьми?.. А многие выходцы из так называемых цивилизованных стран — американцы, англичане, французы, японцы, — просто из кожи лезут вон, чтобы угодить им и извлечь выгоду из сотрудничества с этими дикарями. И дело обычно кончается тем, чем кончилось в Иране, — государственным переворотом на религиозной почве. Запомните мои слова. — Он снова с жадностью отпил глоток. — Я уже предупредил всех своих клиентов: пусть инвестируют деньги во что-то более надежное, ну, к примеру, в разработки вечного двигателя. — Адвокат рассмеялся собственной шутке. — Ладно, довольно о моих делах. Вы имеете хоть малейшее представление о том, чем планируют заняться ваши молодожены, где собираются жить, ну и так далее и тому подобное?

— Единственное, что мы узнали из телеграммы, — Элеонор ушла с работы.

Хейзен мрачно кивнул:

— Я так и думал, что это случится. Когда послал этого мальчика в Джорджию.

— В Джорджию? — удивился Стрэнд. — При чем тут Джорджия?..

— Но он, по-моему, и вам говорил, что собирается оставить бизнес отца. И что мечтает издавать газету в каком-нибудь небольшом городке. И что его братья только и ищут предлога, чтоб вывести его из бизнеса…

— Да, припоминаю, — кивнул Стрэнд.

— Так вот, в штате Джорджия есть городок под названием Грэм, маленький, тихий. Но там имеются два довольно крупных предприятия. Одно — электронная компания, а второе — завод по изготовлению упаковочной тары. Оба переехали в Грэм с Севера, после чего город начал стремительно расти и развиваться. А моя фирма защищала там интересы редактора и издателя маленькой ежедневной газеты, которых привлекли к суду за какие-то мелкие нарушения. Короче, я съездил туда сам и выиграл процесс, мотивируя тем, что газета эта по сути своей независима, подчеркнул важность подобных изданий, что мы победим, ну и тому подобное. И еще подружился с редактором — он сам родом из Джорджии, учился в колледже в Афинах… Но вообще-то он тертый калач, крепкий орешек и мне понравился. Так вот, ему кажется, что он стареет и теряет хватку, эта ежедневная рутина начала сказываться на его здоровье. И тут вдруг он сваливается на меня словно снег на голову и спрашивает, не знаю ли я какого-нибудь способного и амбициозного молодого человека, который мог бы взять на себя всю ответственность, тянуть лямку и делить с ним доход. Ну и чтобы у него имелась для начала хотя бы небольшая толика денег. Так получилось, что буквально за пару дней до этого я случайно встретился с Джанелли и Элеонор в баре, сидел и выпивал с ними, и Джанелли рассказал мне о своей мечте. Элеонор тогда говорила, что ни за что не расстанется с Нью-Йорком, но, как известно, любовь побеждает все, так утверждали древние римляне. И насколько я понимаю, именно поэтому она оставила свою работу. Полагаю, что на моих друзей из Грэма ваш зять должен произвести самое благоприятное впечатление.

— Джорджия! — воскликнула Лесли примерно тем же тоном, каким совсем недавно, получив телеграмму, произнесла «Лас-Вегас!».

— Очень славный, чистенький, маленький городок, — заметил Хейзен. — Вам бы он понравился. — Он улыбнулся. — По крайней мере с неделю там вполне можно протянуть.

— Сомневаюсь, чтобы Элеонор хватило так надолго. — Лицо Лесли помрачнело. — Просто не представляю ее блуждающей по сосновым рощам… И это после Нью-Йорка.

— Нам, северянам, пора привыкать к мысли, что цивилизация не кончается за пределами города Вашингтон, округ Колумбия, — возразил Хейзен. — И не стоит смотреть на случившееся так мрачно, Лесли. Это еще не конец света. Даже если там не сложится, оба они молоды и сильны и вполне могут попробовать себя в чем-то другом. По крайней мере они не будут терзаться потом мыслью: «У нас был шанс, а мы оказались трусами и его упустили». Кстати, о шансах… Примерно месяц назад или около того мадам Аркур предложили работу: преподавать международное право в университете Джорджа Вашингтона. И вот сейчас она решила принять это предложение. — Хейзен произнес это вскользь, как бы между прочим, словно речь шла о малознакомом человеке.

— Уверена, она будет пользоваться бешеным успехом на правительственных приемах, — заметила Лесли.

Хейзен подозрительно покосился на нее, не без основания полагая, что тут кроется некий ехидный намек. Но Лесли лишь мило улыбнулась ему.

Официант, стоявший возле стола в ожидании, когда беседа наконец прервется и можно будет предложить гостям меню, воспользовался паузой. Хейзен раскрыл свое, секунду смотрел, затем бросил на стол и поднялся.

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Я слишком устал, чтобы есть. А если выпью еще бокал, меня придется выносить отсюда. Так что пойду прилягу. День выдался такой долгий и трудный. Думаю, завтра вам надо быть готовыми примерно к половине одиннадцатого. Надвигается какой-то неблагоприятный погодный фронт, так мне сказали, и вполне возможно, что в середине дня аэропорт будет закрыт. Рад, что вы выглядите так замечательно, Лесли. Спокойной ночи и приятных вам снов. — И с этими словами Хейзен направился к двери. Плечи чуть сгорблены, голова опущена. Он казался много старше своих лет.

Стрэнды заказали обед и съели его в полном молчании.

С Линдой они встретились в аэропорту. Выглядела она хорошо, загорела и посвежела, но казалась взволнованной.

— Терпеть не могу спешки и перемен в расписании, — пожаловалась она. — Уверена, что упаковала совсем не те вещи, что нужно. И знаете, мне не понравился Рассел. Обычно он надежен, как швейцарские железные дороги. — Торопливо поцеловав ее и бросив: «Рад видеть, что ты успела», — Хейзен тут же исчез — пошел звонить в свой офис.

День выдался серенький, то и дело принимался моросить мелкий дождь, и на летное поле обрушивались резкие порывы ветра. Они шли к самолету, и Стрэнд с сомнением поглядывал на затянутое тучами небо. Погода соответствовала его настроению. Надвигается какой-то неблагоприятный погодный фронт, вчера предупредил Хейзен. Вполне возможно, что перелет окажется сложным. Солнышко отказалось отметить последний день их каникул. Они забрались в маленький, сверкающий чистотой самолет, и Стрэнд вдруг напрягся: а что, если Лесли сейчас объявит, что у нее появилось дурное предчувствие? Но Лесли весело болтала с Линдой, и не было ни малейшего признака того, что тысячи миль хмурого неба, которые им предстоит преодолеть, пугают ее.

В полете была всего лишь небольшая болтанка. Лесли с Линдой дремали, Стрэнд читал, а Хейзен пил. Когда они приземлились в Шенноне на дозаправку, Хейзен не стал предлагать им купить подарки без пошлины, Лесли все же приобрела розовую шерстяную шаль для Кэролайн, хотя Стрэнд сомневался, что она пригодится дочери в жаркой Аризоне.

В Нью-Йорк прилетели по расписанию, и Хейзен быстро провел их через таможню. Инспектор, работавший там, взмахом руки пропустил их компанию, не попросив даже открыть сумки. Встречали их Конрой, Джимми и Кэролайн. Увидев дочь, Лесли тихо ахнула. На носу девочки красовалась повязка, лицо отекло, глаза заплыли, а под ними виднелись черно-синие синяки.

— Господи, Кэролайн!.. — воскликнула Лесли, обнимая дочь. — Что с тобой случилось?

— Да ничего особенного, мама, — отмахнулась Кэролайн. — Это только с виду страшно, а на самом деле всего лишь несколько царапин. Вечером на днях Джордж вез меня домой, и какой-то идиот врезался в нас сзади, когда мы остановились на красный свет. Ну, я ударилась о панель управления.

— Так и знала, что тебя нельзя отпускать с этим парнем, — проворочала Лесли. — Водит машину, как полный придурок.

— Но он совсем не виноват, мамочка, — возразила Кэролайн. — Мы же стояли.

— Все равно, — сказала Лесли.

— Не принимай близко к сердцу, мам, — вмешался Джимми. — Подумаешь, делов-то, какой-то синяк под глазом!

— Это далеко не пустяк, молодой человек! — наставительно проговорила Лесли. — Она могла изуродоваться на всю жизнь!

— Но ведь не изуродовалась же, — сказал Джимми. — Ну, как поездка?

— Замечательно, — поспешил ответить Стрэнд. Ему хотелось избежать семейной ссоры в присутствии других людей.

— Вы были у врача? — спросил Хейзен дочь.

— Не нужен мне никакой врач, — ответила Кэролайн и надулась, точно ее несправедливо выбранили за что-то.

— Конрой, — сказал Хейзен, — на остров мы сейчас не поедем. Отправимся в Нью-Йорк, покажем эту юную леди хорошему врачу. Фамилия его Леард, он спец как раз по такого рода травмам.

— Почему бы еще не вызвать «скорую», с сиреной и реанимационным оборудованием? — саркастически заметила Кэролайн. — И не отвезти изуродованную до полной неузнаваемости молодую и прекрасную жертву катастрофы в больницу, где ее уже поджидает целая команда экспертов по вправлению костей и операциям на открытом сердце?

— Не умничай, Кэролайн, — сказала Лесли. — Мистер Хейзен абсолютно прав.

— Вы все просто с ума посходили, — тоном капризной маленькой девочки протянула Кэролайн. — Столько шума из ничего. И потом, это случилось больше суток назад и я, как видите, все еще жива.

— Довольно, — строго сказала Лесли. — Помалкивай и делай то, что тебе говорят.

Кэролайн скроила жалобную гримаску.

— Но я просто ненавижу врачей, — канючила она. Тут Лесли крепко взяла ее под руку, Хейзен подхватил под другую, и вдвоем они потащили девочку к выходу. Стрэнд, Джимми и Линда замыкали шествие.

— Знаешь какие-нибудь подробности? — спросил Стрэнд Джимми.

— Никаких. И вообще я узнал об этом всего минут пятнадцать назад, когда мы встретились здесь. Я приехал из Нью-Йорка, а Конрой привез ее с острова. Мать вечно раздувает истории из-за всяких пустяков. А Хейзен просто хочет лишний раз показать, насколько он значимая и незаменимая персона, и, как всегда, контролировать ситуацию.

— Что ж, — заметила Линда, — слава Богу, что зубы не потеряла. У нее такие красивенькие зубки.

— Попрошу Конроя подбросить меня до офиса, — сказал Джимми. — Я обещал вернуться через пару часов.

— Ты не считаешь, что должен остаться с сестрой в такой момент? — поинтересовался Стрэнд.

— Да брось ты, папашка, — отмахнулся Джимми. — Из-за какого-то синяка под глазом?..

— Ну а как дела на работе? — осведомился Стрэнд, решив сменить тему, поскольку ссориться с сыном ему вовсе не хотелось. Ему ни разу не удавалось выиграть ни одного спора с ним, с тех пор как Джимми исполнилось двенадцать.

— Да пока только осматриваюсь, — ответил Джимми. — Спроси лучше Соломона, ему виднее. Но что бы он там себе ни думал, лично мне нравится моя работа.

Стрэнд хотел было сделать сыну замечание. Ему не нравилось, что тот опускает слово «мистер» перед фамилиями Соломон и Хейзен. Но тут он вспомнил о телеграмме Элеонор. Он совершенно забыл о ней в суете и спорах о ранении Кэролайн.

— Ты Элеонор видел? — спросил он.

— Нет. — Джимми помотал головой. — На прошлой неделе говорили по телефону.

— И что она сказала?

— Да ничего особенного. — Мальчик передернул плечами. — Все как обычно. Ей почему-то показалось, что я плохо выспался, какой-то не такой, видишь ли, у меня был голос. Знаешь, иногда мне кажется, она воображает себя моей матерью, а не сестрой.

— А о свадьбе своей она ничего не говорила?

— С чего бы? — искренне удивился Джимми.

— Да с того, что четыре дня назад она вышла замуж. В Лас-Вегасе.

Джимми резко остановился.

— Господи Боже! Да она, должно быть, напилась! А она сообщила, как, что и почему?

— О таких вещах люди обычно не сообщают в телеграммах, — сказал Стрэнд. — Похоже, неделя у членов нашей семьи выдалась напряженная.

— Дела… — протянул Джимми и удрученно покачал головой.

Они вышли на улицу. Конрой укладывал сумки и чемоданы в машину.

— И где же они сейчас? Надо бы позвонить, сказать, что любящий братец желает ей счастья.

— В том-то и дело, что звонить некуда. Она не оставила ни телефона, ни адреса.

Джимми снова затряс головой.

— А она, оказывается, не проста, наша девочка. Ох, не проста… — Он нежно дотронулся до руки отца. — Я бы на твоем месте не очень переживал, папашка. С ней все будет в порядке. И он тоже вполне ничего, этот парень, Джузеппе. Должно быть, им видней. Скоро будешь нянчить на коленках целый выводок эдаких ангелочков-бамбини.

— Жду не дождусь, — буркнул Стрэнд, забираясь в большой «мерседес», где уже сидели все остальные.

Кэролайн сжалась в комок, упрямо и злобно поджав губки, и виду нее при этом был карикатурный — повязка на носу и заплывшие глазки. Стрэнд перегнулся через спинку сиденья и поцеловал ее.

— Милая моя малышка, — нежно произнес он.

— Да оставьте вы меня в покое! — нервно отшатнулась от него дочь.

И не слишком веселая компания тронулась в огромном автомобиле в сторону города.

Когда машина пересекла мост и оказалась в Манхэттене, Стрэнд вдруг осознал, что со времени, когда Хейзен впервые ввалился к ним в квартиру, избитый и весь в крови, ему приходилось обращаться к врачам чаще, чем когда-либо в жизни.

Глава 3

Естественно, подумал Стрэнд, слушая, что в торопливой и несколько небрежной манере, свойственной лучшим специалистам в своей области, говорит ему врач, вполне естественно, что дело обстоит куда хуже, чем кажется. Ибо в жизни его, похоже, настал период, когда решительно все обстояло хуже, чем казалось на первый взгляд.

— Кость расщеплена на мелкие фрагменты, левая носовая перегородка блокирована, — объяснил врач Стрэнду и Лесли в своем большом элегантном кабинете на Парк-авеню, куда он пригласил их, взглянув на рентгеновские снимки и осмотрев Кэролайн, которая осталась в соседней комнате с ассистентом. В данный момент ей накладывали свежую повязку и брали анализ крови. — Боюсь, что это означает одно: необходима операция, — заключил доктор. Его это, похоже, ничуть не пугало. Сформулировано безупречно, отметил Стрэнд, со всеми положенными вежливыми и безликими оборотами. — Правда, придется подождать несколько дней, пока не спадет опухоль. Я зарезервирую операционную. В том случае, разумеется, если вы согласны.

— Конечно, — сказала Лесли.

Стрэнд молча кивнул.

— Накануне ей придется остаться в больнице на ночь, — добавил врач. — Вам совершенно не о чем беспокоиться, миссис Стрэнд.

— Мистер Хейзен уверил нас, что она попала в самые надежные в этом смысле руки, — сказала Лесли.

— Добрый старина Рассел… — Доктор Леард улыбнулся. — Тем временем я бы рекомендовал уложить нашу юную леди в кровать и проследить за тем, чтобы она соблюдала постельный режим. Вы сами собираетесь остаться в Нью-Йорке или отправитесь на остров к Расселу?

— Мы будем в Нью-Йорке, — поспешно ответила Лесли.

— Очень хорошо. Чем меньше она будет двигаться, тем лучше. — Доктор поднялся, дав понять, что разговор окончен. У него не было времени на пустую болтовню. — Позвоню вам, как только договорюсь с больницей Леннокс-Хилл — это здесь рядом, прямо за углом, на Семьдесят седьмой, — и скажу, когда вы должны привезти нашу юную леди. — Он проводил супругов в приемную, где ждали Линда и Хейзен. Миссис Робертс нервно листала журнал, адвокат с окаменевшим лицом смотрел в окно.

— Рассел, — сказал врач, — я могу перемолвиться с вами словечком у меня в кабинете?

Хейзен последовал за ним. Линда отложила журнал и вопросительно уставилась на Стрэндов.

— Кое-какие осложнения, — сказал Стрэнд. — Нужна операция.

— О Господи! — воскликнула Линда. — Бедная девочка!..

— Беспокоиться не о чем, так, во всяком случае, уверяет врач, — сказала Лесли. — А он, похоже, знает свое дело.

— Он сообщил это Кэролайн?

— Еще нет.

— Надеюсь, она не слишком огорчится?

— Думаю, нет. Когда узнает, что сможет нормально дышать только после операции. Она разумная девочка и все поймет правильно, — спокойно заметила Лесли.

Они все еще ждали Кэролайн, когда в приемной появился Хейзен. По выражению его лица невозможно было понять, что являлось темой приватной беседы с врачом.

— Доктор Леард сказал вам нечто такое, чего не мог обсудить с нами? — прямо спросил Стрэнд.

— Ничего сколько-нибудь существенного, — ответил Хейзен. — И потом он слишком занятой человек, чтобы лгать. Нет… Просто он считает, что в случаях, подобных этому, когда речь идет о молоденькой девушке и операция все равно неизбежна, есть шанс сделать параллельно и еще одну, небольшую косметическую, операцию. Если, конечно, пациент не против.

— Что это значит? — подозрительно спросил Стрэнд.

— Ну, усовершенствовать ее носик, сделать его более приятным взгляду с чисто эстетической точки зрения, именно так он выразился. Он делает много косметических операций, и, насколько мне известно, клиенты всегда были им довольны.

— Но почему он не предложил это нам? — спросил Стрэнд.

— Порой, сказал он, родители воспринимают такие вещи слишком болезненно. Это затрагивает их тщеславие. И он счел, что в отличие от вас я не буду возмущаться.

Стрэнд покосился на жену. Та смотрела на Линду, которая энергично кивала головой.

— Разумеется, — добавил Хейзен, — надо прежде всего выяснить, хочет ли этого Кэролайн.

— Я знаю, чего хочет Кэролайн, — вмешалась Линда. — Девочка будет просто в восторге.

— Откуда вы знаете? — совершенно потрясенный, спросил Стрэнд.

— Мы обсуждали это, еще задолго до нашей поездки во Францию, — с вызовом ответила Лесли. — Ну, еще когда Линда впервые заговорила об этом.

— Почему же вы ничего не сказали мне? — удивился Стрэнд.

— Ждали подходящего момента, — ответила Лесли.

— И теперь, значит, считаете, что подходящий момент настал? — Он едва сдержался, чтобы не повысить голос.

— Это сама судьба, — спокойно заметила Лесли. — Возможно, нам следует поблагодарить Джорджа, за то, что он так неосторожно водит машину.

— Чушь, — буркнул Стрэнд, без особой, впрочем, уверенности в голосе.

— Аллен, — вмешалась Линда, — что за средневековые предрассудки!

— Одно я знаю наверняка. — Стрэнд почувствовал, что побежден. — Прежде всего я должен поговорить с девочкой сам.

— О, Аллен! — нетерпеливо воскликнула Лесли. — Ты из всего готов раздувать трагедию. Таких операций делается миллион в год.

— Но в моей семье ничего подобного не было ни разу. — И он обернулся к двери одного из кабинетов, откуда в сопровождении ассистента появилась Кэролайн. На носу и над заплывшим глазом были лихо налеплены новенькие нарядные пластыри.

— Как чувствуешь себя, детка? — спросил Стрэнд.

— На последнем издыхании, — криво усмехнулась Кэролайн.

— Не юродствуй. Мы забираем тебя домой. Пошли. — Стрэнд распахнул дверь. Кэролайн, держа мать под руку, вышла, за ними последовала Линда. Хейзен замешкался. — Вы идете? — спросил Стрэнд.

— Да, да, конечно. — Похоже, Хейзен был чем-то смущен.

— Врач сказал вам что-то еще, верно? — спросил его Стрэнд, чувствуя, что окружен заговорщиками.

— О, ничего особенного, — ответил Хейзен. — Расскажу как-нибудь в другой раз.

«Что за день выдался, черт бы его побрал! — думал Стрэнд, пока они с Хейзеном шли к машине, где уже ждали все остальные. — Миллионы людей во всем мире умирают с голоду, убивают друг друга, а мы озабочены лишь одним: стоит ли сделать нос какой-то девчонки на четверть дюйма короче».

В течение нескольких следующих дней в доме Стрэндов творилась невообразимая суета. Лесли начала собирать вещи для переезда в Данбери, и все комнаты были завалены чемоданами, свертками и коробками, а также хрустящей оберточной бумагой для посуды и картин. Почти все время между Лесли и Кэролайн, которая напрочь отказалась выходить на улицу с повязкой на лице, шли долгие споры на тему того, что следует взять с собой, а что выбросить. Они прожили в этой квартире двадцать четыре года, и Стрэнд с удивлением и даже оттенком ужаса отметил, какое несметное количество хлама скопилось в доме за это время. Лесли не разрешала мужу помогать в сборах, мотивируя это тем, что ему нельзя переутомляться, и он часами искал и не мог найти нужную вещь. На Нью-Йорк навалилась удушающая жара, от Элеонор ни слова, помощи от Джимми — никакой. Сын забегал ненадолго время от времени и тут же садился за телефон. И часто, даже толком не поспав, бросался утром бриться и одеваться, а потом убегал на работу. Стрэнда раздражало подобное поведение, но, помня советы врача не расстраиваться и не возбуждаться, он не говорил Джимми ни слова. Заняться ему было нечем, и он часами бродил по улицам Нью-Йорка, посиживал в кафетериях за чашкой кофе и газетами и чувствовал себя одиноким, потерянным и никому не нужным. Позвонил доктору Леарду, узнать, во что обойдется операция Кэролайн. Но самого доктора не застал, секретарша же, которая говорила с ним так, точно ее оторвали от важной операции, сообщила, что этот вопрос «уже закрыт». Стрэнд позвонил Хейзену в офис, чтобы выразить протест, но ему ответили, что адвоката нет на месте. Он был вне пределов досягаемости, где-то за городом.

Стрэнд пересмотрел множество кинофильмов, сидя в прохладной тьме зрительного зала, что позволяло хоть ненадолго передохнуть от уличной духоты, но ни один ему не понравился. В пребывании в Нью-Йорке в августе был один-единственный плюс — перспектива убраться отсюда казалась необыкновенно притягательной. Будь он лет на двадцать моложе, то поехал бы на окраину, остановил бы первую попавшуюся машину и уехал бы куда глаза глядят — так иногда думал Стрэнд…

Как-то днем, гуляя по городу, он вдруг понял, что забрел на улицу, где жила Джудит Квинлен. Он едва поборол искушение войти в ее дом и нажать кнопку звонка. Среди фильмов, которые он смотрел, было немало из разряда «крутого порно». Снятые по последнему слову техники, они лишь усугубляли ощущение дискомфорта и растерянности, который он испытывал последние дни, добавляя к ним совершенно дикие эротические видения. Едва коснувшись кнопки, Стрэнд тут же отдернул руку, представив заголовки в газетах: «ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ НАЙДЕН МЕРТВЫМ В ПОСТЕЛИ СВОЕЙ ЛЮБОВНИЦЫ». Нет, не ту он жизнь прожил, чтобы закончить ее вот так. И он опустил руку, направился в парк и долго сидел на скамейке, наблюдая за голубями, на которых, похоже, жара не влияла вовсе.

За день до операции Кэролайн Джимми съехал с квартиры. Нацарапал на клочке бумаги свой новый адрес: пансион «Лэнгмен» на Восточной Пятьдесят третьей. Там ему будет удобнее, объяснил Джимми, это место находится неподалеку от офиса Соломона. Он не стал вдаваться в подробности, даже не сказал, кому именно принадлежит пансион — мисс Лэнгмен, миссис Лэнгмен или мистеру Лэнгмену, а Стрэнд с Лесли так растерялись, что не спросили. И еще Джимми заявил, что пора избавляться от старой квартиры. Жить здесь — это все равно что тащить на своей спине 1890 год, как он выразился. Стрэнду вспомнились все радости и печали, которые довелось пережить в этих просторных обветшавших комнатах, — крики детей, звуки пианино, тихие дни за чтением книг, аппетитные запахи с кухни, — и велел сыну заткнуться.

Они с Лесли отвезли младшую дочь в больницу на такси. В тот день шел дождь. Кэролайн была весела и беспечна, как будто собралась на танцы. «Интересно, — подумал Стрэнд, — узнаю ли я свою дочь после операции?..» И тут вдруг вспомнил, что так и не проконсультировался с лучшим специалистом в своей области относительно формы ее нового носа. Каким он будет? Римским, курносым, лопаточкой, как у Гарбо, как у Элизабет Тейлор, у герцогини Альба, у мадам Аркур?..

И вообще, как девочка будет выглядеть с этим своим новым носом? Ведь лицо, что бы там ни говорили, отражает характер человека. Отец любил Кэролайн такой, какая она есть, считал ее красавицей и знал, что и она тоже его любит.

Разве не отказалась она от единственной страсти в своей жизни, тенниса, в детском порыве спасти ему жизнь, принеся жертву неким неведомым богам? Сможет ли она в новом своем обличье сделать нечто подобное?..

Лесли, так и излучавшая спокойствие, сидела по другую сторону от дочери, время от времени ободряюще похлопывая Кэролайн по руке. Неужели он прожил целых двадцать пять лет с женщиной, у которой напрочь отсутствует воображение? Ему страшно хотелось, чтобы Элеонор была здесь. Она обязательно болтала бы о разных пустяках, острила и тем самым успокоила бы его. Он расценивал ее отсутствие как предательство. Оказывается, любовь способна разрушить всякое чувство ответственности. Ничего, когда она наконец появится, он скажет ей пару ласковых. Стрэнд проклинал день, когда полез купаться в этот чертов океан. Теперь, с оттенком жалости к себе подумал Стрэнд, он отброшен на обочину жизни.

Они оставили Кэролайн в больнице, где ей предстояло провести ночь перед операцией, которая была назначена на завтрашнее утро. Кэролайн не скрывала желания поскорее выпроводить родителей из палаты.

— Ну что у тебя такое вытянутое лицо, а, па? — воскликнула она. — Почему бы вам с мамой не убраться отсюда, не пойти куда-нибудь вкусно пообедать, а потом на концерт? Я начинаю чувствовать себя виноватой, видя, как ты стоишь тут, словно вокруг воют сирены, а ты собираешься бросить меня под авиабомбежкой.

Квартира — с книгами, беспорядочно разбросанными по полу, свернутыми в рулоны коврами и светлыми пятнами на обоях в тех местах, где висели картины Лесли, — больше не выглядела родным гнездом. Они с женой обсуждали, стоит ли им обедать дома или лучше пойти куда-нибудь; голоса эхом разносились по опустевшим комнатам. И Стрэнд впервые почувствовал, как ему не хватает звуков гитары Джимми. Трудно, конечно, простить его поведение перед уходом из дома. Молодым людям, особенно увлеченным своей работой, с горечью подумал он, трудно понять, какой прилив любви может вызвать старенькое пианино, потрескавшаяся вазочка, исцарапанный письменный стол, лампа, при свете которой он в течение четверти века читал книги…

Семья развалилась. Теперь все общение между ними сведется к телефонным звонкам, коротким письмам из Аризоны, Джорджии и с Восточной Пятьдесят третьей. Птенцы выросли и покинули родное гнездо. Таков закон жизни — или по крайней мере нынешних времен. Но, как и все в этом стремительном веке, жизнь пробегала мимо в бешеном темпе. Слишком уж быстро это случилось. За несколько недель. Однажды вечером в их в дом ворвался человек с окровавленной головой, и размеренное существование сошло с привычной орбиты. Он понимал, что несправедливо винить во всем Хейзена, но думать иначе просто не мог.

Погруженный в печальные размышления, Стрэнд включил радио. Передавали вечерние новости. Известия, как обычно, были плохие, репортаж из хаоса. Он вспомнил реплику из пьесы Сарояна: «Не за что уцепиться, нет в этой жизни ничего основательного. Отныне и навсегда все время вниз, в пропасть». Выключил радио и включил телевизор. Из приемника раздалось чье-то сдавленное хихиканье, и, не успело на мерцающем экране появиться изображение, он тут же выключил телевизор.

Он бродил по квартире, точно собственная тень. Внезапно захотелось посмотреть альбом, где были собраны семейные снимки: они с Лесли в день свадьбы, Кэролайн в детской колясочке, Элеонор в университетской шапочке и мантии держит в руке диплом выпускницы, Джимми катается на велосипеде. Но альбом уже упаковали.

Ему вдруг стало невыносимо в этой квартире. Он вошел в кухню, где Лесли открывала консервные банки.

— Пойдем куда-нибудь пообедаем, — сказал он. — Хочется побыть среди людей.

Жена как-то странно взглянула на него, потом медленно опустила руку с консервным ножом.

— Конечно, почему бы нет, — мягко сказала она. — Только подожди немного, ладно? У меня волосы не высохли.

— Да я не голоден, — ответил Стрэнд. — Могу и подождать. — Он знал: нервничая, Лесли почему-то всегда бросалась мыть голову. Ее спокойствие, понял он, было лишь маской, которую жена надела, чтобы не тревожить его. Но рев фена, раздавшийся через минуту, был просто невыносим. Он напоминал зловещий шум моторов, звук, часто преследовавший его в ночных кошмарах.

— Буду ждать тебя в «О'Коннорс». — Это был бар на углу улицы. Стрэнд заглядывал туда не часто — раза два-три в год, когда дома его ждали какие-нибудь неприятные новости и хотелось оттянуть момент возвращения.

Лесли подошла и поцеловала его в щеку.

— Не грусти, ну пожалуйста, дорогой, — попросила она.

Но он ответил лишь:

— Просто хочется выпить. А в доме ни капли спиртного. Наверняка Джимми устраивал тут в наше отсутствие шумные вечеринки.

— Ну, вряд ли уж они были такими шумными, эти вечеринки, — возразила Лесли. — У нас перед отъездом в Европу всего и оставалось, что полбутылки виски.

— И все равно, — упрямо ответил Стрэнд, в глубине души понимая, что не прав. Уходя, он услышал, что в ванной включили воду. Когда час спустя Лесли вошла в бар, он сидел в полном одиночестве и виски в его стакане было почти нетронуто.

Они пообедали в небольшом ресторанчике неподалеку, где им всегда нравилось, и оказались там единственной парой. Владелец, — они были знакомы — поздоровался и сказал:

— На будущий год в августе закрою заведение. Август в Нью-Йорке — хуже чумы.

После блюд, которыми супруги угощались во Франции, еда показалась безвкусной, к тому же Лесли обнаружила в салате чей-то длинный волос.

— Последний раз я в этом ресторане, — сердито заметила она.

«Слово „последний“, — подумал Стрэнд, — становится наиболее употребительным в нашем словаре».

Едва открыв дверь в квартиру, они услышали звонок телефона. «Когда начнется следующая война, — подумал Стрэнд, спеша к аппарату, — мне наверняка возвестит о ней это дребезжание. Опять какие-нибудь неприятности, проверка оплаты счетов или что-то в этом роде». Но это оказалась Элеонор.

— Я уже начала волноваться, — сказала она. — Звоню весь вечер, и никто не подходит. Позвонила Расселу на остров, думала, может, вы там, и он рассказал мне о Кэролайн. Где вы были? Сестренка в порядке?

— Все нормально, — ответил Стрэнд, сдерживая раздражение в голосе. — А вот где ты пропадала все это время?

— У себя дома. Если точнее, появилась здесь сегодня вечером. Хотела заехать к вам.

— Это зачем? — спросил Стрэнд. А про себя подумал: подлость, конечно, — говорить так с родной дочерью.

— Ну не сердись, пожалуйста, папочка! Я всего-то и сделала, что вышла замуж. Так я могу приехать?

— Сейчас спрошу мать. — Стрэнд обернулся к Лесли, — Это Элеонор. Хочешь, чтобы она заехала?

— Ну конечно. И спроси, успела ли она пообедать. Если нет, приготовлю что-нибудь на скорую руку.

— Мы тебя ждем, — бросил Стрэнд в трубку. — Но твоя мать интересуется, обедала ли ты сегодня. Если нет, то соорудит что-нибудь перекусить.

Элеонор рассмеялась.

— Милая мамочка! Сперва накормить зверя, потом задавать ему вопросы. Скажи — пусть не беспокоится. Со дня свадьбы я уже прибавила целых три фунта.

Стрэнд повесил трубку.

— Она ела, — сообщил он жене.

— Обещай, что не будешь орать на нее, — попросила Лесли.

— Пусть муженек на нее орет, — огрызнулся Стрэнд. — У меня на это просто нет сил. — Он взял журнал и пошел в кухню — единственное помещение в доме, где можно было читать. Уселся за стол и уставился на карикатуры, которые вовсе не казались смешными в пронзительном свете неоновой лампы, которую установила здесь Лесли, когда обнаружила, что не может читать и шить без очков.

— Ну, — сказала Лесли, — давай теперь ты. С самого начала.

Они сидели в гостиной, где царил полумрак, поскольку в каждой комнате осталось лишь по одной лампе, остальные были упакованы. Едва войдя, Элеонор принялась расспрашивать их о психологическом состоянии сестры.

— Моральный дух столь высок, что это почти пугает, — сообщил Стрэнд.

Сидевшая на краешке стула, Элеонор выглядела помолодевшей и казалась Стрэнду еще красивее, чем прежде. И еще в ней появилась некая раскованность. Никакого намека на раскаяние не наблюдалось.

— Началом, — ответила матери молодая женщина, — было прошлое лето, не это, а именно прошлое, когда я положила на него глаз. А встретились мы на вечеринке в Бриджгемптоне. И в тот же вечер я решила: вот мужчина, который мне нужен.

Лесли покосилась на Стрэнда. Сам он знал, что на лице у него отражается все, что он думал о дочери в данный момент. Причем не важно, замужем она или нет.

— Через неделю он сделал мне предложение, — с еле уловимым оттенком торжества продолжила Элеонор. — Но он предупредил меня, что рано или поздно непременно уедет из Нью-Йорка и будет издавать газету в каком-нибудь маленьком городке, возможно, за тысячи миль отсюда. И еще сказал, что не верит в браки, где муж живет в одном городе, а жена — в другом. Ну а я ответила: «Нет уж, спасибо, друг мой». Ну и мы… э-э… просто продолжали встречаться. Он представил меня своей семье. Надо сказать, исключительно милые люди. Приняли меня хорошо, все, кроме матери. Я ей, похоже, не понравилась с первого взгляда. Что и понятно. Она родилась в Италии, католичка, не пропускает ни одной воскресной мессы. И если еще была готова снисходительно смотреть на то, что ее дорогой сыночек время от времени ускользает из дома провести уик-энд с протестанткой-искусительницей, то одна лишь мысль о возможном браке повергала ее в ужас. Она готова была часами простаивать на коленях со свечой в руках перед статуей Девы Марии, лишь бы этого не случилось. Можете себе представить? Это в наши-то дни!..

Да, подумал Стрэнд. Представить легко. В наши дни проливаются моря крови — и лишь по той причине, что одни люди верят в одного Бога, а другие — в другого. И кровь еще не рожденных младенцев льется по той же самой причине. В этом смысле мать Джузеппе Джанелли являлась более современной женщиной, чем его собственная дочь.

— «Ничего, рано или поздно старушка смирится», — говорил мне Джузеппе, — продолжила свое повествование Элеонор. — Когда ее не было на горизонте, все шло прекрасно, и наша веселая жизнь так бы и шла своим чередом, но тут… — она сделала паузу, и голос ее зазвучал мрачно, — …тут он вдруг поехал в Джорджию, и какой-то человек сказал ему там, что он должен немедленно браться за дело. То есть издавать газету. Он позвонил мне из Джорджии и все рассказал. Кажется, и в этом случае не обошлось без Рассела. Он вам что-нибудь говорил?

— Да, — ответил Стрэнд.

— Джанелли заявил, что теперь у него есть работа, — лицо Элеонор стало серьезным, даже несколько скорбным, — и что, если я хочу видеть его снова, надо пожениться, причем немедленно. — Она вздохнула. — Джузеппе звонил мне из Джорджии ровно в семь часов вечера. Я сказала, что должна подумать. Он дал мне время — до утра. Мамочка! — воскликнула вдруг Элеонор. — Я просто не могу без него жить!.. Что бы ты сделала, если бы папа предъявил тебе такой ультиматум и ты бы при этом точно знала, что он не шутит?

Лесли перегнулась через стол и взяла Стрэнда за руку.

— Я бы поступила в точности так же, дорогая, — ответила она.

— Ну и доказала бы тем самым, что ты просто дура! — рявкнул Стрэнд.

— Ничего подобного, — с мягким укором произнесла Лесли.

— Утром я позвонила Джузеппе и сказала ему «да», — еле слышно прошептала Элеонор.

— Но почему именно Лас-Вегас? — сердито спросил Стрэнд. — И вообще, зачем понадобилось пороть такую горячку?

— А что бы ты предпочел? — Элеонор поднялась и начала расхаживать по комнате. — Пышную свадьбу со священником и родственниками, поющими «О соле мио»? И с его мамочкой, насылающей черные проклятия на всю нашу семью? Если уж быть до конца честной, то и я, и Джузеппе не хотели дать друг другу времени передумать. Да и потом какая разница? В Лас-Вегасе по крайней мере эту церемонию не затягивают. Настоящий инкубатор свадеб. И мы страшно веселились. Джузеппе выиграл тысячу двести долларов в казино. Как раз хватило на кольца и оплатить номер в гостинице. Мамочка, папочка, пожалуйста, прошу вас, не сердитесь на меня! Я так счастлива!.. И собираюсь быть счастливой и впредь. Ну разве было бы лучше, если бы я осталась в Нью-Йорке и вечерами в одиночестве бродила из одного бара в другой? А потом мое имя появилось бы на дверях под табличками «Помощник вице-президента помощника вице-президента отдела жалоб на повышение цен и снижение занятости» в ста двадцати крупнейших компьютерных компаниях Америки?

— Прекрати кривляться, — сказала Лесли. Она встала, обняла Элеонор и поцеловала в лоб. — Раз ты счастлива, то и мы тоже счастливы.

Через плечо матери Элеонор вопросительно взглянула на Стрэнда:

— Ты тоже так думаешь, пап?

— Полагаю, что да, — устало ответил Стрэнд. — Ну а где сейчас твой муж?

— В Грэме, штат Джорджия. Один из самых быстро развивающихся, но пока что еще очень милый и тихий старомодный городок во всем Солнечном поясе[154] Соединенных Штатов. Собрания Ротари-клуба[155] проходят по вторникам.

Стрэнд никак не мог понять, смеется дочь или плачет.

— Ну а твой муж? Он собирается здесь появиться или нет?

— Только под покровом ночи. Вообще-то он храбрый парень. Но недостаточно смел, чтоб предстать перед мамочкой, по крайней мере в течение года или двух. Так вы благословляете мой брак или нет? — Элеонор отошла от Лесли и вызывающе смотрела на родителей.

— Я тебе не папа римский. И благословения не по моей части, — проворчал Стрэнд, а потом поднялся и обнял ее. — А вот поцеловать тебя могу.

Элеонор стиснула отца в объятиях.

— Не кажется ли тебе, что теперь самое время поднять тост за молодых?

— В доме ни капли! — сердито воскликнул Стрэнд. — Твой братец Джимми все выпил.

Элеонор расхохоталась, а Лесли лишь вздохнула:

— Ах, Аллен, Аллен…

— Ну и ладно. — Элеонор и уселась за стол. — Время еще детское. Расскажите мне о своей поездке.

— Все было просто замечательно, — сказал Стрэнд. — Но я думаю, вам, дамам, есть о чем поговорить наедине. А я, пожалуй, пойду лягу. День выдался такой длинный.

Назавтра, прямо с раннего утра, Элеонор, Джимми и Линда Робертс уже сидели в приемной больницы, когда туда приехали Лесли со Стрэндом. На Джимми были голубые джинсы и черная водолазка, с шеи свисало на цепи какое-то массивное золотое украшение. Его рабочая одежда, подумал Стрэнд. Однако в кои-то веки Джимми выглядел собранным и серьезным. Кэролайн только что увезли на каталке в операционную, доложила Элеонор. Ей уже дали успокоительное, но она все же умудрилась вяло и сонно махнуть им рукой, когда ее провозили через холл. Стрэнд старался не думать о том, что происходит сейчас наверху, в операционной. Знакомый больничный запах действовал на него умиротворяюще. Он сам прошел через все это и выжил. И когда лежал в больнице, видел почему-то много снов, но теперь совершенно не помнил, о чем они были, эти сны, помнил только, что неприятными их вряд ли можно было назвать. И теперь надеялся, что и его дочке тоже будут сниться сны — о том, как она выигрывает соревнования, принимает призы, танцует в объятиях красивых молодых людей.

Лесли захватила с собой вязанье, и тишину приемной нарушало тихое позвякивание спиц. Он знал, что она вяжет для него свитер. Последний раз, насколько он помнил, она вязала, сидя рядом с его кроватью в палате интенсивной терапии. Вяжет исключительно в больницах, подумал он. Что ж, оставалось лишь надеяться, что свитер будет готов, когда ему стукнет девяносто.

Когда Лесли первый раз оказалась в больнице — рожала Элеонор, — Стрэнд начал читать детектив Реймонда Чэндлера. Как правило, он вообще не читал детективов и захватил эту книгу только потому, что она лежала под рукой, на столике в прихожей. Страдания Лесли длились недолго, и он успел прочесть лишь несколько страниц, когда в приемной появился врач и сообщил, что у него родилась дочка. Позднее он никак не мог вспомнить, о чем шла речь на тех первых страницах, и, когда Лесли повезли на «скорой» в больницу рожать Джимми, взял с собой ту же книгу — просто из суеверия. Начал читать ее сначала и снова одолел лишь несколько первых страниц. Потом он убрал эту книгу в надежное место, где бы она хранилась в ожидании следующих родов, и, разумеется, захватил с собой, когда на свет должна была появиться Кэролайн.

Теперь же, в суматохе сборов и приготовлений к переезду, книга исчезла. Он никак не мог найти ее, и никто не знал, куда ее запихнули. Ничего, найдет к тому времени, когда Элеонор отправится рожать своего первенца. Может, только тогда наконец узнает, кто кого убил.

Они прождали, наверное, уже целый час, когда появился Хейзен. Цветущий, загорелый, он выглядит в больнице как-то неуместно, подумал Стрэнд, хотя на правой руке у Рассела красовалась повязка. Прищемил дверцей автомобиля, объяснил он. Он также сообщил, что говорил с доктором Леардом накануне и тот якобы сказал, что операция займет не больше полутора часов и беспокоиться совершенно не о чем. Уже через двадцать четыре часа Кэролайн сможет уехать домой.

Лесли вязала все быстрее и быстрее, спицы звякали, и это почему-то сильно действовало Стрэнду на нервы. Он поднялся и вышел в коридор, где начал расхаживать взад-вперед, стараясь не заглядывать в открытые палаты, где на кроватях лежали люди, а в изголовьях на стояках были подвешены какие-то пластиковые мешки и из них тянулись трубки, воткнутые больным в ноздри и руки. Смех медсестер в дальнем конце коридора вдруг показался ему оскорбительным.

Хейзен тоже вышел и начал молча расхаживать рядом с ним. Потом откашлялся.

— Аллен, — начал он, — думаю, сейчас самое время сказать вам это. Пока другие нас не слышат… Во-первых, ни в какую автомобильную аварию Кэролайн не попадала.

Стрэнд остановился и уставился на Хейзена.

— О чем это вы?

— Помните, доктор Леард просил меня зайти к нему в кабинет, после того как осмотрел Кэролайн?

— Да. И вы обсуждали с ним пластическую операцию.

— Обсуждали, но это еще не все. Он не просто осмотрел Кэролайн. Он расспросил ее обо всем, что случилось. Объяснил, что подобного рода травмы не могли возникнуть так, как она описывает, подчеркнул, что врачам всегда необходимо знать всю правду. Ну и она ему рассказала. А правда заключалась в том, что этот мальчишка, Джордж, ее избил.

— Что?! — Стрэнд почувствовал, как у него подогнулись коленки.

— Да, они действительно сидели в машине, — мрачно продолжил Хейзен, — но не на дороге. На пляже. Одни. И он пытался раздеть ее, а Кэролайн сопротивлялась. И тогда он ее ударил.

— О Боже…

— Грязная маленькая свинья!.. Он больше никогда не посмеет сделать ничего подобного, — злобным и ровным тоном произнес Хейзен. — Вчера я преподал ему хороший урок. — Он приподнял забинтованную руку. — Две костяшки пальцев сместились, но дело того стоило, уверяю. А потом пошел к его отцу и предупредил, что, если еще хоть раз увижу этого подонка в Хэмптоне, просто разорю его, и все. И этот несчастный старый осел знает, что так я и поступлю. Более того, он оплачивает содержание в больнице и операцию. — Хейзен мрачно и торжествующе улыбнулся. Затем лицо его снова стало серьезным. — Я долго не мог решить, рассказывать вам это или нет, но потом пришел к выводу, что вы должны знать.

— Спасибо, — тупо произнес Стрэнд. — Да, конечно, должен.

— Но думаю, что остальным рассказывать не стоит. Особенно Джимми. Он может вообразить, что обязан что-то предпринять, отомстить, а куда это может завести, одному Богу известно. Проблема юного мистера Джорджа улажена раз и навсегда, и лучше оставить все как есть. Я чувствую себя ответственным за то, что случилось. Ведь я сам пригласил это ничтожество в дом, именно в моем доме они с Кэролайн познакомились. А потому именно я должен был предпринять необходимые меры и предпринял. И прошу прощения у вас и у всей вашей семьи.

— Но вы ни в чем не виноваты.

Наконец-то Стрэнд отыскал в коридоре кресло, стоявшее возле запертой двери, и рухнул в него, весь дрожа и чувствуя, как его захлестывают волны бессильной ярости. Если бы в этот момент перед ним оказался этот мальчишка, он бы набросился на него и попытался убить. Хотя Стрэнд в жизни не дрался, да и сил не хватило бы даже на то, чтобы причинить вред котенку. Осознавая это, он чувствовал, что обесчещен и опозорен — ведь возмездие, бывшее его прерогативой по праву, вырвал из рук другой человек.

— Вы в порядке? — встревоженно спросил склонившийся над ним Хейзен. — Вы побелели как полотно.

— Обо мне не беспокоитесь, — хрипло пробормотал в ответ Стрэнд. — Оставьте меня одного, хотя бы на минуту, пожалуйста.

Хейзен окинул его долгим пристальным взглядом, затем вернулся в приемную. Стрэнд все еще сидел в коридоре, пытаясь унять дрожь в руках, когда вдруг увидел доктора Леарда. Тот заметил его и остановился.

— Мы все закончили, мистер Стрэнд, — сказал врач. — Операция прошла как нельзя более удачно. Вашу дочь сейчас привезут вниз.

— Благодарю вас, — ответил Стрэнд, продолжая сидеть. — Все остальные в приемной. Будьте добры, сообщите им.

Доктор похлопал его по плечу — жест, не входящий в обязанности лучшего специалиста в своей области, — и прошел в приемную.

Стрэнд по-прежнему сидел в кресле, когда мимо него провезли на каталке Кэролайн. Тут он поднялся и взглянул на нее. Личико, насколько позволяли видеть покрывавшие его повязки, было умиротворенным, как у спящего и очень счастливого ребенка.

И тут он заплакал, сам не понимая, что плачет.

Глава 4

Он сидел за большим письменным столом, освещенным простой лампой с зеленым стеклянным абажуром, в кабинете «Мэлсон-резиденс». Так теперь назывался его дом, и находился он в кампусе школы Данбери. Ключи от дома дал ему архивариус. Джимми привез его из Нью-Йорка на машине, одолженной у какого-то приятеля. Джимми был далеко не в восторге от старого и скрипучего деревянного дома, который, как предполагалось, должен был стать приютом для родителей на годы — по крайней мере до тех пор, пока отец здесь работает. Учительские апартаменты, отделенные от помещений, где жили мальчики, длинным и темным коридором, были достаточно просторны, но обставлены оказались скупо, какой-то невыразительной и довольно обшарпанной мебелью.

— Не слишком роскошно, верно, папашка? — заметил Джимми, после того как они внесли сумки Стрэнда.

— А мы выбросим большую часть этого хлама, — сказал Стрэнд. — Твоя мама перевезет сюда уйму вещей. И уверен, как только приедет сама, тут же наведет порядок и уют.

Лесли осталась в городе, поскольку не могла бросить Кэролайн. Бинты у девочки еще не сняли, но доктор Леард гарантировал, что через две недели Кэролайн будет готова ехать в Аризону, где ей предстоит учиться. Лесли решила ехать с ней, чтобы побыть с дочерью первое время.

— Очень бы хотелось остаться и составить тебе компанию, папашка, — сказал Джимми. — Мне ненавистна сама мысль о том, как ты в течение двух недель будешь слоняться один-одинешенек по этому амбару.

— Я не буду один, — ответил Стрэнд. — Послезавтра начнут приезжать мальчики.

— И скольких же молоденьких петушков ты должен опекать?

— Всего девять.

— Бог тебе в помощь, папашка.

— Ну уж если с тобой в свое время справлялся, — усмехнулся Стрэнд, — то и с этими девятью разбойниками как-нибудь найдем общий язык. Мне еще здорово повезло. Другим учителям достались дортуары с шестьюдесятью мальчишками.

Джимми рассмеялся.

— Если кто из них тебя обидит, дай мне знать. Выбью из Соломона еще один день за свой счет, приеду и отколошмачу их всех до единого. — Он взглянул на наручные часы. — Ладно, мне пора. Обещал вернуть машину до закрытия офиса. — И тут, что было совершенно для него нехарактерно, Джимми вдруг подошел к отцу и крепко обнял его. — Пожалуйста, будь осторожен. Эти маленькие чертенята способны притворяться настоящими святошами.

— После школы в Нью-Йорке это место покажется настоящим раем, — сказал Стрэнд.

— Нет в наши дни никакого рая, нигде. — Джимми крепко пожал руку отцу, презрительно щурясь, взглянул на отставшие от стен обои и вышел. Минуту спустя Стрэнд услышал, как завелась и отъехала машина. И дом погрузился в полную тишину. Тишину, к которой, как догадывался он, еще придется долго привыкать после постоянного нью-йоркского шума.

Чуть позже тем же днем в доме директора должно было состояться чаепитие. Архивариус дал Стрэнду карту кампуса, чтобы было легче ориентироваться. Выйдя из дома, он пересек футбольное поле, на котором тренировались прибывшие раньше других мальчики. С громкими криками носились они по густой ухоженной зеленой траве, обменивались пасами, били по воротам. Сам кампус с домами в георгианском стиле и увитыми плющом стенами больше походил на загородный клуб, а не на школу. И Стрэнд криво усмехнулся, мысленно сравнивая его с мрачными зданиями нью-йоркских школ, в которых ему довелось преподавать, а также с пыльными и затоптанными спортивными площадками стадиона Льюнсона в Городском колледже. Стадион этот построили много лет назад, и Стрэнд, не испытывавший к родному колледжу никаких ностальгических чувств, ни разу не заходил туда со дня выпуска, а потому понятия не имел, какие на том месте возвели здания. Там, где грязные и низкорослые мальчишки из гетто некогда бешено и безуспешно сражались друг с другом солнечными осенними днями. Да у Городского колледжа даже футбольной команды больше не было. Экономия во всем. Сразу видно, что в Данбери принципа экономии не придерживались.

Чаепитие проходило на лужайке, что раскинулась за домом директора. Дом представлял собой белое здание, обшитое деревянными панелями, с порталом над входом. Одежда на приглашенных была самая неофициальная, и вообще это мероприятие напоминало Стрэнду одно из тех сборищ, на которые Хейзен их часто возил летом в Хэмптоне. Супруга Бэбкока, полная и солидная дама в цветастом хлопковом платье и большой широкополой соломенной шляпе, начала представлять его гостям. Он услышал множество имен и увидел более пятидесяти новых лиц, которые следовало запомнить. Большая часть гостей оказалась или холостяками, или старыми девами. Стрэнд знал, что Лесли сочла бы это плохой рекламой заведению. Она считала неестественным холостяцкий статус любого человека, возраст которого перевалил за двадцать пять. Стрэнд вдруг пожалел, что ее нет рядом. Ведь Лесли всегда запоминала имена, а он, напротив, забывал, едва услышав.

Впрочем, приняли его очень приветливо, и это несмотря на то, что на лицах многих, особенно преподавателей более старшего возраста, отчетливо читались настороженность и неудовольствие. А сдержанность и даже робость других коллег объяснялась, как он догадался, тем, что и они здесь тоже новички. Из чего следовало, что преподавательский состав в Данбери обновлялся довольно часто. Бэбкок с женой пригласили его на обед, но Стрэнд отказался, мотивируя тем, что ему необходимо купить кое-что в городе, расположенном в полумиле от кампуса. И ему показалось, что на лице Бэбкока промелькнуло облегчение. Очевидно, в течение учебного года этому человеку доводилось немало общаться с преподавательским составом, и он вовсе не спешил вникать в проблемы новичка, тем более полуинвалида, навязанного ему человеком, которому он был чем-то обязан.

Прогулка в город в вечерних сумерках, с первым бодрящим осенним привкусом в ветерке, показалась очень приятной. А маленькое кафе, в которое он зашел перекусить, было чистеньким и уютным. «Новая жизнь, — думал Стрэнд за чашкой кофе, которую зашел выпить в небольшой и совершенно пустой ресторанчик по соседству. — Мне пятьдесят, а я начинаю новую жизнь».

Бог тебе в помощь — кажется, именно так сказал Джимми.

Он заказал еще одну чашку кофе и мысленно вернулся к событиям последней проведенной в Нью-Йорке недели. Позвонил Хейзен и сообщил, что к нему в офис заходил Ромеро. И что якобы мальчик просто мечтает попасть в Данбери.

— Не думаю, что он доставит вам неприятности. Мы очень хорошо с ним побеседовали, и он внимательно выслушал все мои требования относительно того, как следует себя вести, попав в такую престижную частную школу. Сейчас он ждет в приемной. Я сказал, что сначала хочу переговорить с вами. Пообещал также, что его поселят среди ваших подопечных, с тем чтобы вам было легче проследить за ним.

— Прекрасно, — буркнул Стрэнд. Ему вдруг захотелось, чтобы Ромеро передумал.

— Тих и робок, точно ягненок, — продолжил Хейзен. — И совершенно очевидно, очень неглуп и целеустремлен. Думаю, он нас не подведет. В любом случае, мне кажется, попробовать стоит. Я собираюсь купить ему комплект новой одежды, и он, похоже, страшно обрадовался. Считаю, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы облегчить мальчику переход в новую школу. Ведь не может же он появиться там в этих своих обносках. Я составил список предметов туалета, которые положено иметь в Данбери каждому ученику. У меня открыт счет в «Брукс бразерс». Надеюсь, это будет не слишком для вас обременительно — встретиться с ним завтра и экипировать по полной программе?

— О нет, конечно, нет, — ответил Стрэнд. — Тем более что Лесли не хочет, чтобы я во время сборов путался у нее под ногами.

— Ну и прекрасно. Тогда в десять ровно, у входа в «Брукс бразерс». Вам удобно?

— О да, вполне.

— Список я передам Ромеро. Моя секретарша отпечатает его, а я отдам ему. Ну конечно, вам вовсе не обязательно ограничиваться им. Я включил туда лишь основные предметы. Думаю, пятисот долларов хватит, как вам кажется?

— Представления не имею.

— Но если придется потратить больше, не стесняйтесь.

— Только передайте этому самому Ромеро, что, если он наденет ту вонючую старую футболку, в которой каждый день таскался в школу, я сделаю вид, что знать его не знаю.

Хейзен засмеялся:

— Так ему и передам… Ладно. Как только выкроится свободное время, приеду в школу посмотреть, как вы там устроились. Уверен, перемена обстановки пойдет вам на пользу, если не считать присутствия Ромеро, разумеется.

Опуская трубку на рычаг, Стрэнд вовсе не был так уж в этом уверен.

На следующее утро Ромеро ждал его у входа в магазин «Брукс бразерс», что уже само по себе было удивительно. Ведь в школе Ромеро вечно опаздывал на занятия. Стрэнд, к своему облегчению, заметил, что мальчишка выглядит вполне прилично. Волосы подстрижены, а вместо пресловутой футболки на нем красовался поношенный пиджак, слишком для него просторный.

— Вот список, сэр, — сказал он, когда они вошли в магазин. Стрэнд отметил, что впервые мальчик обратился к нему со словом «сэр». И счел это за доброе предзнаменование. — Мистер Хейзен сказал, что отныне ваше слово для меня закон. — Да и голос Ромеро звучал совсем не враждебно. Так что вполне возможно, заключил Стрэнд, Хейзен не ошибался, высоко оценив искренность устремлений мальчишки.

В магазине он весь подобрался и напрягся, точно зверек на охоте, и внимательно следил за тем, как Стрэнд прежде всего приобрел большую дорожную сумку. После чего Ромеро были куплены брюки, пиджаки, свитеры и рубашки, а также туфли, носки и пальто. Сам мальчик ничего не просил и без слов принимал все, что выбирал Стрэнд. За лето он немножко подрос, но, судя по всему, высокого мужчины из него никогда не получится, подумал Стрэнд. И от души понадеялся на то, что мальчики — соседи Ромеро по спальне не окажутся заядлыми футболистами или поклонниками армрестлинга.

Стрэнд был просто потрясен ценами, но кое-как умудрился ограничить расходы теми пятьюстами долларами, которые выделил на покупки Хейзен. Правда, он сомневался, что одежда стоимостью в пятьсот и даже пять тысяч долларов, купленная в «Брукс бразерс», поможет превратить этого мальчика с темным ироничным лицом и диким, презрительным и усталым выражением глаз в типичного обитателя сонной частной школы Средней Англии, на протяжении столетий готовившей учеников к поступлению в Гарвард, Йель, а также Дартмут и Уильямс.[156]

Пока продавцы выписывали им чек, Ромеро вдруг обратился к нему:

— Скажите, сэр, я могу попросить вас об одном одолжении? Как вам кажется, можно попросить их, чтобы они доставили всю эту одежду к вам, с тем чтобы я мог забрать ее накануне отъезда в школу?

— Но зачем? — удивился Стрэнд.

— Если эти вещи пришлют ко мне домой, то мать или брат обязательно стырят их и продадут. — Произнес он это спокойно и без тени осуждения в голосе, словно само собой подразумевалось, что точно так же дело обстоит и в других семьях.

— Думаю, это можно устроить. — И Стрэнд продиктовал клеркам свой адрес. А мальчику сказал, что предупредит жену о доставке.

— Спасибо, сэр.

Они покончили с покупками как раз ко времени ленча. Стрэнд счел, что лучшей возможности проверить манеры Ромеро за столом не представится. Опасаясь самого худшего, он привел его в маленький полутемный ресторанчик, куда, по всей видимости, регулярно наведывались чиновники и стенографистки из расположенного поблизости большого учреждения. Здесь, в темноте, подумал Стрэнд, только он сможет увидеть, насколько неприглядны манеры Ромеро. Но опасения его оказались беспочвенными. Ромеро ел, как очень голодный мальчишка, но не пожирал еду большими кусками, не давился ею и прекрасно умел обращаться с ножом и вилкой. Судя по тому, что он рассказал о своей матери, подумал Стрэнд, вряд ли она могла научить его есть пристойно. Возможно, подумал он, мальчик научился хорошим манерам, часами просиживая перед телевизором, где актеры очень часто сидели за столом, притворяясь, будто всю свою жизнь обедали исключительно в «21».[157] Счет в пользу телевидения один — ноль, подумал он.

Говорил за столом по большей части он. И когда спросил Ромеро, чем тот занимался летом, мальчик лишь пожал плечами и буркнул:

— Так, болтался.

— Но ты хоть читал что-нибудь?

— Немного. В основном всякую ерунду.

— А что именно? Как называются книги?

— Названия забыл, — ответил Ромеро. Стрэнд был уверен, что мальчик лжет. — Лично на меня только одна вещь произвела впечатление. «История упадка и разложения Римской империи». Какой-то парень написал, по фамилии Гиббон. Слышали о таком? — И он уставился через стол на Стрэнда с выражением, которое можно было бы назвать хитрым.

— Да, слышал, — сказал Стрэнд, стараясь не показывать, насколько раздражен этой уловкой. — Ну и что же тебе в ней понравилось?

— Я не говорил, что понравилось. Просто кое-какие идеи, высказанные там, совпадают с моими.

— К примеру?

Ромеро извлек из кармана пачку сигарет и зажигалку — на первый взгляд страшно дорогую. Предложил Стрэнду сигарету, но когда тот отрицательно помотал головой, сказал:

— Да, совсем забыл. Вы же не курите. С моими идеями… Ну, прежде всего с той, что на свете нет ничего постоянного. Эти древние римляне, они вообразили, что держат весь мир за глотку, что господствуют везде и всюду. И не переставали доказывать другим, какие они замечательные, и считали, что делают всем людям в других странах великое одолжение, нарекая их гражданами Рима, и воображали, что страшно крутые и что будут царствовать вечно. Но по-настоящему крутыми оказались совсем другие — варвары, готы. Они не купались в ваннах с розовыми лепестками, не принимали рвотных, не читали стихов, не тратили время, бросая людей на съедение львам, не произносили пышных и долгих речей, не возводили для себя же триумфальных арок и не носили пурпурных тог. Они явились бог знает откуда, из болот и диких степей, и единственное, чего хотели, — это стереть Рим с лица земли. То были звери моей породы, и я согласен с ними на все сто процентов. И этот мистер Гиббон пишет не просто исторические книжки. Два столетия назад он написал примерно то же самое о Британской империи, где якобы никогда не заходит солнце, и о толстозадых ублюдках американцах, и это заставило меня понять, что, когда пробьет час, я буду на стороне варваров. И еще множество людей, которые живут в моем районе и в других районах, подобных этому, тоже рано или поздно поймут, что они — самые что ни на есть крутые варвары, и тоже начнут стирать с лица земли всех и вся. Даже пусть некоторые, подобно мне, притворятся к тому времени благородными римлянами, облаченными в пурпурные тоги из «Брукс бразерс».

Это была самая длинная из речей Ромеро, которую когда-либо довелось слышать Стрэнду, но он не мог сказать, что был от нее в восторге, несмотря на то что в ней присутствовали логика и убежденность. И несмотря на то, что многие люди куда как старше и образованнее Ромеро писали приблизительно то же, что и Гиббон, хотя в более осторожных выражениях.

— Знаешь, что я посоветую тебе, Ромеро? — сказал он. — Держать все эти идейки при себе и пускать их в ход, ну, разве только при написании сочинений по истории.

Мальчишка злобно ухмыльнулся:

— Не беспокойтесь, профессор, буду носить свою пурпурную тогу, не снимая. Ведь мне вовсе не хочется, чтобы вас вышибли с работы.

Стрэнд поднялся, заплатил по счету и сказал, что увидятся они теперь в новой школе и что, кстати, согласно правилам, курить там дозволяется только в подвальном помещении главного здания. И за этим очень строго следят старосты.

«Помоги тебе Бог», — подумал Стрэнд.

И вышел в теплую и душную ночь.

По приезде в Данбери он заметил, что служанка, которой он до сих пор в глаза не видел, побывала в доме, повесила шторы и застелила две кровати. Надо проследить, чтобы Лесли наряду с прочими вещами не забыла перевезти их большую двуспальную кровать. После той ужасной ночи в Туре они спали вместе. И он не собирался привыкать спать в одиночестве, в этом-то возрасте.

Итак, Стрэнд уселся за письменный стол, освещенный лампой с зеленым стеклянным абажуром, взял студенческую тетрадь, которую купил в городе, и начал писать.

Я начинаю новую жизнь и собираюсь отныне вести дневник. Возможно, если буду записывать все или хотя бы часть того, что происходит, это рано или поздно сложится в определенную картину. Что со временем поможет лучше понять происходящее. Все меняется, вот и меня захватят и несут куда-то события и перемены. Время поджимает, и я начал чувствовать свой возраст. Если история есть инструмент к пониманию прошлого, то эти небольшие каждодневные записи настоящего могут помочь угадать будущее.

Настал сезон расставаний. Сперва Элеонор: она счастливо уплывает к новому мужу и новой профессии, оставляет город, в котором родилась, и удаляется, наспех поцеловав в щеку и махнув рукой на прощание. Затем мы говорим прощай Кэролайн — правда, тут особого счастья не наблюдается. Нет, врач уверяет, что прогресс налицо. Но какой прогресс? Поскольку девочка до сих пор еще носит повязки, невозможно сказать, как она будет выглядеть, когда их снимут. Вообще она перенесла все это очень мужественно, и как-то раз я даже слышал, как она весело мурлыкает что-то под нос, складывая вещи и готовясь к переезду в Аризону. Лесли собирается ехать с ней и помочь устроиться на новом месте, хотя Кэролайн воспринимает эту идею очень болезненно.

Хотя сам я вовсе не в восторге от того, что пока мне пришлось переехать в Данбери одному, убежден, что Кэролайн нельзя на первых порах оставлять одну, и так ей и сказал. Это ее напускное спокойствие и вымученное мурлыканье с самого начала показались мне фальшивыми. Как-то раз, когда Лесли не было дома, я проходил мимо двери в ее комнату и услышал рыдания. Отворил двери и увидел: девочка забилась в уголок, сидит на полу, бьется головой о стенку и рыдает. Подбежал к ней, присел рядом, обнял, и вскоре она успокоилась. Вытерла глазки тыльной стороной ладони и выдавила улыбку. «Это иногда со мной случается, папа, — сказала она. — Находит что-то такое — наверное, из-за дождя».

И Лесли меня тоже очень беспокоит. Хотя с виду она все такая же и полностью владеет собой, в ней произошли кое-какие небольшие изменения. Она всегда была так уверена в себе, но в последние дни пребывания в Нью-Йорке я порой заставал ее в полной растерянности. Рассеянная, притихшая, она бесцельно блуждала по комнатам, то с какими-то книгами в руках, то с нотами, точно не зная, что с ними делать. И совала их в разные неподходящие места, а потом принималась искать — столь же рассеянно — лишь для того, чтобы переложить в не менее странное место.

Ни с Лесли, ни с Кэролайн я ни разу не заговорил о том, как получилось, что у девочки сломан нос. Мне кажется, Кэролайн хочется поскорее забыть об этом. И о том, что она нам солгала. И мне даже страшно подумать о том, что будет с Лесли, если она узнает правду. Я сам порой не хочу в это верить. Если бы я стал свидетелем того, как этот мальчишка ее избивает, и под рукой оказалось бы смертоносное оружие, то, боюсь, я бы его убил.

Рука у Стрэнда дрожала, и он перестал писать и сидел, тупо уставившись на последний абзац. Обычно аккуратный и четкий почерк изменился, превратился в почти не поддающиеся прочтению каракули. Он отложил ручку и отодвинулся от стола. Время, только что понял он, не смогло излечить от почти невыносимых приступов ярости, первый из которых он испытал тогда, в больничном коридоре, когда Хейзен рассказал ему о том, что произошло с Кэролайн.

Джимми бы сказал, что он слишком болезненно реагирует. Но родители и созданы для того, чтобы болезненно реагировать на все происходящее с их детьми.

Стрэнд поднялся и подошел к стеклянным дверям, открывающимся в сад. Распахнул их, вышел и глубоко и жадно вдохнул ароматный ночной воздух, пытаясь успокоиться. Жаль, подумал он, что не догадался купить в городе бутылку виски.

Он поднял голову и взглянул на небо. Звезды на темном бездонном фоне казались такими яркими. Над горизонтом поднимался узенький серп луны; листва больших деревьев в дальнем конце сада тихо шелестела под слабым ветерком, отбрасывая неровные мигающие тени на влажную от росы траву. «Если бы я мог забыть прошлое, — подумал он, — или хотя бы как-то смириться с ним, я был бы здесь счастлив».

Наутро он проснулся рано, позавтракал в столовой главного здания вместе с другими преподавателями, не испытывая ни малейшего желания примерить полсотни слышанных вчера имен к новым лицам. После завтрака пошел в город, наслаждаясь свежестью утра и любуясь ребятишками, что играли с собаками на лужайках возле аккуратных маленьких домиков, мимо которых он проходил. В городе он купил «Нью-Йорк таймс», но первого же взгляда на заголовки оказалось достаточно, чтобы отказаться от чтения. И он сложил газету, решив прочесть ее позже. Утро, такое солнечное и свежее, вселяло в сердце надежду, не хотелось портить его скверными новостями. Вот вечером, в меланхолично надвигающихся сумерках, таящих намек на бренность и непостоянство всего живого, самое время узнать, что происходит в Вашингтоне, Иране, Москве, Иерусалиме, а также странах южного полушария.

Изо всех сил стараясь следовать совету доктора Принза и ничего не принимать близко к сердцу, Стрэнд вернулся к своему дому в кампусе. И увидел, что на ступеньках перед запертой дверью сидит огромный чернокожий мужчина. Мужчина — нет, подумал Стрэнд, ему ведь не больше восемнадцати, несмотря на внушительный рост, — вежливо поднялся навстречу.

— Мистер Стрэнд? — спросил он.

— Да.

— Я Александр Роллинз, — сказал юноша. — Приписан к этому дому.

Они обменялись рукопожатием, и Роллинз застенчиво улыбнулся.

— Вообще-то я член футбольной команды и обычно ночую с ребятами в Вортингтоне, но тут подумал, если вы не возражаете, конечно, что лучше переехать загодя. А то в день приезда, мне говорили, тут начинается такая суматоха, кругом снуют мамы и папы…

У него был низкий бархатный голос и типичный для жителя Новой Англии акцент. И Стрэнд вдруг подумал, что парня следует заставить всерьез заняться пением. Он обязательно расскажет Лесли об этом Роллинзе.

— Ну конечно, почему нет, — сказал он. — У вас комната под номером три на верхнем этаже. — Архивариус передал ему список девяти учеников, которые должны были жить в этом доме, и разбил их на пары в алфавитном порядке, по двое мальчиков в комнате. Девятому же предназначалась небольшая, но отдельная комнатка. Роллинз должен был делить спальню с Ромеро. Архивариус не сказал Стрэнду, что он черный. Точнее, не черный, а темно-коричневый. — Надеюсь, она вам понравится.

— Уверен, что понравится, сэр, — сказал Роллинз. — Я тоже здесь новичок. Получил стипендию на год, от футбольного клуба. Играл за школьную команду в моем родном Уотербери, и, надо сказать, был не самым лучшим из учеников. — Он усмехнулся. — Ну и все решили, что надо дать мне еще один шанс посидеть хотя бы год за книжками, если потом я хочу поступить в заведение типа Йеля.

— Моя дочь тоже получила стипендию по легкой атлетике. И ее приняли в небольшой колледж в Аризоне, — сам не зная почему, вдруг выпалил Стрэнд и ощутил нечто вроде прилива гордости. — Она бегунья.

— Нельзя сказать, что и я тем же занимаюсь, — заметил Роллинз. — Я защитник. По большей части стараюсь удерживать свои позиции. — Он снова усмехнулся. — Готов побиться об заклад, сэр, ваша дочь запросто меня обойдет, как бы я ни старался. Девушки в наши дни… — И он добродушно и многозначительно покачал головой.

— Надеюсь, что она тоже будет удерживать свои позиции, — сказал Стрэнд. — Но только по-своему.

Взгляд Роллинза, обращенный на него, сразу стал серьезным.

— И я от души надеюсь на это, сэр, — кивнул он. — Что ж, не стану отнимать у вас больше время. Хочу перевезти вещи сразу после утренней тренировки.

— Я оставлю для вас дверь незапертой.

— Можете не беспокоиться. Тут никогда ничего не воруют.

— Я из Нью-Йорка приехал, — заметил Стрэнд. — А там воруют всегда и все.

— Да, наслышан. — Юноша удрученно покачал головой. — В Уотербери в этом смысле дела тоже обстоят скверно, хотя если сравнить с Нью-Йорком, так это не город, а прыщ какой-то. Надеюсь, вам здесь понравится, мистер Стрэнд. Все говорят, что местечко это славное, народ приветливый, так что уверен: нам с вами будет хорошо. Если вам или вашей жене потребуется грубая физическая сила… ну, там, перетащить что или поднять какие-нибудь вещи, мебель, зовите, не стесняйтесь. Может, умом я и не вышел, — ухмыльнулся он, — но спина у меня крепкая. Ладно. Пора на поле, поразмяться, протрясти свою бедную старую задницу. — И он зашагал прочь легкой и пружинистой походкой спортсмена. Его коротко остриженная голова выглядела непропорционально маленькой в сравнении с мощной колонной шеи, выступающей из широкого ворота свитера.

Стрэнд вошел в дом, размышляя о двух «Р» — Роллинзе и Ромеро. Чернокожий мальчик и пуэрториканец. Вполне возможно, что Ромеро с присущим ему цинизмом подумает: «Ну да, конечно, лучше отделить черного брата и не совсем белого брата от всего остального благородного местного общества!» Поверит ли он, что это обусловлено лишь случайностью, тем, что фамилии их начинаются на одну букву? Архивариус сказал, что, если мальчики захотят поменяться спальнями, никто возражать не будет, сделать это можно. Но что, если все остальные мальчики будут довольны своими соседями и тогда двум «Р» придется остаться в одной комнате? Он не знал, сколько чернокожих будет тут учиться и по какому принципу их отбирают. Ну, с Роллинзом все ясно, его приняли, потому что он хорошо играет в футбол, хотя Стрэнда несколько удивило, что школа с подобной репутацией набирает спортивную команду на основе столь беззастенчивых принципов. Впрочем, Данбери — это не Нотр-Дам и не Алабама. Да и Ромеро приняли лишь по настоянию влиятельного и богатого человека, внезапно воспылавшего к нему интересом. Что же остальные? Надо попробовать разузнать, как-нибудь осторожно, какой политики придерживается в этом смысле школа.

Он прошел в большую общую комнату, где находились радиоприемник, телевизор, а также книжные шкафы с беспорядочно расставленными по полкам книгами. Начал перебирать их и вдруг заметил, что держит в руках «Историю упадка и разрушения Римской империи». Если предстоит провести целый год в спорах с Ромеро, ему стоит перечитать Гиббона, причем очень внимательно. Впрочем, среди других книг, фамилии авторов которых начинались на букву Г, он обнаружил «Африку изнутри» Джона Гантера и «Общество изобилия» Джона Кеннета Гэлбрейта. Ни одна из них, насколько он понимал, не поможет в спорах с Ромеро. Он уже представлял, какие взрывы смеха вызовет у мальчишки, чья мать сидит на социалке, труд Гэлбрейта. Стрэнд снял толстый том с полки и унес его к себе в спальню, где положил на тумбочку у кровати. Если в здешней библиотеке найдется «Завоевание Мексики» или «Завоевание Перу», две его любимейшие книги по истории, придется припрятать их в надежном месте, чтобы не попались на глаза Ромеро и не могли послужить подпиткой его и без того яростному отрицанию всех основ.

Стрэнд знал, что сегодня утром, ровно в восемь, Кэролайн назначен прием у доктора Леарда — до того, как тот начнет плановые операции. И поскольку он не ожидал сколько-нибудь кардинальных изменений в состоянии дочери, то решил позвонить сам, под предлогом, что хочет услышать голос Лесли, а вовсе не для того, чтобы узнать о Кэролайн. Накручивая диск, он напомнил себе, что следует сократить междугородные переговоры. При его зарплате такие звонки — непозволительная роскошь.

К телефону подошла Кэролайн.

— Ой, папа! — воскликнула она. — Как я рада, что ты позвонил!.. Знаешь, доктор Леард оказался настоящим Санта-Клаусом. Посмотрел мой нос, сделал несколько рентгеновских снимков, а потом сказал, что где-то через неделю можно снять все повязки и я снова буду выглядеть нормальным человеком. Мама говорит, у нас будет время заехать к тебе на пару дней, перед тем как отправиться на Запад. Здорово, правда?

— Санта-Клаус, это надо же, — проворчал Стрэнд. — В следующий раз, когда увидишь его, передай, что он ассоциируется у меня исключительно с Рождеством. И когда поедешь сюда, не забудь захватить свое уродливое длинное вечернее платье — с завтрашнего дня здесь будут проживать целых четыреста мальчиков.

Кэролайн хихикнула:

— О, не думаю, что это платье произведет сильное впечатление. Но если произведет, это будет замечательно, верно?

— Не вижу ничего особенно замечательного, — сказал Стрэнд. — Ладно, дай-ка мне маму на минутку.

У Лесли голос тоже был очень веселый.

— Кэролайн тебе все рассказала? — спросила она. — Разве не замечательно?.. Ну а как ты там поживаешь?

— В целом неплохо, как и ожидалось. Люди очень милые, а дом похож на большой амбар. Но женская рука способна преобразить его до неузнаваемости. И ты как нельзя лучше подходишь на роль этой женщины.

— Все в свое время, дорогой, — ответила Лесли. Судя по голосу, она была довольна. — Может, тебе нужно нечто особенное, что мы могли бы привезти из Нью-Йорка?

— Только нашу большую двуспальную кровать.

— Бесстыдник!.. — Еще более довольный голос. — Кстати, несколько минут назад заходил твой дружок Ромеро. Забрать вещи. Сказал, что, наверное, поедет прямо сегодня, а не завтра. Похоже, он очень рад поступлению в Данбери и настроен серьезно. Может, ты ошибался в этом мальчике? Манеры у него безупречные.

— О, он прирожденный актер. А что Кэролайн? Как он ей показался?

— Она его не видела. Ты же знаешь, как она себя ведет последнее время. Как только позвонили в дверь, заперлась в своей комнате. Он спросил разрешения переодеться во все новое, и я отвела его в ванную. И надо сказать, когда парень вышел оттуда, он выглядел почти красавцем. А потом обратился ко мне с довольно странной просьбой. Сказал, что оставил старые тряпки в ванной, и попросил меня сжечь их.

— Ну, если он был одет, как обычно одевался, в том нет ничего удивительного. Ладно, хватит о нем. Лучше расскажи, как ты.

— Я — замечательно. — Лесли замялась, потом добавила: — Знаешь, хочу признаться тебе кое в чем… На прошлой неделе звонила миссис Феррис — ну, ты ее помнишь, была директрисой школы, где училась Кэролайн, — и спросила, не смогу ли я приезжать хотя бы раз в неделю и давать частный урок музыки ученикам. Сказала, что у них есть специально оборудованный класс. И учеников будет не так много. Только самые способные.

— Ну и в чем же состоит признание?

— Просто раньше я тебе не говорила. У тебя и без того было полно хлопот.

— Так ты согласилась?

Лесли снова замялась.

— Да, — ответила она после паузы. — Как считаешь, в Данбери будут возражать?

— Уверен, что можно выкроить окошко в расписании. Спрошу сегодня же.

— Спроси, если не трудно, дорогой.

— Ничуть не трудно.

— Это означает, что мне раз в неделю придется ночевать в Нью-Йорке.

— Думаю, одну ночь в неделю как-нибудь переживу.

— А ты там не очень надрываешься?

— Да я вообще ничего не делаю. Вчера пил чай с преподавательским составом, а мальчики приедут только завтра. Я уже нашел огромного и сильного футболиста, который вызвался хоть каждый день передвигать наше пианино. Мне кажется, нам будет здесь хорошо, — добавил он с вымученной искренностью.

— Уверена в этом, — сказала Лесли. Это прозвучало не слишком убедительно. — Знаешь, Нью-Йорк сегодня такой красивый! Бабье лето… — Зачем ей понадобилось говорить о погоде в Нью-Йорке, она не объяснила.

— От Джимми и Элеонор что-нибудь слышно?

— С глаз долой — из сердца вон. Но попытаюсь уговорить Джимми поехать с нами навестить тебя. Послушай, этот наш разговор, он, должно быть, стоит целое состояние. О всех новостях лично, когда увидимся. До свидания, дорогой!

— До свидания, любовь моя, — прошептал он в трубку. И, уже вешая ее, вспомнил: одна ночь в неделю…

В дверь постучали, и он сказал: «Войдите!»

Вошла полная женщина в мешковатых слаксах и свитере, туго обтягивающем огромную подушкообразную грудь. Крашеная блондинка с розовым свежим лицом. В руках она держала большую хозяйственную сумку.

— Доброе утро, мистер Стрэнд, — поздоровалась она. — Я миссис Шиллер, ваша домоправительница. Надеюсь, тут у вас все в порядке?

— Да, все чудесно, замечательно. — Стрэнд пожал ей руку. Рука оказалась мягкой, но сильной. — Вот только застилать обе постели не стоило. Моя жена приедет чуть позже, через несколько дней. А два мальчика прибывают сегодня. Роллинз и Ромеро, они будут жить в комнате под номером три.

— Мальчики сами убирают свои комнаты, — сказала миссис Шиллер. Голос у нее был хрипловатый, как у заядлой курильщицы. — Нет, иногда я навожу порядок, но только в общей комнате, когда уже просто нет сил смотреть на весь этот бедлам. Ну и время от времени поднимаюсь наверх, посмотреть, не снесли ли они одну из стен. — Она улыбнулась. Улыбка у нее была теплая, почти материнская. — Сегодня утром заходила в столовую и заметила, что вы вроде бы и не завтракали. У меня муж работает на кухне, он пекарь, вот и приходится помогать, пока все остальные повара не соберутся. Может, хотите, чтобы я что-нибудь для вас купила? Положите в холодильник. Ну, там, закуски, фрукты, всякое такое?.. Пока ваша жена не приедет.

— О, это было бы очень любезно с вашей стороны.

— Если желаете, можете составить список…

— Купите что-нибудь на ваше усмотрение, — сказал Стрэнд. И ни словом не упомянул о том, что не мешало бы иметь в доме бутылку виски. Виски он купит сам. Ведь он не знал, умеет ли эта женщина держать язык за зубами, и не хотел рисковать. А то еще, не дай Бог, распространит по всему кампусу сплетню, что новый учитель — пьяница.

— Может, есть какие-нибудь особые просьбы, пожелания? — осведомилась миссис Шиллер.

— Да нет. О, хотя вот что, одна все же есть… Пожалуйста, не трогайте ничего на моем письменном столе, в каком бы беспорядке там все ни лежало.

Она снова улыбнулась.

— Знаете, в школе, где у всех полно бумаг, этот урок усваивается быстро, — заметила она. — Я видела письменные столы, где среди книг, бумаг и журналов годами могли жить мыши и никто бы этого не заметил. Если вы или ваша жена будете чем-то недовольны, тут же дайте мне знать. Жила тут до вас одна пара. Настолько стеснительные люди, что никогда не говорили, что им нравится, а что нет. И я постоянно заставала жену за перетаскиванием цветочных горшков и передвиганием мебели из одного угла в другой, и она, бедняжка, смотрела при этом так виновато. Хотелось бы, чтобы вам и вашей жене тут понравилось.

— Огромное вам спасибо, миссис Шиллер. Уверен, так оно и будет.

— Да, и еще одно, мистер Стрэнд. — Она открыла сумку, достала оттуда фартук и опоясала им необъятную талию. — Если вдруг захочется чего-нибудь вкусненького, ну, там, выпечки или канапе для гостей, или вдруг понадобится торт на день рождения, вы только дайте мне знать. Мой муж с удовольствием выполняет такие заказы для преподавателей. Да и для мальчиков тоже.

— Что ж, обязательно запомню. У меня трое детей. Правда, все они уже взрослые и не будут жить вместе с нами. Но, надеюсь, повезет и время от времени они будут навещать, и все они неравнодушны к шоколадному торту. — Он вдруг почувствовал, что ему приятно говорить с этой славной и деятельной женщиной о детях. — А у вас есть дети, миссис Шиллер?

— Господь не дал нам такого счастья, — печально ответила миссис Шиллер. — Но знаете, когда вокруг носятся четыреста мальчишек, это почти заменяет собственных детей. Ой, чуть не забыла: поосторожней вон с тем вентилем на плите. Плита такая древняя, и если его как следует не закрыть, будет утечка газа.

— Обещаю, что глаз не спущу с этого вентиля. Как ястреб.

— В прошлом феврале дом чуть не взорвался. Предыдущая пара — люди они были славные и скромные, но маленько рассеянные. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Прекрасно понимаю, миссис Шиллер. Я и сам немного рассеянный человек, но моя жена — это просто образец аккуратности и ответственности.

— Вы только предупредите заранее, когда она приезжает, я нарву в саду цветов и расставлю везде букеты. Ей будет приятно. Вы даже не представляете, как цветы могут украсить дом, пусть даже такой старый. И еще соберу дров для камина. Кое-кто из мальчиков тут немного подрабатывает. Чистят сад, собирают ветки, спиливают сухие деревья. Ночи у нас бывают прохладные, и разжечь камин иногда очень даже приятно. Ладно, не буду вас больше беспокоить. Уверена, у вас полно работы, ведь надо подготовиться к вторжению. Вы уж не обижайтесь, мистер Стрэнд, но мне кажется, вам надо побольше бывать на свежем воздухе. А то вы немного бледный. — Она напоминала заботливую нянюшку, прожившую в доме долгие годы, а не уборщицу и экономку, с которой он едва успел познакомиться. И когда вышла из комнаты, Стрэнд подумал, что ему будет чем обрадовать Лесли при следующем телефонном разговоре.

Он посмотрел в зеркало над камином. Летний загар исчез, лицо действительно бледное, даже какое-то зеленоватое. И Стрэнд вышел из дома. Он последует совету миссис Шиллер и будет долго гулять, что улучшает цвет лица. Можно, к примеру, сходить в город, найти винный магазин и купить себе бутылочку виски.

Ромеро приехал вечером, после обеда. Сам Стрэнд пообедал в городе — хотелось оттянуть момент неизбежного общения за столом с мужчинами и женщинами, работавшими в школе. Если бы Лесли была с ним, она бы уже наверняка звала добрую половину из них просто по именам, а позднее поделилась бы с ним первыми впечатлениями и оценками, которые, как выяснялось затем, оказывались на удивление точными. Сам он был лишен этого дара, ему требовалось время, более тесное и продолжительное общение, чтобы составить представление о том или ином человеке. А Лесли говорил, что это впоследствии спасает от неприятных сюрпризов.

Он стоял у порога, глядел на звезды — в пустой дом как-то не очень хотелось входить — и вдруг заметил маленькую фигурку с непомерно большой сумкой в руках, бредущую по лужайке от главного здания. В свете фонарей, расставленных вдоль узких асфальтовых дорожек, Стрэнд разглядел, что Ромеро облачен в одежду из «Брукс бразерс» — слаксы, твидовый пиджак, белую рубашку и галстук.

— Добрый вечер, Ромеро, — сказал он, когда мальчик подошел поближе. — А я уже не надеялся увидеть тебя сегодня. Ты что, заблудился?

— Такого еще не бывало, чтобы я заблудился, — ответил Ромеро. Он поставил тяжелую сумку на траву и потер плечо. — Никто никогда еще не отправлял на мои поиски специальную экспедицию. Просто встретил одну девчонку в поезде — она ехала в Нью-Лондон, получила там работу официантки. Ну, в общем, мы разговорились, нормальная такая оказалась девчонка. И рассказала, что раньше была стриптизершей, и мы решили сойти с поезда и провести день в Нью-Хейвене. Мне ни разу до этого не доводилось встречаться с настоящей артисткой, стриптизершей, ну я и подумал: может, это вообще последний шанс в жизни. Угостил ее ленчем, и мы посмотрели этот городок, Нью-Хейвен. А потом я посадил ее в поезд, а сам поехал на автобусе. Ну и вот, прибыл в полное ваше распоряжение для получения дальнейшего образования. — Он недовольно огляделся. — Да тут будто все вымерли. Что произошло? Стреляют, что ли, сразу в человека, стоит показаться на улице после наступления темноты?

— Потерпи до завтра, — ответил Стрэнд. — И тогда тебе понадобится полицейский, чтобы перевел через эту дорожку к столовой. Кстати, ты ел? В холодильнике кое-что имеется.

— Я не голоден. Но с удовольствием выпил бы чего-нибудь. Пивком здесь разжиться можно?

— Боюсь, что нет, — холодно ответил Стрэнд. И ни словом не упомянул о том, что в кухонном шкафу у него стоит бутылка виски, все еще в коричневом бумажном пакете, в котором он принес ее из города. — Полагаю, правила здесь в этом смысле строгие и употреблять спиртное ученикам не разрешается.

— Да разве пиво — это спиртное? — изумился Ромеро. — Тут что, монастырь, что ли?..

— Здесь школа для мальчиков, мой дорогой, — ответил Стрэнд. — Заметь, я сказал — для мальчиков. Ладно, дай помогу тебе с сумкой. Ужасно тяжелая на вид. Сейчас провожу тебя в твою комнату. — Он наклонился и с большим трудом оторвал сумку от земли. — Что ты туда напихал? Кирпичи, что ли?..

Ромеро ухмыльнулся:

— Книги. «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона в семи томах.

Поднимаясь на верхний этаж, они по очереди несли сумку. Стрэнд сказал:

— А твой сосед по комнате уже здесь. Кроме тебя и его, пока никто не приехал. Все будут завтра. Кстати, он футболист.

— Я бы с удовольствием привез футболку, которая вам так нравилась, профессор, — сказал Ромеро, — но они отобрали ее у меня и выставили под стеклом в физкультурном зале. Как музейный экспонат.

— Вскоре ты поймешь, Ромеро, — заметил в ответ Стрэнд, — что твои шуточки не будут пользоваться тут таким успехом, как в Нью-Йорке.

С верхнего этажа до них доносились громкие звуки рока.

— Что это там, дискотека, что ли? — спросил Ромеро. — Кстати, а как тут насчет девочек, а, профессор?

— Не думаю, что появление твоей стриптизерши вызовет здесь восторг, — ответил Стрэнд. — Хотя Данбери поддерживает связь с женской школой. Но она не близко, в пяти милях отсюда.

— Любви все расстояния нипочем, — усмехнулся Ромеро.

Дверь в комнату была распахнута, коридор освещался льющимся оттуда светом. Роллинз лежал на постели в одежде, но без ботинок и читал книгу. На столике, всего в нескольких дюймах от его уха, стоял кассетный магнитофон. Увидев Ромеро со Стрэндом, он тут же вскочил и выключил музыку.

— Вот твой сосед по комнате, Роллинз. Езус Ромеро.

— Мое имя произносится Хесус, — сказал Ромеро.

— Извини, — сказал Стрэнд. В прежней школе он никогда не обращался к ученикам по именам и испугался, что неправильное произношение имени Ромеро может показаться мальчику знаком пренебрежения, плохим началом новой жизни в Данбери. — Теперь запомню.

Роллинз протянул руку. Ромеро, настороженно покосившись на него, протянул свою. Они обменялись рукопожатием.

— Добро пожаловать, Хесус, — сказал Роллинз. — Надеюсь, ты любишь музыку?

— Не всякую, — уклончиво ответил Ромеро.

Роллинз добродушно рассмеялся.

— Ты хоть по крайней мере не так много места займешь, браток, — заметил он. — Очень предусмотрительно с вашей стороны, мистер Стрэнд, что вы учли мои размеры и размеры комнаты.

— Я тут ни при чем, — торопливо ответил Стрэнд. — Учеников размещают по фамилиям, в алфавитном порядке. Что ж, теперь вы познакомились, и я вас оставляю. Свет полагается выключать в десять тридцать.

— Да я раньше двенадцати с двух лет не ложился, — сказал Ромеро.

— Я же не говорил, что вы обязательно должны спать в это время. Просто выключить свет, вот и все. — Стрэнд чувствовал нелогичность своего высказывания. — Доброй ночи.

И он вышел из комнаты. Но не стал сразу спускаться вниз, а остановился возле двери и прислушался. И ничуть не удивился тому, что услышал.

— Ну что ж, черный братец, — сказал Ромеро с нарочитым южным акцентом. — Смотрю, и тут у них имеется квартал для рабов. И все пойдет как заведено, как на старой доброй плантации.

Стараясь ступать как можно тише, Стрэнд спустился по лестнице к себе. Взглянул на бутылку виски в коричневом пакете, что стояла в кухонном шкафу, но открывать ее не стал. У него появилось предчувствие, что скоро настанут времена, когда без глотка виски на ночь он просто не сможет обойтись.

Глава 5

Было бы самообольщением с моей стороны притворяться, что эти записи есть не что иное, как настоящий дневник. Занятия идут вот уже неделю, и я так устаю к концу каждого дня, что едва хватает сил просмотреть учебные записи на завтра или прочесть статейку в газете или журнале. В первый день, когда прибыли мальчики, тут творился настоящий бедлам. Знакомство с родителями, которые или подчеркивали всевозможные достоинства своих сыновей, или же обращались с различными просьбами. Кое-кто отводил меня в сторонку и нашептывал на ухо, что сын требует особого внимания и подхода, так как ему каждый вечер надо принимать лекарство от анемии. Некоторые предупреждали, что у мальчика проблемы с мастурбацией или же он склонен мечтать в классе, а потому ему тоже необходимо особое внимание — чтобы не снизилась успеваемость.

Мои подопечные — я в конце концов научился отличать их от остальных — произвели впечатление средней по всем показателям группы. Довольно хорошо воспитанные молодые люди, они снисходительно-вежливы со старшими и задиристы и шумны в общении друг с другом. А потому не предвижу в будущем каких-либо осложнений с ними. Ромеро и Роллинз, похоже, отлично ладят. Мало того, Роллинзу даже удалось убедить Ромеро вступить в школьную футбольную команду, хотя Ромеро весит не более ста сорока фунтов, а сам Роллинз — как минимум двести десять. Однако в первый же день тренировки на местном поле Ромеро, стоявший по большей части в стороне и лишь наблюдающий за игрой, вдруг проявил удивительную прыть — перехватил мяч, который упустил один из игроков (кажется, по причине растяжения лодыжки), а затем смело рвался в атаку всякий раз, когда мяч попадал к нему. Я с изумлением наблюдал за его подвигами, так как никогда прежде не слышал, чтобы он проявлял какой-либо интерес к спорту, а он уворачивался, обводил, перехватывал инициативу у ребят, которые были вдвое крупнее его. В своем полете он был непредсказуем, точно лесной голубь, а короткие стремительные пробежки оставляли задыхающихся противников далеко позади. Возможно, полушутя подумал я, он научился этому, удирая от полицейских в Нью-Йорке.

В тот же вечер Роллинз имел с ним серьезный разговор, а на следующий день отвел к своему тренеру. Каким-то чудом им удалось подобрать для мальчишки форму маленького размера, и вот наш Ромеро зачислен в футбольную гвардию. Хотя лично у меня это вызывает опасения. Что, если в пылу борьбы все эти гиганты просто задавят его? Но с другой стороны, игра в команде поможет Ромеро упрочить свое положение среди других учеников.

Несколько дней спустя после начала занятий Стрэнд получил записку с приглашением посетить офис директора. Бэбкок приветствовал его тепло, но несколько нервно.

— У нас тут небольшая проблема, — сказал Бэбкок. — Речь идет о Хесусе Ромеро.

— Ах, — вздохнул Стрэнд.

— Вот именно, ах, — сказал Бэбкок. — Выяснилось, что Ромеро пропускает службу в церкви. Возможно, вам известно, что мы связаны определенными обязательствами с благотворительным фондом, без которого существование нашей школы было бы просто невозможно. Причем деньги начали поступать еще с начала шестидесятых. Это был щедрый дар, необыкновенно щедрый. Благодаря ему построили новые спортивные сооружения, создали библиотеку, считающуюся лучшей школьной библиотекой на всем Восточном побережье, мы позволили себе и другие усовершенствования… Старая леди, оставившая нам эти деньги по завещанию, была глубоко религиозной женщиной, к тому же очень сильной и волевой, и одним из условий в завещании значилось, что все ученики каждый день должны посещать часовню. Она также вписала условие, что мальчики должны приходить в столовую в пиджаках и галстуках. В других школах уже давно отказались от подобных правил. Мы же не можем. А потому я хотел узнать, согласны ли вы предварительно побеседовать с Ромеро. Иначе я буду вынужден пойти по официальному пути.

— Попытаюсь, — сказал Стрэнд.

— Вы сами, вероятно, имели возможность убедиться: службы эти ничуть не обременительны и действуют очень успокаивающе. У нас учатся несколько католиков, а также мальчиков еврейского происхождения, и ни один, похоже, не против соблюдения установленных правил. Вы должны обратить на это внимание Ромеро.

— Обязательно, — кивнул Стрэнд. — Мне очень жаль, что он доставляет вам неприятности.

— Боюсь, что в дальнейшем можно ожидать и худшего. И дело тут не только в Ромеро, — сказал Бэбкок.

Стрэнд попросил Ромеро зайти к нему после занятий и пересказал разговор с директором, используя все аргументы последнего. Ромеро выслушал его молча, потом покачал головой:

— Мне плевать на разных там евреев и других католиков. Я, может, тоже католик, но я сам по себе.

— А когда ты последний раз посещал службу? — спросил Стрэнд.

Ромеро ухмыльнулся:

— Да когда меня крестили. Лично я в Бога не верю. И если без походов в часовню обойтись нельзя, прямо сейчас начну собирать вещи.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я передал все это мистеру Бэбкоку?

— Да.

— Ступай, — коротко сказал Стрэнд.

Когда на следующий день Стрэнд доложил Бэбкоку об этом разговоре, директор тяжело вздохнул. Он вообще, как отметил Стрэнд, часто вздыхал во время разговора.

— Что ж, — сказал он, — если никто не будет поднимать шума, закроем на это глаза.

— Тут еще одно, — сказал Стрэнд. — Речь идет о моей жене. По средам занятий у нее нет. Как вы считаете, может ли она раз в неделю ездить в этот день в Нью-Йорк? У нее там несколько учеников, и она не хотела бы их бросать.

— Понимаю, — кивнул Бэбкок. — Лично я не возражаю.

И Стрэнд вернулся к себе, размышляя по дороге о том, какой чудесный человек этот Бэбкок. Порядочный, интеллигентный, мягкий и гибкий. Семестр еще только начался, а Стрэнд уже в полной мере прочувствовал, насколько хорошо налажена тут работа, как гладко и спокойно все идет, какими малыми усилиями поддерживается дисциплина. И отношения между мальчиками вполне дружеские, и обстановка самая благоприятная для процесса преподавания и обучения. И сам Стрэнд, чего с ним не бывало уже давно, с первых лет преподавания, чувствовал себя на высоте.

— Тебе крупно повезло. Мистер Бэбкок — необыкновенно мягкий и терпимый человек, — сказал он на следующий день Ромеро. Стрэнд специально заставил мальчишку помучиться в неведении ночь, прежде чем сообщил ему о решении Бэбкока. — Он согласен оставить тебя. Но никому об этом ни слова, ясно? И еще советую написать ему записку с выражением благодарности.

— А вы, случайно, не спрашивали, сам-то он в Бога верит?

— Не стоит искушать судьбу, молодой человек, — коротко ответил Стрэнд.

Тут Ромеро достал из кармана лист бумаги и развернул.

— Вы должны кое-что подписать, мистер Стрэнд, — сказал он. — Это разрешение от матери, чтобы я мог играть в футбольной команде. Только что получил.

Стрэнд взглянул на бумагу. Это был бланк департамента по спорту, с пробелами для подписей родителей, а также автографа учителя, заверяющего подлинность их подписей. В данном случае в уголке было накарябано нечто напоминающее букву «X». Пока Стрэнд изучал бумагу, Ромеро не спускал с него вызывающе-дерзкого взгляда темных глаз, отчего Стрэнд, как бывало и прежде, испытывал неловкость. И все равно, думал он, разве это не есть свидетельство прогресса поколений — от неграмотной матери к сыну, который способен жарко спорить о работах Эдуарда Гиббона?.. И разве не заслуга в том американской системы школьного образования?

Когда Стрэнд передал эту бумагу мистеру Джонсону, тренеру футбольной команды, очень серьезному и преданному своему делу молодому человеку, который, кстати, перед каждой игрой произносил молитву в раздевалке, причем просил Бога не о победе, а о безопасности игроков обеих команд, тот, увидев «X», приподнял брови.

— Полагаю, это незаконно, — сказал он.

— Мне тоже так кажется, — кивнул Стрэнд.

— Ладно, как бы там ни было, — заметил Джонсон, — этот мальчик понимает язык жестов. Правда, далеко не всегда повинуется им, — с улыбкой добавил он. — Знаете, он приводит остальных ребят просто в бешенство. Они никогда не знают, что он может выкинуть через секунду. Если его призывают на определенный участок поля и он видит, что ничем там отличиться не может, то просто поворачивается спиной и проходит через центр, а иногда даже бежит в совершенно противоположную сторону. Он делает все с точностью до наоборот, и я часто браню его, но никакого впечатления это не производит. С другой стороны, не хочется слишком уж давить на него. При его росточке необходимо изрядное мужество хотя бы уже для того, чтобы просто выйти на поле. А потому по большей части ему все сходит с рук. Но порой он творит просто чудеса. Он верткий, как угорь, никто не может его поймать. Причем уворачивается он с такой одержимостью… можно подумать, его собираются линчевать и он спасает собственную шкуру. И еще мне кажется, ему совершенно все равно, выиграем мы этот матч или нет. Просто хочет доказать всем, что поймать его невозможно. Я вам честно скажу, мистер Стрэнд: за все время, что я играл и работал тренером, мне впервые попадается такой мальчишка. Он не спортсмен, он какой-то дикий зверек. Это все равно что иметь в команде бешеную пантеру.

— Но он пока не собирается уходить из команды? — спросил Стрэнд.

Тренер пожал плечами.

— Знаете, я не планирую слишком активно его использовать. Очень уж он мал и слаб, чтобы играть на регулярной основе. Рано или поздно его обязательно сожрут живьем. Теперь другие времена. Нынешние мальчишки — настоящие чудовища, даже в нашей, вполне приличной, школе, и рослые умеют бегать так же быстро, как и недомерки. И потом он физически не способен блокировать противника или сделать точную передачу. Может, и буду изредка использовать его на задней линии, если удастся научить выбивать мяч из рук. А если нет — буду выпускать его на поле лишь в тех редких случаях, когда игроки уже окончательно выдохлись и мечтают о перерыве. Когда я обещал оставить его в команде, то прямо сказал, без всяких обиняков, что большую часть времени ему придется сидеть на скамье запасных и что выпускать на поле буду только в крайних случаях, когда положение уже совсем отчаянное. И знаете, тут он улыбнулся… ну и улыбочка у него, я вам доложу. Маленький-маленький, а как улыбнется, так способен напугать морского пехотинца… Так вот, он улыбнулся и сказал: «Быть тренером — вот подходящая работенка. Всю жизнь о ней мечтал».

— А среди других мальчиков он пользуется популярностью? — Стрэнд счел, что пока рановато говорить этому милому и религиозному молодому человеку, что в запасных у него играет варвар.

Тренер с сомнением уставился на Стрэнда, будто никак не мог решить, стоит ли говорить всю правду, и ответил дипломатично:

— Я так понял, у вас к этому мальчику интерес особый. Ведь он попал сюда отчасти благодаря вам, так?

— Ну, более или менее, — уклончиво ответил Стрэнд. — Он был моим учеником в городской школе и проявлял незаурядные способности.

— Тогда вот что я вам скажу: если б сосед по комнате, Роллинз, не защищал его так рьяно, думаю, он давно бы уже схлопотал. Он ведь не любит держать свое мнение при себе, верно?

Стрэнд невольно улыбнулся:

— Да, вот и вы заметили это.

— Когда он делает обманный финт или кто-то из ребят пропускает мяч, он… он насмехается над ними. И вот его любимая фраза, которая действует мальчикам на нервы: «Я думал, джентльмены, вы сюда в футбол пришли играть». Он отделяет себя и Роллинза от всех остальных, так и сыплет цитатами из английской литературы и прессы. Знаете, под каким заголовком печатают английские газеты отчеты о крикетных матчах? «Джентльмены — значит игроки с большой буквы». Не все ребята понимают, что это означает, но уверены: это далеко не комплимент в их адрес.

— А кроме Роллинза, чернокожие игроки в команде есть?

— В этом году нет. Школа делает все, что в ее силах, чтобы принимать и цветных, но пока без особого успеха. Боюсь, что школе с устоявшейся репутацией некоего форпоста БАСП[158] понадобится немало лет, чтобы изменить свой имидж. Кажется, сейчас в школе учатся всего четверо чернокожих, и ни один из них, кроме Роллинза, не играет в футбол. В прошлом году у нас работал темнокожий учитель, преподавал историю искусств, и все приняли его очень приветливо, но он так и не прижился здесь. К тому же этот парень был слишком образован, чтобы преподавать в подготовительной школе. Сейчас работает в Бостонском университете. Одних добрых намерений не всегда достаточно, верно? — Этот крупный, пышущий здоровьем молодой человек, чьи цели в жизни, как догадывался Стрэнд, были весьма ограниченны и обусловлены его специальностью, пытался философствовать.

Футбольный тренер оказался не единственным преподавателем, кого поведение Ромеро ставило в тупик. Тихая молодая женщина по фамилии Коллинз с кафедры английского языка, читавшая у Ромеро курс английской и американской литературы, как-то остановила Стрэнда в холле главного здания, когда они возвращались с ленча, и спросила, не может ли он уделить ей несколько минут, чтобы поговорить о мальчике. Она тоже, оказывается, знала, что Ромеро попал в школу не без помощи Стрэнда. И он не стал разубеждать ее в этом заблуждении — преподавателям незачем было знать, что тут не обошлось без влияния Хейзена. Если Хейзен захочет взять на себя часть вины за проступки Ромеро, пусть делает это сам.

— Вы ведь учили его в Нью-Йорке? — спросила она, идя рядом.

— О, если б кто-нибудь мог сказать, что хоть чему-то его научил, — заметил Стрэнд.

Она улыбнулась:

— Кажется, я начинаю понимать, что вы имеете в виду. Он тоже доставлял вам немало хлопот, да?

— Могу сказать лишь одно, — произнес Стрэнд, стараясь выглядеть как можно более беспристрастным. — Взгляды, которые он выражал, не всегда совпадали с общепринятыми, вот и все.

— И перемена школ, — подхватила мисс Коллинз, — похоже, не избавила его от этой прискорбной привычки. К примеру, сегодня он умудрился вовлечь в спор весь класс.

— О Боже!.. — вздохнул Стрэнд. — И о чем шла речь?

— Мы обсуждали роман Стивена Крейна «Красный знак доблести», — ответила мисс Коллинз. — Эта книга близка и понятна мальчикам, к тому же стиль ее отличает изумительная простота, что подготавливает к восприятию целого жанра в современной американской прозе. Я стала задавать вопросы, и Ромеро молчал, пока два или три мальчика объясняли, чем именно понравился им роман. Затем вдруг он поднял руку, встал и сказал, очень вежливо: «Прошу прощения, мэм, но все это лишь промывание мозгов». А потом выступил с целой речью. Сказал, что не важно, какими намерениями руководствовался писатель, важен результат. А результат этот сводится к довольно примитивной идее. Что тебе никогда не стать настоящим мужчиной, если ты убегаешь. Ты можешь доказать, что являешься таковым, только когда встаешь во весь рост и сражаешься снова и снова, и не важно, что при этом тебе оторвут голову. И пока людям нравятся такие книги, молодые люди будут с песнями и радостными криками отправляться на войну и погибать там. И еще сказал, что не знает, как остальные ребята в классе, но лично он всегда, всю свою жизнь убегал. И если б не делал этого, не сидел бы сейчас здесь, среди них. Убегать, сказал он, — это самое естественное поведение, когда ты напуган. А всякая муть, типа этого романа, «Красный знак доблести», лишь запудривает людям мозги. И пишут такие книги, как правило, лживые и подлые старики, чтобы заставить молодежь пойти на войну, где их всех поубивают. Ромеро сказал, что у него был дядя, которого наградили во Вьетнаме за то, что он до конца отстреливался из автомата, давая возможность остальным ребятам из своего батальона уйти. И дело кончилось тем, что теперь этот дядя прикован к инвалидному креслу, а свою медаль выбросил в мусорное ведро. — Мисс Коллинз с бледным обеспокоенным лицом и застенчивыми, какими-то робкими манерами, удрученно покачала головой, вспоминая подробности инцидента в классе. — Я просто не в состоянии справиться с этим мальчиком. — В голосе ее звучало отчаяние. — Он заставляет чувствовать всех нас какими-то необразованными глупцами. Как вы думаете, у него и правда есть дядя, получивший ранение во Вьетнаме?

— Впервые слышу о дяде, — ответил Стрэнд. — Да и вообще Ромеро любит приврать. — Если бы ему самому довелось присутствовать в классе во время этого спора, он бы напомнил Ромеро, что у мистера Гиббона, автора, которого тот так ценит, почти на каждой странице встречается такое понятие, как «солдатская доблесть». Последовательность, как уже не раз успел убедиться Стрэнд, не являлась отличительной чертой мальчика.

— А вы не могли бы ему передать… — робко начала мисс Коллинз, — что, когда в следующий раз ему захочется выразить мнение, которое может… э-э… смутить других учеников, он должен предварительно подойти ко мне и обговорить это?..

— Попытаюсь, — ответил Стрэнд. — Но ничего не гарантирую. Осмотрительность — это не по его части, примерно так выражается сам Ромеро. — И тут вдруг он понял, в чем заключалась еще одна особенность характера мальчика. Ромеро находился в вечных поисках аудитории, пусть даже она состояла бы из одного человека, причем желательно ему не симпатизирующего. Это помогало выплескивать накопившиеся отрицательные эмоции, а также порождало чувство превосходства над людьми, старшими по возрасту и в общепринятом смысле более могущественными, чем он сам. И идеальную карьеру для него Стрэнд представлял следующим образом: Ромеро, несомненно, должен стать оратором, вещать с трибуны, охраняемый полицией, а вокруг… вокруг бесновалась бы толпа, готовая растерзать его за оскорбления и смятение, которое он вселил в их души. Малоутешительное видение.

— И знаете, почему еще с ним так трудно сладить, — продолжала мисс Коллинз все тем же тихим, извиняющимся голосом. — Он всегда говорит очень вежливо — «мэм», «мистер», «могу ли я задать вопрос». И еще он, несомненно, самый подготовленный из учеников. У него просто фотографическая память, и он способен цитировать наизусть целые отрывки из книг в поддержку своей аргументации. Когда я дала мальчикам список по внеклассному чтению в этом семестре, он с презрением отшвырнул его в сторону и сказал, что прочел почти все, что там значится. А на то, что не успел прочесть, просто не стоит тратить времени. И еще долго возмущался тем, что в список не включены «Улисс» Джеймса Джойса и «Любовник леди Чаттерлей». Вообразите, в семнадцать-то лет!..

— Как говорит пословица, — заметил Стрэнд, — умен не по годам. Точнее, не по возрасту порочен.

— Он сказал, что эти две книги сформировали основу современной литературы. И что игнорировать их — значит оскорблять интеллектуальные способности учащихся и отрицать значение секса в жизни современного общества. Где только он набрался этих идей?

— В публичных библиотеках, где же еще…

— Жаль, что у нас нет курса для более продвинутых учащихся, — сказала мисс Коллинз. — Я бы с удовольствием рекомендовала его. Возможно, он даже своего рода гений. Но мне никогда прежде не доводилось сталкиваться с гениями. И если честно, предпочитаю обходиться без них.

— Не принимайте близко к сердцу, — попытался успокоить ее Стрэнд. — С его темпераментом он наверняка вляпается в какой-нибудь скандал, и его исключат.

— Жду не дождусь, — ответила мисс Коллинз, и впервые за все время разговора в голосе ее прорезались решительные нотки. Она печально поплелась на следующий урок, а Стрэнд с облегчением мысленно отметил, что по крайней мере в этом семестре Ромеро заниматься у него не будет.

В обязанности Стрэнда входила проверка комнат мальчиков два раза в неделю. Он предпочитал делать это в их отсутствие. Комнаты разительно отличались. Одни содержались в безупречном порядке — можно было подумать, что тут проживает какая-нибудь старая дева. В других же, напротив, царил сущий бедлам. Комната на верхнем этаже, где обитали Ромеро с Роллинзом, была достаточно чисто прибрана, но различия между двумя ее половинами настолько бросались в глаза, что, казалось, между уголком Роллинза и уголком Ромеро возвышается некая невидимая стена. Постель Роллинза была застлана ярким покрывалом с индейским рисунком. В изголовье лежала темно-бордовая подушка с вышитой посередине желтыми нитками крупной буквой «W» — знак почета, которого он удостоился за игры в прежней школьной команде.[159] На столе в толстой серебряной рамочке красовалась цветная фотография пожилой чернокожей пары, угрюмо уставившейся в объектив. Стояли они у крыльца белого деревянного дома, в верхнем углу виднелась надпись: «От мамы и папы, с любовью». Рядом стояла фотография хорошенькой и улыбающейся чернокожей девушки в купальнике. Наискось шла надпись, сделанная аккуратным девичьим почерком: «На добрую память, Клара». На стене висел снимок четырех огромных ухмыляющихся парней, самым мелким из них был Роллинз. На всех красовались спортивные футболки с какими-то буквами, все четверо, несомненно, были братьями. Роллинз держал в руках футбольный мяч, парень рядом — бейсбольную биту, двое других братьев — мячи для игры в баскетбол. Тем самым как бы подчеркивалось, что достижениями они блистали не в одном виде спорта. То были явно добродушные, но внушительного вида парни, и сразу становилось ясно, что даже самый задиристый сосед никогда не станет вступать с ними в спор.

Над кроватью к стене была приклеена афиша, анонсирующая концерт Эллы Фицджеральд; рядом на тумбочке высилась целая гора кассет и стоял магнитофон, который, как уже знал по опыту Стрэнд, гремел на полную катушку. На маленькой полочке внизу лежали журналы «Плейбой». И в других комнатах Стрэнд видел журналы с голенькими девочками, но там их прятали — обычно под кроватью. Роллинз же, видимо, искренне считал, что прятать тут особенно нечего.

На полке его шкафчика, дверцу которого он беззаботно оставлял открытой и где довольно беспорядочно была развешена одежда, Стрэнд обнаружил с полдюжины упаковок шоколадного печенья. Находка заставила его улыбнуться — он представил себе, как ночью, побуждаемый голодом, этот мальчик-гигант встает с постели и, нашаривая путь в темноте, крадется к шкафу, с тем чтобы детские сладости помогли ему продержаться до завтрака.

Половина же Ромеро являла собой полный контраст — здесь обстановка была спартанской. Постель застлана шерстяным одеялом тускло-оливкового оттенка — такие раздавались всем мальчикам — и была заправлена с солдатской аккуратностью. Ни фотографий, ни журналов, а на письменном столе абсолютно ничего, кроме блокнота и стройного ряда остро отточенных карандашей. Точно Ромеро вознамерился не оставлять никаких следов, не давать никому ни малейшего повода приписать ему какую-либо слабость. Одежда в шкафчике развешена невероятно аккуратно; на полке — знаменитое издание 1909 года в семи томах под редакцией Дж. Б. Бьюри «Истории упадка и разрушения Римской империи», стоившее, как знал Стрэнд, немало и очень ценившееся у коллекционеров.

С учетом разницы во вкусах этих двух молодых людей оставалось лишь удивляться, как им удавалось столь гармонично сосуществовать в одной маленькой комнатушке, да еще с удовольствием общаться, что они делали почти все время.

Поражаясь тому, как Ромеро удалось раздобыть столь ценное и редкое издание Гиббона, Стрэнд оставил мальчику записку с просьбой зайти к нему после тренировки. Согласно школьным правилам, Стрэнд должен был выставлять оценку за состояние каждой комнаты в доме и вывешивать этот список внизу, на доске объявлений. Оценку полагалось производить по десятибалльной системе, и он поставил Ролинзу с Ромеро десятку, несмотря на то что в существовании незримой стены, отделявшей одну кровать от другой, было нечто тревожное.

Ромеро вошел в гостиную Стрэнда — свежий после только что принятого душа, как обычно, аккуратно одетый и сдержанный. Стрэнд попросил его присесть и, перед тем как заговорить о книгах, расспросил о том, как идут дела на занятиях и в команде, которая должна сыграть в эту субботу свой первый матч. Ромеро ответил, что на занятиях ему нравится и что он достаточно хорошо успевает. И еще добавил, что вряд ли будет участвовать в первом матче, но тренер ему тоже нравится, пусть даже у того и напрочь отсутствует воображение. А затем с подкупающей искренностью заявил Стрэнду, что уже переговорил с тренером и дал ему понять: если тот не будет выпускать его на поле хотя бы на десять минут, он потерпит еще неделю, а потом просто выйдет из команды и целиком посвятит себя занятиям.

Стрэнд как бы между прочим спросил, нет ли на него жалоб и нареканий, на что мальчишка ответил, что нет. И еще сказал, что получил письмо от мистера Хейзена. Оказывается, тот открыл на его имя счет в школьном банке, с которого он, Ромеро, может еженедельно снимать по десять долларов на карманные расходы. Словом, все как и у других мальчиков. Ромеро написал мистеру Хейзену письмо, в котором благодарил за щедрость. В ответ Стрэнд заметил, что и сам непременно поблагодарит мистера Хейзена при личной встрече, поскольку тот приезжает вместе с его дочерью и женой навестить его в эту субботу.

— Боюсь, и мне придется выступить с небольшой благодарственной речью, — заметил мальчишка и улыбнулся — впрочем, на сей раз без ехидства.

Тут Стрэнд наконец заговорил о книгах.

— Знаешь, — сказал он, — а они действительно очень ценные.

— Разве? — невинно удивился мальчишка. — Что ж, это приятная новость.

— Каким это образом они попали к тебе? — спросил Стрэнд.

Ромеро взглянул на Стрэнда с таким видом, точно примерялся, как лучше ответить.

— Я их украл, — небрежным тоном ответил он. — Пришлось раз девять сходить в букинистический магазин на Четвертой авеню. Ведь брать можно было только по одной книге, иначе сразу бы заметили. — И он холодно и вызывающе уставился на Стрэнда в ожидании комментариев. Стрэнд молчал, и Ромеро добавил: — Эти продавцы в магазинах — им на улице и десяти минут не продержаться. Обчистят за милую душу. Догола разденут, а они и не заметят, пока не схватят пневмонию.

— Ты, очевидно, хочешь сказать, что то был не единственный магазин, который ты обокрал? — спросил Стрэнд.

— Да разве их все упомнишь, — пробормотал Ромеро и встал. — Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, пока ничего, — ответил Стрэнд.

Мальчишка вышел. Стрэнд остался сидеть за столом, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Перед ним встала проблема, которую не хотелось даже пытаться решить. «Мне не следует целиком сосредоточиваться на этом мальчишке, — подумал он. — Мне и без него есть чем заняться и о чем беспокоиться».

В субботу днем, как раз перед обедом, у входа в «Мэлсон-резиденс» остановился огромный «мерседес» с Конроем за рулем. Стрэнд сбежал по ступенькам навстречу Лесли, Кэролайн и Хейзену, которые выходили из машины. В руках у Кэролайн вертелся крошечный черный щенок лабрадора. Стрэнда переполняли чувства, однако он постарался не выказывать чрезмерной радости при виде жены и дочери в присутствии двух мальчиков, которые наблюдали за этой сценой со ступенек.

Какое-то время он избегал смотреть на Кэролайн.

— А где же Джимми? — спросил он. — Я думал, он приедет с вами.

— В последний момент мистер Соломон отправил его в Чикаго, послушать какую-то группу, которая там выступает, — ответила Лесли. — Это означает, что доверие к нему растет, так он, во всяком случае, объяснил мне. Обещал позвонить, как только вернется. Шлет тебе большой привет.

— Что ж, очень мило с его стороны, — суховато заметил Стрэнд. Затем, все еще избегая смотреть на Кэролайн, погладил щенка по спинке и ворчливо спросил: — Где ты его взяла?

— Мистер Хейзен подарил. Два дня назад. В тот день, когда доктор Леард снял повязки. — Она опустила собачку на землю. Затем нервно улыбнулась и, дотронувшись до кончика носа пальцем, спросила: — Ну, как тебе нравится его работа?

— Чудесно, замечательно, — ответил Стрэнд. И подумал, что дочь у него — настоящая красавица; впрочем, он всегда считал ее красавицей. — Выглядит прямо как настоящий…

Кэролайн расхохоталась.

— Ах, папа! Но он и есть настоящий!.. И потом, ты мог бы проявить больше восторга.

— Главное, чтобы тебе нравилось, — сказал Стрэнд. — Интересно знать, что ты сама думаешь по этому поводу.

— Думаю, что гадкий утенок превратился в лебедя, — весело сказала Кэролайн, и они двинулись к двери. — Отбоя от парней теперь просто не будет, вот в чем весь ужас!..

— Не стоит преувеличивать, — заметила Лесли и сурово взглянула на двух мальчишек, которые с неподдельным интересом разглядывали Кэролайн. — Да, операция прошла удачно, но ты пока у нас не кинозвезда. И следует побыстрей избавляться от привычки смотреться в зеркало по сто раз на дню. — Впрочем, говорила она все это с любовью, и Стрэнд заметил, что новая внешность дочери нравится ей не меньше, чем самой Кэролайн.

Однако Лесли не понравилось, в каком состоянии находилось жилье Стрэнда — и это несмотря на то, что миссис Шульц расставила вазы с цветами во всех стратегических точках гостиной.

— Вот уж не думала, что дом будет выглядеть так уныло, — заметила она. — Хотя, наверное, он станет гораздо уютнее, когда мы перевезем мебель. Покрасить и побелить тоже не помешало бы.

— Поговорю с Бэбкоком об этом, — обещал Стрэнд. — Уверен, школа не разорится, если здесь пару дней поработают маляры.

— Не хотелось бы показаться капризулей, — сказала Лесли, — донимать просьбами с самого начала…

— Я скажу Бэбкоку, что это моя идея, — вмешался Хейзен. — Все покрасим в лучшем виде.

— Время ленча, — сказал Стрэнд. — Нам надо идти в столовую. Я предупредил о вашем приезде, и там накрыли специальный столик для гостей. И для других родителей тоже. Сегодня у нас открытие футбольного сезона, и народ приедет посмотреть на игру. Кстати, Рассел, наш протеже Ромеро — тоже член команды.

— И какую же роль он в ней исполняет? — усмехнулся Хейзен. — Игрока в бирюльки, что ли?

— Нет, я серьезно, — сказал Стрэнд, когда все они вышли на улицу и направились к главному зданию. — Правда, сегодня он, может, и не будет играть, но тренер сказал мне, что предполагает использовать его в критических ситуациях.

— Ну а как он вообще?

— Успевает, насколько мне известно, вполне прилично, — осторожно ответил Стрэнд. — Я стараюсь не вмешиваться, но, похоже, настроен он серьезно и занятий не прогуливает в отличие от других мальчиков.

— Вы должны дать мне список его преподавателей. Постараюсь побеседовать с ними, пока я здесь. Уверен, они не привыкли к таким неординарным мальчикам, как он. И мне бы не хотелось, чтобы они были с ним слишком строги — это зачастую происходит из-за недопонимания. Особенно в том, что касается его происхождения.

Стрэнд вспомнил мисс Коллинз и подумал, что было бы куда лучше, если б Хейзен поговорил с Ромеро и попросил его не слишком донимать учителей. Но затем решил, что не стоит говорить об этом Хейзену, а также упоминать о найденных в комнате Ромеро книгах Гиббона. Хейзен может впасть в ярость и настоять на том, чтобы мальчишку немедленно вышвырнули из школы. И тогда эксперимент, который они затеяли, прекратится, даже не успев толком начаться.

Немного отстав от остальных, он взял Лесли под руку, и дальше они пошли вместе. Она благодарно улыбнулась.

— Я так по тебе скучала… — шепнула она.

— А я, разумеется, вовсю пользовался своим холостяцким положением, — шутливо шепнул в ответ Стрэнд. — Ты не представляешь, какие оргии закатывали мы здесь во время чаепития в столовой!..

Лесли нежно сжала его руку.

— Выглядишь ты хорошо, — заметила она. — Стало быть, пребывание здесь действительно идет тебе на пользу.

— Да. Надеюсь, что и тебе тоже пойдет.

— Если ты здесь счастлив, — сказала Лесли, — то и я тоже буду счастлива.

Но в голосе ее Стрэнд уловил некую нотку, означавшую, как ему показалось, сомнение, неискренность, возможно, даже отголосок страха.

Войдя в столовую, они увидели, что все мальчики уже собрались. По тому, как они глазели на Кэролайн, рядом с которой трусил на поводке щенок, Стрэнд понял, что операция действительно прошла успешно. Он заметил также, что и ходить Кэролайн стала по-другому. В ее походке появилось — он с трудом подобрал нужное слово — некое высокомерие.

Во время ленча Хейзена ожидал сюрприз: он встретил человека, которого знал еще по Вашингтону — тот имел какое-то отношение к нефтяному лобби. Они долго очень оживленно и дружески беседовали о чем-то. Стрэнд же вернулся с Лесли в дом — ей захотелось вздремнуть. Хейзен же в сопровождении Кэролайн и Конроя отправился на футбол.

— Ты точно не хочешь, чтобы я остался с тобой? — спросил Стрэнд, наблюдая за тем, как Лесли, скинув туфли, ложится на узкую кровать.

— Позже. У нас еще полно времени, — ответила она. — К тому же я уверена: мальчики обидятся, если ты не посмотришь их игру. А я и без того видела сегодня слишком много людей.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб и вышел. На открытых трибунах вокруг футбольного поля собралось не менее тысячи человек, но Хейзен занял ему место рядом с Кэролайн. Игра уже началась, однако, по словам Хейзена, ничего выдающегося пока не произошло.

— А где же наш Ромеро? — спросил он.

Стрэнд оглядел скамью запасных. На самом ее краю, в одиночестве и отодвинувшись как можно дальше от других игроков, сидел Ромеро. Сидел, сгорбившись и разглядывая свои руки, безвольно свисающие между колен, и не смотрел на поле, словно не имел никакого отношения к тому, что там происходило.

— Вон там, под номером 45, — сказал Стрэнд.

— О Боже, какой же он маленький! — заметил Хейзен. — Рядом с другими ребятами выглядит так, точно он из детского сада. А вы уверены, что это не шутка? Может, они нарочно хотят поиздеваться над ним?

— Да нет. Тренер воспринимает его вполне серьезно.

— Этот ваш тренер, должно быть, просто садист, — буркнул Хейзен. — Мне кажется, следует срочно оформить ему страховку. И в этой страховке должны быть предусмотрены расходы на лечение, врачей, а также на похороны.

— Пожалуй, это единственный способ вернуть вложенные в него деньги, — кивнул Стрэнд. И вспомнил о пятисотдолларовом счете в «Брукс бразерс» и десяти долларах на карманные расходы.

Хейзен, глядя на него через голову Кэролайн, усмехнулся. Видимо, он принял это за шутку.

Игра шла довольно бестолково, было много ненужной беготни, пропущенных пасов, промахов по воротам. Мужчина, сидевший позади них, чей сын играл и умудрился пропустить подряд два паса, не уставал твердить:

— А чего вы еще хотите? Это же первая игра в сезоне.

Несмотря на качество игры, сидеть на теплом осеннем солнышке и смотреть на шустрых молодых людей, бегающих по свежей зеленой травке, было все равно приятно. Здесь не было и признака дикой животной ярости и грубости, отличающей профессиональный футбол или игры между командами знаменитых университетов. И штрафные удары назначались только за офсайды или задержку мяча. И когда при случайном столкновении один мальчик из команды Данбери отлетел в сторону и рухнул на траву, его невольный обидчик встревоженно опустился рядом на колени и не поднимался до тех пор, пока получивший травму игрок не встал. Кэролайн со щенком, вертевшимся у нее на коленях, подбадривала криками команду Данбери и интригующе улыбалась мальчикам из другой школы, которые все время на нее оборачивались и добродушно подшучивали.

— Ты только оставь свой телефончик и скажи, как зовут, — крикнул один из них, — и мы с тобой точно сыграем вничью!

— Можете узнать у моего отца, — парировала Кэролайн и указала на Стрэнда. — Он здесь преподает.

Мальчик засмеялся.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Чуть попозже подойду к вам с ручкой и бумагой.

После игры в павильоне рядом с полем должны были подавать чай для учеников обеих школ и их родителей. Стрэнд нимало не сомневался, что нахальный мальчишка действительно подойдет к нему с ручкой и листком бумаги. И с некоей долей злорадства представлял, как ответит, что дочь через три дня должна быть в колледже в Аризоне.

Голов было забито немало, и к концу игры команда приглашенной школы вела со счетом 26:20. Все болельщики встали и дружно подбадривали своих, Ромеро же продолжал сидеть в одиночестве и изучать свои руки. Когда просвистел свисток, означавший, что до окончания игры осталось всего две минуты, тренер подскочил к Ромеро и что-то ему сказал. Ромеро медленно, почти лениво, поднялся, надел шлем и затрусил на поле. Мяч находился у команды противника на сорокаярдовой линии.

Ромеро занял позицию на безопасном от них расстоянии, на двадцатиярдовой линии, и встал, небрежно уперев руки в бока. Как только пробили по мячу и игроки с его половины поля бросились к нему, он сделал обманное движение, поймал мяч, потом вдруг потерял его. С трибун донесся стон разочарования. Мяч заскакал к боковой линии, Ромеро помчался за ним следом, противники в красных футболках дружно бросились вдогонку. Он остановил мяч ногой, затем остановился сам. Двое мальчишек из команды противника промчались по инерции мимо. Легкой трусцой Ромеро добежал почти до линии ворот, потом, когда его почти уже догнали, вдруг резко изменил направление и зигзагом, точно заяц, метнулся к противоположной боковой линии. Ловко увернувшись еще от одного преследователя, он выбрал подходящий момент и вырвался на свободное пространство. И побежал невероятно быстро, держась вблизи боковой линии. Рядом никого не было, игроки в красных футболках безнадежно отстали. Он пересек линию вратарской площадки, на последних десяти ярдах даже нарочно замедлил бег, затем приостановился и небрежно пробил по мячу.

— Черт побери! — громко воскликнул Хейзен, стараясь перекрыть свист и рев трибун. — Я думал, что отправляю в Данбери ученика, а оказалось, прислал сюда хитрого кролика.

Товарищи по команде окружили Ромеро, хлопали его по спине, пожимали руку, но сам он, казалось, вовсе не радовался, а лишь снисходительно терпел эти знаки внимания. И только когда затрусил обратно, к скамейке запасных, и по пути его перехватил Роллинз, сгреб в объятия и высоко поднял, словно ребенка, Ромеро позволил себе улыбнуться.

И, уже уходя с поля, махнул один раз рукой, даже не глядя на трибуны, где болельщики, стоя, приветствовали его аплодисментами.

Он медленно приблизился к скамейке и снова уселся, на самый ее краешек, где просидел почти всю игру. Лицо его было невозмутимо. Снял шлем и снова уставился на руки, безвольно повисшие между коленями. Подошел тренер и одобрительно похлопал его по плечу, но Ромеро даже головы не поднял.

Соперники успели обменяться еще двумя ударами, и тут просвистел финальный свисток. Игра закончилась вничью, со счетом 26:26. Ромеро поднялся и побежал в раздевалку, принимать душ и переодеваться, стараясь опередить толпу болельщиков, которая бросилась следом за ним.

В павильоне были расставлены столы и стулья и организован буфет — длинная стойка, на которой выстроились тарелки с маленькими бутербродами и пирожными. Обслуживали и разливали чай жены преподавателей. Стрэнд с Хейзеном уселись за столик, а Кэролайн с Конроем пошли за чаем. Стрэнд улыбнулся, заметив, как мальчик, просивший у Кэролайн телефон, быстро поднялся и перехватил ее по пути к буфету.

В помещении стоял тихий гул голосов. Родители и ученики разбились на группки; похоже, все были довольны, как проходит этот день.

Наблюдая за родителями, вежливыми и цветущими мужчинами средних лет и их нарядно одетыми женами, Стрэнд вдруг почувствовал, что все они тем или иным образом связаны с Хейзеном, что между ними существует некое притяжение. То были банкиры, крупные торговцы и коммерсанты, председатели всяческих советов директоров, вершители судеб, судьи и толкователи законов, менеджеры крупнейших предприятий и состояний, архитекторы политических побед, люди, к которым прислушивались сенаторы и законодатели. И их дети являлись наследными принцами и принадлежали к классу, который вроде бы и не признавался в Америке как класс. Однако Ромеро непременно провел бы тут аналогию с Древним Римом, где одной из самых привилегированных групп населения считалось сословие всадников.

Что же касалось преподавателей, и мужчин, и женщин, то первые держались почтительно и сдержанно, старались ничем не выдать свое униженное положение. Женщины более открыто проявляли услужливость. Они напоминали Стрэнду ученых рабов, привезенных в столицу, с тем чтобы обучать привилегированных молодых людей, привить им понятия добродетелей и доблести, а также открывать секреты искусства править миром.

Ученики и гости проходили мимо столика Стрэнда, и он несколько раз слышал имя Ромеро. Оно произносилось с восторгом и одобрением. И Стрэнд никак не мог решить, было ли это искренней хвалой гладиатору, блеснувшему днем на арене, или же знаком внимания, которым время от времени удостаивали всадники выслужившегося перед ними варвара.

Он покачал головой, недовольный оборотом, который приняли его мысли, и поднялся поздороваться с Джонсоном, тренером футбольной команды, — тот, широко улыбаясь, приближался к их столику.

Стрэнд представил тренера Хейзену, адвокат тоже поднялся.

— Жаль, что ваши ребята так и не смогли вырваться вперед, — сказал Хейзен.

Тренер пожал плечами.

— Знаете, сэр, сегодня меня вполне устраивала и ничья. А этот мальчишка нечто, верно? Всякий раз, когда я уже готов вышвырнуть его из команды, дав пинка под зад, он вдруг встает и выкидывает такое коленце, что у противников просто руки опускаются. — Он рассмеялся. — Нет на свете более заразительной штуки, чем успех! Еще пара таких пробежек, как сегодня, и я боюсь, что придется переименовывать ваш дом из «Мэлсон-резиденс» в «Ромеро-гарденс».

— Честно говоря, мистер Джонсон, — заметил Хейзен, — нас с мистером Стрэндом больше волнует успеваемость мальчика, а не его подвиги на футбольном поле. Вам известно, что говорят о нем преподаватели?

— Вообще-то мы, тренеры, обязаны очень внимательно следить за успеваемостью ребят, — ответил Джонсон. — У нас тут другие правила. Не такие, как в школах, где спортсмену сходит с рук отставание по всем предметам. А потому рад доложить вам: в этом плане у Ромеро полный порядок. Учителя считают, что он очень умен и всегда хорошо подготовлен к занятиям. Правда, любит поспорить, как вы, наверное, знаете. — Джонсон улыбнулся. — Но всегда вежлив при этом и, еще раз повторяю, очень умно отстаивает свои взгляды. Ну конечно, его… э-э… происхождение — оно сильно отличается от происхождения других учеников Данбери. А потому учителя понимают, что на это следует делать некую скидку и что тут нужен особый подход. Но я бы сказал, что, если он продолжит, как начал, беспокоиться не о чем. Ну, разве только одно… Ему совершенно плевать, нравится ли он другим ученикам или членам команды. И похоже, что, кроме Роллинза, друзей у него нет.

— Придется с ним поговорить, — сказал Хейзен. — Знаете, Аллен, давайте возьмем его с нами на обед. В гостинице, где я остановился, есть очень уютный ресторанчик. Возможно, оказавшись в другой атмосфере, мальчик немного оттает. К тому же мне хотелось бы знать, какое впечатление Ромеро производит на Кэролайн. Ведь мы понятия не имеем, как он держится с девочками, которые… э-э… выросли и воспитывались в несколько иной обстановке, чем он. И уж совсем не похожи на девочек, которые окружали его прежде.

Интересно, подумал Стрэнд, что бы сказал Хейзен, узнав о стриптизерше в поезде и прогулке Ромеро по Нью-Хейвену?

— Что касается девочек, — сказал он, — то я никогда не видел Ромеро в женском обществе, ни здесь, ни в городе. Но миссис Шиллер, наша домоправительница, называет его своим любимчиком. Утверждает, что он обращается с ней как с настоящей леди, чего о других мальчиках не скажешь. И еще говорит, что он самый опрятный из мальчиков, которых ей доводилось видеть за все время работы в школе.

— Что ж, это добрый знак, — заметил Хейзен. — Вы согласны?

— Да, пожалуй. Очень добрый знак, — ответил Стрэнд.

Тут в павильоне появились члены обеих команд. Свежие, раскрасневшиеся после душа, они толпились вокруг буфета, с вожделением взирая на выставленное там угощение.

— Вы его видите? — спросил Хейзен. — Если он здесь, я сам его приглашу, лично.

— Не думаю, что он явится сюда, — сказал Джонсон. — Он первым вышел из раздевалки, и я слышал, как он сказал Роллинзу, что они встретятся позже, дома. Очевидно, чаепитие — не самое любимое его развлечение.

Тут Стрэнд заметил Роллинза — тот отходил от буфета с тарелкой, на которой высилась целая гора бутербродов. Он махнул ему рукой, и Роллинз приблизился к их столику. Он был смущен, точно его уличили в непомерном обжорстве. Затем Роллинз усмехнулся и прикрыл бутерброды широкой ладонью.

— Застигнут с поличным, сэр. Во всем виновата беготня на свежем воздухе. После нее разыгрывается зверский аппетит.

— Роллинз, — сказал Стрэнд, — это мистер Хейзен. Он помог твоему другу Ромеро устроиться в Данбери.

— Рад познакомиться, сэр. — Роллинз поставил тарелку на стол и пожал Хейзену руку. — Похоже, сегодня вы самый популярный в кампусе гость.

— Поздравляю вас с замечательной игрой, — сказал Хейзен.

— Спасибо, сэр. Мы не выиграли, но, с другой стороны, и не проиграли. Наверстаем свое позже.

— Надо сказать, ты сделал Ромеро отличную передачу, — заметил Джонсон. — Его бы точно блокировали, если б ты вовремя не вмешался.

— Что ж, мистер Джонсон, — ухмыльнулся во весь рот Роллинз, — у нас, игроков, одна задача. Делать вид перед всеми этими джентльменами, что помощь и взаимовыручка — наш девиз.

— Роллинз, — резко одернул его Джонсон, — настала самая пора тебе с твоим дружком Ромеро избавиться от этих ваших шуточек, которые всем изрядно поднадоели. Раз и навсегда.

— Извините, — тихо сказал Роллинз, — я ему обязательно передам. — И, захватив тарелку с бутербродами, он отошел к другим ребятам из команды. Ах, Роллинз, Роллинз, подумал Стрэнд. Смелый игрок, ночной пожиратель шоколадного печенья, еще один кандидат в сословие всадников…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Впервые за все время после возвращения Лесли из Аризоны я остался один. Она уехала в Нью-Йорк, и будет ездить туда каждую среду — заниматься с учениками из бывшей школы Кэролайн. После урока будет приезжать сюда и раньше одиннадцати вечера быть здесь не сможет. На этот раз она договорилась с директоршей, что переночует в ее апартаментах, находящихся в школе, а наутро, встав пораньше, должна успеть вернуться сюда к десятичасовым занятиям. Расписание поездов очень неудобное, а потому ей придется ехать в старом автомобиле, который одолжил нам Хейзен. Она до сих пор водит машину неуверенно, преодолеть два таких расстояния за сутки — для нее настоящее испытание, и она наверняка вернется со взвинченными до предела нервами и с головной болью. Ведь ехать по ночным дорогам, когда глаза слепят фары встречных автомобилей, — это не шутки. И эти поездки — не единственное, что ее раздражает. Болтовня и беготня всех наших мальчишек, дикие взрывы смеха, крики перед телевизором, стоящим в общей комнате, обмен дружескими тычками, завывание магнитофонов, доносящееся из комнат, — все это очень болезненно отражается на Лесли. А результат — морщинки в уголках глаз, морщинки в уголках рта, и она постоянно вынуждена прибегать к помощи аспирина и принимать на ночь либриум — довольно сильное снотворное, которое прописал ей врач.

Сам я словно разрываюсь на части и никак не могу решить, на пользу ей или во вред эти поездки к ученикам в город. Я знаю, что они ее стимулируют, а об одной двенадцатилетней девочке она отзывается в самых восторженных тонах и прочит ей будущее пианистки. Причем таких возвышенных ноток в ее голосе я не слышал уже давно. Лесли очень пессимистично взирает на перспективность занятий здесь, в Данбери. По ее словам, в школе нет ни одного мальчика, которого интересовала бы серьезная музыка. Для них существуют только рок и диско.

Даже в моменты, подобные этому, когда уже поздним вечером в доме воцаряется тишина, она беспокойно бродит по комнатам, передвигает мебель, обрезает засохшие цветы в вазах, садится полистать какую-нибудь книгу или журнал и тут же нетерпеливо отбрасывает их. А на пианино играет только днем, когда все мальчики на занятиях и в доме тишина. Как только удается выкроить свободное время, выходит писать маслом. Но возвращается домой с полотнами, на которых изображение замазано и перечеркнуто крест-накрест. Это означает, что она недовольна собой и работой.

Жилище наше по-прежнему выглядит пустоватым и неуютным временным убежищем. Лесли даже не повесила на стены свои картины — под тем предлогом, что будто бы ей неловко перед мальчиками. Они могут подумать, что она воображает себя настоящим художником. Хотя лично я не верю, что причина кроется в этом. Мне кажется, она мечтает бежать отсюда, хотя не признается в этом даже себе. А ее картины на стенах свидетельствовали бы о стремлении к постоянству.

Во время одной из поездок в Нью-Йорк она обедала с Линдой Робертс, и та сказала, что собирается во Францию на неделю или дней на десять, и пригласила Лесли с собой. Я сказал Лесли, что уверен — мистер Бэбкок ее отпустит. И что путешествие пойдет ей на пользу. Она, в свою очередь, ответила, что даже обсуждать это не желает. А когда я попытался переубедить ее, вспылила и стала обвинять меня в желании избавиться от нее. Я ответил, что это полная чушь, но она не успокоилась. С горечью вынужден признать, что по-своему даже рад ее временному отсутствию. Мне выдалась редкая за последние дни возможность спокойно посидеть и подумать, чем я сейчас и занимаюсь, за письменным столом. Делаю записи в дневнике, перебирая в памяти мелкие события этой осени.

В тот вечер, после матча, когда Ромеро выпала возможность впервые выступить за свою команду, мы поехали обедать в город, в гостиницу, где остановились Хейзен с Конроем. Ромеро, очень аккуратно одетый и даже при галстуке, сидел рядом с Кэролайн. Похоже, им было интересно друг с другом, и Хейзен, внимательно наблюдавший за ними, дал молодым людям возможность поболтать. Наутро, перед отъездом в Нью-Йорк с Лесли и Кэролайн, он сказал мне, что манеры мальчика произвели на него вполне благоприятное впечатление, и попросил разузнать у Кэролайн, что она думает о Ромеро. Но времени переговорить с ней у меня не было, а потому я попросил Лесли по возможности выяснить это.

Мебель из Нью-Йорка уже перевезли, и мы с Лесли можем спать в одной постели. Но после того, что произошло в Туре, мы стали укладываться, как можно дальше отодвинувшись друг от друга, каждый на своей половине. Вслух мы этого не обсуждали, но оба понимаем, что пришли к некоему окончательному решению в плане удовлетворения наших сексуальных аппетитов. Притворяться дальше, что удаление друг от друга не повлияло на наш брак, просто невозможно. Однако, несмотря на все это, сегодня утром проснулись и обнаружили, что лежим рядом, крепко обнявшись.

Стрэнд отложил ручку. Он писал уже более часа, сидя за старым письменным столом, освещенным лампой под зеленым абажуром. Он устал, но знал, что заснуть все равно не удастся, и, тихонько покачиваясь в кресле, сидел и смотрел в темное окно.

И вдруг из темноты ноябрьского неба начали падать снежинки. Первый снег… Свет во всем доме был выключен, шум беготни над головой, звуки радио и музыка из магнитофонов давным-давно стихли. Когда Лесли была дома, она с нетерпением дожидалась этого благословенного момента тишины. Обычно Стрэнд усаживался в кресло, читал или просто смотрел на огонь в камине, который разжигали, поскольку осенние ночи были прохладными, а газовое отопление на ночь отключали.

Ему вдруг показалось, что он слышит звук подъехавшей к дому машины. Судя по тарахтению мотора, то был старый «фольксваген», который водила Лесли. Он вскочил и подбежал к окну в надежде, что Лесли вдруг почему-то передумала ночевать в Нью-Йорке. Но никакой машины под окнами не было, лишь снег и здания кампуса, погруженные во тьму. И Стрэнд со вздохом вернулся к письменному столу.

Один раз он уже слышал этот звук, и тогда оказалось, что это Лесли приехала из Аризоны. Он так обрадовался, что опрометью бросился на крыльцо. И они упали друг другу в объятия, совершенно не думая о том, что их могут увидеть мальчики. Лесли так и сияла от радости, и по выражению ее лица Стрэнд понял, что в Аризоне все хорошо.

Они сидели на диванчике рядом, он обнимал ее за плечи. Было уже далеко за полночь, и Лесли рассказывала, как прошла поездка.

— Кэролайн уверена, все будет отлично. И колледж ей очень понравился — там очень все симпатично и ничуть не похоже на городской колледж, — и все девочки на ее этаже такие славные и приветливые… Что это мы с тобой все болтаем и болтаем без конца? Ведь не виделись всего каких-нибудь несколько дней, а столько накопилось, словно плотину прорвало!.. Возможно, нам следует чаще устраивать такие посиделки теперь, когда наши дети далеко?..

— Ну а что она еще говорила?

— Ах да, кстати, чуть не забыла, мистер Ромеро произвел на нее неотразимое впечатление.

— Расселу будет приятно услышать это, — сказал Стрэнд и вдруг почувствовал, что самому ему не слишком приятно. — Ну а чем же он произвел впечатление? Той бешеной пробежкой по футбольному полю?

— Нет, об этом она не говорила. Сказала, что он гораздо тоньше, воспитанней и скромней многих мальчиков.

— Ромеро будет удивлен, — сухо заметил Стрэнд.

— И еще Кэролайн сказала, что отчетливо видно: он не хочет походить на других мальчиков.

— Ну, это ему в любом случае не грозит.

— Это кажется ему абсолютно неприемлемым — так он утверждает. И еще сказал, что намерен совершить какой-нибудь значительный поступок. Он пока не знает, что именно это будет. Но это должно быть нечто действительно из ряда вон выходящее. Такое, что все мальчишки в школе просто попадают, — так он ей сказал. И Кэролайн говорила, что в голосе его звучал упрек… У этих мальчишек все наперед распланировано. Отсюда — прямым ходом в Гарвард или Йель, потом — в бизнес-школу, затем они устраиваются на фирму папочки, становятся адвокатами, президентами банков, загребают огромные деньги, а в пятьдесят пять выходят на пенсию и играют в гольф. Но, по его словам, их всех ждет один неприятный сюрприз. А лично у него есть перед ними одно огромное преимущество — его уже ничем не удивить. Они выучат его разным трюкам…

— Кто это «они»? — спросил Стрэнд.

— Вот этого он Кэролайн не сказал. Сказал, что он будет их бить их же собственным оружием, делать вид, что играет в их игры, а на самом деле игра у него своя. Кэролайн утверждает, что настроен он очень серьезно, что, похоже, давно и долго размышлял на эту тему. И еще ей показалось, что до сих пор он никогда и ни с кем на эту тему не говорил.

— Вот тут она не права, — заметил Стрэнд. — Мне в свое время тоже перепадало, только не в таких больших дозах. Примерно те же рассуждения… — Он вспомнил разговор с Ромеро о готах.

— И он их отблагодарит за все. Ведь это они дают ему образование. Отблагодарит, как феллахи в Алжире, которые учились в Сорбонне, а потом вышвырнули французов из страны. Как умненькие арабские детишки, которые учились в Гарварде и Оксфорде, а потом заставили американцев и британцев проливать кровь за нефтяные скважины, отобрали у них деловые костюмы и надели поверх своих балахонов.

— Ну и каков же был ответ Кэролайн на эти очаровательные рассуждения?

— Она заявила Ромеро, что тот просто выпендривается, начитался всякой ерунды и теперь строит из себя бог знает кого.

— Должно быть, он был польщен, — с иронией заметил Стрэнд.

— Ромеро сверкнул глазами и злобно уставился на нее, и она даже подумала, что он сейчас встанет и просто уйдет. Но ничего ужасного не произошло. В ответ он сказал, что да, начитался, он только и делает, что читает. И, едва пробыв в школе неделю, стал задавать себе вопрос: какого черта он тут, собственно, делает? И уже подумывает бежать.

— Что ж, возможно, он и не лгал, — заметил Стрэнд. — Насчет того, что начитался. Это очень на него похоже.

— А потом он спросил Кэролайн, собирается ли та учиться в колледже. И она рассказала ему об Аризоне и спортивной стипендии. И тут он начал хохотать. Нет, такого совпадения просто не может быть, восклицал он. Значит, оба они бегуны. Но он-то знает, от чего убегает. А вот знает ли она?.. А потом сказал, что даже после сегодняшнего успешного выступления все равно хочет уйти из команды и единственное, что его удерживает, — это друг, Роллинз. И вообще все игры — это для маленьких детишек.

— Ну, Джонсон вряд ли будет рвать на себе волосы, если он уйдет, — заметил Стрэнд.

— Кто такой Джонсон?

— Тренер футбольной команды. Ромеро твердит каждому встречному и поперечному, что у тренера напрочь отсутствует воображение. Ну и конечно, эти слухи дошли до Джонсона.

— Я знаю, мальчик он трудный, — сказала Лесли. — Но никогда еще не слышала, чтобы Кэролайн говорила о ком-нибудь в таких восторженных тонах. Она сказала, что это был самый потрясающий вечер в ее жизни. И что, вернувшись домой, она села к столу и тут же записала все, о чем они говорили.

Еще один член семьи ведет дневник, подумал Стрэнд. Возможно, это наследственное заболевание.

— Выходит, она запомнила каждое слово, — заметил он.

— Это еще не все, — продолжила Лесли. — Когда Кэролайн сказала ему, что собирается стать ветеринаром, он усмехнулся и заметил, что спасать надо совсем другой вид. И что он знает, где ей надо проходить практику после получения диплома — в его старом районе, на Манхэттене. Там надо укрощать диких зверей, целые стада зверей о двух ногах, все они тяжело больны. Сказал, что там она принесет больше пользы, нежели потчуя пилюлями разжиревших пекинесов. Кэролайн подумала, что он над ней смеется, но тут он вдруг спросил ее очень серьезным тоном, не может ли он писать ей. Кэролайн спросила, о чем он собирается писать. Ромеро ответил: о политике, убийствах, подкупе, нищете, цвете кожи, лживой истории, напалме, водородной бомбе… Ну скажи, ты в его возрасте когда-нибудь задумывался или говорил об этом с девушкой?

— Нет, — ответил Стрэнд. — Времена были совсем другие.

— Он сказал также, что хочет попрактиковаться. Написать одно-два любовных письма.

— Наглец, — пробормотал Стрэнд.

— Ах, Аллен, он просто мальчик, старающийся показать хорошенькой девушке, что он умнее, чем есть на самом деле. Да к тому времени, когда увидятся вновь, они забудут, как кого из них зовут!

— Ну а что ответила на это Кэролайн? Я имею в виду любовные письма?

— Сказала мне, что, как ей кажется, вреда от этого не будет. — Лесли улыбнулась, точно удивляясь тому, что ее застенчивая дочь начала наконец постигать правила кокетства. — И знаешь, оказалось, что мальчишка не шутит. Не успели мы приехать в колледж, а ее уже ждало письмо. Она прочла и мне дала почитать. Там не было ни даты, ни обращения типа «Дорогая Кэролайн» или просто «Дорогая». Нет, то был дословный пересказ их разговора об алжирцах. Оно даже не было подписано. Кэролайн сказала, это первое любовное письмо в ее жизни. Ну и разумеется, посмеялась. Но с другой стороны, решила сохранить, чтобы показывать другим мальчикам в назидание. В знак доказательства, что с ней можно говорить о серьезных вещах, а не просто о каких-то глупостях. — Лесли слегка нахмурилась. — Надеюсь, она не превратится у нас в завзятую кокетку. Во всем кампусе не было мужчины или мальчика, который не провожал бы ее глазами.

— Это ты во всем виновата — с твоей подачи она решилась на операцию, — сказал Стрэнд.

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — отшутилась Лесли, хотя голос ее звучал вовсе не весело. И покачала головой, словно стараясь избавиться от страхов за дочь. — Да к тому времени, как мы увидимся, она еще раз десять переменится. С нами, без нас… не важно.

— Ты не рассказала, как там Элеонор, — заметил Стрэнд. После Аризоны Лесли улетала на пять дней в Джорджию, проведать молодоженов. — Она счастлива?

— О да, очень, — ответила Лесли. — Во всяком случае, мне так показалось. Хотя городишко довольно унылый…

— Лесли, дорогая, — с улыбкой заметил Стрэнд, — ты говоришь то же самое о всех городах, кроме Нью-Йорка.

— Неправда. Ни о Бостоне, ни о Сан-Франциско, даже об Атланте я ничего подобного не говорила! — пылко возразила Лесли.

— О любом городе с населением меньше миллиона. Я же не спрашивал тебя о городе. Я спрашивал о Джузеппе и Элеонор.

— Похоже, они очень увлечены новой работой, — ворчливо сказала Лесли. — Считают, что улучшили газету на все сто процентов. И работают по шестнадцать часов в день. Живут в большом старом доме, который того гляди рухнет. Но Элеонор утверждает, что обстановка в нем для молодоженов самая подходящая. Когда они ссорятся, можно спать в разных спальнях и одна так далеко от другой, что переговариваться можно только с помощью коротковолнового передатчика. Правда, я общалась с ними только урывками. Не успевали мы сесть за стол, как обязательно звонил телефон и то одному, то другому приходилось срочно куда-то бежать по делам. Меня это просто сводило с ума, но их такое положение, видимо, устраивает. А стоило мне попытаться узнать, зарабатывают они деньги или только тратят, как они тут же меняли тему. Но они безумно влюблены друг в друга, и это, похоже, главное. — Лесли высвободилась из объятий мужа. — О Господи, уже, должно быть, за полночь. Есть тут горячая вода? Мне необходимо принять ванну. Весь день провела в дороге.

— Горячая вода есть. Во всяком случае, так мне кажется. Может, выпьем сначала? Отметим твой приезд?

— Нет, не сейчас. Возможно, после ванной. Дам тебе знать, когда буду готова. — Она наклонилась и поцеловала его. — Ты по мне скучал?

— А ты как думаешь?

Лесли засмеялась и вышла, и через минуту он услышал, как в ванной зашумела вода.

Когда он несколько минут спустя заглянул в спальню, Лесли уже была там, лежала в постели с расчесанными блестящими волосами. Стрэнд разделся, нырнул под одеяло и прижался к ней. И начал ласкать, но Лесли нежно отстранила его руку.

— Я боюсь, дорогой… — сказала она. Она не уточнила, чего именно боится. Стрэнд и без того знал. Доктор Принз предупредил его. Даже следуя всем распоряжениям и рекомендациям Принза, он все еще был подвержен внезапным приступам слабости и едва находил в себе силы пройти от дома через лужайку к зданию, где проводились занятия.

— Конечно, — пробормотал он и отодвинулся на другой край. «Это невозможно, — подумал он. — С завтрашнего дня буду спать в другой комнате».

И вот с тех пор, без каких-либо обсуждений, ему стали стелить узенькую старую постель Джимми, что находилась в соседней комнате.

Что ж, размышлял он, сидя за письменным столом у камина. Несмотря на все, то была одна из хороших их ночей.

Он встал, потянулся, подбросил полено в начавший угасать камин. Спать еще не хотелось, и Стрэнд пошел в кухню и налил себе виски с водой.

Потом вернулся со стаканом в гостиную. Над головой послышался топот. Старый деревянный дом нещадно скрипел и постанывал, выдавая все перемещения его обитателей. Стрэнд был уверен: мальчики принимали в ночные часы гостей, что строжайше запрещалось правилами. Но ему вовсе не хотелось выпытывать, что означали эти ночные хождения. Возможно, тайком покуривают сигареты или сидят, передавая из рук в руки бычок с марихуаной. А может, предаются гомосексуальным забавам, попивают спиртное или же, что куда более невинно, слушают музыку. Сознательный и преданный своему делу учитель, подумал он, непременно бы прокрался наверх и застиг мальчишек на месте преступления, а затем наказал бы соответствующим образом. Но что является соответствующим наказанием за такие проступки в наши дни и в наш век?.. Работая в городской школе, он не был обязан знать о том, чем заняты его ученики в свободное время. Что ж, как и во всяком другом деле, следует жить, учитывая равновесие между преимуществами и недостатками. И пока его подопечные не подожгли дом, он готов закрывать глаза на их шалости. Стрэнд не спрашивал других преподавателей, каким образом поддерживают порядок они, и никто из них еще не дал ему по этому поводу ни одного совета. Интересно, подумал он, как бы расценил его поведение учитель из Итона или, скажем, Харроу?.. Ведь там, насколько ему известно, до сих пор используются телесные наказания. Сколько ударов тростью назначил бы такой педагог за курение, употребление алкогольных напитков, болтовню в ночные часы? А за содомию? О нет, за это, насколько ему было известно, там не наказывают. Вали на все четыре стороны и занимайся дальше тем же… Стрэнд усмехнулся. Его собственный сын не намного старше этих мальчишек, что живут сейчас в одном с ним доме. Стрэнд никогда не бил Джимми, ну разве что отчитывал, да и то редко. Если бы Джимми учился в Данбери, Итоне или Харроу, а не в обычной школе, неужели бы он тоже обитал в мире бородатых гитаристов и предавался бы разгулу в обществе миллионеров — рок-звезд, обреченных на раннюю смерть из-за передозировки героина?..

Он поставил виски на стол, уселся, затем после секундного колебания взял ручку и начал писать.

Я размышлял о различиях между старой системой образования в англоязычных странах и тем порядком, а вернее, почти полным отсутствием оного, которого придерживаются сейчас, когда студентам выдаются дипломы за самые поверхностные и непоследовательные знания и навыки. Стоит задуматься о поэтах, философах, государственных деятелях и солдатах, которых выпускала старая британская система, а также ориентированные на церковь колледжи Соединенных Штатов еще с колониальных времен, — и трудно поверить, что и мы делаем для своих детей все от нас зависящее, как делали в свое время наши предки. Мы живем в весьма странные времена, когда либерализм и попустительство в системе образования достигли пика, когда отсутствие дисциплины и полный нравственный распад поразили большинство политических систем мира. Очевидно, эти два явления связаны между собой каким-то образом, но сейчас слишком поздно и я слишком устал, чтобы хотя бы попытаться установить эти связи. Английские школы нашли в своей работе место для эксцентрики; отыщем ли мы место для своих учеников?.. Нормальных, настоящих учеников, философов, поэтов, джентльменов, наконец?.. Ромеро — самый яркий тому пример. Следует ли мне пойти к директору и без обиняков заявить ему, что этот мальчик просто опасен, что он представляет угрозу для всех нас и что его надо отчислить из школы, причем немедленно? Но я прекрасно знаю: никогда и ни за что не сделаю этого. Я поражен этой болезнью, как и Рассел Хейзен, как все мы здесь. И название этой болезни — либеральные предрассудки, которые, что бы ни случилось, заставляют нас с чувством вины или без оного тратить свои силы, знания, добрую волю на образование и даже вооружение наших собственных арабов, собственных феллахов и иранцев. И я никогда не стану обсуждать этого в учительской за чаем. Я самый старый среди преподавателей, так уж получилось, и когда они расспрашивают меня о работе в прежней школе, то делают это с таким видом и таким тоном, точно задают вопросы человеку, проведшему лучшие годы своей жизни в зоне военных действий.

Но в целом все они очень милые люди, и всем им недостает одного качества — амбициозности, которое порой делает человека просто невыносимым.

Уже само это слово, «амбициозность», влечет за собой бесконечные рассуждения. Буквально на прошлой неделе мне позвонил Хейзен — якобы извиниться за то, что пока не может приехать навестить меня, как обещал. В ответ я сказал ему, не совсем, правда, искренне, что все идет замечательно, все в полном порядке. Затем он заявил, что хочет обсудить со мной одну небольшую проблему. Как оказалось, речь шла вовсе не о разводе и не об отношениях с той прелестной дамой из Парижа, как можно было бы предположить, но о Джанелли и Элеонор. И я сказал, что Лесли их навещала и что ей показалось — все у них замечательно. Хейзен же придерживался другого мнения. Он говорил с каким-то издателем, и тот выразил недовольство этими молодыми людьми. Сказал, что оба они слишком амбициозны, готовы перевернуть все с ног на голову, меняют устоявшиеся порядки, благодаря которым газета процветала на протяжении полувека. Они избавляются от старых сотрудников, притаскивают в газету каких-то юных всезнаек с Востока, едва окончивших факультет журналистики, совершенно не желают считаться с мнением старожилов. И Элеонор при этом досталось даже больше, чем Джанелли. «В городе говорят, она водит своего мужа за кольцо, продетое в ноздрю, — так сказал Хейзену этот издатель». И еще он жаловался, что с ним обращаются, точно с какой-то допотопной реликвией прошлого века. «Возможно, он преувеличивает, — добавил Хейзен, — но не помешало бы, если б вы посоветовали им несколько умерить пыл».

Я обещал сделать все, что в моих силах. И не стал говорить ему, что надежд повлиять на Элеонор у меня очень мало. Лучше уж поговорить сначала с Джанелли, попытаться переубедить его. Кроме того, насколько мне известно, они не планируют навещать меня в ближайшее время, а поездка в Джорджию мне просто не по карману.

Уже вешая трубку, я вздохнул. Когда ты молод, без денег как-то легче обходиться. Но необходимость постоянно думать о деньгах на протяжении всей жизни может привести человека в состояние, граничащее с истерикой.

По этому поводу у меня и прежде не было иллюзий. Я знал, что никогда не буду богат, а потому, наверное, никогда не жаждал игрушек и развлечений, сопутствующих богатству. Я никогда не был игроком по натуре, никогда не надеялся на благосклонность фортуны. И выбрал специальность учителя из любви к этой профессии, из-за того, что у учителя больше свободного времени, из-за того, что это позволяет вести пусть скромный, но приличный образ жизни. И по мере продвижения по служебной лестнице пропорционально росла и моя зарплата, позволяющая удовлетворять скромные нужды. С перспективой, что, когда буду вынужден уйти с работы по старости, тяготы, связанные с этим возрастом, поможет скрасить вполне приличная пенсия. Подобно большинству американцев, я не был подготовлен к горькой реальности — постоянно растущей инфляции. Мы, американцы, почему-то наивно полагали, что несчастья, вызванные ею и так больно ударившие по среднему классу в Европе, обойдут нас стороной. Как историку мне следовало бы знать, что против этой болезни нет и не может быть иммунитета. Нет, я разделял всеобщее заблуждение, что, если Америка и не является уже больше, используя военную терминологию, крепостью, прочности ее устройства хватит, чтобы защитить нас от вторжения хотя бы в обозримом времени. Если говорить на более личностном уровне, то я никогда не мог себе представить, что в возрасте пятидесяти лет меня поразит тяжелейший недуг, который заставит изменить весь образ жизни, искать заработок в другом месте и подчиняться совершенно иным правилам.

Если бы я продолжил работать в прежней системе вплоть до достижения пенсионного возраста, эта самая пенсия была бы вполне приличной. И все равно, даже при этом мы вынуждены были бы переехать в более скромную квартиру. И жили бы там, полагаю, вполне пристойно, возможно, чуть лучше, чем просто пристойно, и, пожалуй, могли бы позволить себе навестить при необходимости сына, живущего, скажем, в тысяче миль от нас. Здешняя моя зарплата намного меньше той, что я получал в городе, и даже при том, что за дом мы здесь ничего не платим, если бы понадобилось, допустим, купить новый костюм мне или пальто Лесли, пришлось бы ужаться во всех остальных расходах. Лесли, разумеется, не жалуется, но я бы слукавил перед самим собой, если бы сделал вид, что не замечаю, какое напряженное порой у нее лицо и…

Зазвонил телефон. Стрэнд долго с недоумением смотрел на аппарат. Звонки в такое позднее время пугали, особенно когда Лесли не было рядом. Он позволил телефону испустить еще два долгих гудка, затем поднял трубку, стараясь унять дрожь в руках.

Но то был всего лишь Рассел Хейзен. И голос его звучал успокаивающе нормально.

— Надеюсь, не разбудил вас, Аллен, — сказал он.

— О нет, — ответил Стрэнд. — Сижу в данный момент за столом, пытаюсь сосредоточиться на работе.

— Смотрите, не слишком переутомляйтесь, — заметил Хейзен. — Одного сердечного приступа более чем достаточно.

— Полностью согласен с вами, — сказал Стрэнд. От души, что называется, отлегло. Никаких сообщений о дорожных авариях, кризисах или болезнях.

— Я не мог позвонить раньше: был страшно занят, — сказал Хейзен. — Только что вернулся с конференции. И мне не терпелось поговорить с вами.

— А что произошло, Рассел? — спросил Стрэнд. — Снова говорили со своим другом из Джорджии?

— Нет, он последнее время не звонил, так что, думаю, там все утряслось. Речь идет… — Он на секунду замялся, потом продолжил: — Речь идет обо мне. Так, ничего важного, но, возможно, это затрагивает и вас. — Хейзен издал короткий смешок. Чувствовалось, что он немного смущен. — Помните того нефтяного магната, ну, или если угодно, лоббиста, с которым я встретился за чаем в школе?

— Да, — ответил Стрэнд.

— Так вот, у него возникли неприятности. Его вызвали в Вашингтон, в комитет при сенате, который расследует противозаконное давление на законодателей…

— В газетах об этом ничего.

— Просто в газеты пока не попало. Но один мой друг, занимающий весьма высокое положение, поделился этой информацией.

Стрэнд невольно подумал, что и на сей раз, как всегда, у Хейзена нашелся друг, занимающий высокое положение и желающий оказать ему услугу.

— Короче, дело запахло жареным, — продолжил Хейзен, — и мой знакомый, лоббист, пытается снять с себя вину. У них нет никаких конкретных доказательств. Просто какой-то пьянчужка подслушал разговор на одной из этих чертовых вашингтонских вечеринок. Якобы нефтяной магнат хвастался, что ему удалось убедить некоего сенатора отдать свой голос большой офшорной компании, занимающейся бурением. И что якобы эта компания, интересы которой, кстати, представляет моя фирма, обещала выделить солидную сумму на подкуп этого самого сенатора. И еще он упоминал мое имя. Согласно полученной информации, он заявил комитету, что мы специально договорились встретиться в школе. Кажется, его сын учится в вашем классе… Его фамилия Хитц.

— Да. Посредственный ученик. Живет в моем доме. Не слишком симпатичная личность. Огромный толстый парень. Туповат. Любит задирать тех, кто поменьше и послабее.

— Ну да Бог с ним, это не важно. Так вот, этот самый Хитц будто бы заявил — или мне так сказали, что заявил, — что встреча была не случайной, что я специально отводил его в сторонку и обсуждал с ним сделку. Вот лживая скотина!

— Очень прискорбно слышать, — заметил Стрэнд. — Но не совсем понимаю, зачем вы все это мне рассказываете.

— Да затем, Аллен, — ответил Хейзен, — что если кто-то приедет и начнет задавать вопросы или же вам придется выступить в качестве свидетеля, хотелось, чтобы вы поклялись — если придется, даже на Библии, — что все это время я был с вами или с кем-то из членов вашей семьи и что никто из вас не слышал, как я обсуждал какие-либо сделки, голоса, участие моей фирмы…

— Рассел, — стараясь говорить как можно деликатнее, перебил его Стрэнд, — но ведь на самом деле я не все время находился рядом с вами. Ни я, ни Лесли, ни Кэролайн…

— Но вы, надеюсь, не думаете, что я способен на такое? — Хейзен повысил голос, в нем зазвучали сердитые нотки.

— Нет, не думаю, — признался Стрэнд.

— Это вендетта, заговор против меня, — сказал Хейзен. — Вы даже отдаленно не можете себе представить, какая грызня идет в Вашингтоне. Специфика моей работы предполагает, что нельзя не задевать интересы каких-то групп или отдельных лиц, причем иногда это очень влиятельные люди. И они норовят воспользоваться малейшей возможностью, любым, даже случайным, шансом, чтобы дискредитировать меня.

— Но что они с вами могут сделать? Ведь никаких доказательств, насколько я понял, не существует?

— Разумеется, нет, — со всей искренностью ответил Хейзен. — Но вы представления не имеете, как это будет выглядеть в газетах. И как возрадуются мои коллеги из Ассоциации адвокатов. Ведь им светит возможность заполучить мой скальп. Вполне возможно, что из этого ничего не выйдет, Аллен, но если вас вдруг вызовут на допрос… короче, я буду страшно признателен. Ну, вот, собственно, и все. А вы уж поступайте, как считаете нужным.

— Рассел… — начал было Стрэнд.

— Не будем больше это обсуждать, — решительным тоном перебил его Хейзен. В трубке повисла тишина, и Стрэнд никак не мог решиться нарушить ее. Когда Хейзен заговорил снова, голос его звучал приветливо и дружелюбно, как обычно: — О, кстати, совсем забыл, на прошлой неделе виделся с Лесли. Позвонил в школу в Нью-Йорке и пригласил ее на ленч. У одного моего друга есть сын. Родители считают, что он проявляет недюжинные способности, вот я и решил переговорить с Лесли о возможности позаниматься с ним. Должен сказать, выглядит она просто великолепно. Она говорила вам что-нибудь об этом мальчике?

— Нет, — ответил Стрэнд. Лесли и о встрече с Хейзеном не сказала ни слова.

— Спросите ее. Отец ждет ответа. Что ж, был страшно рад поболтать с вами. И пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Возможно, это дело не стоит и выеденного яйца и через неделю-другую лопнет. Берегите себя, дружище. Да, обещаю, обязательно приеду навестить вас, возможно, на День благодарения. Или даже раньше. Очень скучаю по вам, старина, очень…

Стрэнд повесил трубку и долго сидел, уставившись на телефон. Затем медленно допил виски, выключил свет и пошел в спальню. Заглянул в комнату Лесли, где стояла широкая старомодная кровать, которую он делил с женой с первых дней их брака. Она выглядела такой удобной, такой уютной. Постель Джимми была узенькой, и когда он спал на ней, ему часто снилось, что он пленен, связан по рукам и ногам. Он уже решил было улечься на большую постель и проспать ночь здесь, но затем передумал. Зашел в свою комнатушку, медленно разделся и улегся на прохладные сыроватые простыни.

Его разбудил шум, доносившийся из соседней комнаты. Он сонно протер глаза, затем взглянул на светящийся циферблат будильника, что стоял рядом, на тумбочке. Начало пятого… Шум в соседней комнате не прекращался, и секунду-другую он лежал неподвижно, гадая, что же это могло быть. Затем вдруг понял: то был женский плач. Отбросив одеяло, он соскочил с постели и бросился в комнату к Лесли. Она сидела в темноте, на краешке кровати. Сидела сгорбившись и рыдала.

— Лесли… — пробормотал он, — Лесли, ради Бога!.. — Стрэнд включил настольную лампу. Лица ее он не видел.

— Не надо света! — вскрикнула она. — Пожалуйста, прошу тебя, выключи свет! — Внезапно она показалась ему маленькой и жалкой. Он выключил лампу, опустился перед ней на колени, обнял.

— Лесли, дорогая, что случилось? — Затем вдруг вспомнил и добавил обеспокоенно: — И почему ты здесь? Я думал, ты останешься ночевать в Нью-Йорке. Что произошло? Ты только что приехала, да? Сейчас начало пятого и…

— Не ругай меня, — пробормотала она. — Только не ругай! Сегодня я этого просто не вынесу. Я дома. Разве этого не достаточно?

— Но, дорогая, — возразил Стрэнд, — я вовсе тебя не ругаю. Просто беспокоюсь. Хочу помочь тебе…

— Держи меня, не отпускай! Вот так, так… И не говори ничего, хотя бы сейчас, пожалуйста. — Она истерически расхохоталась. — Неужто женщина не имеет права поплакать? И совершенно не обязательно вызывать при этом полицию. Прости меня. — Она погладила Стрэнда по голове. Рука ее дрожала. — Все, мне уже лучше, скоро я успокоюсь. Поверь, ничего страшного не произошло. Просто нервы. Идиотизм какой-то… А теперь, прошу, сделай одолжение. Оставь меня на минуту или две. Пойди в кухню и приготовь нам выпить. А я включу свет, приведу в порядок лицо, причешусь и тоже приду на кухню, и мы с тобой славно посидим и выпьем рюмочку на ночь. А потом перейдем к камину, поболтаем, и ты поймешь, что расстраиваться совершенно не из-за чего. Просто я немного глуповата. Но ведь ты это знал, все время знал, и ничего не изменилось. Нет, правда. И надень халат и шлепанцы. Ты весь дрожишь. Давай! Прошу тебя, пожалуйста, иди.

Стрэнд нехотя медленно поднялся с колен и пошел в свою комнату. Накинул халат, сунул ноги в шлепанцы и побрел через темный холл в кухню, включая по дороге свет. Разлил виски по двум бокалам, щедро разбавил свою порцию водой, плеснул несколько капель в бокал для Лесли. Уселся за стол и стал ждать, поглядывая в темное окно и видя в нем свое смутное отражение, а также медленно падающие снежинки. Белая пыль, призрак неотвратимо наступающей зимы, они кружили в пучке света от керосиновой лампы, переделанной под электрическую, что висела над кухонным столом.

«Завтра утром толку от меня не будет никакого», — подумал он. И тут же устыдился своей эгоистичной мысли. Он читал лекции по американской истории и теперь судорожно пытался вспомнить, что именно хотел поведать своим ученикам о «Записках федералиста».[160] Ему не хотелось размышлять о том, что могло означать неожиданное появление Лесли в столь поздний час и в таком истерическом состоянии.

Когда Лесли вошла в кухню, на ней был халат, накинутый поверх ночной рубашки. Волосы причесаны, выражение лица собранное и почти совсем спокойное.

— Вот, — сказал он. — Вот, держи, выпей.

— Спасибо, — тихо ответила она и попыталась выдавить улыбку. То был словно проблеск маяка в ночи, за тысячи-тысячи ярдов.

— Дорогая, — спросил он, — что все же случилось? Дорожная авария?

— Нет, — ответила она. — Хотя как минимум дюжины избежать удалось. Первый раз ехала под снегом. Такое впечатление, что машина живет своей жизнью.

— Тогда, значит, в Нью-Йорке что-то произошло?

— Да нет, ничего особенного. — Тут она резко опустилась на стул, взяла бокал обеими руками, как держат дети, и стала жадно пить. Промелькнуло видение: Джудит Квинлен сидит за столиком в кафе и точно таким же жестом подносит дымящуюся чашку к губам. — Знаешь, ко времени, когда мне стукнет восемьдесят, я наверняка полюблю виски, — заметила Лесли. — И еще я где-то читала, его дают выжившим после кораблекрушения, чтобы восстановить силы. Нет, ничего особенного не произошло. Мы очень мило пообедали с деканшей, потом сыграли Шопена в четыре руки, и она рассказывала мне, какой у нее был замечательный муж, как страшно ей не хватает его теперь, когда он умер. О том, какая замечательная девочка наша Кэролайн и какая жалость, что в школе у них отсутствует специальная спортивная программа. Поскольку, если б она была, Кэролайн могла бы получить стипендию в любом колледже страны. Ну и еще говорила о том, что с нетерпением будет ждать таких вечеров, как сегодня, когда я могу остаться в городе, потому как ей смертельно надоело сидеть в одиночестве, читать, а потом засыпать одной в совершенно пустом помещении. Нет, ничего такого особенного… ну, разве что у меня было видение. И видением этим была я. Я сидела одна-одинешенька, читала ночами, и мне была ненавистна сама мысль о том, что придется ложиться в постель одной…

— Но твой муж, слава Богу, еще жив, дорогая, — осторожно заметил Стрэнд. — Хоть он, следует признать, и усталый, и старый…

Но Лесли не улыбнулась этой неуклюжей попытке пошутить.

— Нет, конечно, ты еще не умер, — сказала она. Голос у нее был ровный и какой-то совершенно безжизненный. — Я и не считаю, что ты вот-вот умрешь. Я боюсь совсем другого. Нас словно относит друг от друга течением. Мы подобны двум людям в воде, которых подхватили разные потоки и постепенно относят друг от друга все дальше и дальше. И вот наконец ты совсем исчезаешь из виду, и я сижу в одиночестве, как та деканша, и жду телефонного звонка от Джимми или телеграммы от Элеонор в день своего рождения. Или же выискиваю заметку в аризонской газете, где говорится, что Кэролайн побила школьный рекорд по бегу на дистанцию сто ярдов. И знаешь, я вдруг поняла, что больше не могу лежать ночыо одна в чужой постели, зная, что ты где-то страшно далеко, в сотне миль от меня. Я должна была убедиться, что могу тебя найти, прикоснуться к тебе…

— Дорогая, — прошептал Стрэнд, — я здесь. Я всегда буду рядом с тобой.

— Я понимаю, все это глупо, — продолжила она тем же мертвым голосом, — но оба мы в последние дни так отдалились друг от друга. У меня появилось ощущение, что мы живем чьими-то чужими жизнями. Мы больше не спим вместе, мы даже не едим вместе, мы просто утонули в этом море мальчишек. Мне снятся какие-то совершенно жуткие сны, что я с другими мужчинами или соблазняю мальчиков… И потом там, на шоссе, я страшно испугалась. Какой-то пьяный проезжал мимо, ему показалось, что я недостаточно быстро уступила ему дорогу, и он осыпал меня страшными проклятиями, а потом пристроился сзади и долго ехал следом с включенными фарами дальнего света и гудел, гудел. Мне пришлось съехать с шоссе на первом же перекрестке, потому что я очень его испугалась. Я заехала куда-то совсем не туда, заблудилась и объездила, кажется, весь Коннектикут по темным и узеньким грязным дорогам, и ни в одном из домов — представляешь, ни в одном — не горел свет!.. Машина скользила в снегу, и я едва не налетела на дерево… Появилось какое-то дурацкое ощущение, что эта машина вознамерилась убить меня, что она враг, страшный враг… И я выскочила из нее, и долго сидела на краю дороги в снегу, и замерзла бы насмерть, но тут вдруг увидела прямо перед собой дорожный знак и поняла, что шоссе совсем близко. Ну вот, я здесь. И по крайней мере весь остаток ночи могу чувствовать себя в безопасности. — Она перегнулась через стол и поцеловала Стрэнда. — А теперь ступай. Пожалуйста. Ты выглядишь таким измученным. Я дома, я в безопасности, и завтра, в свете дня, все будет выглядеть совершенно иначе.

Он слишком устал, чтобы спорить. Поставил стакан на стол — он почти не пил из него — и потащился к себе в комнату. И снова, зябко ежась, полез под одеяло, даже не сняв халата.

Чуть позже он услышал в отдалении звуки пианино. Лесли играла в гостиной.

Глава 2

В среду накануне Дня благодарения занятия в школе отменили. И ровно в двенадцать Лесли со Стрэндом были уже готовы, собрали сумки и ожидали Конроя, который должен был заехать за ними на «мерседесе». Их пригласили провести уик-энд в загородном доме Хейзена, на берегу океана. Хотя лично Стрэнд предпочел бы остаться в опустевшем и тихом кампусе — все мальчики разъехались на каникулы — и предаться столь милому его сердцу ничегонеделанию. Но разговор, который состоялся у него с Бэбкоком за неделю до этого и касался Лесли, заставил его принять приглашение Хейзена.

Бэбкок попросил Стрэнда заглянуть к нему после занятий. Запинаясь и смущенно откашливаясь, директор завел разговор о расписании, которое предпочел бы Стрэнд на следующий семестр (до которого, кстати, оставалось еще целых два месяца), о системе выпускных экзаменов, которую он счел бы наиболее подходящей для своих учеников. Во время всей этой беседы Бэбкок нервно ерзал в кресле, бессчетное число раз раскуривал то и дело затухавшую трубку, то поднимал очки на лоб, то спускал их на кончик носа, ворошил и перекладывал бумаги на столе. Наконец он подошел, что называется, к сути и извиняющимся тоном произнес:

— Аллен, не хотелось бы беспокоить вас без крайней необходимости… и уж меньше всего мне хочется совать нос в чужие дела, но Лесли… — Тут он испустил долгий вздох. — Вы прекрасно знаете, она вызывает у всех нас безмерное восхищение, и мы просто в восторге, что она согласилась проводить музыкальные занятия. И… э-э… я далеко не уверен, что когда-нибудь нам посчастливится найти столь же квалифицированного преподавателя, как ваша супруга…

— Пожалуйста, прошу вас, давайте без долгих предисловий, — взмолился Стрэнд. — Что вы хотели сказать?

Бэбкок снова вздохнул. Лицо у него было еще более утомленным и сероватым, чем обычно, и Стрэнд не смог подавить чувство жалости к этому человеку, который нервно возился с трубкой и избегал смотреть ему прямо в глаза.

— Мне кажется, ее поведение в последние недели… нет, поспешу добавить, ничего чрезвычайного лично я в нем не усматриваю, но… Просто я хотел бы сказать… как мне показалось… она несколько не в себе, если вы понимаете, о чем я. С ней происходит нечто такое… чему у меня нет объяснения… и я надеюсь, вы тут поможете… Ее поведение, оно, кажется… э-э… несколько… Нет, называть его неадекватным я бы не стал, это, пожалуй, слишком сильно сказано, но тем не менее именно это слово приходит на ум… Во время занятий она неожиданно может умолкнуть на полуслове… Конечно, это мальчики так говорят, и принимать на веру каждую сплетню, разумеется, не следует… А потом вдруг может выйти из класса, без какого-либо объяснения, даже не сказав, когда вернется. И еще преподаватели видели, как она бродит по лужайкам кампуса и плачет. Это можно, конечно, объяснить переутомлением. Но с другой стороны, занятость у нее минимальная, режим самый щадящий, так что… И вот я… э-э… подумал: может, устроить ей небольшие каникулы… хотя бы на несколько недель?.. А заменить ее, временно, конечно, предложила мисс Коллинз, она у нас тоже немножко музыкант… И естественно, наша школа придерживается правила, что заболевшим преподавателям следует сохранять зарплату. О Бог мой, если бы вы знали, как трудно в таких случаях подобрать нужный тон и подход…

Стрэнд проникся еще большим сочувствием к этому маленькому, деликатному, изнуренному своими обязанностями человечку. И одновременно, думая о Лесли, он ощущал полную беспомощность. С той ночи, когда неожиданно появилась в доме и так горько плакала, Лесли притихла. Казалась немного подавленной, но ни на что не жаловалась и только постоянно бесцельно бродила по комнатам.

— Нет, это не переутомление, — сказал Стрэнд. — Я бы сказал, это вызвано… целым комплексом обстоятельств… И винить школу или ее порядки было бы просто глупо.

— Спасибо, Аллен. Я не был уверен, что вы замечаете… Порой как раз самые близкие люди… — Бэбкок оставил фразу незаконченной. — Сама атмосфера школы, когда семестр тянется так долго, когда погода такая неустойчивая… Ну, да вы понимаете… Ноябрь может стать настоящим испытанием даже для самых сильных духом. А уж что говорить о чувствительной женской натуре…

— На День благодарения мы приглашены в Хэмптон, провести уик-энд у Рассела Хейзена, — сказал Стрэнд. — Возможно, и сын тоже приедет. Там будут интересные люди… Возможно, именно это ей сейчас и необходимо. — Стрэнду хотелось поскорее выйти из кабинета, чтобы не видеть этого утомленного и встревоженного лица. — Так что, может, все и образуется. А если нет — что ж, тогда посмотрим. Вообще-то одна очень милая дама, приятельница Лесли, пригласила ее с собой в Европу. Насколько мне известно, жена отказалась. Но если я скажу, что, по вашему мнению, каникулы пойдут ей только на пользу… Причем постараюсь сделать это как можно тактичнее… Вы не возражаете, если я отложу этот разговор до конца уик-энда? — Говоря это, Стрэнд осознавал, что хочет оттянуть неприятные объяснения. Но из-за чего?.. Из трусости? Из страха, что Лесли от этого станет только хуже?..

— Поступайте как считаете нужным. Кому, как не вам, судить, — заметил Бэбкок. В голосе его слышалось явное облегчение — решение проблемы откладывалось по крайней мере на несколько дней. — И знайте, — деликатно добавил он, — что если вдруг вы с женой сочтете, что вам в той или иной форме необходима психологическая помощь, то у меня есть очень хороший человек. Который при необходимости может приехать из Нью-Хейвена, который способен… Да вы сами будете удивлены, поняв, как часто люди, подобные нам, испытывают потребность хотя бы просто поговорить с таким человеком. Это относится и к преподавателям, и к ученикам. Порой, мне кажется, мы слишком тесно общаемся, живем в замкнутом мире, чуть ли не на коленях друг у друга сидим, фигурально выражаясь, разумеется. И так день за днем, и наше эго размывается, и темперамент бушует, и нервы на пределе, и в души вселяется меланхолия, а тут еще приближение зимы… Так много факторов надо учитывать, так много стрессов… — Еще один, последний, вздох — и он снова принялся перебирать бумаги на столе.

Выйдя от Бэбкока, Стрэнд медленно прошелся по кампусу. Проходя мимо учеников и преподавателей, которые здоровались с ним, он мысленно прикидывал, кто из них успел нашептать директору о Лесли, кто тайком следил за ее поведением, кто, возможно, даже жалел ее. Говорил, к примеру: «Бедная женщина, во всем, конечно, виноват муж…»

И вот теперь еще этот психиатр, о котором по доброте душевной упомянул Бэбкок. По доброте и из-за принятой в наши дни непоколебимой веры в могущество человека, который может словом излечить болезнь, вызванную отнюдь не словом. Что может сказать Лесли этому человеку из Нью-Хейвена? Что ее, точно деревце, выдернули из родной почвы, внезапно и без всякого предупреждения? Лишили города, в котором она родилась, в котором прожила всю свою жизнь?.. А дети, которым она отдала столько времени и душевных сил, покинули ее, пошли своим путем… Она скажет: «Я оглушена нескончаемым шумом, который издает это варварское племя, мальчишки подросткового возраста. Их ценности чужды мне, они невежественны и враждебны, как дикари из лесов Амазонии. А поскольку, мой дорогой, вам платят за то, чтобы вы выслушивали самые потаенные признания раненой души, то не буду таить ничего. И скажу прямо: мне около сорока. Это время расцвета, я уверена в своих талантах и способностях, я прекрасный специалист в своей области. Я, находящаяся на пике своих сексуальных желаний и способности удовлетворить желания мужчины, вынуждена спать одна. Не буду утомлять вас пересказом своих сновидений. Вы и без того должны знать, что они собой представляют».

Стрэнд, терзаемый воображаемым разговором, удрученно покачал головой. Интересно, что скажет в ответ на это дипломированный психоаналитик? Что он предложит? Развод? Изнурительные занятия физкультурой? Таблетки? Других мужчин? Мастурбацию?..

И он решил, что, если придется вплотную заняться проблемой Лесли — и, насколько он понимал, своей собственной проблемой, — он ни при каких условиях не должен говорить жене о психиатре.

До Дня благодарения он ни слова не сказал Лесли о разговоре с Бэбкоком. Старался вести себя как обычно, точно ничего не замечает и не подозревает, точно не было того душераздирающего ночного разговора на кухне.

И вот холодным ноябрьским днем они с Лесли радостно приветствовали приехавшего за ними Конроя. В кампусе царила праздничная атмосфера, мальчишки предвкушали свободу, пусть на четыре дня, но полную свободу, и рвались домой, и Стрэнду вдруг показалось, что все в порядке. Лесли выглядела просто прелестно. Красивая, молодая, в толстом бежевом шерстяном пальто с поднятым воротником. Щеки ее раскраснелись от ветра, на ожившем лице читалось нетерпение.

Усевшись рядом на заднее сиденье, он взял ее за руку. Конрой завел мотор, и машина двинулась по асфальтовой дорожке к каменным воротам, отмечавшим границы кампуса, а затем выехала на шоссе. Школа осталась позади, и по мере того, как они отъезжали от нее все дальше и дальше, с их плеч, казалось, спадал тяжкий груз.

Все пришли к единому мнению, что уик-энд удался как нельзя лучше. Соломоны, чей пляжный домик был закрыт на зиму, поселились у Хейзена. Не обошлось и без Линды Робертс, и все они были очень рады увидеться снова. И с погодой тоже повезло — было тепло, ярко светило солнце, а потому коктейли можно было пить на террасе, подставляя лица свежему солоноватому ветру, дующему с океана. Приехал Джимми, привез с собой гитару и развлекал всех, и особенно Герберта Соломона, смешными пародиями на самых буйных и экстравагантных исполнителей — клиентов их фирмы. Хейзен был любезнейшим и радушнейшим из хозяев и если и тревожился о жене или расследовании в Вашингтоне, то никак этого не показывал. Лесли взяла с собой портативный мольберт, кисти и краски, и в сопровождении Линды ходила в дюны, где начала писать пейзаж. Который, по уверениям все той же Линды, должен был занять достойное место в экспозиции музея. Линда казалась еще оживленнее и разговорчивее, чем обычно. Парижская галерея, с которой она сотрудничала через нью-йоркское отделение, попросила привезти и устроить ретроспективный показ американской живописи двадцатого века, и Линда наконец-то заполучила последние два из пятидесяти полотен, ради которых торговалась целых три месяца. Через неделю она должна была вылететь во Францию и еще раз пригласила Лесли с собой.

— Дорогу для меня и помощника оплачивают. А из тебя выйдет идеальный помощник. Когда состоится вернисаж, мне просто необходимо иметь под боком американку, чтобы поддерживала и защищала от всех этих совершенно невозможных французов. И еще мы обязательно возьмем с собой этот замечательный дюнный пейзаж. А в каталоге напишем, что ты — новое открытие в современной американской живописи. Причем заметь, все другие полотна подписаны людьми, чьи имена уже прогремели на весь мир!..

Лесли рассмеялась и сказала:

— Все это лишь пустые мечты, Линда. Я уже исчерпала свой лимит на этот год — побывала в Париже.

— Аллен! — воскликнула Линда, обращаясь к Стрэнду. — Ну, хоть вы заставьте ее сказать «да»!

— Если она откажется, я поеду вместо нее, — шутливо пригрозил Стрэнд.

— Но вы совсем не похожи на помощника, — возразила Линда. — Ой, Лесли, представляешь, как нам с тобой там будет замечательно!

Но Лесли, все еще улыбаясь, отрицательно покачала головой:

— Я же работающая женщина. И в Коннектикуте меня будут ждать четыре сотни мальчишек, которым не терпится узнать, что это такое — ля-бемоль минор и с чем его едят.

Но Стрэнд видел, как ей хочется поехать. «Ничего, — решил он, — скажу о предложении Бэбкока к концу уик-энда».

На террасу поднялся Хейзен; они с мистером Кетли ходили на пляж — оценить ущерб, нанесенный причалу штормом на прошлой неделе. Гости его, укутанные в пальто, шарфы и свитеры, любовались заходом солнца. На Хейзене были толстые вельветовые бриджи, лыжная шерстяная шапочка и макино.[161] Лицо побагровело от ветра. Он выглядел так, словно ни разу в жизни не бывал в офисе. Приветливо улыбнулся гостям.

— А знаете, вот было бы замечательно, если б все ваши ребятишки оказались здесь, Лесли, — сказал он. — Не обижайся, Джимми. Нет ничего оскорбительного в том, что я называю ваше племя ребятишками. Вот было бы славно позвонить им и сказать: «Привет, поздравляем с праздником».

— Нет нужды тратиться, — торопливо вставил Стрэнд. — У них все в порядке.

— Ерунда, — возразил Хейзен. — Я настаиваю.

Они всей толпой вошли в дом и позвонили Кэролайн в Аризону и Элеонор с Джузеппе в Джорджию, и было много смеха и радостных восклицаний, когда все по очереди брали трубку и говорили по двум спаренным телефонам, установленным внизу, в гостиной и в маленькой библиотеке.

Лесли весело болтала с Кэролайн, потом вволю насплетничалась с Элеонор. Другие гости по очереди здоровались с девочками и поздравляли их с праздником. Неприятный момент возник только однажды, когда Лесли со Стрэндом говорили с Кэролайн и та в ответ на фразу матери о том, как ее не хватает здесь, в Ист-Хэмптоне, сказала:

— Знаешь, Ист-Хэмптон не для меня. Мне не нравятся тамошние мальчики.

— Что, черт возьми, это означает? — недоуменно спросила Лесли. Но Стрэнд прекрасно понимал, что это означает: Кэролайн не забыла ночь в автомобиле, когда Джордж порвал на ней одежду и сломал нос. И никогда не забудет.

— Да ничего не означает, — ответила Кэролайн. — Зато здесь я счастлива и весела, как жаворонок. Аризона — просто божественное место!

Затем все они поднялись наверх переодеться к обеду. Соломон со Стрэндом первыми вошли в столовую. И пока Стрэнд стоял возле камина, в котором ярко пылал, разбрасывая зеленые и голубые искры, плавник, Соломон готовил себе выпивку. Затем он со вздохом удовлетворения опустился в кресло и заговорил о Джимми. Он рассказал Стрэнду, что Джимми в его конторе всеобщий любимчик, затем с хитрой усмешкой намекнул, что у Джимми роман с одной из звезд. С певицей по имени Джоан Дайер, которая, пока в фирме не появился Джимми, была самой трудной и капризной из клиенток.

— Едва успела положить глаз на мальчишку — и тут же стала совершенно другим человеком, — сказал Соломон. — Собираюсь удвоить ему зарплату — за этот вклад в дело фирмы «Соломон энд компани» и за работу, так сказать, в неурочные часы. Это не женщина, а пожирательница мужчин, никого не обошла своим вниманием, даже меня, старика. Настоящая тигрица. За ней тянется целый шлейф самых скандальных историй. Я всерьез подумываю о том, чтобы расторгнуть с ней контракт, пусть даже пластинок с ее записями продается вдвое больше, чем у других исполнителей.

— А сколько ей? — спросил Стрэнд.

— Лет тридцать пять — тридцать шесть.

— Не слишком ли он для нее молод? — заметил Стрэнд. Ему совсем не понравилась эта новость, хотя, если бы кто-нибудь спросил, почему именно, объяснить не смог бы.

— Ну, очевидно, нет, — ответил Соломон. — Да вы не беспокойтесь о Джимми. Он удивительно разумный мальчик для своего возраста. Он ничего вам о ней не говорил?

Стрэнд отрицательно покачал головой:

— Джимми никогда не имел привычки хвастаться своими победами. Если таковые у него вообще имелись. Насколько мне известно, он еще девственник.

Соломон усмехнулся:

— Вы уверены?

Стрэнд улыбаться не стал.

— В его возрасте я был еще девственником, — сказал он.

— Ну, у вас разные профессии, — заметил Соломон. — Другие времена, другие нравы. — Он пожал плечами.

— Тридцать пять… — сказал Стрэнд. — Она замужем?

— Вообще-то муж имеет место быть. То ли второй, то ли третий… Да будет вам, Аллен, ну что вы так волнуетесь! Шоу-бизнес…

— Сделайте мне одолжение, — попросил Стрэнд, — не говорите ничего Лесли. Боюсь, она расстроится. Она все еще думает о нем как о маленьком невинном дитяти.

— Кстати, сама она в прекрасной форме, — заметил Соломон. — Не правда ли?

— О да, в замечательной. — Возможно, Соломон и был истинным ценителем и открывателем талантов. Но в качестве барометра, улавливающего колебания женских настроений, он явно никуда не годился. Стрэнд вспомнил, как Лесли уверяла его, что Хейзен и Нелли Соломон любовники. Уж лучше бы следил за своей женой, а не судил о том, в какой форме пребывает Лесли.

И хотя сама Лесли внешне держалась замечательно, Стрэнда не оставляло тревожное ощущение, что это всего лишь напускная веселость и бравада, дань вежливости, а не показатель изменения ее настроения. Причем он был не единственный, кто замечал это. Джимми, возивший миссис Соломон в деревню за покупками, по возвращении отвел Стрэнда в сторонку и спросил:

— А мама в порядке? — Голос его звучал встревоженно.

— Разумеется, — резко ответил Стрэнд. — А почему ты спрашиваешь?

— Миссис Соломон говорила в машине, будто бы заметила кое-что. Когда мама думает, что ее никто не видит, то она смотрит… печально. Да, именно так она и выразилась. А когда разговаривает с людьми, то держится как-то отстраненно, словно находится за занавесом. Так сказала Нелли.

— Ты сам что-нибудь заметил? — спросил Стрэнд.

— Да я же тупой, — ответил Джимми. — По мне, так мама всегда выглядит одинаково. Ну разве что когда бранит меня, становится другой. Правда, на этой неделе она еще ни разу меня не бранила. — Он усмехнулся. — Может, это дурной знак?..

— Если эта дама еще раз заведет с тобой подобную беседу… — Стрэнд вдруг понял, что злится на Нелли Соломон за ее проницательность, — …можешь сказать ей, что мама в полном порядке. Лучше и быть не может.

Джимми с подозрением взглянул на отца, и Стрэнд понял, что несколько переусердствовал.

— Ладно, — сказал Джимми и резко сменил тему. «В семье появился еще один занавес, — подумал Стрэнд. — Между мной и сыном».

Как ни странно, но на протяжении этих нескольких дней он так и не сумел выбрать подходящего момента и рассказать Лесли о разговоре с Бэбкоком. Что же касается Лесли, она почему-то ни словом не упомянула о ленче с Хейзеном в Нью-Йорке. Занавес, о котором говорила миссис Соломон, опустился задолго до Дня благодарения.

Было уже совсем поздно, когда они приехали в Данбери. Дороги были забиты, люди спешили домой после праздников. Сперва завезли домой Линду — она жила неподалеку от Хейзена, в Ист-Сайде. Линда опаздывала на какое-то вечернее мероприятие, на котором обещала быть. Джимми пожелал родителям доброй ночи и вышел — он торопился на свидание. Соломоны ехали в город на своей машине. Хейзен настоял, чтобы по дороге Лесли со Стрэндом зашли к нему перекусить. Он специально позвонил из Хэмптона и велел слуге купить еды. И они очень мило поужинали холодными цыплятами, салатом; была даже бутылка белого вина. Хейзен отослал Конроя домой, но заказал лимузин — отвезти Стрэндов в Данбери. Стрэнд было запротестовал, но Хейзен, как всегда, лишь отмахнулся.

— Чудесные получились праздники, Рассел, — сказала Лесли и поцеловала Хейзена на прощание. — Я словно заново родилась.

— В таком случае надо повторить, — весело заметил Хейзен. — Через неделю, десять дней, возможно даже, на Рождество. И постарайтесь, чтобы ребятишки тоже приехали. Когда они здесь, этот старый дом словно оживает.

Сидя в лимузине на заднем сиденье, Лесли опустила голову на плечо мужа и задремала. Если бы они сейчас ехали куда угодно, только не в Данбери, он чувствовал бы себя почти умиротворенным. Тихое посапывание Лесли, четыре дня праздников, не отмеченные какими-либо выдающимися событиями, но проведенные так приятно, — все это настраивало на оптимистичный лад. И ему казалось, что теперь он может пойти к Бэбкоку и со всей искренностью заявить, что ничего страшного с женой не происходит. Что кризис миновал, причины, вызвавшие его, исчезли, что она вполне способна справляться со своими обязанностями в школе и что нет никакой необходимости отправлять ее в отпуск по болезни. Он не переставал твердить себе, что миссис Соломон совершенно напрасно говорила о рассеянности и других странностях в поведении Лесли. И в то же время Стрэнд со всей ясностью понимал: подобные его мысли вызваны отчасти эгоистическими соображениями. То, что ему придется провести несколько недель, а то и месяцев, без Лесли, казалось просто невыносимым.

Он почувствовал, как жена заворочалась под боком и сняла руку с его плеча.

— Еще не приехали? — Сонный голос звучал капризно, как у маленького ребенка.

— Уже почти приехали.

— Славные получились каникулы, правда? «И никогда, никогда не кончится твоя земля, о славный мой Лонг-Айленд», — напела она и тихо засмеялась. — Я бы остаток жизни могла провести там. Писала бы понемножку, смотрела на океан и ни о чем не думала, окруженная этими милыми богатыми и щедрыми людьми. — Она снова засмеялась. — А тебе бы, наверное, было скучно, да?

— Да нет, сомневаюсь, — ответил Стрэнд. — Я бы играл в гольф. Или занялся плетением корзин.

— Хорошо, что Рассел уже начал строить планы на Рождество. И чтобы обязательно провести его всей семьей. — Тут она вдруг резко выпрямилась. — Послушай, а почему, как ты думаешь, Кэролайн сказала по телефону, что никогда больше не приедет в Хэмптон?

— Говорила что-то такое насчет мальчишек… — Стрэнд сделал вид, что и сам не понял. Он от души надеялся, что Лесли никогда не узнает, в чем крылась истинная причина. Пусть лучше ломает голову и дальше, чем узнает о том, как Кэролайн сражалась в машине и едва избежала изнасилования. — Может, она находит молодых людей в Аризоне более привлекательными и сфера ее интересов находится теперь исключительно там. — Собственный голос казался ему глухим, точно он говорил сквозь комок ваты.

— Знаешь, надо написать ей хорошее, вразумительное письмо, — сказала Лесли. — Чтобы она наконец поняла: мы не собираемся проводить каникулы без нее. Это чистый эгоизм с ее стороны — портить нам праздники под каким-то дурацким предлогом.

— Уверен, она поймет и приедет, — заметил Стрэнд.

Машина подкатила к дому, и Стрэнд увидел свет в окнах на втором этаже. Было уже половина одиннадцатого, и мальчикам полагалось выключить его, но он подумал, что они собрались и обмениваются впечатлениями о проведенных каникулах. Он вышел из машины и направился к дому, следом шел шофер с сумками. И едва успел подняться на крыльцо, как дверь резко распахнулась и навстречу ему выбежал мальчик. Босой и в пижаме, он сломя голову бросился вниз по ступенькам, едва не сбив его с ног. Не успел Стрэнд опомниться, как дверь снова распахнулась, следом вылетел еще один мальчишка и кинулся вдогонку за первым. Второго Стрэнд узнал. Это был Ромеро, в джинсах и свитере. Ни один из учеников не издал ни звука. Но в свете лампы, что висела над дверью, Стрэнд заметил в руках у Ромеро нож.

— Прекратите! — крикнул он. — Прекратите сию же минуту!

— О Боже! — вскрикнула Лесли.

Однако мальчишки и не думали останавливаться. Первый, куда крупнее Ромеро, метнулся за дерево, спрятался там, потом метнулся вправо. Ромеро, бежавший бесшумно и быстро, нагнал его, прыгнул на спину, и оба они кубарем покатились по земле. Ромеро оседлал противника, уселся ему на грудь. Стрэнд подбежал к ним и успел перехватить руку Ромеро с маленьким ножом, которую тот уже занес для удара.

— Ты что, совсем сбесился? — Стрэнд выкручивал мальчишке запястье, ощущая, какое оно тоненькое и одновременно сильное, точно кабель под током. — Ромеро! Брось нож! Сейчас же!

Похоже, услышав собственное имя, Ромеро пришел в себя. Он бросил нож на землю, обернулся и взглянул на Стрэнда.

— Ладно, — сказал он. Голос звучал на удивление спокойно. — Все!.. — И он поднялся на ноги.

Только тут Стрэнд заметил, что второй мальчик до сих пор валяется на земле и громко, во весь голос рыдает. И что это не кто иной, как Тедди Хитц. Все лицо у него было в крови. Кровь продолжала хлестать из глубокой раны на щеке.

— Лесли! — стараясь говорить как можно спокойнее, окликнул жену Стрэнд. — Сходи и позвони, вызови врача. А потом пойди к мистеру Бэбкоку и скажи — пусть идет сюда, и как можно быстрее. Хитц ранен.

— Мало ему досталось, — проворчал Ромеро.

— А ты заткнись! — рявкнул Стрэнд. Его жена уже входила в дом. — Водитель! — обратился он к шоферу, так и застывшему у двери с сумками в руках. — Вы мне не поможете? — Он опустился на колени возле Хитца, рыдания которого начали стихать. — Ничего страшного, Хитц, потерпи. Нож он бросил, так что не бойся. — Стрэнд достал носовой платок и приложил к порезу на щеке Хитца. — Можешь немного подержать сам?

Хитц кивнул и прижал руку с платком к щеке.

— Святый Боже! — пробормотал водитель, подойдя к ним. — Что ж тут такое творится?..

— Просто я преподал хороший урок этому сукину сыну, — сказал Ромеро. Только теперь Стрэнд увидел, что у него лицо тоже в крови. Мальчик говорил с трудом — разбитые губы распухли.

— Довольно, Ромеро, — сказал Стрэнд и обратился к Хитцу: — Подняться и идти сможешь?

Хитц снова кивнул и сел. Слава тебе Господи, подумал Стрэнд. Ведь Хитц весил по меньшей мере двести фунтов, а водитель был маленьким пожилым человеком, и он сомневался, что они даже вдвоем смогли бы дотащить Хитца хотя бы до двери.

— Madre! — с отвращением произнес Ромеро. — Какая-то гребаная царапина, а столько шума! Будто убийство произошло.

— А ты помолчи, — сказал Стрэнд и, взяв Хитца за руку, помог ему подняться. — И советую тебе хорошенько подумать, Ромеро. Скоро тебе придется отвечать на множество вопросов.

— Мне нужен адвокат, — заявил Ромеро. — Я имею право на адвоката!

Стрэнд едва сдержал смех, потом сказал Хитцу:

— Обопрись на меня и пойдем потихоньку.

Адвокат, это надо же, подумал он. Очевидно, в квартале, где вырос Ромеро, даже десятилетние ребятишки знали о существовании адвокатов.

Ромеро круто развернулся и быстро зашагал в дом. Он включил свет в общей комнате, уселся на стол и, болтая ногами, стал наблюдать за тем, как Стрэнд с водителем вводят в комнату неуверенно ступающего Хитца.

— А теперь приляг, — сказал мальчику Стрэнд, — и старайся держать голову повыше. — Платок, прижатый к щеке, насквозь пропитался кровью.

Он помог Хитцу улечься на старенькую кушетку и положить голову на валик в изголовье.

— Миссис Стрэнд пошла вызывать врача, — сказал он. — Все будет нормально, я уверен в этом. — Затем обернулся к водителю, который стоял посреди комнаты, удрученно качая головой и бормоча:

— Вот чертовы ребятишки, вот сукины дети…

— Можете ехать, — сказал ему Стрэнд. — Все под контролем. А вам до города еще добираться и добираться — путь не близкий. — Ему хотелось избавиться от этого человека. Чем меньше людей будут вовлечены в скандал, тем лучше. И он порадовался тому, что Хейзен отпустил Конроя. Даже трудно представить, какую историю рассказал бы Конрой своему боссу, если бы оказался в этот момент здесь.

— Ладно, я поехал, — согласился водитель. — Нет никакой охоты торчать здесь всю ночь, после того как приедет полиция.

Полиция… Стрэнд об этом как-то не подумал.

— Вот, держите, вам это может пригодиться. — Водитель протянул ему нож. Это был армейский шведский ножик, на лезвии виднелись пятна крови. — Подобрал там, на улице… Есть просьба: если можно, не называйте моего имени. Не хочу впутываться в эту историю — выступать в суде, где адвокаты будут спрашивать, зачем мне понадобилось тащиться ночью в такую даль, аж до самого Коннектикута. И без того в Нью-Йорке с полицией полно проблем.

— Спасибо, — сказал Стрэнд и взял у него нож. Лезвие было маленькое, около трех дюймов в длину. Не слишком похоже на оружие, но по щеке Хитца сквозь промокший платок продолжала течь кровь.

— Твой? — спросил он Ромеро, когда водитель вышел.

— А кто его знает… — Ромеро пожал плечами и злобно усмехнулся.

Впервые за все это время Стрэнд пристально вгляделся в его лицо в свете неоновой лампы. Губы у Ромеро были в синяках и распухли. Над правым глазом тоже набухал синяк, и ему приходилось щуриться, чтобы что-то увидеть.

— Да такой ножик можно купить в любой скобяной лавке, — сказал Ромеро. — Каждый человек может купить, они их продают миллионами. У меня был такой, когда мне еще и десяти не исполнилось. Никогда не выходил из дома без него, так советовали по телевизору.

— Послушай, Ромеро, — стараясь говорить как можно спокойнее, начал Стрэнд. — У тебя серьезные неприятности. И я хочу помочь тебе. Ты должен в это верить, поскольку, боюсь, тебе понадобится вся помощь, которую только можно получить. Расскажи мне, как все произошло. Пока не приехал врач и пока мистер Бэбкок не вызвал полицию.

Ромеро глубоко вздохнул и перестал болтать ногами.

— Он меня избил. Я зашел к нему в комнату по личному делу, а он начал меня избивать. Он весит на добрых шестьдесят фунтов больше, вот я и решил, что нам надо выяснить отношения на более равных условиях. — Он снова ухмыльнулся; разбитые губы и лицо болезненно искривились.

— А что за личное дело там у тебя было?

— Личное, — лаконично ответил Ромеро.

— Он обвинил меня в том, что я украл у него деньги, — сказал Хитц. Его пижама в кричащую полоску была забрызгана кровью. — Я не позволю какой-то подлой жалкой твари безнаказанно обвинять меня в таких вещах!

— Какие еще деньги? — спросил Стрэнд, переводя взгляд с одного мальчика на другого.

— Это мои деньги, — сказал Ромеро. — И еще письма. Он взломал мою железную шкатулку, вытащил оттуда деньги и письма.

В комнату вбежала Лесли.

— Аллен, — сказала она, — доктор и мистер Бэбкок сейчас будут. — Затем взглянула на залитого кровью мальчика, лежавшего на кушетке, на изуродованное лицо Ромеро, на Стрэнда, который все еще держал нож в руке. — О нет, это уже слишком… — пробормотала она, повернулась и выбежала из комнаты.

— Что это были за письма? — спросил Стрэнд.

— Личные письма, — ответил Ромеро. — От одной приятельницы. И я не позволю кому попало читать мои личные письма! Особенно такому дерьму, как этот Хитц!..

— Я этих твоих писем и в глаза не видел, — сказал Хитц.

— Врешь, тварь! — взвизгнул Ромеро. Стрэнд быстро обошел стол, на котором он сидел, чтобы преградить путь к кушетке. Но Ромеро и не подумал слезать со стола. — Ты читал и смеялся над ними, когда я зашел к тебе в комнату. Ты их читал, гад! Ромео-Ромеро — так ты меня назвал, толстый мешок с дерьмом!

— Замолчи, — сказал Стрэнд.

— Да не видел я никаких писем, — заныл Хитц. — Я вообще не понимаю, о чем речь.

— Ладно, — сказал Стрэнд, — забудем на время о письмах. Сколько денег у тебя было, Ромеро?

— Триста семьдесят пять долларов, — ответил тот.

— Что? — удивился Стрэнд. — Сколько?

— Триста семьдесят пять.

— Откуда у тебя такие деньги?

— Мне нужен адвокат, — сказал Ромеро.

— Я вам скажу откуда, мистер Стрэнд, — сказал Хитц. — Он устроил у себя в комнате игорный дом. Два-три раза в неделю там по ночам идет игра. Все ребята говорят, он использует поддельные игральные кости, чтобы падали на нужную сторону. И Роллинз тоже в деле. Латинос и ниггер. Вот в какой школе вам выпало работать, и я постараюсь сделать так, чтобы все об этом узнали. Мой отец работает в Вашингтоне, он большой человек, он знает там всех газетчиков. Не только в Вашингтоне, но и в Нью-Йорке…

— Тебе лучше помолчать, Хитц, — заметил Стрэнд, с презрением глядя на жирного, злобно лопочущего мальчишку. — Лучше держи рот закрытым, тогда и кровотечение прекратится. — Он вздохнул при мысли о том, как это ночное происшествие будет расписано в газетах и какой скандал поднимется на следующем заседании совета попечителей Данбери. — Скажи, Ромеро, вы с Роллинзом действительно играли по ночам?

— Роллинза оставьте в покое, — ответил Ромеро. — Он тут ни при чем — просто мой сосед по комнате, и все.

— А где сейчас Роллинз?

— Спит. Он ничего не знает о том, что произошло. Пришел усталый и сразу завалился спать.

— Так ты не рассказывал ему о том, что случилось?

— Да если б сказал, он бы пошел и просто удушил этого гада, Хитца, голыми руками. И его прямо на следующее утро вышибли бы отсюда под зад. И ни в какой бы колледж его потом уже не приняли, как бы он там ни играл в мяч. У него и без того полно проблем — только потому, что он черный. Не хочу, чтобы его вышибли из-за того, что он заступился за друга.

— Позволь мне задать еще один вопрос, Хесус, — сказал Стрэнд. — С чего ты решил, что Хитц взял твои деньги?

— Еще надо выяснить, были у него деньги или нет, — встрял Хитц. — Эта маленькая гнида достает меня с самых первых дней. Мне вообще не нравятся некоторые типы, которых теперь начали принимать в приличные школы. И я этого не скрываю. У нас свободная страна, и я могу говорить все что хочу…

— Мне кажется, тебе лучше пока полежать спокойно, Хитц, — сказал Стрэнд, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, и чувствуя, что это у него не очень получается. — Итак, Ромеро, почему ты решил, что именно Хитц взял твои деньги, а не кто-нибудь другой?

— Получил такую информацию.

— Что за информацию?

— Конфиденциальную.

— Кто тебе сказал?

— Я же говорю: информация конфиденциальная, — повторил Ромеро.

— Ты что же, нашел в комнате Хитца эти деньги? Или письма, о которых идет речь?

— Нет, — ответил Ромеро.

— Ясное дело, что нет, — вставил Хитц. — Потому как я ничего не брал. И никто другой ничего у него не брал. Этот парень просто взбесился, мистер Стрэнд. Он ненавидит весь мир, особенно белых. Учителя здесь трусливые, как кролики, но и они говорят, все в один голос, что лучше бы этот мерзавец сроду не слышал о такой школе, как Данбери.

— Ты поаккуратней выражайся, толстяк, — заметил Ромеро. — Иначе порежу другую щеку, а потом отпилю кусок задницы, на десерт.

Угроза напомнила Стрэнду о том, что он до сих пор держит в руке запятнанный кровью нож. Он сложил его, убрал лезвие и сунул в карман пальто.

— Ромеро, — сказал он, — ты только вредишь себе подобными разговорами…

В этот момент распахнулась дверь и в комнату вошли доктор Филипс и мистер Бэбкок. При виде сцены, представшей перед его глазами, Бэбкок замер на пороге.

— О Господи!.. — пробормотал он.

Доктор кивнул Стрэнду, затем с любопытством взглянул на Ромеро, подошел к Хитцу и сказал:

— Так, давайте посмотрим, что тут у нас. — Он отнял набухший от крови платок от щеки мальчика, бросил на пол и, близоруко щурясь, сквозь очки стал рассматривать голову Хитца. Потом слегка прикоснулся к раненой щеке. — Его надо отправить в лазарет. Придется промыть рану и наложить швы — немножко подштопать.

— Но это же больно! — простонал Хитц, и нижняя губа у него мелко задрожала.

— Ну конечно, больно, — согласился доктор Филипс. — В таких случаях всегда бывает больно. — Доктор был живой, подвижный и очень уверенный в себе человек, не привыкший сюсюкать с подростками. Затем он открыл сумку, достал большую нашлепку из марли и наложил на рану. Она тут же покраснела от крови. Доктор снял пальто. — Вот. Надень-ка это. Потом вставай, и я провожу тебя к машине.

— Не знаю, смогу ли я идти… Я потерял столько крови…

— Ерунда, — сказал доктор. — Давай-ка, поднимайся. Ничего страшного с тобой не происходит. До свадьбы заживет.

Хитц оторвался от кушетки и сделал вид, что у него закружилась голова. Доктор помог ему надеть свое пальто и застегнул на все пуговицы. Ромеро, слегка склонив голову набок, наблюдал за ними сквозь полуопущенные веки. Темные глаза его смотрели мрачно.

— Может, ему морфию дать? — заметил он. — Чтоб он мог вынести эту совершенно нестерпимую боль?

— Ну довольно, молодой человек, — сказал мистер Бэбкок. И впервые за все время знакомства с ним Стрэнд уловил в голосе директора грозные нотки.

— А вам, Бэбкок, — сказал доктор Филипс, остановившись у дверей и придерживая Хитца за плечо, — я бы посоветовал вызвать полицию.

— Полицию… — с отвращением пробормотал Бэбкок. — О Бог мой!.. Вы думаете, это действительно необходимо?

— Да, если я хочу сохранить лицензию на занятия медицинской практикой, — ответил врач. — А вы — сохранить свою школу.

— Конечно, — кивнул Бэбкок. — Но дело в том… дело в том, что у нас никогда не случалось ничего подобного. Да, разумеется, я позвоню в полицию.

— И скажите им, пусть подъезжают прямо в лазарет. Встретимся и поговорим там. Уверен, они будут проводить расследование. А тем временем вы, молодой человек… — Тут он вдруг умолк и уставился на Ромеро. — А ваше лицо кажется мне знакомым. Вы ведь играете в футбольной команде, верно?

— Да, — сказал Ромеро. — И вы еще говорили, что я не смогу играть.

— И ваше имя?..

— Ромеро, — ответил мальчик.

— Считайте, что вы под домашним арестом. С остальными встретимся позже, в лазарете.

Доктор с Хитцем вышли, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина. Стрэнд был рад, что не видит больше окровавленного лица Хитца. Бэбкок вздохнул и долго смотрел на кушетку, то поднимая очки, то спуская их на нос. Стрэнд заметил, что галстука на нем нет. Впервые он видел директора без галстука. Наверное, Бэбкок уже лежал в постели со своей толстушкой-женой, когда позвонила Лесли, и одевался второпях.

— Эту кушетку надо промыть, — сказал Бэбкок. — Она вся в крови. Что я должен сказать полиции? — В его голосе слышались беспомощные нотки. — Я и понятия не имею, что здесь произошло. Где тут телефон?

— Внизу, в подвальном помещении, есть платный телефон-автомат, — сказал Ромеро.

— Спасибо, — ответил Бэбкок и направился к лестнице, ведущей вниз, а потом вдруг остановился. — О Господи, — простонал он, похлопывая по карманам. — Я оставил деньги дома. Я уже спал и… Вы меня не выручите, Аллен?

Стрэнд запустил руку в карман. Там были только бумажные купюры.

— Мне очень жаль, но мелочи нет, — сказал он.

— Да в полицию можно бесплатно звонить, — подсказал Ромеро. Стрэнду показалось, что мальчишка получает удовольствие от этой сцены. — Вы только номер наберите, и через три минуты примчатся, с сиренами и мигалками.

— Но они же всех перебудят, — растерянно пробормотал Бэбкок. — А мне не хотелось бы…

— Я пойду к себе и позвоню оттуда, — вызвался Стрэнд.

— Да, и я ведь ничего не знаю о том, что здесь произошло, — жалобно пробормотал Бэбкок.

— Я вам потом расскажу, — сказал Стрэнд и двинулся по коридору. Вошел в гостиную. Лесли сидела за пианино, но не играла. Она обернулась, услышав, что Стрэнд входит в комнату.

— Ну что?

— Да ничего хорошего. Потом расскажу, сейчас нет времени. Нет, ничего серьезного, не волнуйся. — Он бы и сам хотел верить своим словам. — Я должен позвонить в полицию. — Он нашел номер в справочнике, лежавшем рядом с телефоном на маленьком столике, и набрал его. Ответил дежурный и представился. Лири. Сержант Лири.

— Сержант, — сказал Стрэнд, — вы не могли бы прислать кого-нибудь из ваших в школьный лазарет в Данбери? И если можно, поскорей.

— А что, собственно, произошло? — спросил сержант Лири.

— Тут была… э-э… небольшая стычка… спор между двумя мальчиками. И один из них был ранен и…

— «Скорая помощь» нужна?

— О нет, думаю, нет. Врач его уже осмотрел. Рана не слишком серьезная. Царапина. Вернее, порез. — Он откашлялся. — У одного из мальчиков был нож.

— В Данбери? — В голосе сержанта Лири прозвучало неподдельное изумление. Видимо, в кампусе и его окрестностях поножовщина была чем-то из ряда вон выходящим.

— Только что закончились каникулы, — сказал Стрэнд, чувствуя, что хоть как-то должен вступиться за честь школы. — Преподавателей на дежурстве не было. Так вы можете прислать кого-нибудь?

— Есть один свободный сотрудник, он подъедет. Так вы сказали — в лазарет?..

— Да.

— А в какой части кампуса он находится? Восточной? Западной?..

Стрэнд замешкался и никак не мог сообразить. Закрыл глаза и пытался вспомнить, над какой частью кампуса восходит солнце. Потом ответил:

— В восточной.

— Ясно, — сказал сержант Лири. — Надеюсь, преступник за решеткой?

Стрэнд снова замешкался и никак не мог связать слово «преступник» с событиями сегодняшней ночи. Потом вспомнил Ромеро.

— Да, — ответил он. — Преступника мы задержали.

Он повесил трубку и услышал смех Лесли.

— Ты прямо как детектив из кинофильма, — сказала она.

— Дорогая, — сказал Стрэнд, — думаю, тебе лучше не ждать меня, а прилечь отдохнуть. Сейчас я иду в лазарет вместе с Бэбкоком и Ромеро. Туда приедет полиция, и один Бог знает, сколько это продлится. Расскажу тебе все, когда вернусь.

— Преступник… — пробормотала Лесли. — Интересно знать, много ли еще преступников живет у нас в кампусе. Хотелось бы взглянуть на список бывших питомцев этого Данбери году, скажем, в двухтысячном и посмотреть, сколько из них сидит за решеткой.

— Мне очень жаль, дорогая, что тебя…

— Это не твоя вина, — быстро вставила Лесли. — Ступай, но постарайся не задерживаться слишком долго. Тебе рано вставать.

Он поцеловал ее и пошел обратно, в общую комнату. И услышал, как Лесли закрыла и заперла за ним дверь.

Глава 3

Придя в лазарет с Ромеро, Стрэнд и Бэбкок увидели, что врач уже промыл рану на щеке Хитца и делает ему обезболивающий укол, готовясь наложить швы. Хитц стонал и проливал слезы. Ромеро мрачно взирал на него, но не произносил ни слова. Сел в уголок на стул, достал пачку сигарет, закурил и принялся пускать дым колечками. Врач был слишком занят Хнтцем, чтобы сразу увидеть это, но, как только заметил, сердито сверкнул глазами и сказал:

— Здесь не курят, молодой человек.

— Прошу прощения, — буркнул Ромеро и затушил сигарету. — И спасибо вам, док. Возможно, вы спасли меня тем самым от рака.

— Прибереги свои шуточки для полиции, — огрызнулся доктор Филипс и начал наполнять шприц раствором. Хитц с ужасом взирал на него. — Аллергией на пенициллин страдаете? — осведомился врач.

— Не знаю.

— Что ж, придется рискнуть. — Доктор припудрил рану каким-то белым порошком. — Щека еще не онемела, нет? — Пальцем в резиновой перчатке он ткнул Хитца в щеку, чуть повыше раны. — Вот так больно?

— Да вроде бы нет.

Быстрыми мелкими движениями иглы врач начал зашивать длинный порез. Стрэнд отвернулся и тут же почувствовал, что ему стыдно за такую сверхчувствительность — Ромеро с Бэбкоком наблюдали за всей этой операцией с явным интересом.

Как только доктор Филипс закончил и наложил поверх зашитой раны повязку, дверь отворилась и вошел полицейский. На его лице застыло недовольное выражение, точно его только что выдернули из постели.

— Сержант сказал, тут имело место преступление с нанесением тяжких телесных, — заявил он. — Конкретно: что и кого?

— Конкретно это я его порезал, — сказал Ромеро.

— Вы арестованы. И я обязан предупредить, что все сказанное вами может использоваться против вас и что вы имеете право на адвоката. — Пробубнил он все это сухой скороговоркой.

— Вот именно. Адвокат — это самое главное, — сказал Ромеро. — Случайно не знаете какого-нибудь приличного адвоката? А то лично мне известен только один, проживает на Сто тридцать седьмой, в Нью-Йорке.

Полицейский не обратил на его слова ни малейшего внимания.

— Оружие изъято? — спросил он.

Стрэнд вытащил нож из кармана и протянул ему.

— Спасибо, — сказал полицейский. — Пригодится в качестве вещдока. Вы уже закончили, док?

— Да, — ответил врач, стягивая резиновые перчатки.

— Тебя придется отвезти в участок, парень, — сказал полицейский. — Давай сюда лапы.

Ромеро улыбнулся и протянул руки.

— Боитесь, что я наброшусь на вас в машине, офицер?

— Тебе инкриминируется нападение с нанесением тяжких телесных. С применением оружия, — сказал полицейский. — Так что советую настроиться на серьезный лад.

— А юношеский размер имеется? — спросил Ромеро, глядя, как полицейский достает наручники.

— Вы считаете это совершенно необходимым, офицер? — спросил Бэбкок. — Уверен, он будет вести себя…

— СОП, сэр, — ответил полицейский. — Стандартная оперативная процедура. Так предписывает инструкция.

— О, инструкция… — уважительно протянул Бэбкок и испустил очередной тяжкий вздох.

— Пошли, парень. — Полицейский дернул за наручники, и Ромеро поднялся со стула.

— Я вам нужен? — осведомился у офицера доктор Филипс.

— Вы были свидетелем нападения?

Доктор отрицательно покачал головой.

— О'кей. Тогда пока нет. Может, придется вызвать вас позже, чтобы описали характер раны.

Придерживая Ромеро за локоть, полицейский двинулся к двери. За ними потянулись Бэбкок, Стрэнд и Хитц, по лицу которого все еще катились слезы.

— Ромеро, — сказал доктор, — советую отныне ограничить физические упражнения футболом.

— Сейчас подгоню свою машину, офицер, — сказал Бэбкок. — Встретимся в участке.

Они наблюдали затем, как полицейский затолкал Ромеро в патрульную машину и захлопнул дверцу. Между передним и задним сиденьями находилась металлическая решетка, и Ромеро напоминал маленького зверька в клетке. Полицейский уселся за руль и отъехал. Бэбкок вздохнул.

— Пойду за машиной, — сказал он. — Вернусь через минуту. Не думаю, что Хитцу стоит ехать с нами, в его состоянии… — И он зашагал через лужайку к своему дому.

Стрэнд остался с Хитцем.

— Перестань плакать, — сказал он. Мальчишка начинал его раздражать.

— Да он меня чуть не убил! — всхлипнул Хитц. — Точно бы убил, если б вы не подоспели на помощь.

— Если б он действительно собирался тебя убить, — заметил Стрэнд, — то наверняка воспользовался бы более надежным оружием, а не карманным ножичком с лезвием длиной в два с половиной дюйма.

— Небось не говорили бы, что этот маленький ножичек такой уж безобидный, если б он набросился на вас или вашу жену. Или эту вашу дочку-воображалу, которая приезжала на матч, — пробормотал Хитц, громко сморкаясь и вытирая нос тыльной стороной ладони. — Небось тогда тоже начали бы орать. И просить, чтобы общество защитило вас от грязных латиносов и ниггеров.

— Кажется, мы с тобой говорим на совершенно разных языках, — сказал Стрэнд. Его так и подмывало затащить этого жирного мальчишку в укромный уголок и врезать ему как следует.

— Я вам вот что скажу, — не унимался Хитц. — Советую убрать этого ублюдка куда подальше, иначе в дело вмешается мой отец и…

— Не думаю, что судья испугается твоего отца, — ответил Стрэнд. — Ты лучше вот что скажи мне, Хитц: ты правда взял у него деньги и письма?

— В глаза не видел и не трогал. Вообще первый раз о них слышу. Хотите проверить — пожалуйста. Идите ко мне в комнату и обыщите. И сами увидите, что я говорю правду. Он ворвался в комнату и начал орать. Я даже не понял, с чего это он так завелся. Знаю, он ваш любимчик, вы считаете его необыкновенно умным, настоящим гением из гетто. Да все наши ребята уже давно его раскусили! Знаете, как его здесь прозвали? Йо-йо, Мальчик из Джунглей!.. Великий Эксперимент! Пытаетесь превратить детеныша гориллы в человека. Видите, чем он обернулся, этот ваш эксперимент? А, мистер Стрэнд? — Голос Хитца звучал визгливо и пронзительно. — А кто за него платит? Я! Если хотите экспериментировать и дальше, играть во все эти игры, советую подыскать для этого другое место!

— Я не нуждаюсь в твоих советах, — сказал Стрэнд. — Я сожалею о случившемся. Мне также очень жаль, что ты пострадал. Но не настолько жаль, чтобы стоять здесь и продолжать выслушивать весь этот бред. И мой тебе совет — веди себя тихо и подготовься к тому, что будешь говорить в полиции. Причем рекомендую обойтись без подобных философских рассуждений.

— Он мог убить меня, — пробормотал Хитц, нажимая на последнее слово.

Тут в глаза им ударил свет фар — это Бэбкок подкатил на своей машине. Хитц влез на заднее сиденье, Стрэнд уселся рядом с директором.

Приехав в полицейский участок, они увидели, что Ромеро, уже без наручников, стоит перед столом, за которым расположился сержант. Тут же находился и молодой полицейский, который привез его.

— Ничего говорить не буду, пока мне не предоставят адвоката, — продолжал гнуть свое Ромеро. — Даже имени своего не назову.

— Оно нам уже известно, — терпеливо заметил сержант.

— Вот он, настоящий преступник! — Ромеро указал на Хитца. — Он вор. Я требую, чтобы ему предъявили обвинение в похищении крупной суммы денег.

— И до этого тоже доберемся, всему свое время, — столь же невозмутимо заметил сержант. — Вы имеете право сделать один телефонный звонок. Можете позвонить своему адвокату, если таковой у вас имеется.

— Я не могу позволить себе адвоката. Этот сукин сын украл у меня все деньги. При мне всего шесть долларов. Может, подскажете, где среди ночи найти адвоката за несчастные шесть баксов, а?..

Сержант играл с карманным ножом, что лежал перед ним на столе. То раскрывал его, то снова закрывал с громким щелчком.

— Ладно, завтра утром раздобудем вам бесплатного адвоката. А пока что, Джек, — обратился он к младшему полицейскому, — запри его в камере. Пусть посидит. А эти три джентльмена расскажут мне все, что там произошло.

— Идем, дружок. — Полицейский ухватил Ромеро за руку и потащил в глубь помещения, где, как разглядел Стрэнд, находились две камеры. Обе пустовали.

— А теперь вам слово, молодой человек, — обратился сержант к Хитцу. — Давайте, рассказывайте все с самого начала…

Было уже почти три часа ночи, когда сержант закончил их допрашивать. Он заставлял повторять показания снова и снова и записывал ответы на специальном бланке, который достал из картотеки.

— Что ж, джентльмены, благодарю вас и доброй вам ночи, — сказал он наконец. — Теперь можете идти. Завтра утром в суде состоится слушание. Мальчик предстанет перед судьей, и ему назначат общественного защитника.

— Я привезу нашего школьного юриста, — сказал мистер Бэбкок. — И нельзя ли сейчас забрать его назад, в школу? Ведь совсем необязательно держать мальчика за решеткой. Под мою ответственность, а?.. Я обещаю доставить его утром сюда.

— Боюсь, ничем не могу помочь вам, сэр, — ответил сержант. — Освободить его можно только по решению суда. И вот что, Джек, — обратился он к молодому полицейскому, — проводите Хитца до школы и обыщите его комнату. И я был бы очень рад, джентльмены, если бы вы оба присутствовали при этом обыске. Ты уж извини, Хитц, но мы просто обязаны проверить, имеет ли Ромеро какое-либо основание для обвинения. Ну и, разумеется, ты можешь отказаться и не пустить полисмена в свою комнату. Тогда мы приедем с ордером. Но до утра его не получить. Если ты откажешься, придется и тебя задержать здесь на всю ночь.

Стрэнду показалось, что в глазах сержанта Лири блеснул при этих словах злорадный огонек. И еще он заметил, что ему явно не понравилась плаксивая и жалостная версия событий, изложенная на допросе Хитцем. Бесконечные ссылки на могущественного отца в Вашингтоне, тоже, похоже, не произвели должного впечатления.

— Хотите обыскать мою комнату — пожалуйста! — громко заявил Хитц. — И меня тоже можете обыскать. В любое время, когда пожелаете. Мне нечего скрывать. — И он принялся выворачивать карманы, откуда посыпались мелочь и бумажные купюры, а потом с наглой и торжествующей ухмылкой достал бумажник и шлепнул его на стол.

— Прекрасно, — сказал сержант, когда Хитц закончил эту демонстрацию. — Можешь забрать свои деньги. Я напечатаю все ваши показания, а утром вы их подпишете.

Хитц уселся в полицейскую машину, Стрэнд с Бэбкоком поехали за ними следом.

— Что за жуткая выдалась ночь, — устало пробормотал сидевший за рулем Бэбкок. — Прежде ничего подобного в Данбери никогда не случалось. Нет, стычки между мальчиками и мелкое воровство, конечно, имели место… Но чтобы применялось оружие… — Он пожал плечами. — Это просто счастье, что вы с женой подоспели вовремя. Иначе один Бог знает, чем бы все могло закончиться. Надеюсь, Лесли не слишком огорчилась? Впрочем, должен заметить, она говорила на удивление спокойно, когда позвонила мне домой.

— Она умеет держаться в сложных ситуациях, — сказал Стрэнд.

— Ну а что вы вообще думаете об этом деле? О том, кто прав и кто виноват? — спросил Бэбкок. — Оставим пока нож. Хотя лично я ни за какие блага мира не смогу простить мальчика, поднявшего оружие на своего школьного товарища. Но что, как вы думаете, стало причиной? Некое роковое недоразумение или что-то еще? Ромеро сказал вам, почему он подумал, что именно Хитц взял у него деньги? Вы его спрашивали?

— Спрашивал, — ответил Стрэнд.

— Ну и что он сказал?

— Сказал, что это конфиденциальная информация. А уж что это значит, представления не имею.

— Вы, должно быть, страшно разочарованы, — заметил Бэбкок. — Ведь Ромеро успевал очень хорошо.

— Да не то чтобы разочарован… — пробормотал Стрэнд. — Скорее, чувствую себя виноватым. Очень виноватым. Боюсь, что в данном случае чувства взяли верх над разумом. Его место на улице, а не в школе, подобной этой… И я спутал врожденный интеллект с цивилизованным поведением.

— Не стоит во всем упрекать себя. Или мистера Хейзена. — Бэбкок отнял руку от руля и ободряюще похлопал Стрэнда по плечу. — Просто несчастливая комбинация целого ряда обстоятельств. Кто бы мог предвидеть что-либо подобное?.. Честно говоря, в самом начале семестра я был уверен: этот мальчик не продержится и года. Но что дело может кончиться этим, конечно, не предполагал. Думал, ему просто надоест, он начнет выказывать непослушание, нарушать дисциплину… Но ничего подобного и в голову не приходило. Как считаете, его посадят?

— Надеюсь, что да, — с горечью ответил Стрэнд. — Я бы на месте судьи посадил.

— Да будет, будет вам, Аллен, — с мягкой укоризной произнес Бэбкок. — И потом, как можно судить, не зная всех обстоятельств и фактов дела?

— Достаточно того, что я видел, как Ромеро гнался за Хитцем с ножом в руке.

Какое-то время они ехали в полном молчании, затем Стрэнд заметил:

— Вам предстоят нелегкие объяснения с советом попечителей. Если они потребуют жертвы, можете все валить на меня. И я в тот же день уволюсь.

— Сомневаюсь, чтобы дело зашло так далеко, — сказал Бэбкок, но особой уверенности в голосе слышно не было.

Они подъехали к дому, где их уже ждали полицейский и Хитц в машине. Все вместе они прошли через пустующую сейчас общую комнату, затем поднялись наверх, на второй этаж. Стрэнд удивился — похоже, все остальные мальчики спали. Должно быть, не слышали ни борьбы в комнате Хитца, ни беготни по кампусу. Или же все это происходило тихо, абсолютно тихо… Хитц жил в комнате один. Стрэнд не знал почему. То ли тут сыграло роль высокое положение отца, то ли просто никто из мальчиков не захотел быть его соседом.

Комнатка была маленькая и, если не считать пятен крови на коврике и незаправленной кровати, безупречно прибранная. Стрэнд с Бэбкоком остались в дверях — просто не было места, чтобы войти всем, — а полицейский методично открывал ящики, заглядывал под кровать, смотрел под одеялом, под ковриком, обшарил все карманы в одежде Хитца, висевшей в шкафу.

— Ничего, — минут через десять заявил он.

— Я же вам говорил, — сказал Хитц. В лазарете и полицейском участке лицо его было мертвенно-белым, если не считать следов крови, теперь же наконец немного порозовело. — И незачем было сюда тащиться. Я ведь говорил вам, что не брал его денег.

— Думаю, тебе лучше лечь и отдохнуть маленько, сынок, — заметил полицейский. — А я поехал.

Они оставили спокойного и торжествующего Хитца и вместе спустились вниз. Стрэнд пожелал доброй ночи полицейскому и мистеру Бэбкоку. Затем, оставшись один, уселся в кресло в общей комнате и сидел несколько минут. Он чувствовал себя вымотанным до предела, просто не было сил сразу идти к Лесли.

Он закрыл глаза и мысленно восстановил картину обыска в комнате Хитца. Где именно смотрел полицейский, куда лазил… Возможно, он просто проглядел то место, где могли быть спрятаны деньги. Если бы он их нашел, это не сняло бы вины с Ромеро, но могло послужить смягчающим обстоятельством, сделало бы сам факт нападения на Хитца не столь бессмысленным, жестоким и непростительным. Однако, восстанавливая в памяти действия полицейского, Стрэнд не смог припомнить ни одного уголка, куда бы тот не смотрел. Он вздохнул, открыл глаза, поднялся, долго разглядывал пятно крови на кушетке, где лежал Хитц, прижимая к щеке пропитанный кровью платок Стрэнда. Сам платок валялся на полу, там, где доктор бросил его, чтобы взглянуть на рану. Кровь высохла, и платок приобрел красно-ржавый оттенок. Стрэнд наклонился и поднял его.

Затем выключил свет и пошел по темному коридору к двери в свою квартиру. Вспомнил, что Лесли заперла ее, и начал шарить по карманам в поисках ключа. Но затем, когда вставил его в замочную скважину, обнаружил, что дверь не заперта. Отворил ее и вошел в гостиную. Она была ярко освещена.

— Лесли! — окликнул он. — Лесли!.. — Прошел в спальню. Там тоже горел свет. Дверцы шкафа были распахнуты настежь. Он заметил, что там почти пусто, большая часть одежды куда-то исчезла. Затем вдруг увидел на туалетном столике записку.

Взял ее, при этом руки сильно дрожали. Почерк был размашистый и торопливый и совсем не походил на обычный, аккуратный и мелкий, почерк Лесли:

«Дорогой!

Прости меня. Я просто не вынесла бы здесь еще одну ночь. Позвонила Линде и спросила, не передумала ли она взять меня в Париж. Линда ответила, что нет. И тогда я сказала, что прямо сейчас еду в Нью-Йорк и уже завтра могу вылететь с ней во Францию. Пожалуйста, не беспокойся обо мне, дорогой! И прошу тебя, пожалуйста, береги себя!.. А самое главное, помни: ты ни в чем не виноват. Люблю тебя всем сердцем.

Твоя Лесли».

Он аккуратно положил записку на столик, разгладил ее ладонью. Затем затворил дверцы гардероба, выключил свет и прошел к себе в комнату. Разделся и лег в постель. Будильника заводить не стал. Он знал: Бэбкок поймет, почему он пропустил занятия.

— И разумеется, вся школа говорит только об этом, — добавил Бэбкок.

Было одиннадцать утра, и они ехали в машине Бэбкока в суд. Стрэнд проснулся рано, но остался дома — пренебрег звонком к завтраку, а затем и вторым, возвещающим о начале занятий. Пытался дозвониться Линде в Нью-Йорк, но линия все время была занята, сколько бы он ни набирал. И он в конце концов сдался. Лесли ему не звонила, и он послал Линде телеграмму с просьбой, чтобы та с ним связалась. Он понимал: беспокоиться о том, что с Лесли что-то произошло по дороге в город, просто глупо. Плохие вести доходят быстро; если б что-нибудь случилось, с ним бы тут же связались. И тем не менее ему никак не удавалось избавиться от видения: Лесли, взволнованная и рассеянная, сворачиваете дороги, врезается в дерево и лежит вся в крови в канаве. Он звонил и Хейзену в офис, но секретарша сказала, что мистер Хейзен рано утром вылетел в Вашингтон. Секретарша также сообщила, что вез его в аэропорт Конрой и что она пока не знает, как связаться с Хейзеном и когда он вернется.

— Естественно, — продолжал тем временем Бэбкок, осторожно и медленно ведя машину, — этот мальчишка Хитц растрезвонил о том, что произошло, с самого раннего утра, как только проснулся. И до меня дошла вся история с самыми страшными и трагическими, я бы сказал, преувеличениями. Еще он позвонил отцу, и отец позвонил мне и был… э-э… весьма категоричен. Сказал, что если только я попытаюсь замять скандал — именно так он и выразился: «скандал», — то он уволит меня с работы. Он угрожал подать на школу в суд, за преступную халатность и пренебрежение к безопасности учеников, и сделать все, что в его силах, чтобы нас закрыли. И еще дал понять, что сам будет далеко не в восторге, если его сынка попробуют привлечь к ответственности за кражу. А также назвал всех нас сообщниками преступника. Довольно неприятная, я бы сказал, семейка. — Бэбкок выдавил кривую улыбку.

Лицо его было сероватым и изнуренным, глаза покраснели и немного слезились от усталости. Руки так крепко сжимали руль, что костяшки пальцев побелели.

— Смотрю, утро у вас выдалось нелегкое, — заметил Стрэнд.

— Выдавались и хуже, — сказал Бэбкок. — Однажды утром восемьдесят учеников проснулись с тошнотой, рвотой и резями в желудке. Мы думали, это тиф. Но оказалось, причиной всему сладости, которые они ели на десерт накануне вечером… Согласно общепринятой теории, учителя доживают до глубокой старости. — Он тихо засмеялся. — Но почему-то не набираются при этом мудрости.

— Что думаете предпринять в первую очередь? — спросил Стрэнд.

— Боюсь, первое, что мы должны сделать, — это исключить мальчишку. Ромеро — я имею в виду. Если мы не сделаем этого, можем потерять половину учеников. А заодно и финансовых поступлений.

Стрэнд кивнул:

— Он сам напросился.

— И все равно это трагедия, — заметил Бэбкок. — Я все же надеюсь как-то избавить его от тюрьмы. Попытаюсь добиться хотя бы условного наказания. Или чтобы его отпустили на поруки. Я звонил школьному юристу: он уже виделся с Ромеро и будет ждать нас в суде. Надеюсь все же избежать самого худшего. Я попробовал также связаться с мистером Хейзеном — возможно, он знаком здесь с какими-то влиятельными людьми. Если родители, в особенности такой человек, как мистер Хитц, вдруг узнают, что на защиту Ромеро пошли школьные деньги… — Он пожал плечами и оставил фразу неоконченной. — А как Лесли восприняла все это?

Стрэнд ждал этого вопроса. Хотя все же в глубине души надеялся, что его не последует.

— Боюсь, что довольно тяжело. Она воспользовалась вашим любезным предложением и уехала отдохнуть. На пару недель.

— Уже уехала? — Брови мистера Бэбкока удивленно поползли вверх.

— Да.

— Что ж, я ее не виню. И если б мог, тоже уехал бы. — Он устало улыбнулся. Затем свернул с дороги и въехал на стоянку для автомобилей перед белым, украшенным колоннами зданием суда. — Красивое здание, не правда ли? — заметил мистер Бэбкок. — Построено в тысяча восемьсот двадцатом году. Сколько зла и слез видели эти коридоры и залы…

Фамилия школьного юриста была Холлинзби. Он ждал их у дверей в зал заседаний. Это был полный, цветущего вида мужчина в красиво сшитом дорогом костюме. Голос соответствовал внешности — раскатистый, бархатистый, актерский.

Бэбкок представил ему Стрэнда, и Холлинзби, отвесив вежливый поклон, сказал:

— Мальчика скоро приведут. Я говорил с ним… Боюсь, дело будет не из легких. Ромеро совершенно не желает сотрудничать. Он также отказывается давать показания. Сказал, что и рта не раскроет во время процесса. И не собирается объяснять суду, почему сделал это. Несмотря на то, что в полиции он обвинил Хитца в краже денег. Пусть делают что хотят, пусть сделают самое худшее, заявил он. Оттого, что он заговорит, толку, мол, все равно никакого не будет. Считает, во время процесса говорить должен исключительно я. Причем все, что мне заблагорассудится. Похоже, он разбирается в законах лучше, чем положено мальчику его возраста. Утверждает, будто никто не сможет заставить его давать показания против себя, поэтому он и не собирается их давать. Он уже жалеет, что слишком много наговорил в полиции. Очень угрюмый, замкнутый мальчик, что отчасти и понятно, но в суде это произведет неблагоприятное впечатление. Ему не мешало бы выказать хотя бы признаки раскаяния, это может помочь. — Юрист пожал плечами. — Но раскаяние, похоже, совершенно не в его характере. Он утверждает, что мистер Стрэнд видел, как он гнался с ножом за Хитцем, говорит, что сознался мистеру Стрэнду и полиции, что поранил Хитца ножом. Полагает, в суде все будут смеяться, если он станет отрицать очевидное. Вообще, если уж вы хотите знать мое мнение, он гордится своим поступком и вовсе не прочь, чтобы о нем узнали все. Он отказывается говорить, почему заподозрил Хитца в краже денег. Говорит, будто всегда знал, что рано или поздно окажется в тюрьме, что многие его друзья побывали в тюрьме и бояться совершенно нечего. Подобное отношение, должен вам сказать, произведет на судью самое негативное впечатление. А также на жюри присяжных, если дойдет до этого. Ему уже исполнилось восемнадцать, и судить его будут как совершеннолетнего. Тем более что процесс происходит в маленьком городке в Коннектикуте, а не в Нью-Йорке или Чикаго, где поножовщина подобного рода, с явным отсутствием серьезного намерения убить, считается чуть ли не нормальным явлением повседневной жизни… Я, конечно, постараюсь сделать все, что в моих силах… — меланхолично понизив голос, добавил адвокат, — но я не оптимист, нет.

— А что вы можете в данном случае сделать? — спросил Бэбкок.

— Попытаюсь сыграть на происхождении мальчика. Вырос в трущобах, в неполной семье, без отца, в нищете, ну и так далее и тому подобное… Обычное дело. В момент эмоционального срыва сам разрушил свое будущее. Вот в таком духе… Но увы, этого недостаточно.

— Мы можем чем-то вам помочь? — спросил Бэбкок.

Адвокат беспомощно всплеснул руками:

— Разве только что охарактеризовать обвиняемого. Попытайтесь рассказать о нем что-нибудь положительное — может пригодиться. Да, и еще помните: вы будете давать показания под присягой.

Стрэнд понимал: что бы там он ни говорил о характере Ромеро, полной правды он никогда не скажет. Не будет же он упоминать о краже семи томов «Истории упадка и разрушения Римской империи». Или будет?.. Нет — если он хочет спасти Ромеро от тюрьмы.

Они стояли в холле, и тут появился Хитц. Огромная повязка, закрывающая чуть ли не пол-лица, придавала ему вид почти драматический. К тому же одевался он явно поспешно — Стрэнд заметил, что у него расстегнута ширинка. Хитц с кислой миной и явным неодобрением взглянул на троицу, но все же остановился и сказал:

— Доброе утро, мистер Бэбкок. — Стрэнда он демонстративно проигнорировал. — Отец сказал, что собирается связаться с вами, сэр. Он сделал это?

— Да, он мне звонил, — ответил Бэбкок.

— Он очень огорчился, когда я рассказал ему о том, что произошло, — добавил Хитц.

— Это понятно, — заметил Бэбкок. — Не пора ли нам в зал?

— Не надейтесь, что я буду пытаться выгородить Ромеро, — сказал Хитц. — Особенно вы, мистер Стрэнд.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Стрэнд. — И застегните ширинку. Вы же не хотите, чтобы вас обвинили в неуважении к суду, верно?

Хитц покраснел как свекла и принялся возиться с молнией. Стрэнд прошел в зал заседаний, где ожидал вызванный давать показания сержант Лири. Любопытных в зале было немного, и Стрэнд сразу заметил среди них молодую женщину, репортера из местной городской газеты. Она сидела в первом ряду с блокнотиком на коленях и ручкой. Бэбкок тоже увидел ее и шепнул ему на ухо:

— Новости распространяются быстро, как я и боялся. Ведь эта дамочка явилась сюда вовсе не затем, чтобы смотреть, как судья будет раздавать талончики за неправильную парковку.

Ромеро вошел в сопровождении полицейского, того самого молодого парня, который его арестовал. По крайней мере без наручников — и то слава Богу, подумал Стрэнд. Он выглядел маленьким и хрупким в темном свитере, который Стрэнд купил ему в «Брукс бразерс». Проходя мимо Хитца, он улыбнулся, а затем поздоровался с директором и Стрэндом. Мистер Холлинзби подошел к нему, и они уселись рядом за столом перед судейской кафедрой.

Судья вышел из бокового помещения, и все присутствующие в зале встали. Секретарь объявил заседание открытым, и все снова опустились на свои места, за исключением адвоката и Ромеро, а также двух полицейских, стоявших по краям возле скамьи подсудимых.

Окружной прокурор уныло и монотонно зачитал обвинение. Ромеро с неподдельным любопытством оглядывал помещение, словно его куда больше интересовали архитектурные особенности старинного здания, чем то, что говорил сейчас этот человек.

Окружной прокурор закончил, и судья спросил:

— Что может сказать по этому поводу защита?

— Невиновен, ваша честь, — быстро ответил адвокат.

Ромеро с сардонической ухмылкой уставился на судью. Судья, близоруко щурясь, смотрел на него сверху вниз сквозь стекла очков в металлической оправе.

— Я не признаю правомочность этого суда, — заявил Ромеро.

Стрэнд застонал. Только этого сейчас не хватало!

Судья вздохнул:

— Вернемся к этому вопросу в должное время, мистер Ромеро. Оставляю вас под стражей на время суда. Назначаю сумму освобождения под залог. Десять тысяч долларов.

Стрэнд услышал, как тихо ахнул Бэбкок. А затем лишь вполуха прислушивался к тому, как адвокат стал оспаривать сумму залога, а окружной прокурор, возражая ему, всячески подчеркивал тяжесть содеянного, а также опасность, которую будет представлять для общества обвиняемый, не выказывающий, кстати, ни тени раскаяния, если его выпустят на свободу под залог.

— Залог остается без изменения — десять тысяч долларов, — сказал судья. — Следующее дело, пожалуйста.

Репортерша торопливо что-то строчила в блокноте, а Ромеро повели по проходу к двери в сопровождении полицейского и адвоката. Когда троица проходила мимо Хитца, тот сделал оскорбительный и неприличный жест — показал Ромеро средний палец руки. Ромеро на секунду остановился, и Стрэнд испугался: а что, если он сейчас набросится на Хитца?.. Но мальчик просто сказал, причем достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие в зале:

— Ничего. И твой черед тоже придет, толстяк. — А затем позволил полицейскому вывести его из зала.

— О Бог ты мой, — пробормотал Бэбкок и печально покачал головой. — Даже подумать страшно, что эта молодая леди напишет в завтрашней утренней газете. — Он снял очки, протер их платком, точно пытаясь стереть то, что увидел с их помощью в зале суда. — Что ж, — заметил он после паузы, — думаю, нам пора обратно в школу.

В машине по дороге к кампусу он вдруг спросил:

— Как вам кажется, Аллен, согласится ли мистер Хейзен внести эту сумму, за освобождение под залог?

— Десять тысяч долларов? — сказал Стрэнд. — Я бы не рискнул строить на этот счет догадки.

Они вернулись в кампус к ленчу, и Стрэнд, которого Бэбкок высадил перед «Мэлсон-резиденс», от души радовался, что ему не надо сейчас встречаться ни с преподавателями, ни с учениками. Выйдя из машины, он вдруг почувствовал страшную слабость в ногах и испугался, что даже до двери дойти будет не в силах.

— Если не возражаете, — обратился он к директору, — мне бы не хотелось появляться в столовой и на занятиях день или два.

— Понимаю, — кивнул в ответ Бэбкок. — Будь на то моя воля, я бы отложил обеды и занятия минимум на год.

— Попытаюсь еще раз связаться с мистером Хейзеном. И если получится, тут же дам вам знать.

Бэбкок кивнул и отъехал. Стрэнд вошел в дом. Миссис Шиллер, вооруженная щеткой и ведром с мыльной водой, стояла на коленях и оттирала пятна с кушетки. Увидев Стрэнда, она поднялась.

— Ну и дела, — удрученно пробормотала она. На полном и добродушном, всегда таком розовом, точно она весь день стояла у плиты, лице отражалось самое неподдельное огорчение. — Вот уже двадцать лет как здесь работаю, но никогда ничего подобного не случалось. — Она огляделась с таким видом, точно опасалась, что их подслушивают. — Должна сказать вам кое-что, мистер Стрэнд. Но только обещайте, что дальше это не пойдет.

— Это имеет отношение к тому, что было здесь ночью?

— Да, имеет. Очень даже имеет.

— Обещаю.

— Тогда давайте пройдем в квартиру, — проговорила она шепотом. — Наверху я еще не была, хотела сначала прибраться здесь. Что, если там остался кто-то из мальчиков, не пошел на ленч?.. Тогда нас могут подслушать.

— Да, конечно, — сказал Стрэнд. Он провел ее по коридору и отпер дверь. Они вошли в гостиную.

— Мистер Стрэнд, — начала она. — Прямо не знаю, с чего и начать. Но боюсь, тут есть и моя доля вины. — Она почти плакала.

— Какой вины?

— Ну, в том, что Ромеро пырнул ножом этого мальчишку, Хитца.

— А в чем, собственно, дело? — настороженно спросил Стрэнд.

— Когда вчера вечером я заходила сюда прибраться, мальчики ужинали, и в доме никого не было. Так мне показалось вначале. А потом вдруг слышу: вроде бы в батарее какое-то щелканье. Ну, я и поднялась наверх, посмотреть. Эта была батарея в холле, прямо у лестницы. Клапан заело. Ну, я и стала поправлять и тут вдруг вижу: из комнаты Ромеро выходит какой-то мальчишка. Это был молодой мистер Хитц. Я еще спросила его, почему он не на ужине. А он ответил, что не голоден — съел по дороге из школы несколько хот-догов. Ну и пошел вниз, к себе в комнату. Я тогда не придала этому значения. Мальчикам старших классов разрешается пропускать ужин, когда они возвращаются с каникул. Потом я пошла домой — у нас с мистером Шиллером есть маленький отдельный домик, неподалеку от кампуса. Мы сидели и смотрели телевизор, а потом уже собрались ложиться спать, как вдруг кто-то постучал в дверь. Это был Ромеро. А было уже начало двенадцатого. Вообще-то он казался спокойным. Он довольно выдержанный мальчик, зрелый для своего возраста, если вы, конечно, понимаете, о чем я. Так, во всяком случае, я думала до сих пор… пока это не случилось… — Губы и двойной подбородок миссис Шиллер мелко дрожали.

— И что ему было нужно?

— Он сказал, что только что приехал. Что ездил куда-то на уикэнд, а потом опоздал на пересадку на Данбери. И еще сказал, будто ему кажется, в комнате у него что-то пропало. Какой-то учебник, который был ему нужен к первому уроку, прямо с утра. Я, помню, еще удивилась: подумаешь, дело какое, учебник пропал. А он заявился ко мне так поздно. Но все эти каникулы, телевизор и прочее совсем заморочили мне голову. — Она удрученно покачала головой. — Ну вот. И он хотел узнать, не попадался ли мне на глаза этот самый учебник. Ох, мистер Стрэнд, если б я только знала, что у него на уме, то набрала бы в рот воды и молчала как рыба до страшного суда. Но ребята часто заходят друг к другу в комнаты, позаимствовать какую-нибудь вещь. Ну, книжку, к примеру, или там галстук, или свитер… Я и сказала ему, что видела, как мистер Хитц выходил из его комнаты, когда все остальные были на ужине. Нет, мне просто язык надо отрезать за мою проклятую глупость!.. — Теперь она уже рыдала во весь голос.

— Не стоит винить себя и так убиваться, миссис Шиллер, — сказал Стрэнд. — Право, не стоит…

— Я ведь с самого начала была неравнодушна к этому Ромеро, мистер Стрэнд. Он держался со мной так по-джентльменски, был всегда такой аккуратист и чистюля… А другие мальчики… ну, если не все, то большинство, обращались с ним как с какой-то бродячей собакой. Ну и я всегда старалась помочь ему, чем только могла. Он спросил, не заметила ли я чего-нибудь в руках у Хитца И я пыталась вспомнить, но так и не получилось, и сказала, что нет, не заметила.

— Как он на это отреагировал?

— Очень спокойно, мистер Стрэнд. Даже ни намека на то, что что-то не так. Поблагодарил, извинился за то, что побеспокоил меня и мистера Шиллера так поздно, и отправился к себе. И мне и в голову не пришло, что такое может произойти!.. А потом вдруг узнаю, утром… — Слезы так и катились по круглым щекам.

Стрэнд обнял ее за широкие полные плечи. И почувствовал, что бедняжка вся дрожит.

— Ну будет вам, будет, — беспомощно бормотал он. — Вы ни в чем не виноваты.

— Уж не знаю, говорил кому Хесус, что это я ему сказала про мистера Хитца… — Она буквально захлебнулась рыданиями.

— Нет, он никому не сказал. Ни мне, ни мистеру Бэбкоку, ни в полиции, ни адвокату. А мне заметил только, что информация была конфиденциальной.

— Если только молодой мистер Хитц узнает, что я выдала его Хесусу, и, не дай Бог, расскажет отцу… Мне с мистером Шиллером очень нравится здесь… Мы с ним пропадем, если мистер Хитц-старший употребит свое влияние и… Он ведь очень большой человек, мистер Стрэнд, и входит в совет попечителей.

— Я уверен, мистер Бэбкок никогда не допустит этого, — сказал Стрэнд. — И вам совершенно незачем беспокоиться. Сам я тоже ничего никому не скажу. А раз молодой Ромеро до сих пор не назвал вашего имени, то и дальше будет молчать. А даже если и скажет, что вы ему сообщили, свидетельством в суде это служить никак не может.

— Да не свидетельства и суда я боюсь, совсем не этого… — Она отерла слезы обеими руками. — Мистера Хитца и совета попечителей… Ах, да ладно, что теперь поделаешь. — Миссис Шиллер попыталась выдавить улыбку. — Слезы все равно не помогут. Слово не воробей, вылетело — уже не вернуть, верно?.. — Приподняв край фартука, она вытерла им мокрое от слез лицо. — Дура я, старая дура, и все! Развела туг нюни, в то время как вы с миссис Стрэнд предотвратили, можно сказать, самое настоящее убийство. Да он и вас мог пырнуть, запросто мог. Стало быть, я ошибалась в этом мальчишке, в Ромеро. Как волка ни корми, а он все в лес смотрит. Верно я говорю, мистер Стрэнд?

— Ну, во-первых, никакой он не волк, миссис Шиллер, — улыбнулся Стрэнд.

— Да это я так, просто к слову, — торопливо заметила миссис Шиллер и подняла на него измученный взгляд. — Тут еще одна вещь…

— Что такое?

— Сегодня утром вытряхивала корзину для бумаг, — начала она, — и нашла там письма. Написаны девичьим почерком. Я уже слышала: Ромеро обвинил Хитца в том, что тот украл у него какие-то письма. А потому взяла их и посмотрела. Все адресованы Хесусу. Любовные письма, очень подробные и откровенные, очень даже, я бы сказала, физические… Вы уж извините, если я что-то не так говорю, мистер Стрэнд. Девушки в наши дни знают такие слова, о которых мы, когда были молодые, и ведать не ведали. И еще вы должны знать. — Тут она умолкла на секунду, явно не решаясь сказать, затем все же сделала над собой усилие. — И все они были подписаны одним именем, Кэролайн. Конечно, на белом свете полным-полно девушек по имени Кэролайн, это очень распространенное имя. Но я знаю, что вашу дочку тоже так зовут…

— Что вы с ними сделали? С письмами, я имею в виду?

— Бросила в мусоросжигатель, — ответила миссис Шиллер. — Просто подумала, что ни вы, ни миссис Стрэнд не захотите их читать.

— Спасибо, — сказал Стрэнд. — Очень разумно и предусмотрительно с вашей стороны. Хотите сказать мне что-то еще?

Миссис Шиллер отрицательно покачала головой.

— Просто передайте Хесусу, чтобы не называл моего имени. Буду очень ему благодарна.

— Хорошо, передам.

— Я так поняла, миссис Стрэнд уехала, — сказала миссис Шиллер. — Ее чемоданов и сумок в квартире нет. Может, я принесу вам чего-нибудь перекусить?..

— Вы очень добры. Но это совсем не обязательно. Я вполне в состоянии о себе позаботиться.

— Но если вдруг передумаете, дайте мне знать. А теперь мне пора за работу. Надо все же попробовать оттереть то пятно на кушетке.

Она неуклюже поклонилась, поправила фартук и вышла из комнаты.

Впервые с того момента, как прочел оставленную в спальне на столике записку, Стрэнд порадовался тому, что Лесли нет рядом.

Глава 4

Его разбудил телефонный звонок. После разговора с миссис Шиллер он прилег вздремнуть. Ненадолго, даже не снимая одежды. Но, проснувшись, он вдруг увидел, что на улице уже стемнело. Он проспал весь день, и снились ему какие-то запутанные и жутковатые сны. Пошарив в темноте, он снял телефонную трубку. Звонила Лесли.

— Как поживаешь, милый? — спросила она. — И как вообще все? — Голос ее звучал совершенно спокойно.

— Все как и следовало ожидать, не хуже и не лучше, — ответил Стрэнд. — А как ты? Я пытался дозвониться все утро.

— А нас не было. В последний момент побежали покупать все, что необходимо к отъезду. Нас не было весь день. Завтра улетаем, из аэропорта Кеннеди. — Лесли сделала паузу, и Стрэнд услышал, как она глубоко вздохнула. — В том случае, конечно, если я не нужна тебе там, в школе.

— Нет, дорогая, — сказал он. — Ты вернешься, когда здесь все утрясется.

— Что, настолько плохо?

— Ну, не то чтобы… Но сложно.

— А Ромеро там? В доме, я имею в виду?

— Он в тюрьме.

— Это хорошо. Пускай посидит немного, это пойдет ему на пользу. Не хочу показаться мстительной, но мне бы вовсе не хотелось, чтобы он болтался по дому в таком состоянии.

— Судья назначил сумму залога. Десять тысяч долларов.

— Так много? Ужас!..

— Да, если у тебя нет таких денег. Я обо всем подробно напишу. Где ты остановишься в Париже?

— В «Плаза Атене». Галерея уже заказала нам номера. Линда решила, что мы должны путешествовать стильно. — Она засмеялась, смех звучал немного нервно. Затем снова перешла на серьезный тон. — С Хейзеном ты говорил?

— Никак не получается его застать.

— Думаешь, он согласится выложить такие деньги?

— Вполне возможно. Наверняка посчитает, что часть ответственности лежит на нем.

— Надеюсь, ты не чувствуешь ответственным себя?..

— Я ничего не чувствую, — ответил Стрэнд. — Кстати, который теперь час? Заснул как мертвый, сразу после полудня. Ночь выдалась просто жуткая. Возможно, так и проспал бы до следующего утра, если бы ты не позвонила.

— Начало седьмого. Прости, что разбудила. Послушай, милый, ты совершенно уверен, что не хочешь, чтобы я сейчас же взяла такси и вернулась?

— Уверен, — ответил Стрэнд. — Сомневаюсь, чтобы на протяжении ближайших нескольких недель из меня получился бы веселый компаньон. Так что оставайся в Европе, сколько сочтешь нужным.

— Я бы хотела как-то помочь…

— Мне достаточно уже одного сознания того, что ты в стороне от всего этого. Отдыхаешь и развлекаешься.

— Боюсь, что, если будешь продолжать в том же духе, я не выдержу и просто разревусь, — сказала Лесли. — Ты самый добрый в мире человек, Аллен. И все норовят этим воспользоваться. В том числе и я. В основном я…

— Не говори глупостей, — поспешил вставить Стрэнд. — Как там Линда поживает?

— В хлопотах и волнениях. Вся так и дрожит от возбуждения. Ну, ты знаешь, какой она становится, когда речь заходит о Франции. Я даже стала подозревать, что у нее там любовник.

— Передай ей привет. И постарайся как можно лучше провести время.

— Что ты хочешь, чтобы я привезла тебе из Парижа?

— Себя.

Лесли засмеялась. Такой знакомый, низкий и теплый смех, он доносился до него за сотни миль.

— Я так и знала, что ты это скажешь. Поэтому и спросила. Je t'embrasse.[162] Видишь, работаю над своим французским.

— Я люблю тебя. Пожалуйста, не забывай, на каком бы это ни звучало языке.

— Не забуду, — шепнула в ответ Лесли. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, моя дорогая, — сказал Стрэнд и повесил трубку, немного успокоенный тем, что хотя бы с Лесли все хорошо. Затем включил свет, снова подошел к телефону и долго и задумчиво смотрел на него. Может, позвонить Хейзену прямо сейчас? Он даже снял трубку, но затем опустил ее. Он слишком устал, чтобы отвечать на вопросы, которые непременно будет задавать Хейзен. Стрэнд понимал, что ему следует пойти в общую комнату, посмотреть, не собрались ли там мальчики, и ответить на их вопросы. Но потом решил, что с этим можно подождать до утра. Если сегодня он снова увидит Хитца, то ударит его, он это чувствовал.

Стрэнд услышал, как прозвенел колокольчик, сзывающий на обед, и только тут вспомнил, что весь день ничего не ел.

Пошел на кухню и заглянул в холодильник. Ничего, кроме яиц, бекона и полпакета молока. Но ему хватит, сойдет и это. Обедать в столовой, среди мальчиков, — нет, это выше его сил, пусть даже он ляжет спать голодным. И выходить в город тоже не хотелось. Ведь там его могут узнать — те люди, что были сегодня в зале суда.

Стрэнд начал поджаривать бекон, но тут снова зазвонил телефон. Он снял сковородку с огня и поспешил в гостиную.

— Аллен? — Это был Хейзен.

— Да, Рассел. Как поживаете?

— Только что вернулся из Вашингтона. И мне сказали, что вы утром звонили.

— Вы стоите, Рассел?

— Да, в данный момент стою. А почему вы спрашиваете?

— Потому что это долгая и очень запутанная история, и я советовал бы вам присесть.

— А что случилось? — Теперь голос Хейзена звучал встревоженно. — С Лесли все в порядке?

— Да, все замечательно. Она у Линды. Все-таки решилась в конце концов поехать с ней в Париж, — сказал Стрэнд. — Нет, речь идет о Ромеро. Вы уже сидите?

— Да, сижу.

— Мы с Лесли как раз вернулись из Нью-Йорка, машина остановилась возле дома, и тут из дверей выбежали двое мальчиков, — начал рассказывать Стрэнд. — Один преследовал другого. Преследующим был Ромеро. И в руках он держал нож…

— Вот идиот! — воскликнул Хейзен. — Да ведь его за это вышибут из школы.

— А мальчиком, которого он преследовал, был юный Хитц…

— Господи… — пробормотал Хейзен. — А я уж было надеялся, что не услышу этого имени до конца своей жизни.

— Услышите, Рассел. К сожалению, придется…

— Его старик подкинул Судебному департаменту несколько довольно мерзких деталей и подробностей, поэтому мне пришлось ехать в Вашингтон. Однако расскажите мне все, до конца. Во всех подробностях.

Когда Стрэнд сообщил, что из шкатулки в комнате Ромеро было похищено триста семьдесят пять долларов, Хейзен взорвался:

— Где, черт побери, он раздобыл триста семьдесят пять долларов?!

— Хитц утверждает, что вечерами в комнате Ромеро собирались ребята и играли в азартные игры.

— А вы об этом ничего не знали? — с удивлением спросил Хейзен.

— Нет.

— Что за порядки в этой хваленой школе!

— Полагаю, самые обычные. Как и везде.

— Продолжайте, — ледяным тоном произнес Хейзен. И вскоре снова перебил его, когда Стрэнд сказал, что, по словам Ромеро, есть основания полагать, будто именно Хитц украл у него деньги. — Какие такие основания? — спросил он.

— Ромеро не говорит. Сказал только, что это конфиденциальная информация.

— Конфиденциальная! — фыркнул Хейзен. — Уверяю, если б я оказался там, ни о какой конфиденциальности не могло бы быть и речи! Он бы у меня и пяти минут не продержался. Но у вас есть по крайней мере хоть какие-то догадки?

Стрэнду вспомнился слезливый, умоляющий голос миссис Шиллер.

— Никаких, — ответил он. О письмах он решил вообще не упоминать. И если даже Хейзен решит приехать в школу и расколоть миссис Шиллер или Ромеро, то у него все равно ничего не получится. — Хотите дослушать историю до конца?

— Извините, — сказал Хейзен. — Постараюсь больше не перебивать вас.

Минут через пятнадцать Стрэнд подошел к финальной сцене в зале суда и рассказал Хейзену о том, что Ромеро отказался давать свидетельские показания в свою пользу.

— Школьный юрист, некий мистер Холлинзби, просто с ним измучился. Но мальчишка уперся как бык и стоял на своем. Мало того, еще заявил судье, что не признает правомочности этого суда.

— Этот ваш Холлинзби… тот еще адвокат! — с иронией заметил Хейзен. — Не смог уговорить восемнадцатилетнего щенка прекратить валять дурака!.. Неудивительно, что он торчит в затхлом маленьком городке. А где сейчас Ромеро?

— В тюрьме, — ответил Стрэнд. — Сумма залога — десять тысяч долларов. — Он слышал, как на том конце линии тихо ахнул Хейзен.

— Чертовски круто, я бы сказал, — заметил Хейзен. — Но на месте судьи я бы назначил еще более высокую сумму. Тысяч двадцать. Этот щенок заслуживает тюрьмы, хотя бы за свою черную неблагодарность. Мне не слишком приятно говорить это, Аллен, но, боюсь, вы несколько распустили этого мальчишку. Могли проследить хотя бы за тем, чтобы у него не было холодного оружия.

— Вы совершенно правы, — сказал Стрэнд. И не стал говорить о том, насколько оскорбительным показался ему этот упрек, а также тон, которым говорил с ним Хейзен. — Я многое упустил и, вполне возможно, упущу в будущем. Но речь сейчас не об этом. И еще, мне кажется, не стоит преувеличивать, называя обычный карманный нож холодным оружием. Но что случилось, то случилось. Теперь мальчик, которого мы выдернули из трущоб и поместили в эту школу…

— С самыми лучшими намерениями, — вставил Хейзен.

— Да, с самыми лучшими намерениями, — согласился Стрэнд. — Так вот, теперь он за решеткой, и помощи ему ждать совершенно не от кого, даже от семьи. Ну, разве что от человека, настроенного милосердно. — Он знал, что Хейзену это не понравится, однако все же продолжил: — От человека, способного собрать десять тысяч долларов. И если эта сумма не будет внесена, парню придется торчать за решеткой до суда, а состояться он может и через несколько месяцев, так что…

— Вы предлагаете, Аллен, чтобы я внес эти деньги? — Теперь Хейзен рассердился не на шутку.

— Я не вправе предлагать вам что-либо.

— А вот это мудро, — заметил Хейзен. — Поскольку если я внесу эти деньги, то окажусь самым настоящим идиотом. Скажите, будь у вас такие деньги, вы бы внесли?

— Да. — Стрэнд сам удивился, что сказал это. И еще в глубине его души начал закипать гнев, он видел сейчас перед собой ужасную сцену: Ромеро, такого маленького, хрупкого и беззащитного, ведет по проходу через зал суда полицейский.

— Тогда очень хорошо, что вы бедны. Потому как в противном случае вас бы ободрали как липку, вы не успели бы и глазом моргнуть. Я в мире бизнеса с двадцати трех лет. И давным-давно усвоил одну истину: любой, кто бросается честно заработанными деньгами, тратя их на людей недостойных, есть не кто иной, как самый настоящий дурак!

— Рассел, — сказал Стрэнд, — я почти ненавижу себя за это, но скажите, не могли бы вы одолжить мне эти деньги? Я понимаю, почему вам самому не хочется вносить залог. Если б не я, вы бы никогда не узнали о Ромеро. Это мой крест, вовсе не ваш. Я тоже в бешенстве, как и вы, но до сих пор чувствую себя ответственным. Я обязательно верну вам деньги, тем или иным способом. Теперь мы можем откладывать немного, попробуем занять у родителей Лесли, у Джимми хорошая работа…

— Как другу, Аллен, — перебил его Хейзен, — я вынужден вам отказать. Ведь вы прекрасно понимаете, что произойдет с маленькой жалкой помоечной крысой, стоит только этому зверьку оказаться на свободе. Он пропадет, окончательно пропадет. Вы никогда больше не увидите ни его самого, ни ваших денег. И от полиции он тоже скроется. Исчезнет, растворится в своем гетто, как призрак, а все его дружки и соплеменники будут клясться и божиться, что в жизни не знали такого.

— И все же я хочу попробовать, — тихо сказал Стрэнд.

— Но не за мой счет. И надеюсь, не за ваш тоже. Полагаю, беседа наша несколько затянулась.

— Вы правы, Рассел. Спокойной ночи.

Он почти физически почувствовал, как Хейзен злобно грохнул трубку о рычаг.

«Одно я знаю наверняка, — думал Стрэнд, идя обратно в кухню, — никакого Рождества в Хэмптоне теперь не предвидится». Он поставил сковородку с беконом на огонь, разбил и выпустил туда два яйца. Завтра он попросит миссис Шиллер пойти и купить ему что-нибудь в городе. Он не знал, когда Бэбкок призовет его к исполнению рутинных обязанностей, в число которых входили и обеды в столовой с мальчиками, приписанными к его столу. Стрэнд не спешил возвращаться к ним, знал, что пока не потребуют, сам он и пальцем для этого не пошевелит. Но что бы там ни происходило, а есть-то надо…

Покончив с омлетом и беконом, он почувствовал, что все еще голоден. И секунду-другую даже подумывал: а не совершить ли ему набег на комнату Ромеро и Роллинза и не позаимствовать ли там упаковку печенья? Но тут же мрачно отверг эту мысль. И без того криминогенный уровень в школе достаточно высок.

Он сидел в гостиной и читал, как вдруг в дверь робко постучали. Он отпер и увидел на пороге Роллинза. На нем были пиджак и галстук — согласно школьным правилам, именно в таком виде было предписано являться на ужин. Надо сказать, что Стрэнд, которого вечно раздражал небрежный вид Джимми, был обеими руками «за». Темно-коричневое, с тонкими чертами лицо Роллинза, казавшееся непропорционально маленьким в сравнении с широченными плечами и мощной колонной шеи, было мрачным.

— Не хотелось беспокоить вас, мистер Стрэнд, — тихо начал он, — но не могли бы вы уделить мне хотя бы минутку?

— Входи, конечно, входи.

В гостиной Роллинз уселся в кресло напротив и аккуратно подобрал длинные крепкие ноги.

— Я насчет Ромеро… — Казалось, этому огромному парню было больно и трудно подбирать нужные слова. — Он вел себя как последний дурак. Да стоило только разбудить меня, уж я бы обо всем позаботился и никакой поножовщины просто не было. Уж кому, как не мне, знать этого Хитца! Сказал бы ему пару ласковых, предупредил бы по-хорошему, и все уладилось бы и обошлись без ножей… Ну может, врезал бы ему пару раз. Но ведь ребят не сажают за драку в тюрьму и не исключают из школы. Я знаю Ромеро. Он хороший человек, мистер Стрэнд. И что бы он там ни натворил, а тюрьмы никак не заслуживает. Я ходил в город, хотел с ним повидаться, но какой-то коп сказал, что можно только членам семьи. А мы с ним и были как одна семья, честное слово, мистер Стрэнд, особенно если учесть, какие истории рассказывал он о своей мамаше. А также о папаше, братьях и сестрах… Да эти выродки даже телефонного звонка не стоят, уж они-то с радостью бы оставили его гнить в тюрьме до конца дней. Вы же умный человек, мистер Стрэнд, должны понимать, что тюрьма сделает с таким парнем, как наш Ромеро. Да когда он выйдет оттуда, окажется на улице, уж тогда ножа ему покажется мало. Где бы он там ни ошивался, повсюду будет носить за поясом пистолет и бог знает сколько всякой другой дряни в карманах, в том числе и дурь, мистер Стрэнд. И уж все легавые будут знать его лучше, чем мать родную… Уж кому, как не нам с вами, известно, что тюрьмы человека не исправляют. Оттуда выходят только законченные преступники. Разве это справедливо — держать такого парня в тюрьме, чтобы потом из него получился настоящий преступник?.. Вы как считаете, а, мистер Стрэнд?.. — Говорил он медленно и мрачно, и в его голосе явственно чувствовалось отчаяние.

— Я согласен с тобой, Роллинз, — сказал Стрэнд. — Вначале, когда все это случилось, я был зол на него, страшно зол…

— Он знает, как много вы для него сделали, мистер Стрэнд, — вставил Роллинз. — Он много-много раз мне об этом говорил. Но, как понимаю, лично вам ничего не сказал. Он не какой-нибудь там неблагодарный. Это не в его характере. Думаю, вы уже догадались…

— Догадался, — сухо ответил Стрэнд.

— Но он все равно благодарен. Очень благодарен.

— Однако выбрал несколько странный способ демонстрировать это.

— Хитц первым на него напал. А он, заметьте, весит больше двухсот фунтов. Я не говорю, что нож — это хорошо. Но Ромеро… он вырос в такой обстановке… был воспитан не так, как все. Ему приходилось держать ухо востро, иначе бы скинули с крыши или утопили в реке, и все дела… Ну, короче, совсем другой образ жизни, не тот, что у остальных здешних джентльменов. Уверен, вы в глубине души уже простили его, да, мистер Стрэнд?

— Не мне его прощать, Роллинз, — осторожно заметил Стрэнд. — Это дело директора, всей школы, а также мистера Хитца-старшего и самого Хитца. Ну и, наконец, совета попечителей.

— О Господи!.. — застонал Роллинз. — Да они наверняка подключат всю свою тяжелую артиллерию. Так обычно бывает, когда тип, подобный Хитцу, нарывается на неприятности.

— Боюсь, именно этого и следует ожидать, — сказал Стрэнд. — И в данной ситуации я мало чем могу помочь.

— Я слышал, назначили сумму залога. Десять тысяч долларов.

Стрэнд кивнул.

— Там, в суде, вообще соображают, что делают? Он же беден как церковная крыса! — Роллинз удрученно покачал головой.

— Судья — человек старый… — Стрэнд и сам не понимал, почему сказал это.

— Одно стоит зарубить на носу: не попадаться белым судьям. — Впервые за все это время в голосе Роллинза звучала горечь.

— Не думаю, что в данном случае это имеет значение.

— Это вам так кажется. — Губы Роллинза искривились в злобной усмешке. — Он и я… мы с ним читаем совсем другие книжки, чем вы, белые. — Стрэнд заметил, что речь Роллинза становится все более неграмотной и грубой. Словно стресс, в котором он сейчас находился, стер поверхностный и тонкий слой образованности и обнажил нечто глубинное — примитивное и дикарское, — что таилось под ним.

— Я ведь уже говорил: очень хотел бы помочь, но… — Стрэнд пожал плечами.

— Понимаю, — тут же откликнулся Роллинз. — Вы хотите сказать, что у вас нет свободных десяти тысяч.

Стрэнд едва сдержал улыбку — у Роллинза было явно преувеличенное представление об учительской зарплате.

— Представь себе, нет.

— Я тут вот что подумал… Мистер Хейзен… — начал Роллинз и покосился на Стрэнда, словно желая проверить, какой будет его реакция на это имя. — Он вроде бы славный человек, так мне показалось, хоть я и недолго его видел. Да и Ромеро тоже говорил… Ну и, сразу видать, не бедный. Здоровенный «мерседес» с шофером…

— Роллинз… — начал Стрэнд и вдруг подумал, что если б ему пришлось как-то охарактеризовать Хейзена, то он вряд ли употребил это слово, «славный», — …если Ромеро намекал, что в этом плане на Хейзена можно рассчитывать, можешь забыть, раз и навсегда.

Роллинз озабоченно нахмурился, мелкие морщинки избороздили лоб.

— Вы хотите сказать, что говорили с мистером Хейзеном и он отказал, да?

— Можно считать и так.

— Что ж, ладно… — Роллинз поднялся. — Вижу, пользы от разговоров никакой. Попытаем счастья в другом месте. — И он начал расхаживать взад-вперед по комнате; под тяжелыми шагами жалобно заскрипели старые широкие половицы. — Ничего, если я завтра возьму выходной? Смотаюсь в одно место на денек. Во вторник все равно мало занятий. Нет, конечно, если б сейчас был футбольный сезон, то и речи не было бы. И тренер ни за что бы не отпустил, будь у меня хоть воспаление легких и температура высокая. А уроки… это совсем другое дело. — Он усмехнулся и сразу стал выглядеть лет на пять моложе. — Не думаю, что мое присутствие в классе сильно необходимо.

— Могу я спросить, для чего тебе нужен этот день?

Тут выражение лица юноши сразу изменилось. Он весь словно закрылся.

— Просто подумал, не съездить ли мне в свой родной городок, Уотербери. Маленько поболтаться, посмотреть, что к чему. Знаю там кое-каких людишек с опытом в таких делах.

— Не хотелось, чтобы ты нажил себе неприятности, — сказал Стрэнд. — У тебя они и так будут, с учетом того, что вы устроили в вашей комнате игорный притон.

— Вы такой наивный, мистер Стрэнд, будто только сегодня на свет родились, — усмехнулся Роллинз. — Да в этой школе с самого дня ее основания ребята играют в азартные игры. Ну, накажут меня, может, пошлют на неделю на кухню мыть посуду. А может, вообще замнут это дело. Так можно мне отлучиться на денек?

— Хорошо, скажу директору, что я тебе разрешил.

Роллинз протянул руку, Стрэнд пожал ее.

— Побольше бы таких людей, как вы, мистер Стрэнд, это уж точно, — сказал он. — Отроду не говорил ничего подобного учителям. Но мне нравится у вас на занятиях. И я соврал бы, сказав, что не нахожу в них лично для себя ничего важного. Причем это куда важней, чем блокирование противника и беготня по полю. Можете так и передать тренеру, моими же словами.

— Я лучше скажу это на совете попечителей. В следующий раз, когда меня вызовут на предмет выяснения соответствия должности.

— Да, так и скажите, — вставил Роллинз. — И еще можете передать, что это Роллинз так считает. А если вдруг увидите Ромеро, передайте, что у него есть друзья. А теперь не буду вас больше мучить. И без того отнял уйму времени. Не беспокойтесь, никаких азартных игр в доме больше не будет. Пока вы живете в нем.

Стрэнд проводил его до двери. Ему хотелось как-то приободрить этого паренька, сказать, как он восхищается его прямодушием и верностью, но чувствовал, что только смутит тем самым Роллинза. А потому Стрэнд промолчал и лишь плотно притворил за гостем дверь.

Утром миссис Шиллер, выглядевшая еще более удрученной, чем вчера, приготовила ему завтрак. Едва покончив с едой, Стрэнд услышал телефонный звонок.

Это был Бэбкок.

— Газеты еще не читали? — спросил он.

— Нет.

— Ну и хорошо. И не читайте.

— Настолько плохо?

— Сама история подана там в довольно невыгодном для нас свете. А редакторский комментарий и того хуже. — Бэбкок вдруг заговорил с гнусавым местным акцентом: — Праздные отпрыски богатых семей, собранные в этом анахроничном анклаве, что, пользуясь льготным налогом, только попусту занимает драгоценные земли местной общины, не желают считаться с интересами общества. Здесь поощряются порочные выходки группы избалованных детей, презирающих закон. Эти люди плюют в лицо честным налогоплательщикам, работающим гражданам, составляющим большинство населения нашего города. Это очень опасный пример для самого института школы как такового, ну и так далее и тому подобное… — Он вновь заговорил своим нормальным голосом: — А на первой полосе помещен снимок Ромеро рядом с адвокатом. И не преминули указать в подзаголовке, что юрист этот у нас на зарплате. Есть и еще одно фото: полицейский усаживает мальчишку в патрульную машину, уже после слушаний. На нем Ромеро выглядит прямо как член мафии или по крайней мере как эти мафиози выглядят в кино. А на третьем снимке мы с вами, выходим из здания суда. И вроде бы улыбаемся. Вы помните, мы тогда улыбались?

— Нет.

— А камер на выходе из здания суда не заметили?

— Нет.

— Тогда это фотомонтаж. Чудеса современной фотографии. — Бэбкок усмехнулся. — Я позвонил в газету и сказал редактору, что Ромеро уже исключен из школы. Но это было равносильно тому, что бросить льву кость. В статье они пообещали, что будут пристально следить за ходом процесса. А за завтраком у каждого учителя и ученика оказалась на столе эта газета. Собрали о Ромеро все сведения, какие только смогли. Репортер брал интервью у Хитца. Пронюхали, что Ромеро получил стипендию. Зеленый свет преступникам разных мастей — так они откомментировали этот факт. И винят во всем богатых ньюйоркцев, чье сострадание направлено совсем не по адресу; они, мол, экспортируют свои проблемы в девственно-чистую, старомодную провинцию, тем самым развращая ее. О Хейзене не упоминали, но ваше имя фигурирует. И чтобы нанести окончательный удар по вашей репутации, вспомнили о том, что вы провели лето в Ист-Хэмптоне, в этом гнезде богатеев и развратников. Очевидно, редактор получил диплом журналиста в каком-нибудь из голливудских колледжей. И в утренних теленовостях об этом тоже упомянули. Правда, там тон был несколько мягче, но не было сказано ничего такого, что заставило бы родителей поспешить отдать своих детишек учиться в Данбери. Должен признаться, что порой прогресс в системе средств массовой информации вызывает у меня глубокое сожаление.

Стрэнд представил, как Бэбкок сидит за столом, глубоко затягиваясь и не замечая, что забыл разжечь трубку, то поднимает очки, то вновь рассеянно спускает их на кончик носа.

— Да, кстати, — спросил Бэбкок, — вы с Хейзеном говорили?

— Вчера вечером.

— Ну и что он сказал?

— Что больше не желает заниматься Ромеро.

— И никаких залоговых сумм?

— Ни пенни.

Бэбкок вздохнул:

— Бедный парень, никому он не нужен… Да, и вот еще что. Сегодня мне позвонили из отделения ФБР в Нью-Хейвене. Хотят о чем-то побеседовать с вами, именно так они выразились. Вряд ли это как-то связано с Ромеро. Что бы он там ни натворил, это дело федеральной полиции. Вы имеете какое-то представление, что им могло от вас понадобиться?

— Нет. Надеюсь, все услышу от них самих.

На противоположном конце провода повисло настороженное молчание. Затем Бэбкок сказал:

— Что ж, придется пройти через все это. И лично мой вам совет, Аллен: если найдете в себе силы, постарайтесь все же провести занятия и поприсутствовать в столовой. Потому как, если вы и дальше будете прятаться, люди могут подумать, вам есть что скрывать.

— Понимаю.

— И позвольте еще один совет: постарайтесь отвечать на вопросы как можно короче и четче. Придерживайтесь следующей линии: вы считаете большой удачей, что вам удалось подоспеть вовремя и предотвратить худшее. Дело свелось лишь к незначительному инциденту. Чем меньше вы будете распространяться о том, кто прав, кто виноват, тем лучше. Лучше для всех нас. На вашем месте я бы вообще не стал рассуждать на тему того, украл деньги Хитц или нет.

— Да, конечно. Тем более что я все равно этого не знаю. Постараюсь быть сегодня на ленче и выйти на занятия во второй половине дня.

— Вот и замечательно. — В голосе мистера Бэбкока звучало неподдельное облегчение. — Я всегда знал, что могу положиться на вас. А если вдруг вам позвонят газетчики и начнут задавать вопросы, то лучшим ответом будет: «Без комментариев».

— Я и не собирался произносить речей.

— Простите, что так надоедаю, — сказал Бэбкок. — Но у меня от всего этого просто голова идет кругом. Да, кстати, одна приятная новость все же есть: вы не увидите Хитца ни в столовой, ни на занятиях. Вчера вечером звонил его папаша и заявил, что желает, чтобы его сын вылетел первым же самолетом в Вашингтон. Сказал, что хочет показать его настоящему врачу. Он именно так и выразился — настоящему. Ну, мы и отправили его, еще перед завтраком.

— Смилостивился Господь.

— Так, значит, увидимся за ленчем?

— Увидимся, — ответил Стрэнд.

В середине последнего урока в класс вошла секретарша мистера Бэбкока и передала Стрэнду записку. Тот сообщал, что в его кабинете Стрэнда дожидаются два джентльмена. Не будет ли он столь любезен заглянуть к нему в кабинет сразу после занятий? Стрэнд сунул записку в карман и продолжил рассказывать ученикам об экспансионистской политике президента Теодора Рузвельта.

Ни во время ленча, ни на занятиях ничего страшного вопреки его опасениям не произошло. Мальчики поглядывали на него с любопытством, а преподаватели, с которыми довелось столкнуться, невнятно выражали свои сожаления о случившемся. Стрэнд был уверен: их предупредили, чтобы не докучали ему и не обсуждали произошедшее. Стрэнд даже уловил в их бормотании нечто вроде симпатии и сочувствия. Пусть определенная группа учеников и преподавателей косо смотрела на Ромеро, но уж Хитца, насколько он знал, дружно ненавидели все. Тренер по футболу Джонсон, встретившись с ним на дорожке, шепотом заметил:

— Жаль, что Ромеро не пырнул его глубже.

В четыре занятия кончились, и Стрэнд медленно побрел по пожелтевшей лужайке. Промозглый ноябрьский ветер сдувал с деревьев последние листья. Два джентльмена, думал он. ФБР, должно быть, просто огромная организация, раз посылают двоих вооруженных сотрудников допросить пятидесятилетнего учителя истории, который в жизни своей даже ни разу не был оштрафован за неправильную парковку.

— Они в кабинете, с мистером Бэбкоком, — сказала секретарша, когда он вошел в приемную. — Так что входите, мистер Стрэнд.

Он переступил порог, и все трое мужчин поднялись ему навстречу. Джентльмены из ФБР оказались довольно молодыми людьми. Один блондин, другой темноволосый, оба аккуратно подстрижены и выбриты и одеты в темные неброские костюмы. Наверное, подумал Стрэнд, у обоих у них юридическое образование, в частной практике они не преуспели. И само собой, оба принадлежат к разряду мужчин, которые любят носить при себе револьверы. Бэбкок пробормотал их имена, которых Стрэнд, разумеется, не запомнил, затем фэбээровцы обменялись с ним сдержанными рукопожатиями.

— Эти джентльмены, — начал Бэбкок, когда все уселись, — только что обсуждали со мной рост правонарушений в молодежной среде. — Голос его звучал нервно. — Получается, что в последние годы, по мнению ФБР, преступность, фигурально выражаясь, изрядно помолодела. Иными словами, юноши в возрасте до восемнадцати лет совершают самые разнообразные правонарушения и преступления. И эта волна преступности катится по всем штатам, не считаясь с границами, а потому правонарушители подпадают под их юрисдикцию.

— Сегодня утром мы читали газеты, — заметил блондинистый молодой человек с улыбкой, которую Стрэнд расценил как успокаивающую, — и знаем о деле Ромеро. Разумеется, — снова ледяная вежливая улыбочка, — этот… э-э… проступок вряд ли можно расценивать как серьезное преступление. Или происшествие, способное повлечь за собой угрозу национальной безопасности. Ожидая, пока вы освободитесь, мы отвечали на вопросы господина директора. Но должен заявить сразу: мы здесь совсем по другому вопросу. — Оба агента одновременно взглянули на Бэбкока, и Стрэнд подумал, что они напоминают двух марионеток, которых одновременно дернули за веревочки.

Бэбкок поднялся из-за стола.

— Надеюсь, вы извините меня, джентльмены, — сказал он и взглянул на часы, — но у меня конференция в научном департаменте, и я уже опаздываю. Скажу секретарше, чтобы вас никто не беспокоил.

— Спасибо, сэр, — сказал блондин.

Бэбкок вышел, и темноволосый агент извлек из кармана пачку сигарет и предложил Стрэнду. Стрэнд покачал головой:

— Благодарю, но я не курю.

— Не возражаете, если я закурю?

— Ничуть.

Темноволосый щелкнул зажигалкой.

— Прежде всего хотел бы сказать, чтобы вы не волновались, — начал блондин. — Нам нужна кое-какая информация, которую вы можете нам дать, а может, и нет. Насколько нам известно, вы знакомы с мистером Расселом Хейзеном…

— Да, он мой друг.

— И время от времени вы гостите у него в доме, в Ист-Хэмптоне, а также видитесь иногда в Нью-Йорке, так?

— Верно.

— И в третью субботу сентября он приезжал к вам, в Данбери, вместе с вашей женой, дочерью и одним из своих секретарей?

— Он приезжал посмотреть футбольный матч.

— А потом вы все вместе отправились в школьную столовую на ленч, так?

— Я сидел за столом со своими мальчиками. Он сидел за столом для гостей.

— С миссис Стрэнд и вашей дочерью?

— Да.

— И дамы сидели по обе стороны от него?

— Я не помню.

— Но на футбольном матче вы сидели рядом с ним, и еще с вами была дочь, так?

— Да. — Должно быть, первое, чему учат агентов ФБР, — это задавать бессмысленные вопросы, подумал Стрэнд. Он постарался не обнаружить перед молодыми людьми своего раздражения.

Теперь за дело взялся темноволосый агент. Если закрыть глаза, то одного голоса от другого просто невозможно отличить — так, но всяком случае, показалось Стрэнду.

— Вы видели, как он беседовал с мистером Хитцем из Вашингтона?

— Да.

— Где?

— За столиком для гостей.

— Вы знали, что это мистер Хитц?

— Узнал позже. Его сын, как вам, наверное, уже известно, живет в одном доме со мной. И после игры отец ненадолго подошел ко мне, представился и стал спрашивать, как успевает его мальчик.

— Вы слышали, о чем беседовали мистер Хитц и мистер Хейзен за ленчем?

— Они находились ярдах в двадцати от меня, к тому же в зале было довольно шумно. — Теперь уже раздражение выплеснулось наружу. — Что я мог слышать?..

— В таком случае миссис Стрэнд должна была слышать, о чем говорили эти двое, верно?

— Возможно.

— Миссис Стрэнд сейчас здесь? — спросил блондин.

— Она в Европе.

— Можно ли спросить, что она делает в Европе?

— Распространяет наркотики. — Увидев, какое выражение возникло на лицах фэбээровцев, Стрэнд тут же пожалел о своей шутке. — Простите. Недопустимая фривольность с моей стороны. Я не привык к полицейским допросам. Она уехала в отпуск.

— А когда вернется? — тем же ровным и невозмутимым тоном осведомился блондин.

— Недели через две-три. Точно не знаю.

— Она всегда так поступает? Берет отпуск на две-три недели в разгар занятий, бросает свой класс?..

— Нет, это в первый раз, — ответил Стрэнд, твердо вознамерившийся ничем не выдавать своего раздражения.

— Но ведь это же очень дорого… такая поездка?..

— Ужасно дорого.

— У вас есть какой-то побочный доход?

— Маленькая пенсия, которую мне назначило министерство образования. Это обязательно — отвечать на подобные вопросы?

— Нет, сегодня не обязательно, — ответил блондин. — Возможно, позже. Под присягой. А ваша жена имеет какие-либо дополнительные источники дохода, помимо зарплаты, которую получает в Данбери?

— Раз в неделю ездит в Нью-Йорк и дает там уроки музыки. Да, и иногда ее родители присылают нам немного денег, в подарок.

— Немного? Сколько именно?

— Немного. — Внезапно Стрэнд почувствовал, как в нем закипает гнев. Он не собирается больше откровенничать с этими молодчиками. — Совсем немного.

— Вы не могли бы назвать хотя бы приблизительную цифру?

— Нет.

— От мистера Хейзена она тоже получает подарки?

— Он одолжил ей машину, на время. Старый «фольксваген» семьдесят второго года выпуска. Чтобы ездить на нем в Нью-Йорк на занятия. И делать покупки в здешнем городке.

— А больше ничего?

— Больше ничего.

— Не мистер ли Хейзен финансирует этот внеочередной отпуск в Европе?

— Нет.

— Значит, это вы за него платите? — Второй агент даже подпрыгнул в кресле, точно вдруг увидел свет в конце туннеля.

— Нет.

— Тогда кто же?

— Когда жена вернется, можете спросить ее сами.

— В таком случае не будете ли вы столь любезны сообщить нам, где именно она остановилась в Европе? У нас есть там свои агенты, они избавят ее от необходимости срочно возвращаться, чтобы ответить на наши вопросы.

— Не собираюсь портить своей жене отпуск ради того, что не имеет к ней ровно никакого отношения. Я сказал вам: она в Европе. И больше ничего не скажу.

Мужчины переглянулись с таким видом, точно отыграли одно очко в свою пользу и поздравляют с этим друг друга.

— Давайте вернемся немного назад, мистер Стрэнд, — невозмутимо произнес блондин. — Миссис Стрэнд присутствовала за ленчем, сидела за тем же столиком, что и мистер Хейзен. А позже вы все вместе обедали в городе, в отеле «Ред-Топ». Я прав или нет?

— Да.

— Мистер Хитц присутствовал на этом обеде?

— Нет.

— Так вы со всей определенностью утверждаете, что не слышали, о чем беседовали мистер Хейзен и мистер Хитц чуть ранее, тем же днем?

— Да.

— А не могло так случиться, что миссис Стрэнд или ваша дочь все же слышали, о чем шла беседа у них за столом?

— Об этом тоже следует спросить миссис Стрэнд. Или мою дочь. Вот если бы вы объяснили, в чем, собственно, дело, то, возможно, я бы смог вам помочь.

— Узнаете, если купите завтра утренний выпуск «Нью-Йорк таймс». — Блондин улыбнулся краешками губ, словно предвкушая продолжение. — Полагаю, эта газета доходит и до вашего окраинного очага культуры…

— В нашу библиотеку каждый день поступают три экземпляра.

— Так вот, прочтите, и, возможно, узнаете кое-что интересное. — Он начет было вставать, затем снова опустился в кресло. — И еще один вопрос. Как по-вашему, существует такая возможность, что нападение протеже Хейзена на сына Хитца имеет какое-то отношение к той пресловутой беседе криминального характера, что имела место между мистером Хейзеном и мистером Хитцем-старшим?

— Самое нелепое предположение, которое я когда-либо слышал, — сердито сказал Стрэнд.

— Это наша работа — задавать подобные, пусть даже на первый взгляд совершенно нелепые, вопросы, мистер Стрэнд, — миролюбиво заметил блондин. — За это нам платят. — Он, а следом за ним и темноволосый агент поднялись из-за стола. — Спасибо и извините, что отняли у вас время. И прочтите завтрашний выпуск «Таймс», — уже на выходе добавил он.

Хоть в кабинете директора было вовсе не жарко, Стрэнд почувствовал, что весь вспотел.

Дверь отворилась, вошел Бэбкок. Он походил на постаревшую встревоженную обезьянку. Среди ученых, подумал Стрэнд, чрезвычайно редко встречаются по-настоящему красивые люди.

— Ну, о чем шла речь? — спросил Бэбкок.

— Могу сказать об этом не больше, чем они, — ответил Стрэнд. Он твердо вознамерился не выдавать Хейзена. — Почему-то посоветовали прочесть завтрашний выпуск «Нью-Йорк таймс». Сказали, что тогда я все пойму.

— Из ФБР один раз к нам уже приходили, — обеспокоенно заметил Бэбкок. — Правда, было это давно, еще во время вьетнамской войны. Проверяли одного молодого инструктора, который работал у нас в штате. Он вроде бы подписал какую-то петицию и был коммунистом. Довольно неприятные оказались типы.

— Нет, эти джентльмены произвели самое благоприятное впечатление, — сказал Стрэнд. — Возможно, в следующий раз явится кто-то другой, менее приятный. Спасибо, что разрешили воспользоваться своим кабинетом.

Стрэнд вышел на улицу. В лицо ударил холодный ветер, пришлось поднять воротник пальто. Ветер дул резкими порывами с северо-востока и нес с собой хлопья снега, смешанного с дождем; голые ветви деревьев дрожали и гнулись под его беспощадными ударами. Из часовни донесся колокольный звон. Шесть часов вечера. В этот момент Лесли, должно быть, подъезжает к аэропорту и скоро займет место в самолете, который возьмет курс на Францию. Стрэнд остановился и шепотом произнес коротенькую молитву — за безопасность и благополучие всех, кто полетит сегодня над землей под порывами ледяного зимнего ветра.

А затем торопливо зашагал к дому. Надо принять душ, смыть с себя всю грязь этого дня, а затем переодеться к обеду.

Глава 5

Обычно Роллинз сидел за столом Стрэнда, но в этот вечер он к обеду не явился. Хотя его и отпустили на этот день, школьное правило требовало, чтобы все ученики возвращались не позднее семи часов вечера. Но Стрэнд не собирался докладывать начальству об этом, как того требовали те же правила. У Роллинза и без того хлопот полон рот, не хватало только, чтобы его вызывали к директору давать объяснения по поводу отсутствия.

Стрэнду даже думать не хотелось, чем занимается Роллинз в Уотербери, пытаясь выручить Ромеро из тюрьмы. То, как он говорил о людях, с которыми хотел повидаться и которые якобы имели опыт в подобных делах, подсказывало: Роллинз вряд ли будет просить ссуду в банке или продавать акции, чтобы набрать нужную сумму. Стрэнд подозревал, что общаться он будет с людьми, пребывающими, мягко говоря, не в ладах с законом, а возможно, даже с отъявленными преступниками. И что эти люди взамен на услугу, оказанную Роллинзу, несомненно, потребуют ответной, куда более значительной. Перед мысленным взором Стрэнда промелькнули сцены ограблений, угонов автомашин, поджогов и прочих, типичных для негритянских гетто преступлений, столь хорошо и печально известных тем, кто читает газеты и смотрит телевизор. А сам он тем временем торжественно восседал за обеденным столом в окружении своих подопечных — чистеньких и аккуратно одетых к обеду мальчиков, которые, по крайней мере за столом, вспоминали о манерах, в свое время привитых им матерями и няньками. Поведение чернокожих мальчиков, которых он обучал прежде, заставляло усомниться в абсолютной достоверности того, что писали газеты о пресловутых этнических группах тинэйджеров — в тех случаях, конечно, когда они не называли их хулиганьем. Вообще-то сам Роллинз, насколько было известно Стрэнду, был абсолютно честным парнем, но в ситуации, подобной этой, когда его друга покинули все и судьба несчастного теперь была, как казалось Роллинзу, целиком в его руках… Короче, у Стрэнда возникло тревожное ощущение, что он сделал ошибку, позволив Роллинзу уехать из кампуса. Мальчика не было за столом, и это лишь усиливало тревогу учителя. После обеда он собирался пойти к Бэбкоку и сказать, что не мешало бы позвонить родителям Роллинза и предупредить их, чтобы глаз не спускали с сына.

Но Стрэнда останавливала мысль о том, что Роллинз, который доверился ему, сочтет это предательством, отнесет его к лагерю взрослых, входящих в так называемый истеблишмент, которые объединились в борьбе против таких, как сам он, Роллинз, и его дружок Ромеро. Стрэнд долго мучился и в конце концов решил не говорить ничего. Его растрогали слова Роллинза об отношении к Ромеро и твердая решимость спасти друга. И он сказал себе: ничего, можно и подождать, одна ночь ничего не решает.

Он засиделся допоздна, пытался читать, два раза поднимался наверх, заглянуть в комнату Роллинза. Может, он вернулся и тихонько проскользнул к себе?.. Но обе кровати были пусты. Он то и дело поглядывал на часы. С учетом разницы во времени в Париже теперь шесть утра, а прилететь Лесли должна была в полночь, опять же по европейскому времени. Стрэнд знал, что не уснет, пока не позвонит в аэропорт Кеннеди и не узнает, благополучно ли приземлился самолет «Эр Франс».

Он должен был сделать еще один звонок, но все время оттягивал этот момент. Надо было поговорить с Расселом Хейзеном. Хейзен был очень резок с ним в последнем разговоре, и Стрэнду было нелегко простить оскорбительные слова, которые он услышал от него в свой адрес по телефону. Но ведь в конечном счете этот человек был его другом и он, Стрэнд, был столь многим обязан ему, что это, следовало признать, значительно перевешивало небольшую и вполне объяснимую вспышку раздражения. Он знал: Хейзену не понравится то, что он ему скажет. А собирался Стрэнд рассказать ему о допросе агентами ФБР. Он чувствовал, что просто обязан предупредить Хейзена и что рано или поздно позвонить все равно придется. «Подожду, пока он не вернется с обеда, — твердил про себя Стрэнд, — времени еще предостаточно. Но обязательно надо предупредить прежде, чем Хейзен увидит утренние газеты».

Он выждал до половины одиннадцатого, затем набрал номер. Никто не подошел. В трубке прозвучало гудков десять, не меньше, затем Стрэнд положил ее на рычаг.

Он испытал мгновенное облегчение, которое вскоре снова сменилось тревогой. Взял книгу и перечитал одну страницу несколько раз, не в силах понять, о чем идет речь. Захлопнул книгу, поднялся, пошел на кухню, взял бутылку виски, стоявшую на полке в буфете с того самого времени, как он купил ее в начале семестра. Плеснул виски в стакан, добавил воды и льда и уселся перед камином в гостиной со стаканом в руке, прислушиваясь к вою ветра за окном. И вдруг услышал стук во входную дверь. Он поспешил к двери и открыл ее. На пороге стоял Роллинз. Паренек натянул капюшон футболки на голову, края его окаймлял иней, отчего мальчик походил на старичка с седой бородой. Роллинз дул на замерзшие руки, но на лице его сияла улыбка.

— Входи, входи же скорей, — сказал Стрэнд.

— Спасибо, сэр, — ответил Роллинз.

Стрэнд затворил за ним входную дверь. Роллинз прошел в гостиную и встал перед камином — погреться.

— От самой автобусной остановки пришлось топать пешком, — сказал он. — Продрог до костей. Здорово, когда в комнате камин… — Потом покосился на стакан, который Стрэнд держал в руке. — А в той бутылке, откуда вы это взяли, случайно, ничего не осталось?

— Э-э… действительно, ночь выдалась довольно холодная… — неопределенно протянул Стрэнд.

— Что правда, то правда, мистер Стрэнд. В следующий раз, когда буду выбирать, за какую школу гонять мячик, постараюсь, чтобы она находилась как можно южнее от линии Мейсона-Диксона.[163] Или, еще лучше, где-нибудь на Гавайях.

— Это, конечно, против правил. Если кто-то узнает…

— Да я раньше в ящик сыграю, — мрачно заметил Роллинз.

— Ладно, оставайся здесь и грейся, — сказал Стрэнд и пошел на кухню. Налил щедрую порцию виски, добавил совсем немного воды и, вернувшись в гостиную, протянул выпивку Роллинзу. Тот взял стакан — он выглядел совсем крошечным в его огромной ручище — и слегка поболтал янтарную жидкость, откровенно любуясь ею. А потом приподнял стакан в руке.

— Что ж, за джентльмена, который изобрел этот напиток! — Роллинз отпил большой глоток и удовлетворенно вздохнул: — С ним и зима нипочем, верно? — И тут же снова стал серьезным. — Ну, есть какие новости со вчерашнего дня?

— Да нет, ничего особенного. Разве что Хитц улетел в Вашингтон, показаться врачу.

— На восемнадцать лет опоздал, — мрачно заметил Роллинз. Затем лицо его просветлело. — Зато у меня есть новости. Горячие новости.

Фраза встревожила Стрэнда.

— Горячие, ты сказал?

— Не беспокойтесь, банк я не грабил, если вы этого боитесь. Все законно. Строго законно. — Роллинз извлек из кармана туго набитый бумажник. — Вот, полюбуйтесь, — сказал он. — Ровнехонько десять тысяч долларов. Завтра, прямо с утра, пойду в тюрьму и быстренько вытащу Ромеро из этой грязной дыры. И даже еще кое-что останется — угостить этого тощего сукина сына обедом, какой ему и не снился!..

Речь его была несколько неразборчива, и Стрэнд догадался: это скорее всего не первый глоток виски за вечер.

— От хождений в тюрьму толку не будет, — заметил Стрэнд. — Уверен, придется соблюсти целую кучу формальностей. Надо предупредить адвоката, что ты к нему зайдешь с деньгами. Если, конечно, они, как ты говоришь, получены законным путем.

— Клянусь жизнью матери.

— Адвокат проследит за тем, чтобы все было сделано как положено, — сказал Стрэнд, изображая знатока законов, каковым на самом деле никогда не был. Однако он понимал, что если этот чернокожий паренек в футболке с капюшоном заявится к судье с десятью тысячами долларов в кармане, процесс может замедлиться, если не сказать хуже. — Я попрошу мистера Бэбкока позвонить адвокату. Сам я не знаю, где находится его офис. Вообще-то, — добавил Стрэнд после паузы, — я даже не знаю толком, где в данный момент находится Ромеро. Возможно, его куда-то перевезли. В более приличную тюрьму.

— Приличных тюрем не бывает, мистер Стрэнд, — заметил Роллинз.

— Можешь ответить мне на один вопрос?

— Да, — нехотя ответил Роллинз.

— Где ты раздобыл деньги?

— Вам действительно так хочется это знать?

— Мне — нет. Но власти могут заинтересоваться.

Роллинз отпил еще один большой глоток виски.

— Собрал, — сказал он. — По друзьям.

— По каким таким друзьям?

— Вы что, мне не доверяете? — без обиняков спросил Роллинз.

— Доверяю. Тебе — да. Но в это замешаны другие люди и…

— Ну ладно. Значит, так. Я им рассказал, как было дело… — Тут Роллинз на секунду замялся. — Моей семье, если уж вам так хочется знать… Матери, отцу, братьям. Вообще-то мы далеко не нищенствуем, мистер Стрэнд. Не умираем с голоду, пусть иногда я и произвожу такое впечатление… — Он усмехнулся. — Отец работает главным инженером на водопроводной станции, один из братьев держит гараж. А мать — старшая сестра в больнице, в отделении интенсивной терапии. Еще один брат занимается недвижимостью. А самый старший, тот, что живет в Нью-Йорке, работает помощником вице-президента банка и играет на падении и росте разных там бумаг, как на ксилофоне. Так что наша семья не какие-нибудь там издольщики, мистер Стрэнд.

— Ты меня просто поражаешь, Роллинз, — заметил Стрэнд. — Ты никогда не рассказывал об этом. Ни мне, ни кому-либо другому в школе.

— А мне врагов наживать ни к чему, — усмехнулся Роллинз. — И потом неохота, чтобы люди считали меня умней, чем я есть на самом деле. И думали, что раз я из такой семьи, то и требования ко мне должны быть выше. Вообще-то иногда довольно туго приходится, когда все собираются за обедом и меня начинают дразнить и доставать всякими там высказываниями. Ну, что я, дескать, тупоголовый, только и умею, что бить по мячу. Кстати, мой старший брат мог бы стать большим спортсменом, его даже приглашали в нью-йоркский «Никс», это баскетбольная команда. Но он отказался, заявил, что не хочет зарабатывать на жизнь, бегая и потея на потеху публике, словно какой-то фараонов раб, а потом каждое лето делать операции на колене. Да если б в моей семье только заподозрили, что я собираюсь стать профессиональным футболистом, меня просто вышвырнули бы на улицу, как какого-нибудь прокаженного. Они ведь у меня книжники, мистер Стрэнд, просто фанаты этого дела. И все заняты самосовершенствованием, к чему и меня призывают… Я просто иногда с ума схожу от всего этого. — Он залпом допил виски. — А у вас, часом, не осталось еще капельки? Ну, в той бутылочке на кухне, а, мистер Стрэнд?

— Так ты хочешь сказать — эти деньги дала тебе семья?

— Одолжила, мистер Стрэнд, — ответил Роллинз. — Одолжила, именно так и есть.

— А что, если Ромеро, когда его выпустят из тюрьмы, просто убежит, и все?

— Ну, тогда с меня снимут шкуру, набьют перьями и прибьют к стенке вместо коврика, — усмехнулся Роллинз. — Но только он не убежит, нет.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому, что он мне друг. — Слова эти Роллинз произнес с какой-то подкупающей, даже трогательной простотой. — И потом вряд ли Ромеро позволят ошиваться здесь, после того как его выпустят под залог.

— Да, — согласился Стрэнд. — Тем более что его уже исключили из школы.

— А я смотрю, тут времени даром не теряют. Ведь человека еще даже не осудили, не признали виновным, разве не так?

— Директора можно понять.

— А вот я лично не понимаю, — угрюмо проворочал Роллинз. — Я готов обвинять в случившемся всех, кроме него… Ладно… Нет, не бойтесь, никуда он не убежит. Особенно если будет знать, что это мои деньги. Да и потом куда ему бежать, а? К семье? Он даже не знает, где его родные сейчас. Как-то его брат прислал открытку. Пишет, что со всеми перессорился и подался куда-то на Запад. Сестры уже давным-давно разъехались, и мать вот-вот тоже должна была переехать, тоже неизвестно куда. Да и какая разница, все равно он никогда не стремился быть с ними. Я ему прямо так и скажу: можешь приехать и жить у моих, в нашем доме. По крайней мере до суда. И никому, даже Ромеро, никогда не удастся удрать от моих братьев, не тот случай. Это, конечно, пока он их окончательно не достанет… Так я могу выпить еще чуток?

— Хорошо, сейчас принесу. — Стрэнд взял у Роллинза пустой стакан и пошел на кухню. И вдруг с удивлением поймал себя на том, что в глазах у него стоят слезы. На сей раз он почти не разбавлял виски. А его собственный стакан был еще наполовину полон. Последний раз он держал эту бутылку в руках той ночью, когда Лесли заблудилась по дороге из Нью-Йорка и была на грани истерики, попав наконец в дом и разбудив его. «Этот напиток имеет определенную медицинскую ценность, — кажется, именно так она тогда сказала. — Его дают, чтобы восстановить силы». Что ж, в этом смысле виски может пригодиться и сейчас.

Если б Стрэнда спросили, почему на глаза его навернулись слезы, он бы затруднился с ответом. Может, его растрогала непоколебимая верность Роллинза, наивная вера паренька в неразрывные узы дружбы? Или безоглядная щедрость и доверчивость членов его семьи? Возможно, тем самым они словно бросали молчаливый вызов безразличию и подозрительности, господствующим в мире белых? Или же его потрясла доверчивость, с которой они отнеслись к просьбе самого юного члена семьи, почти мальчика, и их вера в то, что он прав и знает, что делает?.. Как это говорил брат Роллинза — «бегать и потеть на потеху публике, словно какой-то фараонов раб»?.. Стрэнд не знал, часто ли семья Роллинза ходит в церковь, но в этом их поступке присутствовало нечто вроде упрека истинным христианам, тем мужчинам и женщинам, что мирно спали ночью в своих хорошеньких, увитых плющом коттеджах. Тем людям, которые каждый вечер ходили в церковь славить милосердного Господа, а сами ни разу не шевельнули пальцем, чтобы хоть кому-то помочь. Это был также упрек могущественным и мстительным господам, обитавшим в роскошных апартаментах на Пятой авеню, где стены были увешаны полотнами дорогих художников.

Уже возвращаясь в гостиную со стаканом виски для Роллинза, Стрэнд вдруг неожиданно принял решение.

— Вот что, Роллинз, — сказал он, протягивая пареньку стакан, — мне не слишком нравится сама идея, что в спасении Ромеро должна участвовать только твоя семья. Возможно, если б у нас было время, мы могли бы собрать немного долларов и здесь, в кампусе, хотя лично мне это кажется сомнительным. Но времени у нас нет. Утром пойдешь со мной в банк и я сниму со счета и дам тебе еще две тысячи долларов. Добавишь к тем десяти. Чисто символический жест, но знаешь, в жизни порой без этого не обойтись. — Стрэнд помнил, что на счету у него лежат три тысячи. Вот и все его сбережения. На такие деньги можно безбедно прожить больше месяца. Стало быть, не будет в этом году подарков на Рождество. Ну и Бог с ними, не важно.

Роллинз задумчиво изучал содержимое стакана.

— Аминь, — сказал он. — А когда вы завтра освободитесь, чтобы пойти в банк?

— Сразу после завтрака.

— А как же занятия?

— Форс-мажорные обстоятельства, — сказал Стрэнд. — Позже объясню все директору.

— Форс… чего?..

— Божье дело, — ответил Стрэнд. — Перевод свободный, каждый трактует по-своему.

— Не хотелось бы, чтобы Ромеро задержался в этой тюрьме хотя бы на одну лишнюю минуту.

— Он и не задержится. Но только одно условие: чтобы о моем вкладе не знала ни одна живая душа. Особенно Ромеро.

Роллинз, хитровато щурясь, взглянул на Стрэнда.

— Причины мне понятны, — сказал он.

Но Стрэнд сомневался, чтобы они были понятны мальчику. Он и сам не мог бы толком объяснить свой поступок.

— Знаешь, — сказал он, — я тут хорошенько подумал и решил, что нам лучше не брать с собой Бэбкока. Вдруг подумает, что здесь что-то не так, или захочет сначала переговорить с твоими родителями…

— Короче, вы хотите сказать, что он мне не поверит, верно? — спросил Роллинз.

— Ну… такая возможность существует. К тому же, думаю, на него давят, требуя оставить Ромеро в тюрьме. Будет лучше, если ты займешься этим сам. Фамилия адвоката Холлинзби. Он наверняка есть в справочнике. Найду его телефон и позвоню прямо с утра, предупрежу о твоем приходе. А если вдруг что-то не заладится, сразу звони мне.

— Да что там может не заладиться… — пробормотал Роллинз и допил виски. — Ладно. Пошел. Пора баиньки. — И он поднялся.

— Да, и еще одно, — сказал Стрэнд и почувствовал, как сжалось у него горло. Он откашлялся и продолжил: — Те письма, которые якобы украли у Ромеро. Тебе о них что-нибудь известно?

— Сам он их мне не читал, мистер Стрэнд, — ответил Роллинз, — а я не просил. Ромеро держал их запертыми в шкатулке. Время от времени вынимал оттуда и перечитывал, и всякий раз на физиономии у него появлялось такое дурацкое выражение… А потом снова убирал обратно и запирал шкатулку на замок.

— И ты не знаешь, от кого они?

— Судя по тому, как он над ними трясся, должно быть, от девушки, — усмехнулся Роллинз. — Уж не телефонные счета там у него хранились, это точно. Нет, он очень их берег. Вы хотите, чтобы я спросил у него, от кого эти письма, да?

— Нет. Это совершенно не важно… Ладно, удачи тебе. И передай от моего имени огромное спасибо всей твоей семье.

— А вот это дело. Это для них очень важно. Знаете, они ведь были вовсе не в восторге, отправляя меня на ночь глядя с такими-то деньжищами!.. Да и вообще с самого начала отец и мать были против, чтобы я ехал учиться сюда на футбольную стипендию. Зато сейчас они оба на стороне Ромеро, и это самое главное. — Он похлопал по оттопыривающемуся карману. — Так все время и тянет убедиться, что денежки здесь, — со смущенной улыбкой добавил он. — Вы уж простите, сэр, что доставил вам столько хлопот. Увидимся утром, сэр.

Стрэнд заметил, что, выходя из квартиры, Роллинз немного пошатывался.

День выдался на редкость длинный. Уже с самого утра Стрэнд чувствовал себя совершенно разбитым. Спал он плохо, ровно в шесть проснулся уже окончательно и позвонил в «Эр Франс». Ему сообщили, что в Париже туман, ни один самолет сегодня еще не приземлялся и что борт из Нью-Йорка посадили в Женеве, где теперь пассажиры и экипаж дожидаются улучшения погодных условий. Тогда Стрэнд стал названивать в авиакомпанию каждые двадцать минут, но ответ был все время один и тот же. Затем вдруг прямо перед завтраком ему сказали, что самолет, которым летела Лесли, почему-то отправили в Ниццу. Такое начало путешествия Стрэнд счел неудачным.

За завтраком Стрэнд предупредил Бэбкока, что вынужден отменить утренние занятия. Причин он не назвал, и Бэбкок лишь как-то странно взглянул на него, а потом подчеркнуто холодным тоном заметил:

— Надеюсь, что в самое ближайшее время мы сможем вернуться к нормальному режиму работы. — С этими словами он резко отвернулся от Стрэнда и вышел.

В город они с Роллинзом пошли пешком. Путь был неблизкий, Стрэнд задыхался под резкими порывами ветра и раза два просил Роллинза остановиться, чтобы немного передохнуть. Роллинз с тревогой смотрел на него, точно опасался, что Стрэнд вдруг упадет там, где стоит.

— У моего отца тоже нелады с сердцем, — сказал он. — Мать только и знает, что ходит следом за ним и твердит, чтобы не надрывался.

— Откуда ты знаешь, что у меня больное сердце? — спросил Стрэнд.

— Да Ромеро мне говорил. Сказал даже, что один раз вы чуть не умерли… — Роллинз взирал на него с каким-то детским любопытством. — Мне бы очень хотелось знать, если не возражаете, конечно, на что… это похоже. Ну, я имею в виду, когда вы почувствовали, что… — Тут он окончательно смутился. — Я и сам несколько раз вырубался, на поле. И знаете, когда это случалось, не чувствовал ни боли, ничего такого страшного. Казалось, точно я плыву по воздуху куда-то и мне так спокойно и хорошо. Просто хотелось знать — может, и вы испытывали то же самое. Отец, когда у него случается приступ…

— Знаешь, я как-то об этом не задумывался, — ответил Стрэнд, пытаясь вспомнить, что он чувствовал, лежа тогда на песке, на пляже. — Что я смотрю на все это как бы со стороны — вот что тогда мне казалось. Утешительная мысль. Честно говоря, я не очень-то стремился возвращаться обратно.

— Лично я, — пылко воскликнул Роллинз, — очень даже рад, что вы вернулись, сэр!

Стрэнд улыбнулся:

— Я тоже.

Придя в банк, он обналичил чек, а затем передал Роллинзу две тысячи долларов новенькими хрустящими банкнотами. Роллинз не сразу положил их в бумажник. Стоял и неуверенно рассматривал пачку денег в руке.

— Вы уверены, что так надо, мистер Стрэнд?

— Уверен. Давай, убирай деньги.

Роллинз аккуратно сложил банкноты вдвое и спрятал в бумажник.

— Ладно. Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Автобус на Хатфорд отходит через десять минут. Может, вам лучше взять такси и доехать до школы на нем?

Как-то раз Стрэнд уже ездил на такси из города в школу. Обошлось это ему в пять долларов.

— Нет, пройдусь пешком, наверное. Ходьба только на пользу — поможет окончательно проснуться. Желаю тебе удачи. Я уже звонил мистеру Холлинзби, предупредил о твоем приходе.

— Берегите себя, пожалуйста, мистер Стрэнд, — сказал Роллинз и торопливо зашагал по продуваемой всеми ветрами улице. Стрэнд поднял шерстяной шарф повыше, обмотал им шею. На углу Роллинз вдруг остановился и обернулся. Потом, махнув на прощание рукой, скрылся за углом.

Зябко поеживаясь, Стрэнд засунул руки в карманы. Перчаток на нем не было, и казалось, что в карманах у него две ледышки. Он зашагал в противоположном направлении по главной улице, что вела из города к кампусу. На ближайшем перекрестке находилась аптека, где продавали газеты. Он зашел и купил «Таймс». Материал был напечатан на третьей странице — коротенькая заметка в одну колонку. Заголовок гласил: «Министерство юстиции США расследует вопиющие факты лоббирования в Вашингтоне». Однако общий тон материала был довольно осторожным. В нем говорилось, из надежных источников сотрудники «Таймс» получили информацию о том, что будто бы известный нью-йоркский адвокат Рассел Хейзен имел беседу с магнатом, лоббирующим интересы нефтедобывающей промышленности. И что суть этой беседы сводилась к выяснению возможности подкупа некоего безымянного конгрессмена, чтобы получить решающий голос на заседании комитета, выдающего лицензии на офшорные разработки нефтяных скважин. Вся эта беседа якобы записывалась с телефона в офисе мистера Хитца. Пленка с подслушанным разговором была получена на самых законных основаниях, согласно санкции, выданной федеральным судьей. Министерство юстиции пока отказывалось сообщить, будут ли предъявляться кому-либо официальные обвинения. Расследование продолжалось.

Бедняга Рассел, подумал Стрэнд. И вдруг почувствовал себя виноватым — за то, что так и не дозвонился до Хейзена и не сообщил тому о визите агентов ФБР. Он представлял, какой шок испытает Хейзен, открыв за завтраком утренний номер газеты.

Стрэнд сложил газету пополам и бросил ее обратно, на стопку других. Он заплатил за нее, но ему вовсе не хотелось читать об убийствах, экзекуциях, войнах и банкротствах — короче, о том, что ежедневно фигурировало в утренних выпусках новостей.

Он вышел из аптеки на холодную серую улицу. Пешеходов было немного, и все они торопливо шагали, сгорбившись под порывами ледяного ветра. Как это глупо и неосмотрительно с его стороны — даже не надеть шляпы. Он снял шарф с шеи, обмотал им голову, точно шалью, завязал узлом под подбородком и зашагал вперед со слезящимися от холода глазами. А мысленному его взору представлялись снимки, которые он видел в газетах раньше: по грязным дорогам тащатся женщины-беженки, их головы обмотаны шалями и платками…

Проклиная ветер и холод, он едва добрел до школы. Он был уверен, что просто не в силах вести занятия до пяти вечера. Однако, к собственному удивлению, все же справился; правда, читая лекцию, сидел за столом, а не расхаживал, как обычно, по классу. Да и говорил тихо и медленно. Потом вдруг в середине последнего урока в класс заглянула секретарша директора и попросила зайти к Бэбкоку, причем как можно скорее.

Он отпустил учеников и пошел по коридору к кабинету директора. Вошел и увидел Ромеро, Роллинза и мистера Холлинзби.

Разбитые губы Ромеро распухли, на лбу красовалась огромная шишка, но стоял он прямо, вызывающе вскинув голову. И, лишь увидев Стрэнда, опустил глаза и уставился в пол.

— Аллен, — сказал Бэбкок, — все мы заняты тем, что пытаемся убедить Ромеро начать сотрудничать с мистером Холлинзби. Но увы, все пока безуспешно. Я сказал Ромеро, что в подобных обстоятельствах у меня просто нет другого выхода, кроме как исключить его из школы. Прямо с сегодняшнего дня. Но я мог бы и повременить, как-то оттянуть этот… э-э… неприятный шаг, дождаться по крайней мере решения суда. По мнению мистера Холлинзби, мы, если повезет, можем добиться для Ромеро условного освобождения. В этом случае, полагаю, я мог бы позволить ему вернуться в школу на испытательный срок. Чтоб мальчик хотя бы закончил учебный год. Возможно, вам удастся как-то на него повлиять?

— Ромеро, — начал Стрэнд, — не стоит играть в эти игры и рисковать всей дальнейшей судьбой. Воспользуйся хотя бы предоставленным тебе шансом. Мне не хотелось бы напоминать тебе, сколь многим ты обязан мистеру Хейзену. Да и мне тоже в каком-то смысле… Строго между нами: мы очень и очень надеялись на тебя. Сделали на тебя ставку. Причем я говорю совсем не о деньгах, нет. О некоем моральном вкладе. И мне больно видеть, как ты все разрушаешь своими же собственными руками.

— Вы уж простите, мистер Стрэнд, — сказал Ромеро, по-прежнему глядя в пол. — Все знают, что я сделал и почему. Я отвечаю за последствия и не собираюсь уворачиваться от наказания, каким бы оно ни было. Вы только напрасно время тратите, пытаясь меня переубедить.

Стрэнд пожал плечами.

— Боюсь, это все, — обратился он к Бэбкоку.

Директор вздохнул.

— Ладно, Ромеро, — сказал он. — Собирай свои вещи и уходи. Прямо сейчас, сию минуту. Даже переночевать тебе здесь не позволю.

— Я отвезу мальчиков в Уотербери, — сказал мистер Холлинзби. — Возможно, твои родители, Роллинз, как-то смогут на него повлиять.

— Во всяком случае, попытаются, это уж точно, — заметил Роллинз и взял Ромеро за локоть. — Ладно. Пошли, герой.

Мистер Холлинзби со Стрэндом вышли вслед за ними из кабинета. И двинулись по кампусу к «Мэлсон-резиденс». Странную они являли собой процессию.

— До вашего прихода, — шепнул Стрэнду Холлинзби, — директор отчитал обоих. Досталось и Роллинзу — за то, что устроили в комнате игорный притон. И за то, что Роллинз не сообщил об этом администрации. Бэбкок сказал, что до конца года Роллинз тоже будет находиться на испытательном сроке. А это значит, что за свою команду он выступать больше не сможет. И ни за какую другую тоже. Тренер не придет в восторг, узнав об этом. Ведь Роллинз был у него нападающим номер один. И как теперь будет со спортивной стипендией, тоже не ясно. Наверное, он ее лишится.

— У вас есть дети? — спросил Стрэнд.

— Одна дочь. И та, слава Богу, уже замужем. — Холлинзби рассмеялся.

Интересно, подумал Стрэнд, читал ли когда-нибудь Холлинзби письма своей дочери к мужу или какому-нибудь другому мужчине?

— А у вас? — спросил Холлинзби. — Сколько детей у вас?

— Трое. И ни один пока не попадал в тюрьму.

— Да вы просто счастливчик, — заметил адвокат и покачал головой. — Молодежь в наши дни… Впрочем, сами знаете.

Они вошли в дом, и Стрэнд с облегчением вздохнул, увидев, что в общей комнате ни души. Ромеро начал было подниматься по лестнице, но Стрэнд остановил его.

— Хесус, — сказал он, — последний раз спрашиваю…

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Ну ладно, как хочешь, — сказал Стрэнд. — Прощай. — И протянул руку. Ромеро пожал ее.

— Да вы не принимайте близко к сердцу, мистер Стрэнд, — сказал он. — Подумаешь, какое дело — одной сгоревшей спичкой больше, одной меньше. — Он двинулся было к двери, затем остановился, обернулся. — Можно сказать еще кое-что, а, мистер Стрэнд?

— Ну, если считаешь, что у тебя есть что сказать.

— Так вот. Я уезжаю. Но лично мне кажется, что и вы тут долго не продержитесь. — Говорил он со всей искренностью, слова произносил громко и четко. — В этой крысиной дыре так и кишат подхалимы и лизоблюды, а вы совсем другой, мистер Стрэнд.

— Спасибо. — Стрэнд отвесил ироничный поклон.

— Все остальные преподаватели — просто стадо животных на выпасе, мистер Стрэнд. Мирно пасутся себе на зеленой травке…

Интересно, в какой книжке вычитал Ромеро эту фразу, подумал Стрэнд.

— А вы просто бьетесь головой о каменную стену, мистер Стрэнд, — не унимался Ромеро, — и поэтому понимаете меня. Или хотя бы отчасти понимаете. Да здесь все на меня так смотрят, точно я из зоопарка!

— Это несправедливо, — сказал Стрэнд. — Несправедливо по отношению к другим.

— Просто делюсь с вами своим мнением, — пожал плечами Ромеро.

— Ты закончил?

— Закончил.

— В таком случае ступай наверх и собирай вещи, — сказал Стрэнд. Он почему-то сильно разволновался, и ему не хотелось продолжать этот разговор. По крайней мере сегодня.

— Идем, малыш, — обратился к Роллинзу Ромеро. — Наведем порядок на нашей старой плантации. Хозяин продал нас на Юг.

Стрэнд наблюдал за тем, как Холлинзби и мальчики поднимались по лестнице, затем прошел к себе в квартиру. В гостиной надрывался телефон. Он уже почти решил не снимать трубку, но затем подумал — может, это Лесли звонит из Франции, сказать, что долетела благополучно, что все у нее в порядке. Он снял трубку.

Это был Хейзен.

— Читали сегодня утром эту чертову «Таймс»? — Похоже, он был пьян.

— Да, читал.

— «Из надежных источников»!.. — хрипло рассмеялся Хейзен. — Какой-то стряпчий по разным темным делишкам встречается с пройдохой корреспондентом, несет черт знает что, а потом вдруг это оказывается надежным источником!.. О Господи, да если б этим людям удалось записать разговор Иисуса Христа с Иоанном Крестителем, они бы и здесь заподозрили преступный сговор против федеральных властей.

— Я пытался дозвониться вам вчера вечером, предупредить о статье. Но никто не отвечал.

— Ходил в гребаную оперу. А когда меня нет дома, чертов лакей не желает оторваться от бара, возле которого торчит и лакает мою выпивку. Он к телефону не подходит. Сегодня же уволю этого сукина сына! А как вы узнали о «Таймс»?

— Вчера сюда приезжали два агента ФБР и расспрашивали меня о вас. И посоветовали заглянуть в утренний номер «Таймс».

— Что они хотели знать?

— Слышал ли я ваш разговор с Хитцем. И если да, то о чем шла речь.

— Ну и что вы им сказали?

— Что я мог сказать?.. Что ничего не слышал, вот и все.

— Вы должны были поклясться на Библии, что все это время были со мной и совершенно уверены в том, что никаких деловых разговоров у меня с Хитцем не было.

— Мы уже обсуждали это, Рассел, — устало заметил Стрэнд. — Я сказал им все, что знал. Не больше и не меньше.

— Хотите возглавить почетный список, сэр Галаад?![164] — с иронией воскликнул Хейзен. — Когда наконец вы спуститесь с небес на землю, повесите свой нимб на входную дверь и научитесь играть в уличные игры с большими мальчиками?

— Вы пьяны, Рассел. Протрезвеете — позвоните, тогда и будем говорить. — И Стрэнд медленно опустил трубку на рычаг. Он дрожал. Казалось, весь холод промозглого ноябрьского дня сосредоточился у него в костях. Он пошел в ванную комнату, повернул кран и начал наполнять ванну горячей водой. С наслаждением вдыхая пар, начал раздеваться и вдруг услышал звонок в дверь. Стрэнд закрыл кран, накинул халат и, шлепая босыми ступнями, пошел к двери. На пороге стоял доктор Филипс с маленькой черной сумкой в руках.

— Не возражаете, если я войду, мистер Стрэнд?

На миг Стрэнду показалось, что врач готов подсунуть ногу под дверь, лишь бы она не захлопнулась прямо у него перед носом.

— Прошу вас.

Филипс вошел.

— Надеюсь, я не слишком вас побеспокоил, — пробормотал он. — Но мистер Бэбкок звонил мне несколько минут назад и просил взглянуть на вас.

— Это зачем же?

— Позвольте снять пальто?

— Да, конечно. А мистер Бэбкок как-то объяснил?..

— Сказал, что беспокоится за вас. Ему не очень нравится, как вы выглядите, — бормотал Филипс, а Стрэнд тем временем помогал ему снимать пальто. — Он упоминал, что у вас были проблемы с сердцем и что совсем не помешает вас осмотреть. — Доктор покосился на Стрэнда. — Да, действительно, цвет лица у вас сегодня не такой, как обычно… Я знаю, вы прошли через стресс и…

— Просто плохо спал последние несколько ночей, — сказал Стрэнд. — Вот и все. — А сам решил: что бы ни случилось, но в больницу он не поедет.

Доктор Филипс достал из сумки стетоскоп и уже хорошо знакомый Стрэнду аппарат для измерения кровяного давления.

— Если бы мы могли присесть вот здесь, за стол, — сказал он, а Стрэнд подумал, что голос у него сейчас звучит точь-в-точь как у дантиста, убеждающего пациента, что чистка корневого канала — это ничуть не больно. — И еще: если бы вы могли снять халат…

Стрэнд скинул халат и повесил его на спинку стула. На нем все еще оставались брюки, а потому он не чувствовал себя по-дурацки, как если бы оказался голым в собственной гостиной.

— Ожирением вы не страдаете, это уж определенно, — заметил доктор Филипс и приложил холодный стетоскоп к груди Стрэнда. Его действия и слова были такими знакомыми… — Дышите. Теперь покашляйте. А теперь задержите дыхание. А теперь дышите, глубоко… Так, вдох, потом выдох… — Помимо этих коротких команд, доктор Филипс не произносил ни слова. Потом он начал прослушивать при помощи стетоскопа спину. Затем доктор обернул руку Стрэнда резиновой манжетой аппарата для измерения давления и стал накачивать воздух. Он выпустил воздух, внимательно и долго смотрел на шкалу, повторил процедуру. «Вся твоя жизнь — в каких-то пузырьках воздуха, — подумал Стрэнд, глядя на непроницаемое лицо Филипса. — Или в тоненьком столбике ртути, такой изменчивой, такой подвижной…»

Убирая свои приспособления в сумку, доктор хранил молчание. Стрэнд, зябко ежась, стал надевать халат.

— Мистер Стрэнд, — нарушил наконец молчание врач, — боюсь, наш мистер Бэбкок оказался неплохим диагностом. Дыхание у вас очень слабое и неровное, в легких прослушиваются хрипы, что уже само по себе тревожный симптом. Сердцебиение тоже немного неровное, хотя в целом никаких патологических отклонений от нормы я не нахожу. А вот давление очень высокое. Вы помните, какое у вас было давление при выписке из больницы?

— Цифр не помню, но врач говорил, что оно было в норме.

— А вот теперь, боюсь, далеко не в норме. Принимаете какие-нибудь препараты, чтобы снизить его?

— Нет.

Доктор Филипс кивнул.

— Загляните завтра, прямо с утра, ко мне в лазарет. Дам таблетки, они помогут. Достаточно попринимать хотя бы в течение дня — и результат налицо. — Он запустил руку в сумку и достал маленький пузырек. — А это поможет вам наконец выспаться. Не бойтесь, привыкания не вызывает.

— В моем возрасте глупо бояться привыкания к таблеткам, — усмехнулся Стрэнд.

— О, смею вас уверить, от подобного привыкания страдают не только подростки, мистер Стрэнд, — холодно заметил Филипс. — К тому же я обнаружил жидкость у вас в легких…

— Просто удивительно, как я до сих пор еще ноги волочу, верно, доктор? — иронически заметил Стрэнд, всем видом стараясь дать понять, что его лишь забавляют эти мелкие отклонения в работе в целом здорового организма.

— Ходить вам в любом случае полезно. Это даже рекомендуется. Только не переутомляться. Лично я дождался бы, пока хоть немного не потеплеет. Я также выпишу вам диуретик. Не хотелось бы пугать вас. Надо сказать, вы замечательно восстановились после того, что мистер Бэбкок назвал серьезным приступом. Однако эмоции, стресс, о котором я уже упоминал, все это играет значительную роль при данных обстоятельствах… По возможности старайтесь воспринимать все как можно спокойнее.

— Интересно, как я должен был воспринимать эту сцену, когда увидел, что один из моих мальчиков гонится за другим с ножом?.. Надо было спокойно сидеть и играть на флейте?

— Да, знаю, знаю… — закивал доктор Филипс, уловив в голосе Стрэнда раздражение и звенящие нотки. И как бы в противовес он понизил голос. — Бывают ситуации, когда все советы врача звучат просто глупо. Я сам не слишком здоровый человек, этот же самый совет даю и себе, но далеко не всегда могу ему следовать. Но все же по мере возможности старайтесь смотреть на все происходящее… э-э… как бы немного со стороны.

— А как вам удается смотреть на все проблемы со стороны?

Доктор Филипс грустно улыбнулся:

— Плохо удается.

Со слов Бэбкока Стрэнд знал, что Филипс был вдовцом. Пять лет назад жена его погибла в автомобильной катастрофе. Тогда у него была престижная практика в Нью-Йорке, и еще он занимал профессорскую должность в медицинском центре при Корнеллском университете. Но после смерти жены он бросил все: практику, клинику, кафедру, квартиру, друзей и родственников — и уехал в штат Мэн, где целый год прожил в лесу в какой-то заброшенной хижине. А потом приехал в Данбери, где честно заявил Бэбкоку, что хотел бы получить работу с минимальной нагрузкой и ограниченной ответственностью и чтобы никто из родственников и знакомых, знавших его еще при жизни жены, не мог заявиться сюда и напомнить тем самым о прежних счастливых днях.

— Растяжение лодыжек да подростковые прыщи, — сказал он тогда Бэбкоку. — Вот и все, чем мне хотелось бы ограничить медицинскую практику до конца своих дней.

С трудом скрываемое раздражение Стрэнда было ему понятно. Ведь он явился к нему, точно непрошеный гость, настоял на осмотре, стал давать советы и рекомендации. Он чувствовал, что грубо вмешивается в частную жизнь Стрэнда, которая, если уж быть честным до конца, нисколько его не заботила. Ведь Стрэнд, в конце концов, не ребенок, к тому же у него есть собственные врачи, к которым он сможет обратиться, если сочтет нужным.

Сам же Стрэнд в этот момент вдруг подумал: интересно, какова была бы реакция Хейзена, если б врач, говоря с ним по телефону, посоветовал смотреть на все проблемы, связанные с расследованием в Вашингтоне и ФБР, как бы со стороны?..

— Насколько я понял мистера Бэбкока, — продолжал тем временем доктор Филипс, — вы один из самых совестливых и преданных делу преподавателей в школе. А что это означает? Это означает, что вы работаете и беспокоитесь больше других. Позвольте дать вам еще один совет: постарайтесь быть менее совестливым. Пусть жизнь идет своим чередом. Закрывайте глаза на ее неприглядные стороны. И не гоняйтесь больше за мальчишками с ножами. — Он улыбнулся. — Старайтесь побольше отдыхать. Скорее даже душевно, чем физически. Да, и еще один вопрос. Вы много пьете?

— Почти не пью.

— Время от времени можно позволить себе выпить немного виски. Оно расширяет сосуды, и жизнь представляется в более розовом свете. — Филипс надел пальто и, уже подойдя к двери, обернулся: — Как вы думаете, что теперь будет с этим мальчишкой, Ромеро?

Стрэнд на секунду задумался.

— Роллинз уверяет, что, если его посадят в тюрьму, он закончит свои дни на улице и будет ходить по ней уже не с ножом, а с револьвером за поясом и дурью в карманах. Полагаю, что под дурью он имел в виду героин или кокаин. Что в целом совпадает с моими ощущениями. Или это, или же он станет революционером.

Филипс мрачно кивнул.

— Сострадание — вот самая редкостная из нынешних добродетелей, — заметил он. — И все мы просто никудышные работники, верно, мистер Стрэнд?.. Что ж, доброй ночи, сэр. И постарайтесь хорошо выспаться.

Растянутые лодыжки и подростковые прыщи, подумал Стрэнд, когда дверь за Филипсом затворилась. Да, Ромеро вряд ли попадает в эту категорию пациентов.

Он пошел в ванную и поставил маленький пузырек с таблетками, который дал ему Филипс, на полку. Снотворное, по одной таблетке на ночь, подумал он. Бегство в забытье — вот ответ цивилизации на глобальные вопросы, вот чем она теперь заменяет религию и неутоленные амбиции.

Стрэнд снова включил горячую воду и опять стоял, глубоко и с наслаждением вдыхая пар. И тут вдруг опять зазвонил телефон. Раздраженный, он завернул кран и вышел в гостиную.

— Да! — рявкнул он в трубку.

— Боже, от такого крика просто голова может оторваться, — послышался издалека веселый голосок Лесли. — Знаю, ты не очень любишь говорить по телефону, но если этот аппарат так уж тебя раздражает, можешь просто вырвать вилку из розетки. Все лучше, чем говорить с женой таким тоном. Да после этого ни один человек на свете не захочет позвонить тебе еще раз.

— Здравствуй, моя милая, — сказал Стрэнд. — Господи, до чего приятно снова слышать твой голос, ты даже не представляешь! Где ты? Последний раз, когда я звонил в «Эр Франс», мне сообщили, что вы продолжаете летать над Европой.

— В конце концов приземлились в Ницце, — ответила Лесли. — А в данный момент я звоню тебе из домика Линды в Мужене. Она сказала, что, раз мы все равно так близко, просто грех не заехать в Мужен, тем более что я там у нее ни разу не была. Здесь просто божественно!.. Как бы мне хотелось, чтобы ты был рядом!

— Мне тоже.

— Ну, каковы новости с фронта?

— Накапливаются понемногу, — неопределенно ответил Стрэнд.

— Что это означает?

— Ромеро выпустили под залог. И он уехал в Уотербери, пожить в семье Роллинза.

— Кто же заплатил?

Стрэнд замялся.

— Друзья, — ответил он после паузы.

— Рассел, да?

— Он никогда не был другом Ромеро. — Стрэнд не стал говорить, что в данный момент Ромеро вряд ли считает другом и его самого.

— Надеюсь, так будет лучше, верно?

— О да, значительно лучше.

— Как ты там? Тебе очень одиноко?

— Знаешь, едва замечаю твое отсутствие, — со смехом ответил он. Смех получился вымученным. — Миссис Шиллер носится со мной как с грудным младенцем.

— Я так о тебе беспокоилась… особенно когда летела над Атлантикой.

— Лучше б ты о пилоте беспокоилась. Тебе еще повезло, что вас не в Варшаве посадили. Нет, я в полном порядке.

— Правда?

— Правда.

— А голос такой усталый…

— Да нет, просто связь плохая. Собирался завтра покататься на лыжах. Синоптики обещали снег. — Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы голос звучал беззаботно и весело. Хоть и с трудом, но получалось. Если бы Лесли была здесь, с ним, он бы рассказал ей все. Ну, или почти все. Все, через что ему довелось пройти в этот день. Но тревоги, как он знал, растут в геометрической прогрессии от расстояния, а Лесли находилась сейчас в трех тысячах миль от него.

— А чем ты сейчас занят? — спросила Лесли. — Я имею в виду — в данную, конкретную минуту?..

— Как раз собирался влезть в ванну с горячей водой.

— А я завтра прямо с утра собираюсь нырнуть в бассейн Линды. Представляешь, плавать в открытом бассейне в середине ноября!.. Нет, знаешь, когда мы оба выйдем на пенсию, думаю, нам стоит поселиться в Мужене.

— Ну да. А ты пока подыскивай там хорошенький маленький домик стоимостью эдак в миллион долларов.

Лесли вздохнула:

— Все-таки хорошо иногда быть богатыми, правда?

— А вот Торо[165] никогда не доводилось видеть Средиземного моря. Но он был вполне счастлив возле своего маленького пруда.

— Он не был женат.

— Да, так говорят.

— Если я хоть чуть-чуть расслаблюсь, — сказала Лесли, — то, думаю, непременно превращусь в кокетливую и легкомысленную, обожающую роскошь дамочку. Ты ведь тогда просто не сможешь меня выносить, верно?

— Да, пожалуй.

Она опять засмеялась:

— Мне нравятся мужчины, которые так хорошо знают себя. Ладно, мы и так болтаем едва ли не вечность. Этот звонок обойдется Линде в целое состояние. Скажи, ты счастлив?

— Никогда не чувствовал себя счастливее, — ответил он.

— Знаю, что врешь, и все равно люблю тебя за это. — Сквозь шумы и шорохи на линии прорезался звук поцелуя, и Лесли повесила трубку.

Стрэнд тоже опустил трубку, снова пошел в ванную и наконец-то погрузился в теплую воду. «Вот мое маленькое личное море», — подумал он и задремал. Подобно Торо, он вполне мог удовлетвориться прудом.

Глава 6

После занятий он пошел прямо домой и страшно удивился, когда, открыв дверь, увидел в гостиной Хейзена. Тот стоял возле книжной полки и перебирал сложенные на ней журналы. Со дня последнего пьяного разговора по телефону, состоявшегося примерно с неделю назад, Стрэнд не слышал от него ни слова.

— Привет, Аллен, — сказал Хейзен. — Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия? Миссис Шиллер меня впустила. — Он протянул руку, Стрэнд пожал ее. — Привез вам маленький подарочек. — Он указал на стол за диваном — там стояли две бутылки «Джонни Уокера». То было самое любимое виски Хейзена.

— Спасибо, — сказал Стрэнд. — Оно как нельзя более кстати.

— Приехал извиниться за то, что так грубо говорил с вами тогда по телефону. — Хейзен смотрел на него, как-то странно щурясь, точно вовсе не был уверен в реакции Стрэнда.

— Забудьте об этом, Рассел, — сказал Стрэнд. — Лично я уже забыл.

— Рад слышать это. — Манеры Хейзена тут же изменились, он оживился, голос зазвучал тепло и сердечно. — Время от времени даже между самыми лучшими друзьями возникает недопонимание, верно? К тому же тогда я страшно разнервничался, ну, из-за той дурацкой статейки в «Таймс».

— Как, кстати, продвигаются дела в этом направлении? В газетах я больше ничего такого не видел.

— А ничего и не было, — ответил Хейзен. — Полагаю, забросили удочку, а потом решили, что улов хлопот не стоит. Ну а в министерстве юстиции, как мне кажется, тоже не увидели в этом деле никакой перспективы. Вот и решили оставить его.

— Рад слышать. Налить вам выпить? Только боюсь, придется воспользоваться одной из ваших бутылок. Потому как домашние запасы я прикончил еще с неделю назад.

Хейзен взглянул на часы:

— Что ж… самое время для выпивки. Давайте. Но только если вы ко мне присоединитесь.

— С удовольствием выпью немножко, — ответил Стрэнд. — В такую погоду только и пить. Пока дошел до дома с занятий, продрог до костей. — И он пошел на кухню за льдом, захватил там же стаканы и кувшин с водой. Хотя доктор Филипс и прописал ему выпивать стаканчик-другой, со времени, когда Роллинз прикончил ту, последнюю, бутылку, Стрэнд так и не выбрался в город, чтобы купить виски. Стояли холода, он старался как можно больше времени проводить дома. У него по-прежнему не хватало смелости попросить миссис Шиллер купить ему бутылку виски, когда она отправится за покупками в город. И уж определенно, если бы он даже попросил, то не «Джонни Уокер». На такое баловство лишних денег у него просто не было.

Хейзен откупорил одну из бутылок, и Стрэнд разлил виски по стаканам. Они чокнулись и выпили. По всему телу моментально разлилась приятная теплота, и Стрэнд решил, что отныне непременно будет каждый день выпивать немного перед обедом.

Миссис Шиллер заранее разложила дрова в камине. Стрэнд чиркнул спичкой и поднес ее к смятым клочкам газеты, что лежали в самом низу. А затем стал смотреть, как поначалу робкие язычки пламени начали лизать растопку. Минуту-другую он грел перед камином руки, потом вернулся к столу перед окном, за которым расположился Хейзен. На улице уже смеркалось, с темнеющего неба падали редкие снежинки, образуя причудливый подвижный узор на фоне покрытых инеем рам. В окне отражался профиль Хейзена, и два этих образа — самого человека и его отражения в стекле — производили какое-то странное двоякое впечатление. Реальное лицо было спокойным, дружелюбным; профиль же, казалось, резали по металлу, и он был холодным, строгим и аскетически-суровым. Он напоминал голову императора, отчеканенную на старинной монете; при одном взгляде на него становилось ясно, что этот облеченный властью человек просто не способен на сострадание.

Стрэнд уселся за стол напротив, какое-то время Хейзен задумчиво молча взирал на него.

— Аллен, — тихо сказал он наконец, — я приехал просить у вас прощения. И не только за то, что наговорил тогда по телефону. За то, как обошелся с Ромеро… У меня было много времени как следует подумать над этим и понять, в чем состоит мой долг. Сегодня я был в Хатфорде, говорил с судьей. И выяснил, что это Роллинз внес за него залог. Где он раздобыл деньги, так и осталось для меня загадкой. Впрочем, это не столь важно. Судья сказал, что получил всю сумму на следующий же день. И мне стало стыдно перед этим суровым стариком. Я сказал ему, что лично заинтересован в этом деле, что обязательно приеду на суд, где объясню обстоятельства, при которых познакомился с Ромеро. Скажу, что узнал его через вас и что мы с вами очень высоко ценили способности этого мальчика, особенно с учетом его, так сказать, неординарного происхождения. Несмотря на столь суровую и грозную внешность, судья оказался не таким уж чудовищем. Мало того, выяснилось, он даже помнит моего отца, еще по тем временам, когда сам был молодым начинающим юристом. Он пошел мне навстречу и согласился отменить залоговую сумму и выпустить мальчика под мою ответственность. — Хейзен улыбнулся краешками губ. — Полагаю, он просто не читал тот злосчастный выпуск «Таймс». Правда, он тоже выставил условия, что вполне оправданно в подобных обстоятельствах. Ромеро должен еженедельно являться в больницу для осмотра психиатром и соответствующего лечения. Я уже проинформировал об этом Холлинзби, и завтра тот должен забрать деньги.

«Так, значит, мои две тысячи снова вернутся в банк, — подумал Стрэнд. — И подарки на Рождество будут!..»

— Рассел, — начал он, — вы даже не понимаете, как меня обрадовали. Причем я рад не только за себя. В первую очередь за вас.

Хейзен выглядел несколько смущенным. Он отпил еще один глоток виски.

— Дело совсем не во мне, Аллен, — сказал он. — Просто Хитцу и компании предстоит пережить несколько неприятных дней. Что, в свою очередь, доставит мне некоторую радость. А теперь расскажите-ка мне все по порядку. Как выглядел мальчик, как держался в суде, не надумал ли, не дай Бог, бежать?.. И еще: что это за конфиденциальная информация, о которой он толковал, и почему он подумал, что именно Хитц украл у него письма и деньги?

— Это не он мне сказал.

В голосе Хейзена прорезались жесткие, инквизиторские нотки, порой присущие юристам:

— Тогда кто же?

— Я обещал никому не рассказывать.

— Обещал… — Хейзен презрительно поморщился. — Подобного рода обещания просто отравляют существование нам, адвокатам. Кто-нибудь нашел эти письма?

— Нет, — солгал Стрэнд.

— Но что, черт возьми, такого важного может быть в каких-то ребяческих письмах?

— А вы вспомните, как сами относились к этому, когда вам было восемнадцать, Рассел.

— До того как я поступил в колледж, мой отец читал абсолютно все адресованные мне письма.

— А Ромеро даже не знает, жив его отец или уже умер.

— Короче, чтобы мальчишка не попал в тюрьму, в день процесса судье лучше встать с той ноги, с какой он привык, — заметил Хейзен. — А психиатрам желательно обнаружить и подтвердить, что Ромеро — ребенок с самой уязвимой психикой во всем Коннектикуте и в то же время безобиден, как котенок. Сегодня с судьей вполне можно было договориться, но кто знает, как он поведет себя во время процесса, когда начнет давить прокурор… Профессиональная взаимовыручка и оказание мелких любезностей — это одно дело. А закон — совсем, совсем другое… Впрочем, ладно. — Он вздохнул. — Я сделал все что мог. По крайней мере хоть сегодня могу лечь в постель с чистой совестью. Просто последнее время мне нелегко приходилось.

— Не только вам, — напомнил Стрэнд.

Хейзен рассмеялся:

— Да, если уж говорить о недостатках, то эгоизм у меня далеко не на последнем месте.

— Это уж точно.

Улыбка на лице Хейзена стала напряженной, и он снова задумчиво уставился через стол на Стрэнда:

— А что вы вообще думаете обо мне? Только честно, Аллен.

— Ну, много чего. Что, впрочем, вполне естественно. Вы были необыкновенно щедры и внимательны ко всем нам. Полагаю, вы не удивитесь, если я скажу, что это вызывает смешанные чувства. Благодарность, — тут он немного замялся, — и негодование.

— Чепуха, — отмахнулся Хейзен. — Вы совсем не такой.

— Все такие, — тихо сказал Стрэнд. — Все до единого устроены таким же образом.

— О Господи, но ведь по большей части то был лишь вопрос денег! А я плевать хотел на деньги.

— Это вы можете так говорить. Я — нет.

— Ладно, давайте оставим на время благодарность, негодование и весь этот вздор. Что еще вы обо мне думаете?

— Что вы несчастный человек.

Хейзен мрачно кивнул.

— А вот это верно. Да и кто в наши дни может похвастаться обратным? Вы, что ли? — вызывающим тоном спросил он.

— Да, время от времени. — Стрэнд видел, что Хейзен говорит вполне серьезно, и тоже решил настроиться на соответствующий лад. — Но я, пожалуй, могу сказать, что счастливых дней в моей жизни все же было больше и что они перевешивают несчастливые. Вот о вас такого не скажешь…

— Тут вы правы. Бог мой, вы даже не понимаете, насколько правы! — Хейзен отпил большой глоток виски, точно хотел заглушить привкус только что произнесенных слов. — Подходящий разговорчик для холодного зимнего вечера, вам не кажется? Не возражаете, если я налью себе еще?

— Да-да, пожалуйста.

Стрэнд смотрел, как этот крупный человек поднялся из кресла и подошел к столику, на котором стояли бутылки, лед и кувшин с водой. И вдруг увидел в нем старого игрока в хоккей — грузного, сильного, широкоплечего, грозного и напористого, умеющего наносить сокрушительные удары и отвечать на них. Хейзен смешал виски с водой и льдом, потом обернулся к Стрэнду:

— А вы? В данную минуту? Вот сейчас вы счастливы?

— Знаете, обычно я не задаю себе таких вопросов.

— Так задайте. Ради добрых старых времен. — Голос Хейзена звучал насмешливо.

— Ну, с одной стороны, я рад, что вы приехали. В какой-то момент мне показалось, что наши дружеские отношения подорваны, и мне это не понравилось, — ответил Стрэнд, тщательно подбирая слова. — Теперь же я чувствую, что они восстановлены, и очень этому рад. А что касается всего остального… — Он пожал плечами. — Когда Лесли нет рядом, я очень по ней скучаю. Я все еще никак не могу привыкнуть, что детей нет рядом, и тоже по ним скучаю. То, что произошло в школе, довольно неприятно, я еще толком не могу оценить все последствия. Но надеюсь, что со временем все утрясется. Работа у меня здесь не обременительная, и по большей части я получаю от нее удовольствие. А здешние люди… что ж, все они очень вежливы и доброжелательны. А что касается будущего, да, я предполагаю, что оно будет счастливым — относительно, конечно.

— Будущее!.. — Хейзен презрительно фыркнул. — Будущее будет просто ужасным. Такие по крайней мере просматриваются тенденции в этом мире.

— Я ведь не говорил обо всем мире. Я тоже смотрю с пессимизмом на развитие ситуации на земле. И с эгоистичным оптимизмом — на свое собственное существование. Знаете, какое открытие я сделал совсем недавно? Что человек, стоявший на пороге смерти, которому удалось выкарабкаться и продолжить вести то, что принято называть нормальной жизнью, — оптимист уже по определению.

Хейзен вернулся к креслу со стаканом виски в руке и снова сел. Посмотрел в окно.

— Ужасная ночь, — пробормотал он. — Неудивительно, что почти все люди стремятся переехать поближе к югу. Порой мне кажется, что лет эдак через пятьдесят все города северо-востока просто вымрут — Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия… И по улицам будут бродить только призраки. А может, это не столь плохая идея. Ладно, мистер Поллианна…[166] — Тут вдруг Стрэнду показалось, что в голосе Хейзена прорезались те же жесткие нотки, которые он слышал недавно по телефону. — Весь наш путь выстлан сплошными розами, так утверждает мистер Стрэнд. Новость века!.. Так, значит, ничто на белом свете вас не беспокоит?

— Ну почему же, конечно, беспокоит, — ответил Стрэнд. И вспомнил о внезапном ночном бегстве Лесли из Данбери, о письмах, сгоревших в подвале и подписанных Кэролайн, об Элеонор, которая крутит и вертит своим мужем в Джорджии, и о недовольстве горожан их газетой. Вспомнил о Джимми, которому едва исполнилось девятнадцать, а он уже крутит роман с какой-то поп-певицей, несколько раз побывавшей замужем, вдвое старше его. Вспомнил он и о своем собственном вынужденном безбрачии. — Конечно, — повторил он. — Семейные обстоятельства. Рутина… — Он тут же спохватился — насколько фальшиво прозвучало это последнее слово. — Но я бы предпочел не обсуждать. Даже упоминать обо всем этом не хотелось бы. Достаточно того, что я постоянно вижу это во сне.

Хейзен закивал, его крупная лысая голова походила на тяжелый, потерявший равновесие маятник.

— Скажите, — спросил он вдруг, — вы когда-нибудь подумывали о самоубийстве?

— Ну, как и все.

— Как и все… — Снова тяжелое, неспешное покачивание головой. — Черт, какая-то грустная у нас получается беседа! И выпили вроде бы. Странно, это на меня совсем не похоже. Обычно после выпивки я веселею.

Стрэнд вспомнил ту безобразную, почти гротескную сцену, свидетелем которой ему довелось стать в первый же вечер своего пребывания в Хэмптоне. Когда Хейзен приехал поздно ночью в стельку пьяный и рычал, и завывал, и осыпал проклятиями свою профессию, семью, весь белый свет. Интересно, как мог столь умный человек дойти до такого состояния?..

— Еще слава Богу, — заметил Хейзен с вымученной веселостью, — здесь нет дам, которые могли бы подсмотреть и подслушать, как мы сидим и жалеем себя, точно законченные идиоты. Я звонил Линде в Париж, и она сказала, что они замечательно проводят время. Они были просто в восторге, когда я подтвердил, что Рождество в этом году мы отмечаем в Хэмптоне.

— Вот как? — удивился Стрэнд.

— О, наверное, я просто забыл вам сказать. Как думаете, всех ваших детей удастся собрать?

— Я с ними еще не связывался. — Он не стал говорить Хейзену, что после того неприятного телефонного разговора твердо вознамерился отказаться от приглашения, если таковое последует. — А вы уверены, что у Лесли нет других планов?

— Линда ее спросила… она была рядом, в комнате, когда я звонил. И я слышал, как она воскликнула, что это просто превосходная идея.

— Что ж, постараюсь обсудить это с остальными членами семьи. — Настроение у Стрэнда сразу поднялось. Перспектива провести десять дней вдалеке от школы, вместе с женой, на тихом пляже на побережье Атлантики, где не будет четырех сотен мальчишек, приятно грела душу. — Уверен, мы замечательно отдохнем. — Он улыбнулся. — Теперь понимаете, что я имел в виду, говоря о пессимистичном взгляде на мир в целом и оптимистичном настроении в том, что касается конкретно нас?.. Пусть это будут всего десять дней, зато нам не придется тупо созерцать телеэкран, слушать плохие новости и читать «Таймс». Сущий рай!..

Тут в дверь позвонили, и Хейзен взглянул на часы.

— Должно быть, Конрой. Я разрешил ему посидеть в зале, погреться. До города в такую погоду добираться долго. Спасибо за угощение. — Они обменялись рукопожатием, и Хейзен чуть дольше обычного задержал руку Стрэнда в своей. — Я рад, что повидался с вами… Я слишком стар, чтобы превращать друзей во врагов.

— Я вам не враг, Рассел. И никогда им не был.

— Но ведь могли бы стать, черт побери! — Хейзен рассмеялся и вышел.

Стрэнд уселся за стол, сжимая стакан с виски в потной руке и глядя на изукрашенные инеем оконные рамы. Снег на улице продолжал валить все гуще и гуще. Он подумал о великих северных городах, о которых упоминал Хейзен, представил, какие они сейчас — все затянуты снежной пеленой, по улицам, зажатым между стеклом и бетоном, свистит и завывает холодный ветер, сами улицы почти обезлюдели. И вдруг он почувствовал себя старым, выброшенным на сушу кораблем, потерпевшим кораблекрушение, и ему тоже отчаянно захотелось на юг.

На следующий день, вернувшись после занятий, Стрэнд обнаружил, что его ждут сразу три письма. Миссис Шиллер сложила их аккуратной маленькой стопкой на журнальном столике возле дивана в гостиной. Весь день на дворе бушевало ненастье. Лужайки и дорожки кампуса завалило снегом, снег набивался в ботинки и лез за воротник пальто, а потому, перед тем как распечатать письма, Стрэнд снял пальто, ботинки и носки, вытер ноги полотенцем, сунул их в шлепанцы и сменил рубашку. Он промок накануне, после ленча, и чувствовал, как саднит горло, а в груди ощущается странное горячее покалывание. Возможно, все же стоит последовать совету доктора Филипса, съездить в субботу в Нью-Йорк и показаться там доктору Принзу.

Затем, вспомнив, какая приятная теплота разлилась вчера по всему телу после выпитого накануне с Хейзеном виски, он открыл бутылку, налил в стакан янтарной жидкости, льда класть не стал, но добавил немного воды. И прежде чем выйти из кухни в гостиную и взяться за письма, отпил глоток. Взяв первый конверт, он увидел, что письмо от Кэролайн. Второе было от Лесли, а на третьем не оказалось ни имени отправителя, ни обратного адреса. Обычно он читал письма Кэролайн с легкой снисходительной улыбкой. Они всегда были такие коротенькие, несвязные, написаны второпях, что, в свою очередь, означало: дочь его жива-здорова, страшно занята и любит своих родителей. Однако с того дня, когда миссис Шиллер сожгла ее письма к Ромеро в подвале, он не получал от дочери ни строчки.

Письмо Кэролайн он распечатал первым. Ни слова о Ромеро. Кэролайн сообщала, что живет просто замечательно, ее уже выбрали королевой предстоящего бала в честь открытия нового баскетбольного сезона. Она обзавелась двумя интеллектуальными подружками — одна девочка училась на философском отделении, вторую, несмотря на юный возраст, прочили на должность редактора литературного журнала колледжа. Писала она также, что ее тренер по легкой атлетике считает, если она соберется и приложит должные усилия, то вполне сможет победить девочку, которая всегда приходила первой на короткой дистанции. Она упоминала о том, что провести Рождество ее пригласили в семью, проживавшую в Беверли-Хиллз, но она отказалась, поскольку ждет и не может дождаться, когда увидит своих дорогих мамочку и папочку. Кэролайн получила от мамы письмо — в конверт была вложена открытка с изображением Эйфелевой башни, но сама она считает, что папа принес себя в жертву, оставшись один-одинешенек в этом ужасном Данбери, в то время как мама шляется по Парижу. В конце письма, над подписью, стояли пять крестиков.

Была также приписка: «Мамочка написала, что все мы приглашены справлять Рождество в Хэмптон, к мистеру Хейзену. Я считаю, было бы детским капризом с моей стороны ответить, что я никогда больше туда не поеду. Прошлое — оно и есть прошлое, с тем же успехом я действительно могла разбить физиономию о приборную доску. Хотя в конечном счете все обернулось не так и плохо. Разве бы выбрали меня королевой бала, если б не пластическая операция?»

Что ж, подумал Стрэнд, видимо, этой версии дочь будет придерживаться и дальше. В любом случае слишком поздно теперь сообщать Лесли — да и вообще кому бы то ни было — о том, что произошло в действительности, и что пострадала Кэролайн вовсе не в результате автомобильной аварии.

Уже откладывая письмо в сторону, Стрэнд вдруг вспомнил слова миссис Шиллер о том, что Кэролайн — очень распространенное имя.

Он распечатал письмо Лесли, оно оказалось на удивление длинным.

«Мой любимый!

У меня совершенно невероятные, потрясающие новости. Теперь ты женат на состоятельной женщине, представляешь? Сравнительно, конечно. А произошло вот что. Мне удалось продать пейзаж с дюнами. Помнишь, тот, что я начала писать на День благодарения. Линда сдержала слово и включила его в экспозицию. И картина тут же продалась, самая первая! Должно быть, дело в том, что оценена она была всего в две тысячи долларов (2000 долларов!!! Но во франках это выглядит гораздо более внушительной суммой), а цены на все остальные начинались с пяти и взлетали до заоблачных высот. Мне также удалось продать акварель, написанную в Мужене всего за несколько часов. Линда говорит, она ни за что бы не поверила, что Ривьеру можно показать как-то по-новому, однако мне это удалось. Мало того — мужчина, который купил эту акварель, сам оказался художником, очень известным и популярным во Франции. Он пригласил меня к себе в мастерскую и сказал, что если я хочу писать с натуры, с моделей, то могу это делать, когда он сам работает там. Невероятно, не правда ли?.. Я чувствую себя старой девой, которая в свободное время занималась вышиванием и которой вдруг сказали, что ее тряпки — не что иное, как произведения искусства. Линда считает, что если я продолжу работать в своем так называемом „новом стиле“ (ха-ха!), причем работать много и упорно, то она сможет устроить мне в будущем году выставку в Нью-Йорке. Сейчас я работаю над большим полотном, пишу вид внутреннего дворика, в который как-то раз заглянула. Но только на полотне он похож не на дворик, а скорее на средневековую темницу. „Освещен каким-то неземным светом, как Балтус, но только американский“, — вот как описала это все Линда, но ты ведь знаешь, она всегда преувеличивает. Никогда прежде не испытывала ничего подобного! Кажется, кисть так сама и движется. Это очень странное и одновременно совершенно волшебное ощущение. Может, в самом воздухе что-то такое разлито… Теперь я понимаю, почему многие художники непременно хоть раз приезжали в Париж. Чем раньше они это делали, тем лучше. Если б я могла оказаться здесь впервые лет в восемнадцать, о, наверное, никогда больше не села бы за пианино.

Милый, дорогой, я чувствую себя так, словно парю над землей! Мне ненавистна сама мысль об отъезде. Линда предлагает побыть здесь дольше, чем мы рассчитывали. И думаю, что теперь мы встретимся с тобой в аэропорту Кеннеди, на пути в гостеприимный дом Рассела — ведь тебе так или иначе придется лететь в Хэмптон. И еще, сказать по правде, мне хочется максимально оттянуть возвращение в Данбери, чтобы с новыми силами явиться туда после рождественских каникул.

Знаю, я веду себя как последняя эгоистка, но ведь вопрос лишь в нескольких днях. К тому же я не Гоген, который бросил семью и укатил писать южные моря, верно? Но конечно, если ты хочешь, чтобы я вернулась раньше, пошли телеграмму.

А пока постарайся, если сможешь, связаться с остальными членами нашей блудной семейки и скажи детям, что все мы собираемся на каникулы у мистера Хейзена. Очень на тебя надеюсь.

Надеюсь также, что ты заботишься о себе и скучаешь по мне так же сильно, как я по тебе. Пожалуйста, дай мне знать, как только решишь что-то определенно.

И еще: пожалуйста, не думай, будто оттого, что у меня вдруг зародилась безумная идея стать по-настоящему хорошим художником, я стала плохой женой. Если б передо мной встал жесткий выбор, ты знаешь, что бы я выбрала. Ведь я не Гоген.

Передай мое благословение детишкам, когда будешь говорить с ними.

Линда посылает тебе привет. Я — свою любовь, от всего сердца. До Рождества.

Лесли».

Стрэнд отложил письмо, пытаясь разобраться в своих чувствах. Тут все смешалось — и гордость за жену, и ревность, и смутное ощущение огромной утраты. Если она готова пожертвовать музыкой — любимым делом, которому посвятила всю свою жизнь, то что же теперь на очереди? Нет, чуть позже он пошлет ей телеграмму с поздравлениями, когда будет в состоянии сочинить соответствующее случаю веселое послание.

Стрэнд огляделся: комната показалась унылой и мрачной — убогий приют холостяка.

И он рассеянно вскрыл третий конверт.

«Дорогой мистер Стрэнд,

Не собираюсь называть вам своего имени. Я жена преподавателя кафедры биологии в колледже, где учится ваша дочь Кэролайн. Жена и мать двоих маленьких детей».

Тут он на мгновение перестал читать. Почерк аккуратный, буквы узенькие. Какой-нибудь эксперт по графологии, несомненно, мог немало рассказать о характере этой женщины. Голова у него слегка закружилась, и он сел, не выпуская письма из рук. Почерк был к тому же очень мелкий, и ему стоило немалых усилий разбирать длинные строки. Он потянулся к столику, нашарил очки, надел их. Теперь почерк казался неестественно крупным. Ужасно крупным…

«Мой муж просто помешался на ней. Она флиртует со всем кампусом, мальчишки так и вьются вокруг нее, точно голодные животные. Муж сказал, что, если она его примет, он бросит меня. На День благодарения они собирались вместе поехать в Калифорнию и провести каникулы там, но в последний момент она сбежала с каким-то парнем из футбольной команды. Мне рассказывали, что она заводит роман за романом, но точно знаю я только об одном, поскольку муж признался, какие у них отношения. В прежние времена ее просто вышвырнули бы из школы, она бы тут и месяца не проучилась. Но времена нынче изменились. Сами преподаватели оставили всякие попытки поддерживать дисциплину и соблюдать хоть какие-то приличия. Все ее балуют, и она всеобщая любимица. И совсем недавно ее даже выбрали королевой бала на предстоящем спортивном празднике. Пока она обещала моему мужу, что непременно поедет с ним в Калифорнию на Рождество. Мне остается лишь молиться о том, чтобы и на этот раз она его „кинула“. Он пренебрегает своими обязанностями, полностью игнорирует меня, не уделяет никакого внимания детям, и наше общение сводится в основном к скандалам. Зарплата у него небольшая, поскольку он работает на кафедре инструктором, но я знаю, что он осыпает ее дорогими подарками.

Мне известно, вы учитель, а потому поймете, как легко и просто может разрушить карьеру человек, пренебрегающий своими прямыми обязанностями и ведущий подобный образ жизни. Я также понимаю, что, когда девушка вдруг оказывается вдали от дома, внимание мужчин, особенно в тех случаях, если девушка эта молоденькая и хорошенькая, как ваша дочь, может совершенно вскружить ей голову, о чем она впоследствии будет горько сожалеть.

Понятия не имею, известно ли вам о подобном поведении дочери, волнует ли вас ее будущее, но ради ее и моего блага, а также блага собственной семьи умоляю: сделайте что-нибудь! Заставьте ее понять, как жестоко и безответственно она поступает. Помогите вернуть мужа в лоно семьи!»

Письмо было не подписано.

«Лоно семьи»… Стрэнд перечитал последнюю строчку, от нее попахивало чем-то библейским. Потом подумал о церкви, о вечерних воскресных службах. Он знал одну вещь, о которой понятия не имел этот пресловутый учитель биологии. Его тоже «кинут» на Рождество, как «кинули» в День благодарения. Таковы уж капризы погоды…

Он разжал пальцы, письмо порхнуло на пол. В дождь, в снег, во мраке ночи этот ежедневный хлеб насущный доставлялся к нашим дверям шесть раз в неделю. Все колесики и винтики почтовой службы Соединенных Штатов работают безукоризненно. Слава Богу, что существует воскресенье, выходной.

Учитель биологии, подумал Стрэнд. Сам он был учителем истории, и Лесли училась у него в классе. И была, между прочим, в возрасте Кэролайн. Сидела, прелестница и скромница, в первом ряду, и он жаждал ее душой и телом. Испытывал ли он тогда чувство вины? Он по крайней мере хоть вытерпел год, из приличия. Дождался, пока она закончит школу, и явился к ее родителям делать официальное предложение. Но и учитель биологии тоже, несомненно, намерен жениться.

Что он может сказать своей дочери? Да и кто может ей сказать хоть что-то?.. Нет, только не отец, подумал он, ни в коем случае не отец. Лесли? Он уже представлял, что скажет на это Лесли: «Она взрослая девушка. Пусть сама решает свои проблемы. Мы только все усугубим, если станем вмешиваться. И лично я не собираюсь жертвовать своими отношениями с дочерью ради какой-то сварливой старой дуры, жены учителя биологии». И если он, Стрэнд, покажет Лесли это письмо, та наверняка ядовито заметит, что женщина, обладающая подобным почерком, просто обречена потерять мужа.

Элеонор? Но Элеонор скажет ей: «Делай, что тебе хочется». Ведь сама Элеонор всегда поступала точно так.

Джимми? Что ж, возможно. По возрасту он ближе других к Кэролайн, принадлежит к тому же поколению, подспудно ощущает необходимость заботиться о сестре, оберегать ее. Но, узнав о том, что сам Джимми связался с тридцатипятилетней, трижды разведенной певичкой, Кэролайн, вероятно, просто рассмеется брату в лицо, если тот заговорит о морали. И все же попытка привлечь Джимми выглядела наиболее оптимальной.

Он допил виски, оставшееся в стакане. Боль в легких не унялась, в горле тоже по-прежнему продолжало саднить. Стрэнд поднялся, подошел к телефону и набрал номер доктора Принза в Нью-Йорке. Тот проворчал нечто вроде того, что давно бы пора ему позвонить. Договорились, что он примет его в субботу, ровно в одиннадцать утра. Придется встать пораньше, чтобы поспеть на первый поезд.

Затем Стрэнд набрал номер Джимми. Как ни удивительно, но Джимми оказался дома.

— Джимми, — сказал Стрэнд, — я буду в Нью-Йорке в субботу утром. Может, пообедаем вместе? Мне необходимо кое о чем с тобой поговорить.

— Ой, пап… — жалобно протянул Джимми, — в субботу никак не получится, ты уж прости. Прямо с утра еду в Лос-Анджелес. По делу. Очень хотелось бы повидать тебя, но… А может, приедешь в пятницу вечером и мы вместе поужинаем?

С родным сыном и то сложно договориться о встрече, подумал Стрэнд.

— В пятницу последние занятия у меня заканчиваются в три часа, — ответил он. — Как раз к шести могу быть в Нью-Йорке. Отлично, договорились. Но только мне придется переночевать в городе. Потому что в субботу утром у меня назначен прием у доктора Принза.

— Что-то не так? — сразу встревожился Джимми.

— О нет, обычный плановый осмотр. — Стрэнд почувствовал, как из груди рвется кашель, и едва сдержал его. — Можешь устроить меня в гостиницу?

— Есть одна, «Вестерби», неподалеку от меня. На углу Мэдисон-авеню и Семидесятой. Заранее закажу тебе там номер.

— Но там, наверное, очень дорого. — Как-то раз он заходил в эту гостиницу с Лесли, выпить в баре. В тот день они с ней посещали находившийся неподалеку музей Уитни.[167] Нет, «Вестерби» — слишком роскошное для него место. Люди, сидевшие тогда у стойки бара, принадлежали к тому же разряду, что и гости, которых принимал у себя в Хэмптоне Хейзен.

— Не важно, — весело заметил Джимми. — Плачу я.

— Я мог бы остановиться и в более дешевой гостинице.

— Да забудь ты об этом, папашка! Я нынче при деньгах.

Всего девятнадцать лет, подумал Стрэнд, и он, видите ли, при деньгах! Когда ему самому было девятнадцать, он останавливался в общежитии Ассоциации молодых христиан.

— Что ж, — сказал он, — если это тебя не разорит…

— Да я зарезервирую тебе номер для новобрачных!

— Невеста в Париже, — невесело усмехнулся Стрэнд. — Так что можешь сэкономить денежки.

Джимми расхохотался.

— Знаю, что она в Париже. Прислала мне открытку. С Моной Лизой из Лувра. Полагаю, хотела тем самым напомнить, что у меня имеется мать. И что в искусстве свет клином не сошелся на электрогитарах. Ладно, встретимся у гостиницы. Я за тобой заеду.

Он говорит точно тридцатилетний мужчина, подумал Стрэнд, вешая трубку. Пошел на кухню и налил себе еще виски. Может, хоть от второй порции немного полегчает.

Французский ресторан, в который повел его Джимми, отличался сдержанной элегантностью. На столах ослепительные снежно-белые скатерти, кругом масса срезанных цветов. Метрдотель так и порхал вокруг Джимми и отвесил Стрэнду вежливый поклон, когда Джимми представил его как своего отца. Хотя Стрэнду показалось, что в глазах метрдотеля промелькнул неодобрительный огонек. Он понимал, насколько непрезентабельно выглядит рядом с Джимми — стройным, одетым в итальянский безупречно пошитый, слегка зауженный в талии темный костюм. На Стрэнде был старый твидовый пиджак, верхняя пуговка рубашки расстегнута, узел галстука слегка ослаблен, фланелевые брюки сидели мешковато. Метрдотель отвел их к столику. Увидев цены в меню, Стрэнд пришел в ужас. Еще раз он пришел в ужас в «Вестбери», когда спросил у портье, дежурившего за стойкой регистрации, сколько стоит его номер.

— Ваш сын обо всем позаботился, — заметил портье.

— Знаю, — раздраженно буркнул в ответ Стрэнд. Путешествие в город было утомительным. Поезд переполнен, в вагонах стояла удушающая жара. И место ему удалось найти только в вагоне для курящих. Сидевший рядом со Стрэндом мужчина курил одну сигарету за другой и лишь с любопытством поглядывал на Стрэнда, когда тот заходился в очередном приступе кашля. — Знаю, что мой сын обо всем позаботился, но любопытно было бы узнать, во что именно обошлась ему эта забота.

Услышав ответ, Стрэнд с трудом подавил рвущийся из груди стон. И подумал: «Примерно через год мой сын станет самым молодым банкротом в Соединенных Штатах».

Однако когда через полчаса в гостинице появился Джимми, Стрэнд не стал выговаривать ему за расточительность. Вернее, он просто не успел вымолвить и слова.

— Мы уже опаздываем, — заявил Джимми, едва успев пробормотать: «Привет, папашка, выглядишь замечательно». — Джоан ждет нас. Посидим, выпьем. Это недалеко, прямо за углом. Она очень хочет с тобой познакомиться.

— Это еще зачем? — проворчал Стрэнд, раздраженный бестактной выходкой Джимми. Судя по всему, Джоан и была той самой тридцатипятилетней его любовницей. Или сожительницей, как принято сейчас говорить.

— Может, ей просто интересно взглянуть на дуб, с которого упал столь замечательный желудь.

— Так что же, эта дамочка тоже собирается с нами обедать? — В ее присутствии вряд ли удастся поговорить с Джимми о Кэролайн и учителе биологии.

— Нет, — ответил Джимми, подхватив отца под локоть и увлекая к выходу. — Просто выпьем. А потом она должна собираться. Завтра она отправляется в путешествие.

— В путешествие? Это куда же, интересно? — спросил Стрэнд, хотя уже знал ответ.

— Да в Калифорнию, — беззаботно и весело ответил Джимми. — Со мной. Просто ненавидит ездить одна. Она такая беспомощная…

Однако, увидев Джоан Дайер в ее безвкусных апартаментах на двадцать втором этаже дома с видом на Ист-Ривер, где все почему-то было выдержано в белых тонах, Стрэнд подумал, что эта дамочка вовсе не кажется такой уж беспомощной и что она прекрасно может справиться с любым стихийным бедствием — в том числе с пожаром, наводнением, голодом и финансовым кризисом. Это была высокая, костлявая, абсолютно безгрудая женщина с огромными и дикими черными глазами, что лишь подчеркивали обильно нанесенные на веки пурпурные тени. Она расхаживала по квартире босиком, немного косолапя; ступни у нее были желтоватые. На ней была черная полупрозрачная пижама, сквозь которую просвечивали розовые трусики-бикини. Джимми представил ей Стрэнда, но руки она не подала, а лишь протянула низким и мощным, почти мужским голосом:

— Не возражаешь, если я поцелую твоего отца?

И не успел Стрэнд опомниться, как Джоан обняла его и поцеловала в щеку. Его обдало волной каких-то терпких духов. Казалось, этот запах так и прилип к одежде. Наверняка позже, когда он будет обедать с Джимми в ресторане, подумал Стрэнд, придется щедро приправлять блюда самыми острыми и пахучими специями, чтобы отбить въедливый аромат. Стрэнд также понял, что, прежде чем выйти из квартиры этой женщины, ему придется стереть отпечаток жирной губной помады со щеки. Все это происходило у двери, которую открыла им сама Джоан Дайер. Она провела их в гигантскую гостиную, и Стрэнд увидел там Соломона, поднявшегося из кресла им навстречу.

— Привет, Аллен, — сказал Соломон. — Приветствую, Джимми. — От внимания Стрэнда не укрылось, что он довольно холодно произнес имя его сына. — Что ж, — заметил Соломон после паузы, — я все сказал, Джоан. Вы оба пожалеете об этом.

Женщина вяло и презрительно отмахнулась. Ногти, длинные и заостренные, как у птеродактиля, были покрыты пурпурным лаком.

— Херби, — протянула она, — ты меня утомляешь.

Соломон пожал плечами. Лицо у него было загорелое, пряди волос, спадающие на темный лоб, казались по контрасту почти белыми. Стрэнду хотелось спросить, где он умудрился так загореть в декабре в Нью-Йорке, но по выражению лица Соломона понял, что тому сейчас не до светских бесед. На лице же Джимми застыло упрямое выражение, столь хорошо знакомое Стрэнду еще с тех времен, когда мальчику только-только исполнилось восемь.

— Аллен, — начал Соломон, и голос его вновь зазвучал приветливо и дружелюбно, — если останетесь в городе, может, завтра позавтракаем вместе?

— С большим удовольствием, — ответил Стрэнд.

— Тогда у «Сарди», в час дня, — сказал Соломон. — Это совсем недалеко от моей конторы. На Западной Сорок четвертой.

— Да, я знаю, — ответил Стрэнд.

— Я заранее закажу столик. — И с этими словами Соломон вышел, не удостоив взглядом Джоан с Джимми и даже не попрощавшись.

— Корабли проплывают в ночи… — нараспев заметила Джоан Дайер, когда дверь за Соломоном захлопнулась. А потом улыбнулась своей пурпурной улыбкой Стрэнду. — А теперь позвольте налить вам выпить. Правда, должна предупредить: это коктейль из сока морковки и петрушки. Я не имею привычки травить своих гостей алкоголем и сигаретами.

— Спасибо, я не хочу пить, — ответил Стрэнд, несколько удивленный словами подруги сына. Он полагал, что профессия должна накладывать какой-то отпечаток и что дамы, подобные Джоан, непременно балуются марихуаной или еще чем похуже. Нет, женщина, предпочитающая морковный сок, вряд ли может представлять опасность для Джимми.

— Прошу вас, присядьте, — сказала Джоан. — Хочу рассмотреть вас получше. Джимми так много о вас рассказывал. Надо отметить, вы воспитали совершенно замечательного сына. — Стрэнд опустился на низкий и мягкий белый диван и почувствовал, что провалился почти до уровня пола. Интересно, как он теперь встанет? Без посторонней помощи, пожалуй, не обойтись, подумал он. — Знаете, работающие в нашем бизнесе молодые люди обычно плюют на свою семью. Они так незрелы, презирают родителей, сильно преувеличивают свои таланты и способности… знаете, это как глоток свежего воздуха, видеть вас вместе, рядом! Я нисколько не кривлю душой, поверьте, мистер Стрэнд!..

— Джоан, — резко и повелительно одернул ее Джимми, — кончай молоть муть!

Женщина укоризненно покосилась на Джимми, затем одарила Стрэнда мрачной улыбкой и как ни в чем не бывало продолжила:

— Вот я все смотрела на вас, мистер Стрэнд, и только теперь начала понимать, что Джимми унаследовал ум и чувство собственного достоинства именно от вас. Стоило мне впервые увидеть его — и я тут же преисполнилась доверием, ощущением, что наконец нашла именно того мужчину, которого искала всю свою жизнь. Пусть он молод, почти мальчик, но он тем не менее настоящий мужчина, на которого можно опереться. Его суждения в любой области, будь то личные отношения или исполнительское искусство, отличаются зрелостью и чисто интуитивной правотой. Я говорю это специально, чтобы объяснить, почему произошла неприятная сцена с Хербом, свидетелем которой вы только что стали. Полагаю, что позднее Джимми посвятит вас в детали. А теперь прошу прощения — я вынуждена вас покинуть. Мне еще надо закончить паковать вещи. Самолет вылетает завтра, на рассвете, едва успеет подняться солнышко, так что прошу: постарайтесь не слишком задерживать моего дорогого Джимми, мистер Стрэнд. Надеюсь, вы обязательно навестите нас в Калифорнии, в самом скором времени и непременно с вашей прелестной женой, чью фотографию Джимми мне показывал. Что за счастливая, благословенная Богом семья! Сама я была совершенно беспризорным ребенком, перебиралась от одних родственников к другим, так что поверьте, я глубоко ценю семейные узы и…

— Черт побери, Джоан, — перебил ее Джимми. — Но ведь твой папаша до сих пор владеет половиной штата Канзас, а у твоей матери есть собственные скаковые лошади!

— Я беспризорница в душе, — ничуть не смутясь и с преувеличенным чувством собственного достоинства ответила женщина. — Вот почему публика столь эмоционально откликается на мое пение. Я пою об одиночестве заблудшей американской души. — Она приблизилась к Стрэнду и, грациозно нависая над ним, одарила еще одним поцелуем, на этот раз в лоб. — Спокойной ночи, добрый, дорогой отец, — сказала она и выплыла из комнаты.

Стрэнд попытался встать с дивана, но не смог. Тут подоспел Джимми и протянул ему руку.

— Что все это означает? — спросил Стрэнд.

— Просто нашло. Один из многих подобных вечеров, — ответил Джимми. — Никогда не знаешь, когда на нее накатит и в каком обличье она предстанет в очередной раз. Она то беспризорница, то гранд-дама, то анархистка, то шепелявая маленькая девочка с бантом на талии, то роковая женщина, то сама Мать-Земля… Ты только назови любую роль, — усмехнулся он, — и она тут же включит ее в свой репертуар. И не принимай всерьез эту болтовню о морковном соке. Она спросила меня, пьешь ли ты, и я сказал, что нет. Вот и решила сыграть в этот вечер роль трезвенницы, озабоченной своим здоровьем. Возможно, в следующий раз она будет в стельку пьяна. И если именно поэтому она поет, как чистый ангел, то нам остается лишь сидеть и наслаждаться представлением. Ладно, папашка, пошли, нас ждет роскошный обед. А я так просто умираю с голоду!

Ресторан находился неподалеку, и они пошли пешком. По дороге Стрэнд спросил Джимми, что происходит с Соломоном, но в ответ Джимми лишь пожал плечами и сказал, что это долгая история и он объяснит все за обедом.

Усевшись за стол, к которому подвел их метрдотель, Джимми заказал мартини. Насколько было известно Стрэнду, сын, заказывая спиртное, должен был предъявить удостоверение личности. Но только не здесь. И когда Джимми спросил, что будет пить он, Стрэнд лишь отрицательно покачал головой. Второй стакан виски, который он выпил в ночь получения тех трех писем, наутро дал о себе знать страшной головной болью, и он решил хотя бы временно воздержаться от выпивки.

— Итак, — начал он, когда они все заказали и Джимми принялся потягивать мартини через соломинку, — что все-таки произошло у тебя с Соломоном?

Джимми нервно забарабанил пальцами по скатерти.

— Да ничего особенного, — нехотя ответил он. — Просто старик лезет в бутылку, потому что мы от него уходим. Ничего, со временем успокоится.

— Кто это «мы»?

— Джоан и я. Срок ее контракта истек, и она получила куда более выгодное предложение. На Западном побережье. Там у ее второго мужа имеется компания по производству дисков, и в последнее время они снова сдружились. А это очень и очень хороший кусок хлеба, для нас обоих. В два раза больше, чем платил мне старик Соломон, плюс еще доля в деле, а с такой девочкой, как моя Джоани, это означает миллионы долларов. К тому же она без меня и шагу не может ступить. Да в любом случае она уже собиралась уходить от Херби, когда появился я…

— Мне Соломон говорил, что собирается ее уволить. Еще до того, как ты стал у него работать.

— Вот как? — равнодушно заметил Джимми. — Ладно, теперь это не важно. Бедняжка на мне просто зациклилась, вот и все. Мы с ней на одной волне. Да она даже «до-ре-ми» не споет без моего одобрения. А добрый старый второй муж на самом деле вовсе не такой уж и старый — хорошо знает вкусы нынешней молодежи. А в таком деле это обеспечивает девяносто девять процентов успеха. Совсем не то, что наш старый мудрый Херби. Его времена прошли. Он давно сел на мель, только не желает в этом признаться.

— Но он был очень добр к тебе.

— Зато я помог ему заработать немало денег. И ничего ему не должен, ни цента! Да быть благодарным в таком деле — это все равно что вложить в руки парня нож и начать учить его, как лучше перерезать тебе глотку. Нет, этот старый шут мне очень симпатичен, но бизнес есть бизнес. — Джимми заказал второй мартини. — Мы с Джоан собираемся оставить свой след на земле. Имя у нас уже есть, никакой раскрутки и расходов, связанных с ней, не потребуется. И я буду сам себе хозяин, а не мальчик на побегушках у старого Херби, который, стоило объявиться какому-то певцу в стиле кантри в Нэшвилле или Пеории, тут же гнал меня туда. Так что вы с мамой будете приезжать ко мне в Беверли-Хиллз и плавать в моем бассейне.

Стрэнд с грустью и тревогой смотрел на сына.

— Джимми, — заметил он после паузы, — на меня все это производит самое омерзительное впечатление. Никогда не думал, что придется говорить родному сыну такие слова, но мне за тебя стыдно.

— Знаешь, папашка, — злобно огрызнулся Джимми, — далеко не каждому дано в наши дни оставаться рыцарем Круглого стола.[168] Камелоту давным-давно пришел капут, пусть даже эта новость не докатилась еще до вашего Данбери. Ладно, хватит об этом. Ты сказал по телефону, что вроде бы хочешь о чем-то со мной поговорить, да? Валяй, выкладывай.

— Да нет, ни о чем, — коротко ответил Стрэнд. — Передумал. Хотел, чтобы ты оказал одну услугу. Для семьи. Но видимо, ошибся, рассчитывая на тебя. — И он поднялся из-за стола.

— Куда это ты собрался?

— Ухожу.

— Но обед подадут буквально через минуту. Сядь.

— Я не голоден.

— И даже, наверное, не хочешь, чтобы я сообщил тебе свой новый адрес в Калифорнии? — жалобно спросил Джимми. И Стрэнд вспомнил, как сын, еще совсем маленьким, упал на улице, разбил коленки и прибежал домой за утешением, жалобно подвывая по дороге.

— Нет, Джимми. Мне не нужен твой адрес. Доброй ночи. — И Стрэнд зашагал через обеденный зал к гардеробу. Получил свое пальто и, надевая его, обернулся. Джимми сидел за столом и заказывал третью порцию мартини.

Стрэнд вышел на продуваемую холодными ветрами улицу. Гостиница была в нескольких кварталах, отсюда он пошел пешком. Поднялся на лифте на второй этаж, вошел в номер и лег, не включая света. Два раза звонил телефон, но он не снял трубки. Сейчас он больше всего сожалел о том, что позволил Джимми заплатить за этот роскошный номер и что не взял с собой достаточно денег, чтобы расплатиться самому.

Глава 7

Доктор Принз не выглядел озабоченным или мрачным, когда, сняв кардиограмму, измерив кровяное давление и получив результаты рентгена и анализов, разложил все эти бумажки и уселся за письменный стол. Стрэнд воспринял это как добрый знак.

— Ну что, док? — спросил он.

— Все вроде бы в норме, все прекрасно, насколько можно судить, — ответил Принз. — Правда, кровяное давление немного повышенное, это не смертельно, однако… — Он сделал паузу.

— Однако что?

— Мне не нравится, как ты выглядишь. Не нравится цвет лица, глаза какие-то больные. Если б я не видел тебя, если б являлся одним из тех великих специалистов, которые, даже не взглянув на пациента, делают выводы, опираясь исключительно на результаты анализов, то сказал бы, что ты просто в отличной форме. Особенно с учетом перенесенного тобой тяжелого сердечного приступа. Но я не являюсь великим специалистом. Я всего лишь бедный и старый домашний доктор, а ты — мой друг, и я знавал тебя в лучшие дни…

Стрэнд усмехнулся:

— Да и я знавал тебя в лучшие дни.

— Еще бы! Но у тебя своя работа, у меня — своя. На результатах анализов это не отражается, но догадываюсь, спишь ты плохо…

— Догадка верна, — кивнул Стрэнд.

— И еще ты почти все время пребываешь в подавленном состоянии. В стрессе… — Доктор Принз испытующе взглянул на него, точно ожидал, что за этим последуют откровения.

— Есть немного, — сознался Стрэнд.

— Я вовсе не принадлежу к числу тех врачишек-шарлатанов, которые всякий раз выписывают успокаивающие, стоит только какой-нибудь светской дамочке впасть в истерику оттого, что ее не пригласили на очередную вечеринку, — сказал Принз. — Но считаю, что умеренные дозы либриума два-три раза в день пойдут тебе на пользу. Еще более полезным может быть год, проведенный где-нибудь на берегу моря, но, полагаю, такое счастье тебе не светит.

— Да, маловероятно, — заметил Стрэнд.

Принз выписал ему рецепт на специальном бланке и протянул через стол.

— Купи, начни принимать, а там видно будет, поможет или нет. Вообще мне кажется, это переутомление. Возможно, чисто нервное, возможно, другого рода. Думаю, когда ты приедешь в следующий раз, придется проверить щитовидку, поскольку между щитовидной железой и мозжечком существует некая таинственная связь. Что ж, — вздохнул он, — никаких чудес, похоже, в эту субботу не предвидится.

— И еще одно, — смущенно начал Стрэнд. — Может, все дело в сексе?

Доктор Принз взглянул на него из-под очков. В его взгляде Стрэнд уловил сочувствие и одновременно добродушную насмешку.

— А вот тут никаких рецептов, — ответил он. — Может случиться так, что это убьет тебя. А может, совсем напротив, будешь чувствовать себя словно двадцатилетний футболист-защитник. Передай Лесли, мне очень не хватает игры на пианино в четыре руки.

— Спасибо тебе за все, — сказал Стрэнд и поднялся. Доктор Принз тоже встал из-за стола и проводил его до двери.

— Кстати, — сказал вдруг он, — как поживает твой друг Хейзен?

— Продолжаем дружить. — Очевидно, доктор Принз был слишком занят, чтобы читать «Нью-Йорк таймс». — Носится по стране, как обычно.

Принз кивнул.

— Мне бы не хотелось иметь его в числе своих постоянных пациентов. Он принадлежит к тому типу людей, которые, стоит им узнать о болезни, умудряются проштудировать всю литературу по этому вопросу к следующему визиту врача. И начинают читать бедняге целые лекции и спрашивать, почему у них отсутствуют те или иные симптомы и почему он назначил ему устаревшее лекарство, которым перестали пользоваться уже лет как пятьдесят. Да еще, пожалуй, пригласит для консультации с дюжину специалистов из Калифорнии, Техаса, а также больницы Джона Хопкинса. И тем не менее, — усмехнулся он, — богачи все же умудряются прожить дольше нас, простых смертных. Береги себя, Аллен. — Он распахнул перед Стрэндом дверь. — Умеренность во всем — вот в чем состоит главный рецепт Принза для долгой и относительно счастливой жизни.

Стрэнд пошел по направлению к деловой части города, мимо Центрального парка. В руках у него была небольшая сумка — ведь с утра он выписался из гостиницы. День выдался тихий и довольно теплый, бледное солнце просвечивало сквозь голые стволы деревьев, и они отбрасывали причудливые тени на побитую ранними морозами коричневую траву. И тут он вдруг испытал непривычное чувство свободы. У него нет никаких других забот, кроме как дожить до понедельника, до первых занятий, а сейчас он волен сколько угодно бродить по своему родному и любимому городу. Погода хорошая, вокруг с шумом носятся детишки, едут в парк пожилые велосипедисты в ярких костюмах, неспешно прогуливаются пары, выражение лиц — самое умиротворенное в предвкушении выходных и ленча. Ему только что сообщили: со здоровьем у него все в порядке или почти в порядке. Так что можно считать, столь уж вожделенной приманкой для смерти он в настоящее время не является. Нет, позднее она, конечно, может взять реванш, но пока, в этот солнечный светлый полдень в Нью-Йорке, особенно здесь, рядом с огромным и красивым парком, как-то не хотелось задумываться о грустном. Ему пришлось остановиться, чтобы пропустить целую армию детишек на лошадях — они восседали в седлах с такими уморительно-важными и торжественными лицами и свернули с центральной аллеи на боковую дорожку. Это зрелище лишь добавило хорошего настроения.

Стрэнд прошел по улице, где жила Джудит Квинлен, и подумал: интересно, дома ли она и если да, то чем сейчас занимается. Моет голову, слушает музыку, собирается пойти на концерт или дневной спектакль? Он все-таки прочитал письмо, которое она прислала ему, когда он выписался из больницы, «Пожалуйста, поправляйтесь, — писала Джудит. — И если вдруг что-то понадобится: какие-нибудь книги, человек, который может почитать их вам, или вы вдруг захотите узнать школьные сплетни, — пожалуйста, тут же дайте знать».

Он так и не ответил на ее письмо и теперь испытывал нечто похожее на угрызения совести. Он уже почти остановился, готовый свернуть на ее улицу, нажать на кнопку звонка. Но потом подумал, что, если собирается дойти до «Сарди» пешком, где его в час дня ждет встреча с Соломоном, времени на Джудит Квинлен просто нет. Стрэнд продолжал думать о ней и вдруг понял, что ему не хватает ее торопливых семенящих шажков рядом, как тогда, когда они возвращались вместе из школы и потом пили кофе в маленьких кофейнях и магазинчиках. Вспомнил, как однажды он заглянул к ней домой, она подала ему выпивку. Да, они тогда далеко зашли! Он даже покраснел при воспоминании о том, как она расстегнула ему рубашку и положила руку на грудь. Это будоражащее воспоминание заставило его улыбнуться, и молодая женщина, идущая навстречу, ответила веселой, приветливой улыбкой. Он галантно приподнял шляпу. Увидев это, она улыбнулась уже во весь рот, а Стрэнд продолжил свой путь, и в походке его появились живость и даже какая-то игривость. Дойдя до ресторана, где они должны были встретиться с Соломоном, он даже почувствовал нечто вроде сожаления, что назначил это свидание. В такой замечательный день, как сегодня, Стрэнду не хотелось обсуждать дела и поступки сына.

За ленчем Соломон не упомянул о Джимми ни словом. Расспрашивал о Лесли, Кэролайн, Элеонор и ее муже, участливо осведомился о здоровье Стрэнда, рассказал о каком-то своем друге, которому уже исполнилось шестьдесят и который перенес еще более тяжелый приступ, чем Стрэнд, а теперь играет ежедневно по три сета в теннис. В ответ на вопрос Стрэнда о загаре, Соломон объяснил, что совсем недавно вернулся из Калифорнии, где провел целую неделю, лежа на солнышке у бассейна в отеле «Беверли-Хиллз», где поселился в ожидании, когда некая рок-звезда примет окончательное решение насчет сотрудничества с его фирмой. Сделка в конечном счете не состоялась, зато остался загар, что хоть отчасти компенсировало затраченное время и деньги. Затем он вдруг стал серьезен и заговорил о Хейзене. Соломон, несомненно, был занят не меньше, чем доктор Принз, однако находил время прочесть газеты. Выяснилось, что он даже звонил Хейзену и спрашивал, может ли чем помочь — ведь у него тоже много влиятельных знакомых в Вашингтоне. Но Хейзен уверял, что эта история не стоит и выеденного яйца и что беспокоиться совершенно не о чем.

— А вот лично я вовсе в этом не уверен, — сказал Соломон Стрэнду. — Один мой друг работает в вашингтонском отделении ЮПИ;[169] так вот, он сказал, что какая-то каша там, наверху, все же заварилась, но подробностей он не знает. Знаете, меня не на шутку беспокоит Рассел. Ему нанесли удар в самое чувствительное место, затронули то, что составляет главный предмет его гордости — безупречную репутацию. До сих пор с ним не случалось ничего подобного, ему не приходилось отстаивать свою честь, а потому, боюсь, он может наделать ошибок и угодить в ловушку. Я пытался предложить ему обратиться к одному адвокату — он выручал меня и кое-каких моих друзей в самых щекотливых ситуациях. Ну, в делах, связанных с обвинением в плагиате, нарушении контракта, клевете и дискредитации, незаконном увольнении с работы, несоответствии доходов уплаченным налогам, в двойной бухгалтерии, шантаже, подкупе государственных чиновников. Короче, во всех делах, связанных с «изнаночной» стороной закона, который, увы, подчас трактуется очень вольно, что и заставляет вертеться колесики и винтики бизнеса. Но стоило мне упомянуть имя этого человека, как он презрительно фыркнул и сказал, что не желает пачкать руки, общаясь с этим стряпчим по темным делишкам. — Соломон удрученно покачал головой. — В одно прекрасное утро Хейзен может проснуться и узнать, что разорен, что он человек конченый и что, даже если дело не дойдет до суда, газеты выльют такие ушаты грязи, что ему уже никогда не отмыться. Пусть он и не сделал почти ничего противозаконного.

— Так вы все же считаете, он нарушил закон? — спросил Стрэнд.

Соломон улыбнулся и взглянул на него, как на наивного ребенка.

— Ах, Аллен, — пробормотал он, — вы же учитель истории. А история, как наша, так и мировая, просто не знает случаев, когда человек добился власти, богатства и могущества, не нарушив, хотя бы немного, тот или иной закон. И делал он это из гордости, чувства собственной правоты, исходя из религиозных убеждений, из желания самоутвердиться, противясь жесткой бюрократической системе. Господи, да по массе разных других причин! Скажите, разве это не так? Жена в шутку называет мой бизнес копями царя Соломона. Думаете, я хоть чего-то добился бы в нем, если бы ставил каждую точку над i?

— Так вы хотите сказать, министерство юстиции имеет полное право предъявить к нему претензии, да?

— Я просто предполагаю, что такое возможно, — мрачно ответил Соломон. — Если б вы могли уговорить Рассела прислушаться к моему совету, встретиться с тем адвокатом, о котором я говорил, вы бы сослужили ему добрую службу.

— Но он воспринимает меня как рассеянного профессора, книжного червя, не видящего дальше своего носа. Разве он меня послушает?

Соломон рассмеялся:

— Нет, конечно.

Им подали кофе, и Стрэнд заметил, что настроение Соломона внезапно изменилось и что он поглядывает на него теперь задумчиво и оценивающе, точно решая что-то.

— Честно говоря, Аллен, — заговорил он наконец, — я пригласил вас на ленч вовсе не затем, чтобы обсуждать дела Рассела Хейзена. Вы говорили с Джимми?

Ну вот, началось, подумал Стрэнд и весь напрягся.

— Да, — ответил он. — Вчера вечером.

— Он сказал, что уходит от меня?

— Да.

— Объяснил почему?

— Объяснил. — Стрэнд избрал нейтральный тон. — Насколько я понял, он собирается упрочить свое материальное положение. — И тут вдруг до него дошло: против собственной воли он пытается защитить сына.

— Улучшить материальное положение, вон оно как… — задумчиво протянул Соломон. — Ну что ж, можно назвать это и так. Но только надолго его не хватит.

— Да, женщина очень странная, если не сказать больше, — заметил Стрэнд. — Думаю, она его просто загипнотизировала.

— Боюсь, дело обстоит иначе, Аллен. Это она находится под гипнозом. Конечно, немалую роль тут играет секс. Ее бросали абсолютно все мужчины, с которыми она когда-либо связывалась. А Джимми так замечательно притворяется, что влюблен в нее.

— Притворяется?

— Аллен, — терпеливо начал Соломон, — вы же видели эту женщину. Ну скажите, вы сами могли бы в нее влюбиться?

— Но мне не девятнадцать, — растерянно пробормотал Стрэнд, понимая, что это не самый сильный аргумент.

— Вообще эта идея принадлежит Джимми, — сказал Соломон. — Так он мне, во всяком случае, заявил. Пришел с месяц назад и сделал деловое предложение: их собственный фирменный знак, часть доходов, никакого вмешательства с моей стороны по части выбора материала, четкий график выступлений, обеспечение оркестрами — короче, все берут в свои руки. Недурно для девятнадцатилетнего мальчишки, которого я всего несколько месяцев назад взял на работу, чтобы сделать одолжение другу. И еще он сказал, что дает мне на размышление ровно месяц, потому как ровно через месяц истекал срок ее контракта. И если я отвечу «нет», он ее забирает. Дайер приносила нам самый большой доход из всех исполнителей. Но я ответил «нет». Время от времени я и сам выступаю в роли шантажиста — так, по мелочам и исключительно для пользы дела. — Соломон хитровато усмехнулся. — Но шантажу не поддаюсь, нет! Я сказал Джимми, что он уволен, но Дайер тут же закатила такую истерику!.. Кстати, сейчас мы готовим ее записи, а это недели на три работы, да и то в нормальных условиях, так что пришлось оставить его еще на месяц. Но сейчас он уже вылетел. Просто мне хотелось объяснить, чтобы вы знали, за что именно уволен Джимми.

— Спасибо, — печально ответил Стрэнд.

— Надеюсь, это нисколько не повлияет на наши дружеские отношения?

— Конечно, нет, — не совсем искренне ответил Стрэнд.

— Музыкальный бизнес — один из самых жестоких, — сказал Соломон. — Не успеешь опомниться, как глотку перережут. Но люди, особенно молодые, считают, что прорваться ничего не стоит, что им все нипочем, так и рвутся вперед, игнорируя устоявшиеся правила и обычаи. Однако они глубоко заблуждаются. Боюсь, ваш Джимми не настолько сильная личность и никогда ею не станет. Только наживет массу врагов. Нет, какие-то взлеты у него будут, Аллен, но затем начнется падение, и его уже не остановишь. Знаете, меня это вовсе не радует. Напротив, печалит, поскольку я знаю: мои прогнозы сбудутся. Эта женщина представляет собой угрозу, она как бомба или мина, готовая взорваться. Голос у нее садится, и ей это известно. Она нуждается в защите, а Джимми и мать родную от сквозняка защитить не сможет. Она то и дело впадает в отчаяние, страдает маниакальной депрессией. И в один прекрасный день, вернее вечер, на эстраде появится какой-нибудь молодой гений и просто сметет ее со сцены. В ее доме перестанет звонить телефон, и она в очередной раз попытается свести счеты с жизнью. Если бы вам удалось уговорить Джимми прийти наконец в чувство, я бы взял его обратно. И со временем вполне смог бы превратить его из дилетанта в профессионала. Причем не ради себя, а ради его же блага. Вы верите мне, Аллен? Верите? — Соломон пристально всматривался ему в лицо через стол.

— Верю, — ответил Стрэнд. — И вчера вечером сказал ему, что на меня его поступок произвел самое омерзительное впечатление. Как вы, наверное, заметили, я не сторонник грубых выражений, а эти слова можно причислить как раз к такому разряду. Я сказал, что стыжусь его, а потом встал из-за стола и ушел. А он остался сидеть. Но я понял, переубедить его невозможно. Или он так изменился за последние несколько месяцев, или же всегда был таким, просто я этого не замечал… Как бы там ни было, но он, судя по всему, твердо вознамерился идти своей дорогой. — Стрэнд вспомнил, с чем Джимми сравнил благодарность. С ножом, вложенным в руку парню, — именно так он выразился, — а потом, сказал он, надо еще научить его, как лучше перерезать глотку. — Сын ушел из моей жизни, — признался он умному, пожилому и доброму человеку, что сидел напротив. — Что я теперь могу сделать? Только помахать ему на прощание. Вы уж простите…

Соломон потянулся через стол и ободряюще коснулся руки Стрэнда.

— Знаете, что нам сейчас необходимо? Просто позарез? Выпить по глоточку бренди. Самого лучшего бренди, который тут имеется.

И они выпили по рюмке бренди, а потом Соломон сказал, что у него в офисе назначена встреча с каким-то композитором.

— Он маленько чокнутый, — объяснил Соломон. — Приходит в контору по делу только по субботам. Говорит, что это его счастливый день. Из-за этого сукина сына я уже пропустил две поездки в Палм-Спрингз и уик-энд, во время которого собирался покататься на лыжах. Хочешь заняться музыкальным бизнесом, а, Аллен? — с улыбкой спросил он.

— Нет уж, спасибо, — ответил Стрэнд. Чуть позже он с грустью следил за тем, как Соломон идет через зал к дверям — просто образчик успеха и процветания, вальяжный, уверенный в себе, — добродушно приветствуя взмахом руки сидевших за другими столиками знакомых.

Он находился на вокзале «Гранд-Сентрал», ждал поезда на Коннектикут, который должен был отправиться в три двадцать одну. Молодая парочка — высокий парень и хорошенькая маленькая девушка — отчаянно целовались на перроне, словно им предстояла разлука на долгие годы. Стрэнд не сводил с них глаз — его забавляло и одновременно смущало столь пылкое проявление страсти на людях. По дороге из ресторана он неотступно думал о Джимми, который пустился бог знает в какую авантюру на волне, так сказать, секса. Думал он и о Кэролайн, этой разрушительнице семейного очага, которая мучила всех мужчин подряд, если, конечно, верить словам несчастной жены учителя биологии. Вспоминал об Элеонор, которая торчит где-то в далеком маленьком городке в Джорджии лишь потому, что, по ее словам, не может жить без любимого человека, а тот, в свою очередь, не может жить без нее. Перспектива завершить уик-энд в одиночестве, в опустевшем, продуваемом всеми ветрами кампусе, грела все меньше и меньше и казалась все менее привлекательной. Все же в этом старом городе что-то есть, соки по-прежнему бродят. Впервые за все время ему была ненавистна мысль о том, что Лесли нет рядом. Стрэнд вспомнил строчку из ее письма. Она, видите ли, парит в небесах. Он бы тоже парил, если б оказался в Париже. Стрэнд резко отвернулся от все еще обнимавшейся парочки и перешел на ту сторону платформы, вдоль которой выстроились в ряд телефонные будки. Нашел номер в справочнике, бросил в щель двадцатицентовик и набрал. Долгие гудки. Раз десять. Никто не подошел. Джудит Квинлен не было дома. Он повесил трубку, выудил монету и поспешил обратно, туда, где на платформе уже открылись ворота для посадки. И едва успел вскочить в последний вагон, как поезд тронулся и отошел от станции. Он шел по вагону в поисках свободного места и вдруг увидел ту самую маленькую девушку, которая целовалась с парнем на вокзале. Она плакала, прижимая к глазам скомканный носовой платок.

Все же счастливые они, эти женщины, подумал он, усевшись напротив. Они могут плакать…

Секунду он раздумывал над тем, стоит ли подняться и пересесть на свободное место рядом с девушкой. Утешить ее, возможно, утешиться самому. Но он в жизни не знакомился таким образом с девушками и подумал, что начинать уже поздно.

Одинокий и страдающий от собственной добродетели, согрешивший в мыслях и уже испытывающий угрызения совести от несостоявшегося греха, не вкусивший ни капли сладости, что дает этот грех, проклинающий себя за то, что не хватило ума позвонить прямо с утра Джудит Квинлен и сказать, что он в Нью-Йорке, Стрэнд рассеянно смотрел в окно. А поезд тем временем выехал из туннеля под Парк-авеню и, громыхая на стыках, устремился дальше, вперед в заходящих лучах бледного зимнего солнца.

Когда он прибыл в Нью-Хейвен, где надо было делать пересадку на северную линию, Стрэнд увидел, что девушка уже давно перестала плакать, попудрила личико, подкрасила губки и оживленно беседует с молодым человеком в длинном меховом пальто, который подсел к ним в Стэнфорде.

И Стрэнд вспомнил Ромеро и его знакомую стриптизершу. Что касалось каких-то основных жизненных принципов и навыков — к примеру, как знакомиться с молодыми хорошенькими женщинами в поездах, — тут Ромеро оставил своего учителя истории далеко позади.

Погода словно насмехалась над ним. Воскресное утро выдалось солнечным и теплым, и несколько мальчиков, оставшихся на уик-энд в кампусе, играли на лужайке в футбол. Из открытого окна до Стрэнда доносились их веселые громкие крики. В их возрасте ему недоставало способностей и времени, чтобы играть в подвижные игры, и эти молодые бодрые голоса за окном, в солнечном свете заставили пожалеть о напрасно потраченных молодых годах, которые прошли без присущих юности радостей.

Он был одинок и просто не находил себе места. Обычно в хорошую погоду они с мисс Коллинз шли пешком в город, а потом пили чай в отеле «Ред-Топ». Ему нравился ее тихий мелодичный голос, то, что она сумела полностью отстраниться от всех школьных слухов и сплетен. Нравилось, как она скромно, даже застенчиво, рассказывает о книге, которую пишет, — об американских романистах 30-х годов. Два раза она приносила показать ему особенно удачные сочинения, которые писал Ромеро в классе, и всякий раз заливалась краской, когда Стрэнд хвалил ее за то, что ей удалось найти нужный подход к мальчику, заставить его показать, на что способен. И он решил пригласить ее на ленч, но когда набрал номер, престарелая мать, которая жила с мисс Коллинз, сообщила, что дочь на день уехала в Нью-Йорк. «Что-то не везет мне на этой неделе с учительницами английского», — невесело усмехаясь, подумал он и повесил трубку.

Ему отчаянно хотелось поговорить с Лесли. Но если рассказать ей о письмах Кэролайн, о переезде Джимми в Калифорнию и о причинах, вызвавших его, она только расстроится и ее отдых будет испорчен. Он знал, что, если позвонит, она начнет расспрашивать о детях, и ему придется лгать, а Лесли всегда улавливала фальшь в его голосе. И тогда ничем хорошим их беседа не закончится, это уж точно. Кроме того, трансатлантические международные разговоры были невероятно дороги, и он осознавал, что, если даже общение с Лесли пройдет гладко, позже, когда в конце месяца придет счет, он непременно пожалеет об этом своем порыве. Рекламы телефонных компаний в разных журналах непременно изображали счастливых родителей, звонящих столь же счастливым детям, но не включали предупреждения о том, что данная привычка вредна для школьных учителей с маленькими зарплатами и поощрять ее ни в коем случае не следует.

Стрэнд не завидовал Хейзену, живущему в прекрасном доме на берегу океана, не завидовал его замечательным картинам, его свободе передвижения, возможности путешествовать по всему миру и обедать в модных ресторанах. Он завидовал лишь одному — тому, что он в любой момент может бездумно снять трубку и завести долгий разговор с человеком, живущим где-нибудь в Калифорнии, Англии, Франции, в любом уголке света. А потом даже с некоторой долей злорадства, продиктованного жалостью к себе, Стрэнд вдруг подумал, что это свободное и неограниченное пользование всеми доступными средствами связи все равно не помогло Хейзену сохранить жену и детей.

Он вспомнил, что о смерти сына Хейзена от наркотиков первой сообщила ему Элеонор. Уже больше месяца от нее ничего не было слышно, и Стрэнд решил, что пора поговорить с ней. А заодно узнать, сможет ли она вырваться в Хэмптон на Рождество хотя бы на несколько дней. Особой болтливостью Элеонор не отличалась, а потому звонок в Джорджию должен обойтись относительно недорого. Он стал искать в записной книжке ее номер, записанный дважды — один раз под фамилией Стрэнд, второй — Джанелли.

Нашел, набрал. Трубку сняли после первого же звонка, точно нетерпеливо ждали его. В трубке послышался голос Джузеппе. Он коротко бросил всего одно слово:

— Алло!

— Джузеппе, — сказал Стрэнд, — это Аллен. Как поживаете?

— О… Аллен, — протянул Джузеппе, и теперь в его голосе слышалось разочарование. — Я в порядке. Вроде бы…

— А Элеонор дома?

В трубке воцарилось молчание. Стрэнд даже подумал: что-то случилось на линии и их разъединили.

— Джузеппе, — сказал он, — вы меня слышите?

— Да, слышу, — ответил Джанелли. — Я дома, а вот Элеонор — нет. — И он как-то странно рассмеялся. Стрэнду даже показалось, что зять пьян. Хотя тоже странно, ведь не было еще и одиннадцати утра.

— А когда вернется? Передай, чтобы обязательно мне позвонила.

— Не думаю, что она вернется.

— Что?! — воскликнул Стрэнд. — О чем это ты толкуешь?

— О том, что она вряд ли вернется, вот и все. — Теперь его голос звучал почти враждебно.

— Да что там у вас, черт возьми, происходит?

— Ничего. Сижу в этом поганом доме, за окном льет дождь. И я не думаю, что моя жена когда-нибудь вернется.

— Что случилось, Джузеппе? — Теперь Стрэнд проникся к зятю сочувствием.

— Она ушла.

— Куда?

— Не знаю. В никуда. Просто ушла, и все. И кстати, последними ее словами были: «Не думай, что я вернусь».

— Вы что, поссорились?

— Да нет, не то чтобы… Просто не сошлись характерами.

— Но как же это получилось, Джузеппе?

— Пусть лучше она сама вам расскажет, — ответил Джузеппе еле слышно. — Она ушла пять дней назад. И все эти пять дней и ночей я сижу и неотступно думаю об этом. И я уже устал думать. Скоро она наверняка с вами свяжется.

— Но с ней все в порядке?

— Было в порядке, когда уходила. Она была жива-здорова и в полном рассудке, если именно это вас интересует.

— Но ты должен иметь хоть какое-то представление… — Тут Стрэнд осекся. На другом конце линии послышался щелчок, а затем короткие гудки. Джузеппе бросил трубку. Стрэнд тупо уставился на телефон.

Из окна донесся пронзительный и возбужденный детский крик:

— Взял! Взял!

В ответ раздался дружный издевательский смех. Что, видимо, означало, что мальчик потерял мяч.

В ту ночь, когда Кэролайн привела избитого и окровавленного Хейзена из парка к ним в дом, Элеонор обедала у них. А потом, уже поздно вечером, уехала вместе с Хейзеном на такси. Стрэнд помнил, что сказал тогда ему на прощание Хейзен: «Хочу сказать вам кое-что, чего говорить, видимо, не стоит… Но я завидую вашей семье, сэр. Сверх всякой меры».

Стрэнд сомневался, чтобы Хейзен повторил эти слова сегодня, солнечным воскресным утром. Если б сегодня Стрэнда спросили, где его дети, он мог бы дать адрес лишь одного из них. Но даже если б сам вдруг захотел навестить младшую дочь, ему следовало сначала убедиться, что она находится в комнате одна, прежде чем он войдет.

На следующий день, выйдя из школы после последних занятий, он сразу заметил припаркованный возле «Мэлсон-резиденс» старенький, видавший виды седан с номерами штата Джорджия. Растерянно моргая, он долго смотрел на него, точно это было привидение, затем заставил себя подойти к дому — медленно и с достоинством.

Элеонор сидела в общей комнате и болтала с Роллинзом. Дочь была в пальто, а рядом на полу стоял большой чемодан. Она не сразу увидела Стрэнда, потому что сидела спиной к двери. Стрэнд нерешительно застыл на пороге, точно боялся спугнуть ее. Одновременно он испытал прилив радостного облегчения при виде того, что Элеонор выглядит спокойной и здоровой, держится как ни в чем не бывало, будто ничего особенного в том, что она явилась к нему без предупреждения из Джорджии, вовсе не было. Словно она просто заехала ненадолго навестить отца…

— Элеонор… — тихо окликнул ее Стрэнд.

Она повернулась в кресле, вскочила и бросилась к нему в объятия. Впрочем, объятия были недолгими, и она легонько чмокнула его в щеку.

— Ой, папа! — сказала она. — Страшно рада тебя видеть.

— Долго ждешь?

— Нет, минут пятнадцать. А мистер Роллинз был так добр, что составил мне компанию.

Стрэнд кивнул. Он с трудом подавил желание крепко стиснуть дочь в объятиях и выразить тем самым свою любовь и облегчение. Но тут по ступенькам с грохотом сбежали двое мальчиков и тоже застыли на пороге, с любопытством взирая на представшую перед ними сцену.

— Идем же, идем ко мне, — сказал Стрэнд. — Это твой багаж?

— Да. Надеюсь, не слишком стесню тебя, если поживу здесь несколько дней? — Она улыбнулась. Улыбалась Элеонор всегда искренне и открыто, и Стрэнд страшно любил ее такой. Но с возрастом лицо ее приобретало все более строгое и деловитое выражение, и подобные улыбки стали редкостью. — Получила от мамы весточку. Пишет, что до Рождества не вернется, вот я и решила: ты будешь рад, если я поживу с тобой.

— Конечно, дорогая.

Роллинз подхватил чемодан Элеонор. Столпившиеся у подножия лестницы мальчишки — теперь уже трое — провожали их глазами, пока они шли по коридору к двери в квартиру. Роллинз поставил чемодан посреди гостиной.

— Спасибо, — сказала Элеонор.

— Мистер Стрэнд, — сказал Роллинз, — у меня для вас письмо. От Хесуса. Я съездил на уик-энд домой, вот он и передал, для вас.

— Как у него дела? — осведомился Стрэнд, кладя письмо на стол. — Как он себя ведет?

— В моей семье не слишком разгуляешься. Как шелковый, — ответил Роллинз. — Мало того, стал всеобщим любимчиком. Помогает брату в гараже — заправляет машины газом. На прошлой неделе получил уведомление, что суд назначен на семнадцатое января, но, похоже, это мало его волнует. Мисс, прошу прощения, миссис Джанелли, если я могу что-то для вас сделать, чем-то помочь, пожалуйста, не стесняйтесь. Я всегда тут, под рукой.

— Что ж, буду иметь в виду, — улыбнулась Элеонор и сняла пальто. А затем критически оглядела помещение: — Не слишком шикарно, верно? — заметила она, когда Роллинз вышел.

— Выглядело гораздо веселей, когда твоя мама была тут.

Элеонор засмеялась, подошла к Стрэнду и снова обняла его, на этот раз по-настоящему, крепко-крепко.

— А ты совсем не меняешься, верно, пап?.. Ладно. Знаешь, что мне сейчас необходимо? Чашка горячего крепкого чая. Покажи, где и что у вас на кухне, а сам сиди, отдыхай и не принимай ничего близко к сердцу. Ты не слишком здесь надрываешься, а, пап?

— Да нет, я в порядке, — коротко ответил Стрэнд. Он провел Элеонор на кухню, уселся за стол и стал наблюдать за тем, как она готовит чай. — А теперь, — начал он, — кажется, самое время рассказать мне все. Вчера я говорил по телефону с Джузеппе.

Она вздохнула и отвернулась от плиты.

— Ну и что же он тебе сказал?

— Сказал, что ты ушла, что он не знает, где ты. И еще, что будто ты говорила, мол, никогда к нему не вернешься.

— И это все?

— Да. А потом он просто повесил трубку.

— Что ж, — заметила Элеонор. — По крайней мере жив. И то слава Богу.

— Что все это означает, позволь спросить?

— Это означает, что нас угрожали убить. Покончить с ним и со мной.

— Господи Боже!.. Ты что, серьезно?

— Это они настроены более чем серьезно. Неделю назад они подбросили нам на крыльцо бомбу, она взорвалась, вылетели все окна и дверь тоже. Слава Богу, нас в это время дома не было. Но в следующий раз эти люди сначала удостоверятся, что мы на месте. Так они обещали.

— Кто это «они»?

Элеонор пожала плечами.

— Столпы местного общества. Мэр, церковь, начальник полиции, свояк мэра, возглавляющий строительную компанию, которая заправляет в городе всем, пара адвокатов, которые, в свою очередь, заправляют судьями… Короче, все эти «они», имя им легион. Джузеппе приехал и разворошил их осиное гнездо. Копал два месяца и накопал такое, что их всех хоть завтра можно упрятать за решетку общим сроком на сто лет. Короче говоря, самое настоящее уотергейтское дело. А тон этих его статеек, которые он называл частным расследованием, был таков, точно он собирается спасти всю страну от вторжения вражеской армии. Но ведь такое происходит буквально в каждом маленьком городке. Всегда происходило, с окончания Гражданской войны, и люди как-то мирились с этим и жили, в общем, нормально. А тут вдруг является какой-то северянин — не мне рассказывать, как там не любят северян, — да к тому же еще итальянского происхождения, который начинает совать нос в их дела и учить жить. Но когда Джузеппе действительно раскопал несколько подсудных дел, по ночам начались звонки с угрозами. Я пыталась убедить его, что стремление прищучить какого-то там подрядчика, который дал взятку, чтобы получить заказ на прокладку новой водопроводной линии, не стоит того, чтобы за это умирать. Но тупоголовый итальяшка упрям как бык и теперь, после того как взорвалась бомба, живет мыслью об отмщении. Купил дробовик и сидит каждый вечер в гостиной в темноте, положив его на колени. Самое же печальное то, что журналист он неважный и что в точности такую же газету вполне могла издавать группа выпускников факультета журналистики, А может, они справились бы и лучше. Что же касается меня… Все материалы, которые я готовила для этой газеты, столь незначительны, столь тривиальны… И я сказала Джузеппе, что оба мы сделали ошибку и что эта идея не стоит того, чтобы нам обоим сложить теперь головы неизвестно ради чего. Я дала ему день на раздумья, после последнего звонка с угрозами. Сказала, что уеду в любом случае, и не важно, поедет он со мной или нет. — Говорила она все это бесцветным, ровным голосом, но все эмоции отражались на лице. — А он в ответ заявил, что ему этот день не нужен. Ну, вот я и уехала.

— Ужасная история… — вздохнул Стрэнд, поднялся и подошел к плите, где Элеонор заваривала чай, обнял ее за плечи. — Мне страшно жаль.

— Браки распадаются каждый день, — сказала она, — и по куда более трагическим причинам. А где сахар?

Он достал с полки сахарницу, и они уселись за стол, поставив перед собой чашки.

— Но почему ты мне раньше ничего не говорила? И где пропадала пять дней? — спросил Стрэнд.

— Просто хотела убедиться, что никогда и ни за что не вернусь к нему, прежде чем выкладывать эти веселые новости тебе, — ответила Элеонор. — А на это понадобилось некоторое время. Ну и потом хотела подыскать какое-нибудь жилье и работу, чтобы не сидеть на шее у престарелых родителей.

— И что же, удалось найти жилье и работу?

Она кивнула.

— Да. Возвращаюсь в свою старую фирму. Должна выйти на работу уже второго января. Мало того, они даже зарплату мне прибавили. А на двери появилась табличка с моим девичьим именем: «Элеонор Стрэнд. Помощник вице-президента». — Она весело, по-детски рассмеялась. — Так что, как видишь, временное отсутствие может иногда пойти на пользу.

Чай они пили в молчании.

— Если хочешь, я могу позвонить ему, — предложил Стрэнд.

— Я и сама могу позвонить, — сказала Элеонор, — но толку от этого не будет. Он не вернется домой, как побитая собака, с поджатым хвостом. Никогда не признается братьям в своем провале. В том, что он только напрасно растратил их деньги. Ни за что не станет просить, чтобы его взяли обратно в семейный бизнес. Да он скорее в гробу к ним вернется.

— Ну и что же с вами будет дальше?

Элеонор ответила ему пристальным и твердым взглядом.

— Постараюсь забыть его, вот и все. А если не смогу, то вернусь. И пусть тогда нас взорвут вместе. — Она поднялась из-за стола. — А теперь мне хотелось бы немного отдохнуть. Где будет моя комната?

— Идем, покажу, — ответил Стрэнд. Они прошли через гостиную, где Стрэнд взял чемодан и понес его в одну из спален. Проходя по коридору, Элеонор заглянула в крошечную комнатушку, служившую спальней Стрэнду.

— Может, здесь? — спросила она.

— Нет, это моя комната. — Он распахнул дверь в более просторную спальню. — А вот эта — мамина. Можешь разместиться тут.

Элеонор подняла на него глаза. Ему совсем не хотелось прочесть в них жалость.

— Ох, папа!.. — простонала она, обняла его и разрыдалась на плече. — Ну почему, почему все так ужасно?.. — Правда, слез хватило ненадолго, и она, тихо шмыгая носом, пробормотала: — Прости меня.

Стрэнд вышел, оставив ее распаковывать вещи. Он пошел в гостиную и увидел на столе письмо от Ромеро. Взял его и какое-то время держал в руках, твердо убежденный в том, что ничего радостного он там не прочтет. Потом наконец вскрыл конверт и вытащил два листка бумаги. Письмо было написано на фирменных бланках, в верхнем правом углу значилось: «Гараж Роллинза. Ремонт и жестяные работы». Почерк был мелкий, округлый, разборчивый, читать его было легко.

«Дорогой мистер Стрэнд!

Я просто хочу поблагодарить вас за все, что вы с мистером Хейзеном для меня сделали, вернее — пытались сделать. Теперь я понимаю, как вы ошибались, решив помочь мне. И как я сам был не прав, решив принять эту помощь. И какую бы позицию ни заняли теперь вы, мистер Хейзен, Бэбкок и все прочие, знайте — я по другую сторону баррикад. Я бы вышел из этой вашей школы эдаким джентльменом-самозванцем, и все, кто был мне близок, тут же заметили бы всю фальшь и не пожелали приближаться ко мне до конца своих дней. Не этого я хотел, мистер Стрэнд, совсем не этого. И если меня осудят, если все же придется пойти в тюрьму, именно там я пойму свой народ лучше. А затем, поняв, смогу что-нибудь сделать. Для своих людей и вместе с ними. Сделать гораздо больше, нежели проучившись десять лет во всех этих пижонских школах и снобистских университетах. Я должен получить образование сам, идти своим путем. Буду читать книги, какие только захочу, делать из них собственные выводы, и вряд ли они будут совпадать с понятиями и принципами, которые внушают в Йеле, или там Гарварде, или в любом подобном месте. Библиотеки у нас открыты для всех и каждого, и если я не смогу найти там нужную книгу, то просто сопру ее где-нибудь, и все дела. Стоит только вспомнить, какое лицо у вас было, когда я рассказал, каким образом раздобыл Гиббона, так даже сейчас разбирает смех.

Знаю, вы, наверное, думаете, что я болен или просто зациклился на пуэрториканцах. Да, я пуэрториканец и всегда буду помнить это. И еще я знаю, что вы никогда бы не сделали того же, что сделали для меня, для белого мальчика из класса, будь даже он семи пядей во лбу. Вы возились со мной лишь по одной причине — потому что я не белый. По крайней мере по вашим стандартам. Но мне ваши подачки не нужны; хорошо, что я понял это, пусть не сразу, но понял. Финито.

Я уже знаю, что вы скажете. Что Роллинз, к примеру, не брезгует принимать подачки, что он превратится в преуспевающего гражданина своей страны, чем сделает честь Данбери и своей семье. А также всем представителям своей расы и четырнадцатой поправке к Конституции Соединенных Штатов Америки. Но это вовсе не означает, что мы с ним одинаковые лишь потому, что у нас с ним одинаково темные шкуры. Его семья уже давно умудрилась сделать резкий рывок вперед, и ему только остается карабкаться все выше и выше. Я же пребываю в грязи, на самом дне канавы, и лестницы поблизости что-то не видать.

Вы должны знать еще одну вещь. Письма, что украл Хитц, были от Кэролайн. То были любовные письма. Начиналось все вроде бы с шутки, но затем перестало быть шуткой. По крайней мере для меня. Я думал, она тоже воспринимает это всерьез. Но ошибался. На следующий день после Дня благодарения я как полный дурак поехал к ней в колледж — она написала, что хочет видеть меня. Ну и, естественно, я предупредил, что приезжаю. Но Кэролайн там не было. Я стоял с чемоданом в руке, как законченный идиот. Когда увидите ее, передайте: не стоит так играть с другими парнями, это может плохо кончиться».

Только в этих последних строчках Стрэнд впервые за все то время, что читал письмо, уловил искреннюю боль и обиду. Ему оставалось прочесть еще две строчки.

«Раз уж вы являетесь другом Хитца, можете передать, что, если я сяду в тюрьму, пусть лучше он не попадается мне на глаза, когда меня выпустят оттуда.

Искренне ваш

Хесус Ромеро».

Ну вот, проиграна еще одна битва, подумал Стрэнд. Чего и следовало ожидать. Ведь Ромеро, несмотря на юный возраст, отчетливо представлял себе свое будущее. Свою роль в этом обществе — роль варвара, изгоя. Слишком гордого, чтобы принимать подачки, чтобы войти в сговор с теми, кто находился по другую сторону гетто. Впрочем, правда на его стороне. Стрэнд вздохнул и устало потер глаза. Затем аккуратно вложил листки обратно в конверт и сунул его во внутренний карман пиджака. Как-нибудь он покажет это письмо Кэролайн.

Глава 8

Рождество приходилось на понедельник, поэтому каникулы начались еще в пятницу. Стрэнд с Элеонор выехали из Данбери загодя, чтобы успеть встретить Лесли, самолет которой компании «Транс-уорлд-эрлайнс» приземлялся в аэропорту Кеннеди. На неделе звонил Хейзен, и Стрэнд сказал ему, что совсем не обязательно посылать за ними машину в Данбери. Кэролайн тоже должна была прилететь в Кеннеди самолетом той же компании. И они договорились, что она будет ждать их в здании аэровокзала — с тем чтобы потом всей семьей отправиться в Ист-Хэмптон. Хейзен, оказывается, переговорил с Ромеро и сказал Стрэнду, что этот идиот и упрямец по-прежнему отказывается сотрудничать с адвокатом. А ведь суд уже не за горами, семнадцатого января. Мало того, Ромеро заявил Хейзену, что Холлинзби вполне устраивает его как адвокат и что он не хочет, чтобы Хейзен напрасно тратил время и приезжал на суд.

— Этот мальчишка совершенно безнадежен, — устало сказал Хейзен, — и ни один из нас помочь ему не в состоянии. Что ж… до встречи в пятницу.

Стрэнд не уставал радоваться присутствию Элеонор в доме, хотя подчас замечал, сколько усилий прилагала она, чтобы выглядеть веселой и беззаботной. Он знал, что делается это только ради него, и был от души благодарен дочери. Он пытался не обращать внимания на то, как резко вскакивала она и мчалась к телефону, стоило услышать звонок, как нервно и напряженно бросала в трубку «алло». Но Джузеппе не позвонил ни разу, и сама она тоже ни разу не звонила в Джорджию. Как-то поздно ночью Стрэнд слышал, что она нервно расхаживает по комнатам, уверенная, что отец спит.

Два раза, когда ее не было дома, Стрэнд сам пытался дозвониться Джузеппе, но тот, услышав его голос, всякий раз вешал трубку. Стрэнд не говорил Элеонор о своих попытках.

Она живо расспрашивала отца о Кэролайн и Джимми. Еще до отъезда из Джорджии она успела получить письмо от Лесли и знала о ее триумфе — о продаже двух картин и о том, что мать собирается продлить пребывание в Париже. Элеонор считала, что Лесли ведет себя как восторженная молоденькая девушка и что это довольно смешно и странно в ее-то возрасте. И еще Элеонор говорила, будто бы всегда знала, что мама наделена истинным талантом, и была счастлива, что она наконец получила признание, пусть речь пока идет всего о двух картинах.

— Вот увидишь, — не уставала твердить она Стрэнду, — теперь мама будет работать как заведенная. Тебе еще повезет, если с утра у нее выкроится время подать тебе чашку кофе.

Говоря о Кэролайн и Джимми, Стрэнд тщательно выбирал выражения и утаивал от Элеонор большую часть информации. Бедняжка и без того пребывала в постоянном напряжении, ожидая новостей от Джузеппе или, что куда хуже, из какой-нибудь газеты. Не хватало ей еще тревожиться о сестре с братом. А потому он показал всего одно письмо от Кэролайн, где та писала, что ее выбрали королевой бала. Элеонор смеялась, отдавая письмо отцу:

— Итак, моя маленькая сестренка вылупилась из кокона! Бах — и превратилась в прекрасную бабочку!

— Можно сказать и так, — согласился с ней Стрэнд. О, если б он показал Элеонор письмо от жены учителя биологии и письмо от Ромеро, то она поняла бы, как далеко зашли эти превращения, и отнеслась к ним без всякого восторга.

Что же касалось Джимми, то Стрэнд просто сказал, что тот получил новую работу в Голливуде. Что переехал в Калифорнию, где теперь зарабатывает гораздо больше, чем на старом месте. Он также сказал, что одевается теперь Джимми как настоящий франт и привык выпивать за ленчем три мартини.

Услышав это, Элеонор скроила кислую мину:

— Вперед и вверх, я так понимаю. Превратился в покорителя сердец и душ. Что ж, и то слава Богу. Все лучше, чем оставаться полным бездельником и охламоном, каким я знала его в Нью-Йорке. А деньги он тебе посылает?

— Нам они не нужны, — коротко ответил Стрэнд.

Элеонор мрачно взглянула на него.

— Тебе совсем не помешало бы обзавестись парой новых хороших костюмов, — заметила она. Однако больше распространяться на эту тему не стала.

Поездка до аэропорта Кеннеди в старом пикапе прошла в целом благополучно. Погода стояла чудесная, движение на дорогах было не очень оживленным. Элеонор оказалась умелым и осторожным водителем, и у них осталось время сделать остановку и не спеша и с удовольствием позавтракать неподалеку от Гринвича, в очень славном маленьком ресторанчике, рекламу которого Элеонор увидела в «Ньюйоркере». И ее, и Стрэнда изрядно позабавили любопытные взгляды, которые устремили на них посетители, не успели они появиться в дверях. В этих взглядах читались явное восхищение красотой Элеонор и зависть и неодобрение в адрес Стрэнда.

Элеонор крепко сжала его руку и шепнула:

— Они явно принимают тебя за развратного старикана, ускользнувшего на уик-энд со своей секретаршей.

— Может, в один прекрасный день я и попробую выкинуть нечто подобное, — рассмеялся Стрэнд. — Превращусь в развратного старикана. Только сперва следует нанять секретаршу. — Но когда Элеонор ушла в дамскую комнату причесаться, он вспомнил Джудит Квинлен и ту хорошенькую девушку в поезде, которая кокетничала с молодым человеком в меховом пальто. Он представил, на что будет похож этот грязный уик-энд, а потом подумал, что вряд ли когда-нибудь в жизни у него случится нечто подобное.

Приехав в аэропорт и подойдя к стойкам таможни, откуда должны были появиться Лесли с Линдой, они увидели, что там их уже дожидается Кэролайн. Едва заметив отца и сестру, Кэролайн с радостным визгом бросилась им навстречу, и они обнялись.

— Папа, — с упреком заметила Кэролайн отцу, — почему ты не сказал мне? А я-то думала, она до сих пор прохлаждается в своей Джорджии. Вот это сюрприз! А где же твой красавчик муж, а, Элеонор?

— Прохлаждается в Джорджии, — ответила Элеонор и отступила на шаг. — Дайте-ка я на вас полюбуюсь.

Кэролайн моментально приняла вызывающую позу манекенщицы — широко расставила ноги, одну руку уперла в бедро, другую изогнула и жестом танцовщицы вскинула над головой.

— Ну, как я вам нравлюсь? Новенькая, с иголочки?..

— Классная девочка, — сказала Элеонор. — Знаешь, сейчас я действительно рада, что мой муж в Джорджии. — Говоря это, она покосилась на Стрэнда, и тот понял: Элеонор вовсе не собирается рассказывать сестре, по какой причине Джузеппе остался в Джорджии и как она сейчас за него боится. — А ты вроде бы похудела, верно?

— Каждый Божий день гоняют до полусмерти, — ответила Кэролайн.

— Ничего, тебе идет.

Стрэнду показалось, что это выражение, «классная девочка», являлось ревнивым сестринским приуменьшением достоинств Кэролайн. Сам он считал, что вовсе не отцовская слепая любовь заставляет его думать, что девочка — настоящая красавица. Особенно хороша она сейчас — личико стало более утонченным, глаза сияли здоровьем и счастьем, чистая нежная кожа точно светилась. И фигурка точеная, и потрясающе красивые длинные, стройные и крепкие ноги. Да она одна из самых хорошеньких девушек, которых он когда-либо видел в жизни! С этим своим новым носиком и недавно обретенной уверенностью в себе она ничем не напоминала прежнюю застенчивую Кэролайн. У Стрэнда просто дух захватило при мысли о том, как похожа она сейчас на Лесли, когда та была в ее возрасте. Более лестного сравнения он просто не мог придумать. Вспомнив письма, о которых рано или поздно придется с ней говорить, он пытался отыскать в дочери признаки порочности, но не находил ни одного. Она выглядела такой чистой, такой по-девичьи невинной.

Когда из дверей потянулись первые пассажиры, к ним подошел запыхавшийся Хейзен.

— Приветствую всех, — сказал он, пожимая руку Стрэнду. И растерянно замер на секунду, когда к нему подошла Кэролайн, крепко обняла и подставила щеку для поцелуя. Затем он все же решился и поцеловал ее. Настал черед Элеонор, и он снова колебался — на этот раз чуть дольше, — но и ее поцеловал. — Извините за опоздание, но движение на выезде из города было просто ужасным. Что, впрочем, неудивительно: пятница, накануне праздников. Хорошо, что Линда всегда выходит из самолета последней. Забывает в салоне вещи, потом возвращается за ними, приводит лицо в порядок. И пока она всем этим занимается, самолет уже готов отправиться в следующий рейс.

Но тут наконец появились Лесли и Линда. При виде Элеонор Лесли на секунду остановилась, и из глаз ее брызнули слезы. Стрэнд удивился. Обычно Лесли держала себя в руках, контролировала свои эмоции и чувства. Это было совсем на нее не похоже — плакать от радости. Затем она бросилась им навстречу и начала целовать и обнимать всех подряд. Линда тоже расцеловалась со всеми в промежутках между улыбками, смехом, аханьем над багажом, спорами, кто в какой машине поедет, а также комплиментами всем и каждому по поводу того, как они замечательно выглядят.

На выходе из здания аэровокзала было решено, что Кэролайн поедет с Линдой и Хейзеном, а Элеонор повезет Лесли со Стрэндом в своем «фольксвагене». Водитель, крепкий, коренастый молодой человек, помог уложить сумки и чемоданы в багажник и на крышу «мерседеса».

— А где же Конрой? — спросил Стрэнд.

— Расскажу позже, — ответил Хейзен, и лицо у него при этом стало такое, точно он проглотил что-то кислое. С этими словами он уселся в машину. «Мерседес» отъехал; Лесли со Стрэндом остались у обочины, Элеонор пошла на стоянку за своей машиной. Стрэнд стоял и любовался женой. Лесли помолодела лет на десять, и он подумал, что теперь она с легкостью может сойти за старшую и очень красивую сестру Элеонор. Причем старшую совсем не намного. И он поцеловал ее.

Не разжимая объятий, она подняла на него глаза и улыбнулась:

— Вот уж не думала, что ты способен на такие порывы на людях.

— Просто не в силах был удержаться. Ты прямо расцвела в своем любимом Париже.

— Да уж, пребывание там определенно пошло мне на пользу. — Затем лицо ее помрачнело. — Аллен, — нерешительно начала она, — мне не хотелось выкладывать тебе все это вот так, сразу, без подготовки. Но меня так и распирают чувства, и я просто не в силах думать о чем-то другом. Я собиралась написать тебе, но потом представила, какое выражение возникнет у тебя на лице, когда…

— Короче, ты хочешь сказать, что завела в Париже любовника? — Стрэнд надеялся, что ничем не выдал себя, и произнес это как можно более легким и веселым тоном.

— Аллен… — с упреком протянула она, — ты же меня знаешь!

— Ну, ведь мы с тобой так давно не виделись. Подобная слабость женщине вполне простительна. — Тем не менее во вздохе его слышалось облегчение.

— Я не из тех женщин. Нет, никакой не любовник, все гораздо серьезнее. Я вот что хотела спросить. Как считаешь, существует возможность найти тебе работу в Париже, ну хотя бы на год? Там есть американская школа, и я просто уверена, что у Хейзена непременно найдется какой-нибудь знакомый в совете директоров.

— Тут только одна маленькая проблема, — заметил Стрэнд. — Вопрос упирается в деньги. Билеты на самолет, плата за жилье — глядишь, и набежит по мелочам.

— Это тоже можно уладить, — сказала Лесли. — Я готова внести свой вклад. Владелец одной галереи обещал меня профинансировать. Правда, сумма невелика, ее хватит всего на год. При условии, если я согласна вернуться и работать с художником, который купил мои картины. Работать рядом с ним, прислушиваться к его советам. Надо сказать, он уже заставил меня совершенно по-новому взглянуть на изобразительное искусство в целом. И у меня появилось ощущение, что наконец я могу стать кем-то.

— Но ты всегда была кем-то, то есть личностью, Лесли, — сказал Стрэнд и почему-то почувствовал себя страшно несчастным.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты что же, хочешь, чтобы мы провели остаток дней в этой дыре, Данбери? — Произнесла она эти слова мягко и тихо, но Стрэнд отчетливо уловил в ее голосе отчаяние.

— Знаешь, я как-то не слишком задумывался, каким он будет, остаток нашей жизни. И пока удовлетворен тем, как протекают неделя за неделей.

— Ах, дорогой! — воскликнула Лесли. — Вижу, я тебя расстроила. Ладно, забудем об этом. Ни слова больше. Лучше расскажи мне об Элеонор. — В голосе ее звучали неподдельная живость и интерес: можно было подумать, что ей ничего не стоило отмахнуться от идеи переезда в Париж. — Где Джузеппе?

— Пусть лучше Элеонор сама тебе расскажет.

— Что-то случилось? — Это был не вопрос, скорее утверждение.

Он кивнул.

— Что, настолько плохо?

— Можно ожидать самого худшего. Я пока сам толком не разобрался. Только смотри, не выдавай ее. Она не хочет, чтобы Кэролайн или Рассел что-то знали. А вот и она, — заметил он, видя, как к тротуару подкатил «фольксваген».

Он уселся на заднее сиденье, чтобы не мешать Элеонор вдоволь поболтать с матерью. Элеонор говорила тихо, и из-за шума старого, изношенного мотора он почти не разбирал слов. Впрочем, время от времени до него доносилось имя Джузеппе. Хотя Лесли никогда не выдвигала ему ультиматума, подобного тому, что выдвинула в свое время Элеонор Джузеппе, Стрэнд чувствовал: и его ждет примерно та же участь. Его заставят выбирать — или ехать с женой, или остаться одному. Сам он никогда не давил на детей, не решал за них, чем им стоит заняться в жизни; подобную снисходительность он должен был проявить и по отношению к жене. В отличие от Джузеппе ему никто не грозил взрывом, но, если смотреть на мир глазами Лесли, нетрудно представить, что Данбери казался ей столь же малопривлекательным местом, как и Элеонор тот городок в Джорджии, из которого она бежала. Ладно, позже он подумает о предложении переехать в Париж.

И едва он пришел к этому заключению, идея поменять Данбери на Париж начала казаться более привлекательной и заманчивой. Он закрыл глаза, убаюканный плавным покачиванием автомобиля, и вообразил, как сидит на солнце, в открытом кафе, за столиком, с французской газетой в руках, и улыбнулся. В конце концов, пятьдесят — ведь это еще не старость. Генералы, ведущие в бой армии в таком возрасте, считаются молодыми. Да, он понимал: это вызов судьбе, испытание. Но так ли уж много испытаний выпало на его долю за последние несколько лет, не считая, конечно, сердечного приступа? И он вышел из этого испытания с честью. Стрэнд знал, что и Кэролайн, и Элеонор одобрят подобный шаг. Уже хотя бы потому, что у них появится предлог съездить в Европу.

Элеонор умолкла, он больше не слышал ее тихого бормотания. Зато услышал голос Лесли. Она громко сказала:

— Ты поступила совершенно правильно, дорогая. Все это просто чудовищно, ужасно!.. И если я увижу его, то повторю эти слова. Если он настолько глуп и упрям, что готов рисковать собственной жизнью, — что ж, это его дело. Но требовать, чтобы рисковала ты, — это просто подло, отвратительно! — Она обернулась и заметила: — Надеюсь, Аллен, ты сказал ей то же самое?

— Совершенно не стесняясь в выражениях, — ответил Стрэнд.

— Ты хоть пытался поговорить с этим Джузеппе?

— Звонил два раза. Но он, узнав мой голос, бросал трубку.

— А с Расселом ты говорил?

— Решил, что это дело сугубо семейное.

— Наверное, ты прав, — сказала Лесли, но в голосе ее звучало сомнение.

Интересно, подумал Стрэнд, насколько Элеонор была откровенна с матерью. Сказала ли ей то, что говорила ему, — что постарается забыть мужа, но если не сможет, то вернется в Джорджию? Он все же надеялся, что Элеонор не зашла столь далеко. А если да, то наверняка вселила в сердце Лесли тревогу. Теперь жена будет опасаться, что Элеонор может вернуться в Джорджию, и это отравит ей все удовольствие от триумфальной поездки во Францию и от радужных планов на будущее. Удовольствие, которое возросло бы многократно, если б он, Стрэнд, вдруг сказал жене, что уже подумывает над тем, как бы получить место в американской школе в Париже.

Уже стемнело, когда они добрались до дома на пляже. Океан давал о себе знать глухим ровным рокотом, а в заледенелом и кристально чистом черном небе сверкали холодные звезды. Стрэнд глубоко вдохнул прохладный соленый воздух и почувствовал, как защипало в легких и горле.

Хейзен сидел в гостиной, в одном из парных, обитых кожей кресел с высокими спинками, перед камином. От пылавшего в камине плавника разлетались голубоватые и зеленые искры. В углу стояла новогодняя елка, ветви ее украшали мишура и разноцветные стеклянные шарики, в которых отражались пляшущие язычки пламени. Дерево наполняло комнату густым хвойным ароматом. В руке Хейзен держал бокал. Увидев, что вошел Стрэнд, он поднялся и стал готовить ему виски с содовой. Женщины поднялись наверх, переодеться с дороги.

— А я уже почти забыл, как здесь хорошо, — сказал Стрэнд. — И всякий раз, когда возвращаюсь, меня охватывает почти детский восторг. — Он уселся в кресло напротив Хейзена, чувствуя, как приятно греет колени жар из камина. — Хочу поблагодарить вас прямо сейчас от имени всей семьи за приглашение, а потом умолкнуть и не упоминать больше эту тему.

— Спасибо, — кивнул Хейзен. — Особенно за то, что вы собираетесь заткнуться и не рассыпаться больше в благодарностях. Жаль только, что Джимми не смог приехать.

— Он в Калифорнии.

— Знаю, — снова кивнул Хейзен. — Соломон мне рассказал.

— Он объяснил причину?

Хейзен опять кивнул:

— Соломон раздул из этого целую историю. Зря… Именно так и должен поступать молодой человек с амбициями — использовать любой шанс, как только он появится. Уверен, Соломон выкидывал штучки и похлеще, когда был в возрасте Джимми. Да и я тоже… Так что не стоит читать мораль на эту тему, Аллен.

— «Камелоту капут» — вот что сказал мне Джимми, когда я стал возражать.

Хейзен усмехнулся:

— Что ж, можно посмотреть на все это и так… Капут, причем уже очень давно.

— А как идут ваши дела?

— Как обычно. Мелкие неприятности. — Хейзен пожал плечами. — Вот, пришлось уволить Конроя.

— А я еще удивился, почему его не было в аэропорту.

— Недавно выяснилось, что моя несчастная жена платит ему немалые деньги за то, чтобы он шпионил за мной. Вот откуда она знает о вашей семье, вот почему оказалась в тот вечер в Туре. Говоря о моральном аспекте…

Бедный серолицый услужливый Конрой, подумал Стрэнд. И вспомнил, как обнимали его тонкие руки Конроя в бурлящем потоке, вспомнил собственное замешательство, когда пытался поблагодарить этого человека за спасение своей жизни… Вспомнил о презренном чеке на тысячу долларов, который вручил Конрою Хейзен, как бы оплачивая услугу. Вспомнил слова Хейзена: «Деньги для этого человека абсолютно все. Он копит их по крохам, как церковная мышь». О каком вознаграждении может идти речь, когда человек, видя, что его, Стрэнда, уносит в открытое море, очертя голову бросается в волны? Каждый понимает это по-своему, единой морали нет. Он знал, что бесполезно просить Хейзена оставить Конроя, дать ему еще один шанс. В подобных случаях соображения о предательстве всегда перевешивают.

— Могу ли я спросить, как продвигается дело о разводе?

— Скверно. Жена названивает моему адвокату из Франции по два раза на дню. Торгуется, как базарная баба. И все время угрожает, что, если я не уступлю, вся эта грязь попадет на страницы газет. — Хейзен мрачно взглянул на Стрэнда и, похоже, собирался что-то добавить, но потом передумал. Поболтал кубики льда в бокале и заметил: — Конрой выболтал ей, что я составил новое завещание. А я, как полный идиот, просил его подписать эту бумагу в качестве свидетеля. Нет, содержания он, разумеется, не знает, завещание хранится в частном сейфе, в офисе моего партнера. И этот партнер единственный, кто знаком с ним, кроме меня, конечно. Я сам напечатал текст на машинке. Однако теперь ей известно, что существует некое новое завещание, и она говорит, что не подпишет ни единого документа, пока не ознакомится с ним. — Он снова невесело улыбнулся. — Словом, сплошное счастливое Рождество… — Он отпил большой глоток из бокала. — Вы, наверное, находите странным, что человек моего возраста столь болезненно реагирует на очередное свидетельство существования мирового зла?.. Думаете, пора бы уже привыкнуть, да? Но Конрой, после всех этих лет… — Хейзен покачал головой. — Когда я объявил ему об увольнении, он сказал, будто рад, что уходит. Мол, ненавидел меня с первого же дня, но ему просто не хватало мужества уйти самому. Вы даже представить не можете, сколько злобы накопилось в этом маленьком тихом сером человечке. Он сказал мне, что у него был гомосексуальный роман с моим сыном и тот не раз говорил ему, что хочет совершить самоубийство. И знаете, по какой причине? Я слишком зажился на этом свете, и самоубийство — единственный способ от меня избавиться. Услышав эти слова, я ухватил Конроя за шиворот и вышвырнул из офиса. Если бы мог в тот момент открыть окно, то выкинул бы из окна. Теперь вот нанял шофера. Он будет возить меня только по делам, а когда мне надо будет поехать куда-то по своим собственным, личным нуждам, сяду за руль сам. Я также нанял хорошенькую двадцатидвухлетнюю девушку — в качестве секретаря и конфидента. То, что она женщина, упрощает дело. Если вдруг она меня возненавидит, то будет выражать это более открыто и я успею вовремя избавиться от нее. Впрочем, довольно обо мне и моих неприятностях. Мы приехали сюда отдыхать и праздновать Рождество. Мне надо выпить еще. Присоединитесь?

— Нет, спасибо, пока не буду. — Стрэнд с болью в сердце наблюдал, как этот сильный, несгибаемый человек идет к бару и наливает себе виски. Добавляя в бокал лед, Хейзен обернулся и заметил:

— А наша Кэролайн стала настоящей красавицей, верно?

— Да, пожалуй. Хотя я, как отец, наверное, не объективен.

— Похоже, пребывание в том колледже, вдали от дома, пошло ей на пользу. — Хейзен вернулся и снова уселся в кресло перед камином. — Это придает ей уверенности в себе. Вы бы только видели, как она рассуждала, когда ехала в машине! Ничего общего с той маленькой застенчивой девочкой, какой она была до отъезда в Аризону. Должен заметить, теперь она совершенно не стесняется высказывать свои мысли. Говорит, что ее тренер по бегу — настоящий погонщик рабов и что она его просто презирает. — Хейзен улыбнулся. — Все спортсмены от него воют. И еще сказала, что терпеть не может бегать. Нет, она понимает, что бег ей на пользу, но это занятие может здорово наскучить. Судя по ее словам, она пробегает за неделю миль пятьдесят. И утверждает, что это ничего ей не дает. И еще говорит, ей вовсе не нравится побеждать других девочек и получать взамен какие-то привилегии. Не думаю, Аллен, что у нас растет чемпионка Олимпийских игр.

— Что ж, тем лучше, — заметил Стрэнд.

— По крайней мере она получает бесплатное образование. И стала самой популярной в кампусе девочкой.

— Тем хуже для нее.

Хейзен расхохотался:

— Как сказала бы Лесли, «вы так старомодны, дорогой»!

Но Стрэнду было не до смеха. Если б Хейзен прочел письмо от жены учителя биологии, он бы наверняка не стал поздравлять его с популярностью Кэролайн.

— Зато Лесли, — продолжил Хейзен, — похоже, просто в замечательной форме! Вам следует неустанно благодарить Линду за то, что все-таки уговорила ее поехать в Париж.

— Да, поездка прошла хорошо, — без особого энтузиазма заметил Стрэнд. — Возможно, даже слишком хорошо.

— Что вы хотите этим сказать? — с недоумением спросил Хейзен.

— Она хочет вернуться.

— И что же в этом плохого?

— Хочет вернуться прямо сейчас, если получится.

— О… — Хейзен задумчиво посмотрел в свой бокал.

— Похоже, она вообразила, что мужчина, пустивший ее в свою студию, знает секрет, как стать гением.

— Она что, прямо так и сказала?

— Ну, разве что была не столь многословна, — признался Стрэнд. — Она мечтает стать настоящим художником и считает, что Париж — самое подходящее для этого место.

— Но что же тут плохого? Ведь и сами вы мало похожи на мужчину, который полагает, что жена должна быть навеки прикована к плите, не так ли?

— Нет, конечно, нет.

— И потом вам прекрасно известно, что я и сам отметил в ней талант. Еще тогда, во время первого появления в вашей квартире, когда увидел ее пейзажи. Ну, возможно, не столь уж выдающийся талант, зато истинный. Да и Линда говорит, что работы Лесли произвели фурор в Париже и что знатоки высоко оценивают ее творческий потенциал. Порой со стороны видней, и лишь посторонние способны понять истинную ценность вещей, которых мы не замечаем годами.

— Я знаю, понимаю все это, Рассел, но…

— Что «но»? В чем загвоздка?

— Загвоздка в том, что она хочет ехать в Париж со мной.

Хейзен ничего не сказал, только тихо присвистнул.

— Самому мне было не до свиста, когда она вдруг заявила такое, — сказал Стрэнд. — Еще она просила узнать, нет ли у вас какого-нибудь знакомого в Париже, связанного с американской школой, который помог бы мне получить там работу. Ну, для начала хотя бы на год. А я спрошу у Бэбкока, сможет ли он дать мне годовой неоплачиваемый отпуск. Послушайте, Рассел, вы и без того чрезвычайно много сделали для нашей семьи. Если моя просьба вызовет у вас хоть малейшие затруднения, покажется обременительной, скажите мне прямо и мы с Лесли постараемся найти какой-нибудь выход самостоятельно.

— Так… Дайте подумать, дайте подумать… — Хейзен откинул голову на спинку кресла и, задумчиво щурясь, уставился в потолок. Похоже, он не слышал последних слов Стрэнда. — Так, кого же я там знаю?.. Ах, ну да, конечно! У главы подразделения нашей фирмы в Париже двое ребятишек, и они ходят в американскую школу. А сам он — член совета директоров. Я обязательно позвоню ему, но только в Париже сейчас рождественские каникулы, как и у нас. И я знаю, что он обычно отправляется куда-то кататься на лыжах, дней на десять. Уверен, мы обязательно что-то придумаем.

— Мне очень неудобно, что приходится использовать вас как агента по трудоустройству, — пробормотал Стрэнд.

— Ничего страшного. Многие используют меня для других, куда более сомнительных целей. И давайте не будем преувеличивать степень моих заслуг перед вами.

Появился мистер Кетли и объявил с порога:

— Вас к телефону, сэр.

Не выпуская бокала из рук, Хейзен вышел из гостиной в библиотеку. От внимания Стрэнда не укрылось, что он притворил за собой дверь, чтобы его гость не слышал, о чем он будет говорить.

Вернувшись в гостиную, он смотрел мрачно.

— Аллен, прошу вас, извинитесь перед всеми от моего имени, но мне придется вернуться в Нью-Йорк. Срочно, сейчас же. Звонила жена. Сегодня днем она прилетела из Парижа. Самолетом компании «Эр Франс». Если бы она выбрала «Транс-уорлд-эрлайнс», то Лесли и Линда имели бы удовольствие созерцать ее на протяжении всего перелета. Она в стельку пьяна и говорит, что если я сегодня же не вернусь в Нью-Йорк, то она сядет в лимузин и примчится сюда. И покажет всем нам раз и навсегда, что шутки с ней плохи. Короче, повторится безобразная сцена в Туре, а мне бы этого не хотелось. Одной такой сцены в год более чем достаточно. Попробую ее утихомирить. Простите, что испортил вам праздник. А всем остальным скажите, что меня вызвали по срочному делу, связанному с бизнесом. Скажите, пусть едят, пьют и веселятся от души.

— А когда вы думаете быть обратно?

— Не знаю. Я вам позвоню. — Хейзен с тоской оглядел уютную комнату, удрученно покачал головой: — Господи, до чего же мне не хочется уезжать отсюда! — И с этими словами он вышел.

Стрэнд допил виски, затем медленно побрел на второй этаж — сообщить жене, что хозяина дома срочно вызвали по делу в Нью-Йорк.

Они ели и пили, но нельзя было сказать, чтобы так уж особенно веселились. Элеонор с Лесли вдоволь наговорились в машине, а Линда, не вздремнувшая в самолете ни на секунду, клевала за столом носом и рано отправилась спать. Кэролайн же была неутомима и предложила Элеонор съездить в Бриджгемптон и посмотреть, не будет ли сегодня Бобби играть в баре на пианино.

— После Джорджии и Данбери немного ночной жизни не повредит. Особенно в виде джаз-банда из десяти труб, — сказала Элеонор. Дочери расцеловали родителей, пожелали им доброй ночи и уехали.

— Что ж, — заметила Лесли, — похоже, нам придется провести вечер, как и подобает старичкам, тихо и уютно, у камина. — Она подошла к креслу, где сидел Стрэнд, наклонилась и поцеловала его в лоб. А потом нежно провела рукой по волосам. Он обнял ее за талию и прижал к себе.

— Я вовсе не чувствую себя таким уж старым, — тихо пробормотал он. — А что касается тебя… Да если б ты пошла в тот бар с нашими девочками… бармен наверняка бы принял тебя за несовершеннолетнюю и попросил предъявить удостоверение личности. Знаешь, это напомнило мне те времена, когда мы с тобой дожидались в гостиной, пока твои родители не лягут спать, чтобы начать целоваться и обжиматься.

— О Господи! — рассмеялась Лесли. — Лет тридцать как не слышала этого словца! Обжиматься!.. Как думаешь, люди до сих пор этим занимаются?

— Насколько мне известно, теперь они обходятся без подготовительной стадии. Сразу ныряют в постель, — ответил Стрэнд. Рука его спускалась все ниже и ниже, и вот он уже начал поглаживать ее бедра. — А что, вполне разумно — позволяет сэкономить уйму времени. Надо как-нибудь и нам попробовать. Послушай, а почему бы не прямо сейчас, а?

Лесли изогнулась в его объятиях, теперь он видел ее лицо.

— Ты серьезно?

— Более чем…

— Но можно ли?.. Я имею в виду…

— Принз дал мне зеленый свет. Правда, немного затуманенный. Но все равно зеленый.

— Нет, что он конкретно сказал?

— Советовал соблюдать умеренность во всем, но… Короче, сказал: это или убьет меня, или заставит почувствовать себя двадцатилетним здоровяком футболистом.

Лесли поцеловала его — крепко-крепко, в губы. А затем взяла за руки и потянула из кресла.

Его это не убило. Но и двадцатилетним здоровяком спортсменом он тоже себя не чувствовал, когда, в последний раз поцеловав ее, перекатился на спину в мягкой широкой постели. Зато он чувствовал себя необыкновенно, бешено счастливым.

— Ну, вот мы и вернулись домой, — прошептала Лесли. — Правда, это не наш дом и не наша постель, но мы наконец дома…

— Спать хочешь?

— Нет. Так, просто подремлю.

— Знаешь, у меня потрясающая идея.

— Какая же?

— Сейчас встану, спущусь в кухню и украду бутылку шампанского из холодильника. Прихвачу два бокала и вернусь. И мы с тобой отпразднуем приближение Рождества, а также небольшой сексуальный подвиг, который только что совершили.

— Что ж, я голосую «за».

Поднявшись в спальню с бутылкой и двумя бокалами, Стрэнд увидел, что Лесли успела разжечь камин и сидит теперь перед ним в кресле. Она придвинула поближе второе — для него. Пробка с громким хлопком вылетела из бутылки, Стрэнд разлил холодное пенящееся шампанское по бокалам, которые Лесли держала наготове. Он взял свой, приподнял и произнес тост:

— За Париж!

Лесли пить не стала, лишь окинула его вопросительным взглядом.

— Что сие означает?

— Это означает, что я говорил с Хейзеном как раз перед тем, как его вызвали в город. Ну и как обычно, он знает одного нужного человечка и обязательно свяжется с ним. И прямо завтра с утра я иду покупать себе французский словарь.

— О, Аллен!.. — Лесли едва не расплакалась от радости.

— Пей, — сказал он. И оба выпили.

— Аллен, — заметила она после паузы, — ты вовсе не был обязан это для меня делать…

— Я делаю это для себя, — ответил Стрэнд. — Представился удобный случай поразмыслить обо всем этом, пока мы ехали в машине. И чем больше я думал, тем сильнее нравилась мне идея.

— Ты уверен? Ты пойдешь на это не ради моего каприза? Потому что, когда я сказала тебе об этом еще там, в аэропорту, ты, похоже, пришел в ужас.

— Нет, просто я удивился. Ну и понадобилось немного времени, чтобы освоиться с этой идеей. Боже, шампанское просто изумительное!

— Давай с этого момента пить только такое, не хуже! — Лесли радостно хихикнула и протянула бокал, чтобы он налил ей еще. — Как же я рада! Нет, ты не представляешь! Так и подмывает процитировать слова из сказки: «И они жили долго и счастливо».

Хейзен позвонил на следующий день и сказал Лесли, что постарается вернуться к Рождеству, но не уверен, что получится. Он выразил надежду, что все они хорошо проводят время. А Лесли сказала, что все они по нему соскучились, ждут и не могут дождаться, когда он наконец приедет.

День прошел лениво и праздно. На улице было слишком холодно, чтобы выходить писать пейзажи, а потому Лесли взялась за карандашный портрет Кэролайн, чтобы позднее написать настоящую картину, маслом. Стрэнд довольствовался тем, что сидел и наблюдал за ее работой, и время от времени вставал и переходил на другой конец комнаты, где Линда с Элеонор затеяли игру в триктрак.

Но когда на следующий день снова позвонил Хейзен и сказал, что приехать к Рождеству никак не получается, трубку сняла Линда и, поговорив, отошла от телефона с расстроенным лицом.

— Он говорил как-то странно, — сказала она Лесли и Стрэнду, сидевшим в гостиной. — Был просто сам не свой. Какая-то пустая, несвязная болтовня, все время твердил о каких-то решениях под влиянием момента. Короче, я так толком ничего и не поняла. И спросила, не пьян ли он. Тут он взорвался и стал на меня орать! «Это не твое чертово дело, Линда, ясно тебе?» И швырнул трубку. Скажите, Аллен, вы имеете хотя бы приблизительное представление о том, что с ним происходит?

— Нет, — ответил Стрэнд, надеясь в душе, что его голос звучит достаточно убедительно. — Он сказал, что его вызвали по какому-то делу.

— Слава Богу, Аллен, что хоть вы у нас не бизнесмен, — заметила Линда.

— Каждую ночь перед сном благодарю за это Господа, — сказал Стрэнд.

Рождественский обед, несмотря на изысканность подаваемых блюд, прошел невесело. На всех словно давило отсутствие хозяина. Все сложили подарки под елкой, но договорились не открывать ни одного пакета до возвращения Хейзена. Пустующее место во главе стола наводило тоску на всех, даже на Линду. Беседа шла вяло, и все были рады, когда праздничная трапеза наконец завершилась.

Примерно к трем часам дня, когда они пили кальвадос, погода испортилась. Небо посерело, все вокруг затянуло густым туманом. Однако Лесли, Линда и Элеонор, одевшись потеплее, решили выйти и прогуляться по пляжу. Словно некая неведомая сила гнала их прочь из дома. Кэролайн засела перед телевизором, а Стрэнд поднялся наверх, прилег и решил немного вздремнуть. Ему снилось, что он заперт в одной комнате с Конроем и миссис Хейзен и что он наблюдает, как они рвут на себе одежды и бесстыдно набрасываются друг на друга. Он проснулся весь в поту, толком не помня, что ему приснилось, но ощущение страха и омерзения от этой гротескной сцены осталось и долго преследовало его.

Он спустился вниз и увидел, что женщины еще не вернулись с прогулки. Кэролайн была в библиотеке, говорила с кем-то по телефону, но, заметив отца, торопливо бросила в трубку:

— Прости. Я больше не могу с тобой говорить. Пока! — Она отошла от телефона, искоса поглядывая на отца. А потом снова уселась перед телевизором.

Охваченный любопытством, он вошел в библиотеку:

— С кем это ты говорила, Кэролайн?

— Да ни с кем особенно, — ответила она, избегая смотреть ему в глаза.

— Разве так бывает, чтобы кто-нибудь говорил ни с кем особенно? — спросил он.

Она вздохнула, нашла на пульте дистанционного управления нужную кнопку и отключила телевизор.

— Ну, уж если так хочется знать, — сказала она, — так это был Хесус. Хесус Ромеро. Он сам мне позвонил. Я послала ему поздравительную открытку из Аризоны, а потом ее переслали из Данбери туда, где он сейчас обитает. Он пытался дозвониться нам в Данбери, и какая-то уборщица сказала ему, что мы здесь. Он просто хотел поздравить меня с наступающим Рождеством. Это что, преступление?

Стрэнд присел на диван рядом с дочерью и нежно взял ее руки в свои.

— Кэролайн, — сказал он, — нам с тобой надо кое о чем потолковать.

— Да уж, конечно, — сердито ответила Кэролайн. Или же она просто притворялась, что сердится. — К примеру, вот о чем: почему никто не сообщил мне, что Хесус в тюрьме, что его выпустили под залог, исключили из школы и что он должен предстать перед судом?

— Но откуда нам было знать, что тебя так волнует судьба этого мальчика? Нам вообще не было известно о ваших отношениях. Вплоть до самого недавнего времени.

— Да, представь, волнует. И даже очень.

— Я догадался об этом, лишь узнав о вашей переписке.

Кэролайн выдернула руки:

— И что же ты узнал об этой переписке?

— Достаточно. По крайней мере об общей, так сказать, сути. Но я не читал этих писем, нет. Не волнуйся, писем больше нет, их сожгли.

— Я и не волнуюсь, — вызывающим тоном заметила Кэролайн.

— Уцелели всего два письма. Вот они. — И Стрэнд достал из внутреннего кармана пиджака письмо от Ромеро, адресованное ему, и письмо от жены учителя биологии. Он хранил их там, опасаясь, чтобы они не попались случайно на глаза Лесли. Затем Стрэнд поднялся и протянул оба конверта дочери. Он отвернулся и все то время, что она читала письма, смотрел на океан. Затем вдруг услышал треск рвущейся бумаги и увидел, как она бросает разорванные в мелкие клочья письма в догорающий в камине огонь.

Тут Кэролайн разрыдалась и, когда Стрэнд подошел к ней, бросилась к нему в объятия.

— Ах, папа, папа! — сквозь слезы бормотала она. — Как это могло со мной случиться?.. Как только могут люди писать обо мне такие ужасные письма!

— Потому что ты была жестока и причинила им боль, — ответил Стрэнд, крепко прижимая к себе дочь и чувствуя, как все ее тело содрогается от рыданий.

— Но я просто валяла дурака, забавлялась!.. — жалобно всхлипнула она. — А большинство писем, которые написала Ромеро, просто скопировала с любовных писем одной девочки, моей соседки по комнате. И из разных отрывков из «Любовника леди Чаттерлей», и из романов Генри Миллера. Хотела казаться умной и дерзкой, думала, что он тоже будет смеяться, потому что, когда мы с девочками читали их вслух, мы очень смеялись, очень… Потом вдруг получаю от него письмо, где он пишет, что приезжает на День благодарения. И это меня испугало, потому что писал он всерьез. А старый профессор Свенсон — так он просто ходил за мной по пятам, преследовал, как какая-то больная собака. Он только и знал, что твердил: они с женой уже давно не прикасаются друг к другу. И мне стало его жалко. Я пообещала, что поеду с ним на День благодарения к его родителям. Мне просто необходимо было избавиться наконец от него и Ромеро. И тогда на День благодарения я уехала в Таксон с одним футболистом. Полный болван! Он только и знал, что пересказывать мне в мельчайших подробностях все матчи, в которых принимал участие чуть ли не с пеленок. И, о Господи, таких чудовищно скучных праздников у меня еще никогда не было!.. Вот, такая уж я у тебя стерва… — Она уже перестала рыдать и всю накопившуюся злобу и отчаяние вложила в это слово, «чудовищно», словно скука, которую довелось испытать во время уик-энда с футболистом, хотя бы отчасти смягчала вину.

Стрэнд разжал объятия, достал носовой платок и протянул ей, вытереть слезы. Хорошо, что оба эти письма сгорели, подумал он. Кэролайн подняла на него робкий взгляд:

— Я поступила очень скверно, да, папа? И ты будешь меня ругать, орать и топать ногами?..

— Наверное, я так и поступил бы, если бы считал, что крики и топот помогут. Но я вовсе не думаю, что ты совершила такой уж ужасный проступок. Мне кажется, ты поступила бездумно, а это иногда приводит к куда более скверным последствиям. Скажи, почему ты, говоря с Ромеро, повесила трубку, когда увидела меня?

— А мама знает о письмах? — спросила Кэролайн, и Стрэнд понял, что она уходит от прямого ответа на вопрос.

— Нет. И никогда не узнает, если сама будешь молчать. И все-таки скажи: почему ты сразу повесила трубку?

— Просто хотела извиниться перед ним. За то, что меня не было, когда он приехал в Аризону. И… — Тут она вскинула голову и, вызывающе глядя прямо ему в глаза, добавила: — И я пригласила его приехать сюда.

Стрэнд так и упал в кресло. Недаром он опасался, что разговор с дочерью получится нелегкий и долгий.

— Это не твой дом, Кэролайн, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

— Я же не предлагала ему остановиться здесь. Просто сказала, что мы могли бы встретиться в поселке.

— Когда?

— Он позвонит и скажет мне точно.

— С чего это вдруг тебе понадобилось видеть его?

— Да с того, что он просто очарован мной. — Казалось, само звучание этого слова, «очарован», приводит ее в восторг. — Он влюбился в меня с первого взгляда, когда мы встретились за обедом после того сумасшедшего футбольного матча, где он творил чудеса. Я сказала маме. Разве она тебе не говорила?

— Ну, наверное, несколько другими словами. А после того вечера вы с ним хоть раз встречались?

— Нет, ни разу. Только переписывались. Он так пылок, так умен…

— Да уж, — проворчал Стрэнд. — Ты права, особенно в том, что касается пылкости… Ты, кажется, говорила, он тебя пугает?

— Ну… теперь мне кажется, это только добавляет ему привлекательности. Другие мальчики, этот профессор Свенсон… — Она брезгливо сморщила носик. — Знаешь, на что они похожи? На холодное непропеченное тесто. И если Хесус согласен встречаться со мной, то я буду с ним встречаться.

— По всей вероятности, встречи эти будут проходить в тюрьме.

— В тюрьме так в тюрьме. И еще знай: я ни за что не вернусь больше в паршивый колледж, где обо мне говорят такие гадости!

— Это обсудим позже, — сказал Стрэнд. — Однако все же хотелось бы знать: есть доля истины в этих так называемых гадостях или нет?

— Ну, есть… Но совсем немного. Ах, папа! Ведь девочки и мальчики теперь совсем не такие, как в те времена, когда вы с мамой были молодыми. И ты это знаешь.

— Да, знаю. И мне это совсем не нравится.

— И мама знает. И в отличие от тебя не проводит дни напролет, уткнувшись носом в книжку и не замечая ничего вокруг! — пылко воскликнула Кэролайн. — Кто, как ты думаешь, подарил мне на день шестнадцатилетия противозачаточные таблетки, а?

— Ты хочешь сказать, что мама? — сказал Стрэнд.

— Да, представь! И ты, конечно, в шоке! — Стрэнд с болью отметил, какое торжествующе-злобное выражение возникло при этом на лице Кэролайн.

— Я не шокирован. Твоя мать — разумная женщина, — сказал Стрэнд. — И всегда знает, что делает. Просто я немного удивлен, что она забыла сказать об этом мне.

— А знаешь, почему она не сказала? Потому что мы с ней в сговоре!

— В каком еще сговоре? — с недоумением спросил Стрэнд.

— Все мы любим тебя и хотим, чтобы ты был счастлив, — как-то совершенно по-детски затараторила Кэролайн. — И у тебя сложилось о нас самое превратное впечатление, даже о маме. Только потому, что мы принадлежим тебе, ты считаешь нас чистыми, непорочными ангелами. На самом деле мы далеко не ангелы, нет! Но вынуждены притворяться, чтобы не расстраивать тебя. Притворяться чистыми, как грудные младенцы! Если хочешь знать правду, то мы — семейство актеров, все до одного, включая маму. А зритель у нас один — ты. Что же касается Элеонор и Джимми… знаешь, даже не хочется вдаваться в подробности. Ни один человек на свете не может быть ни святым, ни ангелом, и я много раз говорила маме, что надо перестать притворяться, что ты рано или поздно все равно узнаешь правду и тогда тебе будет еще больней. Но ты ведь знаешь маму, она у нас сделана из железа. И уж если что-то решит, ее не переубедить… Ну вот, пожалуй, и все. Теперь ты знаешь… Я не говорю, что все мы плохие. Мы просто люди. Обычные современные люди.

— Ну, видишь ли, есть много способов оставаться людьми, — заметил Стрэнд. — Даже сегодня, даже в наши дни. И тем не менее я должен извиниться. Перед тобой, перед всей нашей семьей. И не важно, насколько слеп я был и насколько вы были людьми в простом, современном понимании этого слова. Однако знай: я не одобряю, когда вот так, легко, играют с жизнями людей, как это делала ты… с той бедной женщиной из колледжа… с Хесусом Ромеро.

— Но я же не могу изменить этот мир, папа! — воскликнула Кэролайн. — Я просто подстраиваюсь под него, вот и все. Ты только не вини меня за это… — И она снова заплакала, прижимая платок к глазам. — И кстати, вовсе не я начала приваживать этого Хесуса Ромеро. Это ты втащил его в нашу жизнь! Ну скажи, разве я не права?

— Права, — устало ответил Стрэнд. — И это была роковая ошибка. Я это признаю, но я не хочу, чтобы ты усугубляла эту ошибку. Если б только ты видела его таким, каким видели мы с мамой! Он гонялся с ножом за мальчиком. В глазах его читалось одно слово — убийство. Если б ты была там тогда, то еще подумала бы, стоит с ним встречаться или нет.

— Знаешь, папа, если ты будешь продолжать в том же духе, рассуждать, точно какой-нибудь отец семейства из викторианского романа, не вижу смысла продолжать этот разговор.

— Я тоже, — сказал Стрэнд и поднялся. — Пойду немного прогуляюсь.

— Вот, возьми свой платок, — сказала Кэролайн. — Со слезами покончено.

Ему надо убраться из этого дома. Чем скорее, тем лучше. Он не хотел больше видеть свою дочь, которая сидела, уставившись на молочно-голубоватый экран телевизора, — глаза опухшие, губы плотно сжаты в тонкую, злобную линию. Его раздражало даже отражение танцующих язычков пламени, игравших в разноцветных стеклянных шарах, раздражал смолистый и густой аромат елки, заполнивший жарко натопленное помещение. Он накинул пальто, обмотал шею старым шерстяным шарфом, который уже на протяжении многих лет Лесли уговаривала его выбросить, и вышел из дома. На улице совсем стемнело; свет, лившийся из окон дома, обрисовывал в туманном воздухе странные клубящиеся круги; со стороны океана тянуло ледяным ветром. Казалось, даже рокот океана был приглушен внезапно навалившимся туманом и напоминал скорее унылую погребальную песнь. Он пошел в противоположную от пляжа сторону, по длинной и прямой дороге, обсаженной кедрами, что проходила через владения Хейзена и упиралась в шоссе. Женщины ушли гулять на пляж, и ему не хотелось встречаться с ними или с кем бы то ни было еще. Предстоит задать ряд вопросов, получить на них ответы. Он должен сосредоточиться и хорошенько обдумать, как лучше сформулировать их и какого тона следует придерживаться в этом разговоре.

Пройдя ярдов пятьдесят, он остановился и обернулся. Света из окон видно не было. Кедры жалобно вздыхали и шелестели под порывами влажного ветра. Он был один, плыл в никуда между океаном и дорогой, терявшейся во мгле, окруженный темным, пропитанным влагой безлюдным пространством и пустотой.

Глава 9

Стрэнд не знал, как долго продолжался этот путь, потому что от часов в темноте проку не было; затем наконец решил повернуть назад. Он не пришел ни к какому решению, но твердо знал лишь одно: ему следует покинуть этот дом. Один в этом сером, полном влажных испарений мире, он шагал неспешно и равномерно, и эти движения и окутавший все вокруг мягкий туман почему-то успокоили его. Скорее даже не успокоили, а загипнотизировали — до такого состояния, что теперь уже ничто не имело значения, кроме следующего шага, ничто не привлекало внимания, кроме изменчивых призраков-деревьев, мимо которых он проходил. Однако, едва повернув обратно, он тут же понял, что заблудился в темноте. Он бесцельно брел через какие-то лужайки, поднимался на дюны, различал вдалеке то в одной, то в другой стороне лишь размытые тени того, что могло быть домами, необитаемыми и заброшенными зимой. Он не слышал людских голосов, не видел ни одного живого существа. Даже птиц почему-то не было.

И Стрэнд подумал, что заблудился бы здесь даже в ясный, солнечный день. Ведь он совершенно не знал этих мест. Прогулки ограничивались пляжем. А если надо было ехать в город, садился в машину, которую вел кто-то другой. О географии этих мест он имел самое смутное представление. Его не пугало то, что он заблудился. Но он знал: Лесли, которая наверняка уже вернулась домой, будет волноваться, заметив его отсутствие. Он ускорил шаг и наконец уперся в покосившийся старенький домик у дороги, за которой начинался лес.

Он начал петлять наугад, поскольку никак не мог сообразить, в каком направлении движется — к северу, югу, западу или востоку. Он уже начал уставать, и лицо стало влажным от пота и тумана. Стрэнд сорвал с шеи шарф и сунул его в карман. Никогда прежде он с такой ясностью не осознавал, что является истинным горожанином. Привыкший к логически четким и ясным очертаниям кварталов и улиц Манхэттена, снабженным к тому же указателями, он напрочь утратил изначально присущее американцам чувство пространства. Он брел то по песчаным тропинкам, в которых было полно ям, то по щебню, то по хрустящему под ногами гравию. Он понял, что не видел света с того самого момента, как отошел от дома Хейзена. Дважды мимо проезжали машины. Одна догнала сзади, пронзая светом фар туманную пелену. Затем огоньки вдруг вырвались из-за поворота и помчались прямо на него; Стрэнд с трудом увернулся, резко метнувшись в сторону, и оказался в канаве. Машина проехала, когда наконец он поднялся, весь дрожа, и увидел удалявшиеся красные огоньки — вот они мигнули в последний раз и исчезли, словно между машиной и Стрэндом упал черный занавес. Упав в канаву, он угодил в какую-то ледяную кашицу, и теперь чувствовал, что брюки до колен промокли насквозь и уже начали заледеневать.

Наконец, убедившись, что ходит по кругу, он остановился. И с минуту не слышал абсолютно ничего, кроме собственного тяжелого дыхания. Затем вдруг откуда-то издали донеслось низкое глухое ворчание. То был рокот океана. И он двинулся на этот спасительный звук — двинулся медленно, осторожно, останавливаясь после каждых нескольких шагов, чтобы прислушаться. Ориентиром служила мерная музыка океана. Постепенно она становилась все громче. Вот наконец он достиг пляжа и опустился на песок — немного передохнуть. Вокруг по-прежнему ни одного огонька, и надо было решать, куда двигаться дальше — вправо или влево. Проклиная врожденное отсутствие чувства ориентации, Стрэнд поднялся и двинулся влево, вдоль береговой линии, где его направлял шум накатывающих валов и рокот гравия. Ноги совершенно окоченели — ведь все это время он шел, увязая в мокром песке, и в ботинках хлюпала вода.

Он собрался было повернуть обратно и пойти в противоположном направлении, но затем почему-то решил, что сделает еще ровно сто шагов. И тут вдруг увидел слева пробивающееся сквозь туман слабое мерцание. Он знал, что где-то среди дюн пролегала тропинка, ведущая от пляжа к дому, но никак не мог найти ее. Теперь он чувствовал, что все тело стало мокрым и липким от пота, а в висках громко стучало. Стрэнд стал карабкаться на гигантскую дюну, хватаясь руками за пучки засохшей травы, потом пополз на четвереньках, стараясь огибать препятствия. Свет становился все ярче и ярче, танцевал в начавшем рассеиваться тумане, словно то были огоньки корабля, пляшущего на волнах. И вот наконец, пошатываясь и оступаясь, он поднялся на ступени террасы. Сквозь запотевшие стекла широких дверей он видел внутри смутные фигуры. Дернул одну из ручек, но дверь не открывалась. Тогда он закричал и забарабанил в нее кулаком. Голос звучал хрипло и, как ему показалось, еле слышно. Тени внутри задвигались, но к дверям никто не приближался. «Играют со мной в какие-то дурацкие детские игры, — подумал он, — притворяются, что не слышат». И закричал снова, громче. И ему показалось, что от этого усилия рвутся кровеносные сосуды и жилы в горле.

Двери распахнулись настежь.

На пороге стояла Лесли.

— О Господи! — воскликнула она.

— Что, так плохо выгляжу?.. — пробормотал Стрэнд. И попытался выдавить улыбку. А потом вдруг начал чихать. Он чихал и чихал, и кашлял, весь так и перегнулся пополам от кашля, а из глаз ручьем текли слезы. Лесли рывком втащила его в комнату и захлопнула дверь. Подбежала Элеонор, принялась расстегивать пуговицы его пальто.

— Да он промок до нитки! — сказала она.

— Я… я… заблудился, — с трудом между приступами кашля выдавил Стрэнд. — Сколько сейчас?

— Начало одиннадцатого, — ответила Лесли. — Мы собирались звонить в полицию.

— Я думаю, лучше позвонить врачу, — сказала Элеонор, которой наконец удалось снять с него пальто. Стрэнд увидел, что все оно заляпано грязью. И еще к нему пристали осколки льда и пучки сухой травы.

— Я в полном поря… — Тут он снова расчихался и не закончил фразы. — Просто выгляжу немного…

— Давайте уложим его в постель, — сказала Лесли.

И вот все они двинулись вверх по лестнице, и женщины поддерживали его с обеих сторон под руки, что было, по мнению Стрэнда, совершенно ни к чему. Элеонор принесла из ванной огромное теплое полотенце, а Лесли раздела его, огорченно причитая, когда он разражался очередным приступом кашля. Стрэнд с интересом разглядывал собственные ступни — они были мертвенно-белыми и абсолютно бесчувственными; и еще он заметил, что разбил колено и что из ранки на подбородке стекает тоненькая струйка крови.

Когда он наконец оказался нагишом, Лесли принялась сильно растирать его полотенцем. И тут он почувствовал, что в ступнях начало покалывать. Это означало, что циркуляция крови возобновилась. Затем Лесли завернула его в полотенце, уложила на кровать и укутала одеялами. Точно щенка после купания, подумал он. Затем все тело снова начала сотрясать мелкая противная дрожь, и он подумал, без особого, впрочем, огорчения, что это, очевидно, первый симптом воспаления легких.

— Прости, — сказал он Лесли. Она стояла возле кровати и с тревогой смотрела на него. — Никогда не предполагал, что в тумане… — Тут вдруг на него навалилась ужасная усталость, и он закрыл глаза. — Знаешь, подремлю немного, пожалуй… — пробормотал он. Потом открыл глаза и болезненно улыбнулся Лесли: — Надеюсь, кто-то из вас догадался подарить мне на Рождество компас. — И с этими словами он погрузился в глубокий сон.

Он проспал всю ночь, лишь изредка ощущая тепло, исходившее от Лесли, которая прилегла рядом. Сон показался столь сладким, что, съев завтрак в постели, он снова уснул и проспал весь день и всю следующую ночь, не желая ни думать, ни говорить. На второе утро Рождества он проснулся рано; рядом тихо посапывала Лесли. Он тихонько выбрался из постели, чувствуя себя посвежевшим, бодрым и кошмарно голодным. Быстро оделся, спустился вниз. Супруги Кетли подали обильный завтрак, который он съел до крошки, в полном одиночестве, сидя у окна с видом на океан, отливавший холодным голубоватым блеском в свете зимнего солнца.

Блуждания во тьме и в тумане по каким-то незнакомым дорогам с риском быть сбитым той машиной, что внезапно вырвалась из-за угла, — это было малоприятное испытание. Однако Стрэнд был рад, что все вышло именно так. Это дало ему столь необходимую передышку, уберегло от дальнейшей ссоры с Кэролайн, приуменьшило чувство вины и предательства. Ясным солнечным утром все проблемы выглядели не столь пугающими и неразрешимыми. Даже то, как обращалась с ним семья, если верить словам Кэролайн, не казалось теперь оскорбительным. Пусть они поступали неправильно, пусть играли, но делали это лишь из любви к нему. И при одной мысли об этом сердце его наполнялось ответной любовью. И Стрэнд поклялся себе, что подобное больше не повторится — ни за что и никогда. Теперь глаза его открыты, и так будет лучше для всех.

Кэролайн спустилась к завтраку, и он увидел, какое озабоченное и даже мрачное у нее личико. Он встал из-за стола, обнял дочь и поцеловал ее в лоб.

— О, папа… — пробормотала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Я так рада, что ты в порядке. Я сильно испугалась вчера… Знаю, именно я во всем виновата…

— Пустяки. Ни в чем ты не виновата, детка, — сказал Стрэнд. — А теперь садись и давай завтракать вместе.

Он с неодобрением отметил, что Кэролайн заказала мистеру Кетли только черный кофе.

— Это весь твой завтрак? — спросил Стрэнд.

— Просто я сегодня не голодна, — ответила Кэролайн. — Знаешь, папа, в доме происходит что-то странное, а мама мне ничего не говорит. Тебе известно, что Линда и Элеонор уехали вчера вечером?

— Нет. — Стрэнд медленно опустил чашку на блюдце. — И куда же они отправились?

— Линда поехала в Нью-Йорк.

— Да, она что-то говорила об этом. Она очень беспокоится о мистере Хейзене. — Он глубоко вздохнул. — Ну а куда поехала Элеонор?

— Толком не знаю. Вчера они с мамой громко ругались и спорили, даже отправили меня вон из дома, погулять. И когда я вернулась, то увидела, что Линда с Элеонор садятся в машину. А у мамы было такое лицо, будто она недавно плакала. И еще я слышала, как она сказала Элеонор: «Тебе следовало хотя бы попрощаться с отцом!» На что Элеонор ответила: «Я все обдумала, мне до смерти надоели эти споры. Не хочу, чтобы он начал меня отговаривать, Просто передайте, что я очень люблю его. И поступая так, выполняю свой долг». Потом они уехали. Знаешь, папа, я думаю, что она вернулась в Джорджию. Это что, плохо, да?

Стрэнд вздохнул:

— Ничего хорошего.

— Я уже давно не ребенок, — сердито заметила Кэролайн. — И считаю, что имею полное право знать, что происходит.

Стрэнд взглянул на дочь. В его глазах светилась нежность.

— Ты права, — сказал он. — Полагаю, тебе действительно пора знать, что происходит в семье. Причем не только тебе, но и всем нам. Элеонор уехала из Джорджии потому, что некоторым людям не нравилось, что пишет Джузеппе в своей газете. И эти люди подложили к порогу их дома бомбу, угрожали убить Джузеппе и Элеонор, если они будут продолжать в том же духе.

— О Господи Иисусе, — пробормотала Кэролайн. Никогда прежде Стрэнд не слышал, чтобы она произносила имя Господа. — И Джузеппе, конечно, отказался уехать?

— Элеонор утверждает, что он просиживает ночи напролет без сна, с дробовиком на коленях.

Кэролайн поднесла руку ко рту и принялась грызть ногти. Она не делала этого с семи лет, когда родителям удалось переломить эту дурную привычку.

— Тогда она правильно поступила, что вернулась, — сказала Кэролайн. — Ее место рядом с мужем. Ей вообще не следовало оставлять его одного.

— Интересно, что ты скажешь и как будешь себя чувствовать, если что-то случится с твоей сестрой?

— Буду чувствовать себя ужасно, — ответила Кэролайн. — Но все равно считаю, что она поступила правильно. Послушай, папа… — Она дотронулась до руки Стрэнда. — Это какой-то несчастливый дом. Мы должны уехать отсюда. Прямо сейчас. Пока еще не слишком поздно. Ты только вдумайся, сколько страшных событий здесь произошло! Сперва ты едва не утонул, едва не умер… Потом я… попала в эту дурацкую аварию с Джорджем…

— Детка, — начал Стрэнд, — ты лжешь. Никакая то была не авария. Он избил тебя, сломал тебе нос. Ты еще хорошо отделалась, ведь он мог изнасиловать тебя.

— Откуда ты знаешь?

— У меня тоже есть свои секреты. Как и у всех людей на свете, дорогая. Провести врача тебе не удалось.

— Ну… я должна была ему сказать. Но очень просила не говорить тебе. Боялась, что ты сделаешь что-то ужасное.

— Врач все рассказал мистеру Хейзену. А уж мистер Хейзен постарался на славу — так отметелил твоего смазливого дружка!

— Что ж, он заслужил. Он говорил, что я дразню его, только, конечно, не так, более грубыми, совсем неприличными словами. Нынешние мальчишки считают, что если ты согласилась встретиться с ними хотя бы раз, то можно вытворять и говорить тебе что угодно. И знаешь, папа, — жалобно добавила она, — никто почему-то меня этому не учил.

— Ну, зато ты теперь знаешь.

— Еще как знаю! А мама, она что, тоже знает?

— Нет. Но рано или поздно узнает. Потому что я ей сообщу.

— Как хочешь. — Кэролайн передернула плечами. Голос ее звучал почти враждебно. — Ты мне лучше вот что скажи. Когда ты начал встречаться с мамой, чем вы занимались?

Стрэнд расхохотался:

— Вопрос, что называется, в лоб. И требует честного ответа. Ну что тебе сказать, детка… Я ее домогался.

— А что она?

— Она говорила: перестань. И я переставал.

— Да, времена меняются, — печально вздохнула Кэролайн. — А теперь все эти мальчишки типа Джорджа, с дорогими машинами, модными клубами и богатенькими папашами, воображают, что имеют на тебя droit de seigneur,[170] никак не меньше. Угостят сандвичем, выпивкой, сводят разок в кино, и если ты не расставляешь после этого ноги, считают тебя неотесанной крестьянкой. О, если б тогда при мне была теннисная ракетка, бедному мистеру Хейзену не пришлось бы его лупить. Этот слюнявый профессор Свенсон, он хоть по крайней мере просил. Ты даже не представляешь, папа, до чего бывает трудно разобраться в человеке! Ведь я знаю: тебе этот Джордж никогда не нравился. Почему же ты ничего мне не сказал?

— Есть вещи, которым одно поколение не в состоянии научить другое, — ответил Стрэнд. — Все путеводные карты быстро устаревают. Считай, тебе крупно повезло. Ты получила урок, и стоил он тебе всего лишь сломанного носа. Будь поосторожней с Ромеро. У него кровь куда как горячей, чем у твоего прежнего дружка Джорджа.

— Знаешь, папа, — холодно заметила Кэролайн, — ты меня разочаровал. Ты у нас, оказывается, расист.

— На этом лестном для меня определении вынужден тебя покинуть, — сказал Стрэнд и поднялся. — Мне надо поговорить с мамой. — И он вышел, а Кэролайн, с трудом удерживая слезы, напила себе вторую чашку черного кофе.

Стрэнд вошел в спальню и увидел, что Лесли сидит в халате на подоконнике и смотрит на океан. Он подошел, нежно поцеловал жену в макушку. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

— Надеюсь, тебе лучше? — спросила она.

— О, гораздо лучше, — ответил он, присел рядом и взял ее за руку. — Только что завтракал с Кэролайн. Она рассказала об Элеонор.

Лесли кивнула:

— Я сделала все, чтобы удержать ее. Просила, чтобы она сначала поговорила с тобой. Но она отказалась.

— И это тоже знаю. От Кэролайн. Что, Элеонор говорила с Джузеппе?

Лесли отрицательно покачала головой:

— Нет, сказала, что не хочет вступать с ним в споры. Что же нам теперь делать, Аллен?

— Я знаю, что делать. Я позвоню Джузеппе. — И он подошел к телефону, что стоял на тумбочке возле постели. У аппарата имелась маленькая приставка с кнопками, с ее помощью можно было позвонить в другие комнаты дома, а также выйти на внешнюю линию связи. Стрэнд нажал на кнопку внешней связи и набрал номер Джузеппе — он уже знал его наизусть. Не успел в трубке прозвучать знакомый голос, как Стрэнд быстро сказал:

— Послушай, Джузеппе, это очень важно. Пожалуйста, не бросай трубку, не выслушав, что я скажу. Элеонор едет в Джорджию.

Секунду в трубке царило молчание. Затем Джузеппе сказал:

— Что ж, хорошие новости. — Голос у него был какой-то странный, безжизненный, выдохшийся.

— Что-то еще случилось?

— Нет, пока нет.

— Джузеппе, — все так же торопливо продолжил Стрэнд, — я хочу, чтобы ты внушил ей: она никак не может остаться. Пусть немедленно возвращается обратно.

— Вы хотите… — насмешливо протянул Джузеппе. — Но какое вы к этому всему имеете отношение?

— Послушай, Джузеппе, ее восстановили на прежней работе. Уже второго января она должна быть в Нью-Йорке. Ее даже повысили, девочку ждет блестящая карьера, прекрасная работа, город, который она любит. Ты хочешь, чтобы все это пошло прахом, Джузеппе? Нет, я не позволю тебе убить мою дочь!

— Но я смотрю на нее совсем по-другому, Аллен, — ответил Джузеппе. — Я прежде всего вижу в ней жену. Мою жену! И кажется, она начала понимать это. А место жены рядом с мужем. Такова древняя итальянская традиция. Возможно, вы просто запамятовали, что я итальянец?

— Быть итальянцем вовсе не обязательно означает быть мучеником. Да и ради чего, собственно? Ради какой-то несчастной провинциальной газетенки, которую, по словам Элеонор, с тем же и даже большим успехом могла бы издавать пара старшеклассников?

— Мне страшно жаль, что она считает нас обоих настолько бездарными, — сказал Джузеппе, — но это все равно ничего не меняет. Ведь, делая ей предложение, я вовсе не обещал, что получу Пулитцеровскую премию по журналистике. Я обещал лишь любить ее, заботиться о ней, жить в мире и согласии, пока нас не разлучит смерть. И мне было приятно узнать от вас, мистер Стрэнд, что она помнит о своем обещании.

— Вы ведете себя как какой-то маньяк, — сказал Стрэнд.

— Боюсь, что вынужден с вами распрощаться, мистер Стрэнд, — вежливо ответил Джузеппе. — Дел по горло. Надо привести дом в порядок, купить цветов, купить чего-нибудь к обеду. А также не забыть бутылочку вина — отметить наше счастливое воссоединение. Благодарю за то, что предупредили о ее приезде.

— Джузеппе… — начал было Стрэнд, но тот уже повесил трубку.

Лесли по-прежнему сидела на подоконнике, глядя на океан, лицо не выражало никаких чувств или эмоций.

— Ты знал, что она может передумать и вернуться к нему? — спросила она.

— Да. Она сказала, что постарается забыть его. А потом добавила: если не получится, придется вернуться. Наверное, она не слишком старалась забыть. Так мне, во всяком случае, кажется.

— Секс… — ровным, безжизненным тоном произнесла Лесли. — Полагаю, она предпочитает называть это страстью. Любовь… Какой, однако, вред могут причинить эти торжественные, значительные слова… Я сделала все, что было в моих силах, чтобы остановить ее. Я спросила у нее, как она может уехать, зная, что теперь, всякий раз, когда зазвонит телефон, мы будем вздрагивать и думать: с нашей девочкой произошло что-то ужасное? Что она погибла или…

— И что она тебе ответила?

— Что ей знакомо это чувство, что она испытывала то же самое с тех пор, как уехала из Джорджии. Сказала, что нам следует научиться жить с этим чувством. Я пыталась утаить все от Кэролайн, но мне кажется, девочка догадалась. Что еще ей известно?

— Ровно столько, сколько я счел нужным ей сказать. Слишком уж много у нас в последнее время развелось секретов.

— Но это же естественно — пытаться защитить молодых…

— И старых тоже, верно? — заметил Стрэнд. — На Рождество, перед тем как заблудиться в тумане, я говорил с Кэролайн. И она сказала, что у нас в семье существует негласный уговор оберегать меня от неприятных известий. И что ты тоже в этом участвуешь. Так она, во всяком случае, заявила.

— Да, и я тоже, — спокойно ответила Лесли.

— И были вещи, которые вы от меня утаивали.

— Какие еще вещи?

— Ну, к примеру, Кэролайн сказала, что ты подарила ей на шестнадцатилетие противозачаточные таблетки.

И тут вдруг Лесли громко расхохоталась.

— Боже, какой ужас! — явно передразнивая Стрэнда, произнесла она. — В такой день и в таком возрасте!..

— Да, но ты мне об этом ничего не сказала.

— Знаешь, мне всегда почему-то казалось, что тебе никогда не было шестнадцати, — заметила Лесли. — Что, не терпится присоединиться к остальным, дорогой?

— Представь себе, да.

— Та-ак, дай-ка подумать… — протянула Лесли, сосредоточенно хмуря лоб. — Какие же еще грехи я совершила, что еще утаила, стараясь держать тебя в счастливом неведении?.. Ах, ну да, конечно! Устроила Элеонор аборт, когда ей было семнадцать. Хочешь знать детали и подробности?

— Нет, не слишком.

— Мудрый старый муж и отец семейства, — сказала Лесли. — Я также знала, что у Элеонор был любовник вдвое старше ее, да к тому же женатый и с тремя детьми. А сама она в то время училась в колледже. И она врала тебе, что несколько лет копила деньги на машину. Это он купил ей машину. И это тоже, конечно, страшный грех, не правда ли? А параллельно я занималась еще и тем, что покрывала нашего дорогого Джимми. Скрывала от тебя, что он почти каждую ночь накуривается до состояния полной невменяемости марихуаной. И чтобы удержать его в доме, позволила прятать дурь под своими бюстгальтерами, в ящике комода. Что, разве ты был бы счастливее, если б мальчик оказался на улице?

— Нет, конечно, нет.

— Кстати, свежие сводки с фронта, — сказала Лесли. — Вчера звонил Рассел и сообщил радостную новость. Но только просил тебе не говорить. Впрочем, ты наверняка и так скоро все узнаешь. Поэтому уж лучше узнать от меня, чем прочесть в газетах. Если не удастся заткнуть этой стерве пасть, то она — я имею в виду его супругу — назовет мое знакомство с ним одной из причин, подвигнувших ее на развод с мужем. Наряду с другими дамами, разумеется.

— Вот сука!

— Говорит, у нее есть доказательства. Что Конрой может поклясться под присягой, будто бы видел, как я входила в квартиру Хейзена в Нью-Йорке. В одну из сред, когда приезжала на занятия. И что пробыла там два часа.

— Да, Рассел говорил, что виделся с тобой. Я тогда еще удивился, отчего ты не рассказала мне… — Стрэнд произнес эти слова спокойно и ждал объяснений.

— Знаешь, они оба правы. Я действительно заходила к нему домой, мы с Расселом виделись, и обед длился два часа. А пошла я к нему по одной причине: беспокоилась о тебе. Мне казалось, что если ты останешься в Данбери еще на год, то просто не выдержишь в этом доме, со всеми этими мальчишками. И я хотела попросить Рассела, чтобы он уговорил Бэбкока позволить тебе переселиться из кампуса в город и жить отдельно. А тебе ничего не сказала, чтобы ты вдруг не вообразил, будто я выигрываю за тебя все битвы. Ты и сейчас думаешь, что это ложь, да?

— Знаю, что ты не имеешь привычки лгать.

— Спасибо и на этом, — сказала Лесли. — Но в словах Конроя тоже есть доля истины. Впервые оказавшись с Расселом наедине, я вдруг вспомнила, что мечтала о нем иногда. Поняла, что часто думала о нем и даже… даже хотела его. — Все это она проговорила ровно и четко, как произносят заученную наизусть речь. — И знаешь, я хоть и немолода, но все еще женщина, чтобы понять, хочет меня мужчина или нет. А Рассел… он желал меня, я это чувствовала, знала. Но он не выдал себя ни словом, ни намеком, и я тоже молчала. Мы пообедали, и он обещал поговорить с Бэбкоком. А потом я пошла на урок. Ты сильно презираешь меня за это?

— Ну конечно, нет, — мягко ответил Стрэнд. — Если хочешь знать, я позволил себе больше. Куда как больше. Звонил с вокзала «Гранд-Сентрал», и если бы одна дама оказалась дома… — Он оставил фразу неоконченной.

— У всех есть свои тайные грешки, — заметила Лесли. — Но пришла пора снять тяжесть с души. Именно наше несовершенство, наши недостатки притягивают нас друг к другу. И мы должны сознаться в них, вот и все. Кстати… — небрежным тоном начала Лесли. Она сидела, обхватив колени и тихонько покачиваясь взад-вперед, а солнечный свет, отраженный океаном, врывался в окно и отливал серебристым блеском в ее длинных светлых волосах. — …ты знаешь об учителе биологии из школы Кэролайн?

— Я получил письмо от его жены.

— Зато я получила сведения из более надежного источника. От самой Кэролайн. Она рассказала, что сначала была просто без ума от него. Но потом, в постели, он оказался столь ужасен, что она его бросила. Словом, обычный девчоночий треп. Люди спариваются, но истинной близости между ними нет. Теперь скажи: разве, узнав все это, ты любишь меня, Кэролайн или Элеонор меньше?

— Нет, — ответил он. — Люблю теперь, возможно, немножко по-другому. Но ничуть не меньше.

— Снова о сексе, — не унималась Лесли. — Тебе, разумеется, известна такая дамочка, Нелли Соломон. Но знаешь ли ты, что у нее роман с нашим Джимми?

— Кто это тебе сказал? — Впервые за все время разговора Стрэнд был по-настоящему шокирован.

— Она сама.

— Но я недавно обедал с Соломоном, и он ничего об этом не говорил.

— По вполне понятной причине, — подхватила Лесли. — Потому что он просто ничего не знает. До поры до времени. Но скоро узнает. Потому как она собралась следом за Джимми в Калифорнию. И они намерены пожениться. Вот почему она призналась мне во всем. Я так понимаю, хотела получить благословение. Но если серьезно, боюсь, ее ждет большое разочарование.

— И когда же она успела все тебе рассказать?

— Когда я остановилась у Линды, ну, перед отъездом в Париж. Я пыталась дозвониться Джимми, но его в городе не было.

— Ну а как же ужасная особа по фамилии Дайер?

— Ах, ты и о ней знаешь!.. — Лесли брезгливо сморщила носик.

— Не только знаю. Имел честь ее видеть.

— Похоже, Джимми успешно справляется с обеими, — насмешливо фыркнула Лесли. — Ты как считаешь, мы должны им гордиться?

— Считаю, что он ведет себя просто безобразно. Во всех отношениях.

— Да, это верно. И со временем будет из-за этого страдать. Но в подобных случаях, когда в связь вступают совсем молоденький паренек и женщина лет на пятнадцать старше… не кажется ли тебе, что вину следует возлагать прежде всего на нее?

— Она не член моей семьи.

— Ну так будет. Если только они оба не очнутся, пока еще не слишком поздно. О, милый, милый мой Аллен, пожалуйста, не принимай все так близко к сердцу! Они уже взрослые, наши дети, и у них своя, отдельная от нашей жизнь.

— И они относятся к ней чертовски скверно!

— Забудь о них, хотя бы на несколько лет. Давай лучше сосредоточимся на нас самих. — Она встала, подошла к нему, обняла за шею и поцеловала. — Зная, что ты здоров, ты в порядке, я вполне счастлива, и не важно, что происходит вокруг. Если мы все время будем высказывать детям свое неодобрение, то сделаем их несчастными и они покинут нас, но уже навсегда. Давай будем с ними нежны. И главное — давай с нежностью относиться друг к другу. Давай жить в мире и согласии и ждать, когда они к нам вернутся. Как сказала Элеонор, нам придется научиться жить с этим. Что бы ни скрывалось за словом «это». Ну ладно. На сегодня, я думаю, исповедальня закрыта и самое время пойти позавтракать. Ты ведь не откажешься выпить со мной вторую чашку кофе?

Стрэнд поцеловал жену, и они спустились вниз. Он чувствовал, что стал не то что счастливее, но мудрее, чем был несколько минут назад, когда поднимался к ней в спальню.

Наутро пошел снег. Стрэнд сидел в гостиной и смотрел на дюны, а снег все сыпал и сыпал, припорашивая засохшие стебли травы, падая и растворяясь в сером океане. Было уже почти двенадцать, и в комнате он находился один. Лесли поехала с мистером Кетли в город за покупками. Кэролайн встала поздно, спустилась выпить чашку черного кофе, затем снова поднялась к себе, сказав, что ей надо написать несколько писем. Со стороны крыла, где жили слуги, доносилось мерное жужжание какого-то механизма; это означало, что миссис Кетли занята какой-то домашней работой. У Стрэнда на коленях лежала книга, но он почти не заглядывал в нее — настолько заворожил его ритм падающего за окном снега. В дверь позвонили, и он понял, что миссис Кетли никак не может слышать звонка из-за шума. А потому, тяжело поднявшись из кресла, пошел открывать сам. Распахнул дверь и увидел на пороге Ромеро. Перед домом стояло такси с местным номером, мотор работал.

Одет Ромеро был в ярко-зеленую, не по размеру просторную парку, вылинявшие джинсы и красную шерстяную шапочку. На ногах красовались остроносые сапоги. Он начал отращивать усики, и над верхней губой вырисовывалась тонкая черная линия, отчего он во всем этом наряде напоминал мальчишку, вырядившегося на Хэллоуин. Надо сказать, что в Данбери он всегда одевался очень аккуратно и носил только те вещи, что были куплены в «Брукс бразерс».

— Что это ты здесь делаешь, Ромеро? — спросил Стрэнд. И тут же понял, что его голос звучит не слишком приветливо.

— Я предупреждал Кэролайн, что приеду, — мрачно ответил Ромеро. — Она дома?

— Да, наверху. Сейчас позову ее. Входи.

— Да нет, я лучше тут подожду. Вы просто скажите, что я приехал.

— Входи, погрейся.

— Я не замерз. Пожалуй, не буду заходить. Здесь подожду.

— Если честно, мне не очень хотелось бы, чтобы вы с ней виделись, Ромеро, — сказал Стрэнд.

— Она сама меня пригласила.

— Я бы предпочел, чтобы вы не встречались.

Ромеро откинул голову и громко закричал:

— Кэролайн! Кэролайн!

Стрэнд захлопнул дверь. Он слышал, как Ромеро продолжает звать Кэролайн. Он медленно поднялся наверх и постучал к ней в спальню. Дверь распахнулась тут же. На Кэролайн было пальто, на голове — теплый шерстяной шарф.

— Пожалуйста, Кэролайн, — взмолился Стрэнд, — не уходи.

— Прости, папа. — Кэролайн прошмыгнула мимо него и быстро сбежала по ступенькам. Стрэнд выглянул из окна в холле. Внизу стоял Ромеро. Он держал дверцу такси открытой, Кэролайн садилась в машину. Вот Ромеро нырнул вслед за ней. Дверца захлопнулась, и такси отъехало, оставляя на мокром снегу ребристые отпечатки шин.

Стрэнд спустился вниз, снова уселся перед окном в гостиной, откуда открывался вид на океан и дюны, и наблюдал за тем, как с серого неба падает в серый океан снег. И вдруг вспомнил, что сказала Кэролайн вчера за завтраком: «Это какой-то несчастливый дом. Мы должны уехать отсюда, прямо сейчас. Пока еще не поздно».

Вернулась Лесли, и он рассказал ей о Ромеро. Лицо у нее было бледное, напряженное. У нее были критические дни, и она всегда очень болезненно переносила это.

— Она взяла с собой сумку? — спросила Лесли.

— Нет.

— А когда собирается вернуться?

— Она не говорила.

— И ты, конечно, не знаешь, куда они поехали?

— Нет.

— Не слишком удачный день для осмотра достопримечательностей, — заметила она. — Извини, Аллен. Может, пообедаешь один? Я что-то неважно себя чувствую, мне надо прилечь.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Разве что пристрелить Ромеро. Извини.

Он следил за тем, как она поднималась по лестнице — медленно, цепляясь рукой за перила.

В половине пятого на улице уже совсем стемнело, и вдруг Стрэнд услышал шум подъехавшей к дому машины. Подошел к двери, открыл. Снег валил густо, застилая все вокруг сплошной белой пеленой. Дверца такси отворилась, вышел Ромеро. Следом за ним выпрыгнула Кэролайн и быстро побежала по снегу к дому. Прошмыгнула мимо Стрэнда с опущенной головой и, не сказав ему ни слова, побежала по лестнице наверх. Ромеро стоял рядом с машиной и не сводил со Стрэнда глаз. Собрался было сесть в машину, затем передумал, захлопнул дверцу и подошел к Стрэнду.

— Доставил вашу дочь в целости и сохранности, мистер Стрэнд, — сказал он. — Это на тот случай, чтобы вы ничего такого не подумали… — Говорил он вежливо, но в темных глазах, сверкавших под низко надвинутой на лоб красной шапочкой, мелькнула сардоническая усмешка.

— Я и не думал ничего такого.

— А зря, — сказал Ромеро. — Потому как она хотела бежать со мной в Уотербери. Прямо сегодня. Надеюсь, вы счастливы, что я сказал ей «нет»?

— Счастлив.

— Мне не нужны подачки от таких людей, как вы, — сказал Ромеро. — Никакие подачки! Я не нанимался в жеребцы, обслуживать легкомысленных богатых девчонок.

Стрэнд невесело усмехнулся.

— Богатых… — пробормотал он. — Самое подходящее описание семьи Стрэндов.

— Оттуда, где я стою, это выглядит именно так, — заметил Ромеро. — Знаете, стоило мне сегодня утром бросить всего один взгляд на этот дом, как я принял решение, что и кончиком мизинца не дотронусь до девушки, которая провела здесь хотя бы одну ночь. И еще. У вас проблемы с этой маленькой девочкой, но это ваши проблемы, не мои. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не буду вас больше беспокоить. А если услышите еще хоть раз мое имя, то только когда оно будет напечатано в газетах. — Он повернулся и пошел к машине.

— Ромеро, — крикнул ему вслед Стрэнд, — ты заблудшая душа!

Ромеро остановился, обернулся.

— Таким уж родился, — ответил он. — По крайней мере я никому не навязываюсь с этой своей заблудшей душой… И знаете что, мистер Стрэнд, если уж быть честным до конца, вы мне нравитесь. Только нам нечего больше сказать друг другу, ничего такого, что имело бы хоть какой-то смысл. Ни единого слова. Ладно. Идите в дом. Нечего торчать здесь. А то еще простудитесь, не дай Бог, по моей вине, профессор. А мне бы этого не хотелось. — Он подбежал к машине, сел и захлопнул дверцу.

Стрэнд провожал глазами красные огоньки, мелькавшие среди хлопьев снега. Вот они мигнули последний раз и исчезли. Он вошел в дом и затворил дверь. Его била мелкая противная дрожь, и он радовался благодатному теплу, заполнявшему каждый уголок просторной гостиной. Может, подняться и зайти к Кэролайн, подумал он, но затем решил, что делать этого не стоит: дочери лучше побыть одной.

— Что-нибудь еще, мистер Стрэнд? — спросил Кетли.

— Нет, спасибо, ничего не надо, — ответил Стрэнд. Он был в гостиной один. Пообедал рано и тоже в полном одиночестве. Перед обедом поднимался наверх, проведать Лесли. Она приняла какие-то таблетки, дремала и не хотела вставать с постели. Спросила, вернулась ли Кэролайн, и когда Стрэнд ответил, что да, вернулась, вскоре после четырех, никаких вопросов больше задавать не стала. Стрэнд подергал ручку двери Кэролайн, но комната оказалась заперта. Тогда он постучал. До него донесся голос:

— Оставь меня в покое, папа.

Ему вдруг стало здесь жутко неуютно. Хорошо бы оказаться в каком-нибудь другом месте. От тоски по дому сжималось и ныло сердце. Нет, не по Данбери он тосковал. По старой нью-йоркской квартире, с картинами Лесли на стенах, с игрой на пианино, звуками гитары Джимми, веселым голоском Элеонор, когда она болтала по телефону с очередным поклонником. Он скучал по бормотанию Кэролайн, заучивавшей наизусть отрывок из «Зимней сказки», заданный на завтра по литературе. Он скучал по кухне, где так любил сидеть и наблюдать за тем, как Лесли готовит ужин; скучал по тихим обедам вдвоем за тем же кухонным столом, когда детей не было дома; скучал по обедам в пятницу, когда вся семья собиралась за столом вместе; скучал даже по Александру Кертису в старом военном кителе, грозно взиравшему на город со своего поста у входной двери. Тосковал по Линкольн-центру, скучал по прогулкам в Центральном парке. Какие же грандиозные изменения произошли в его жизни за год. Да что там, даже меньше, чем за год!.. Перемена мест, переезды, болезни, неприятные открытия, предательства…

Неумолчный гул океана подавлял его. Волны неумолимо и неустанно накатывали на берег, сглаживали его, расширяли пляжи, подрывали основы, угрожали, меняли контуры земли с каждым новым сезоном. Старые бухты и гавани зарастали илом, некогда оживленные порты были теперь заброшены, а крик чаек, метавшихся над вздымающимися валами, звучал так жалобно и в то же время требовательно, точно они оплакивали канувшие в Лету сытые времена, жаловались на голод, скорбели по этому бессмысленному полету и распаду времен.

Несчастливый дом. Завтра же он скажет Лесли и Кэролайн, чтобы собирали вещи. Каникулы, которые так и не стали настоящими каникулами, кончились, пора уезжать.

Он пытался читать, но слова и фразы, казалось, не имели смысла. Пошел в библиотеку выбрать что-нибудь другое, но ни одно из названий на корешках книг, выстроившихся в шкафу, не привлекало. Тогда он уселся перед телевизором, надавил кнопку пульта и начал наугад переключаться с одного канала на другой. Экран посветлел, и тут вдруг Стрэнд увидел изображение Рассела Хейзена и услышал мужской голос. Диктор говорил:

— Сожалеем, что сенатор Блэкстоун, который должен был выступать в нашей программе, не смог вылететь из Вашингтона. Но нам повезло — мы нашли мистера Рассела Хейзена, знаменитого адвоката, который считается настоящим экспертом по предмету, который мы собирались сегодня обсуждать. А именно — по международному праву. И он был столь любезен, что согласился приехать к нам в студию и заменить отсутствующего сенатора в нашей программе.

Безупречно одетый и мрачный Хейзен слегка поклонился в сторону камеры. Затем камера отъехала, чтобы дать полную панораму стола, за которым сидели трое представительных средних лет мужчин и еще один седовласый и очень импозантный господин, по всей видимости — ведущий.

Интересно, подумал Стрэнд, о чем собрался поведать телезрителям Хейзен? И что, если вся эта история с поездкой в Нью-Йорк для встречи с женой — просто ложь и звонили ему тогда с телестудии? Может, он просто не хотел, чтобы Стрэнд знал, что он готов бросить своих гостей ради столь пустяковой, по мнению Стрэнда, причине?..

Стрэнд без особого интереса слушал, как остальные участники передачи излагали свои глубокомысленные, хорошо продуманные и логично выстроенные взгляды на международные отношения и международное право. Они не сказали ничего такого, чего бы Стрэнд не слышал прежде сотни раз. И если б не ждал выступления Хейзена, то давно бы выключил телевизор, пошел в гостиную и снова взялся за книгу.

Однако первые же слова Хейзена заставили его насторожиться и прислушаться.

— Джентльмены, — начал Хейзен, и голос его звучал уверенно и громко. — Боюсь, мы путаем два совершенно разных понятия — международные отношения и международное право. Да, нравится нам это или не нравится, но мы вынуждены поддерживать отношения с самыми разными странами. Но международное право превратилось в фикцию. У нас существует пиратство на международном уровне, заказные международные убийства, международный терроризм, взятки, подкуп и бартер в международном масштабе, международная анархия и прочее. Наше национальное право, возможно, и не является фикцией, но следует признать: последнее время оно представляет собой в лучшем случае полуфикцию. В рамках существующего законодательства, при существующей системе судопроизводства любой гражданин, могущий нанять самого дорогого адвоката, выходит из зала суда, получив нужное ему решение. Причем распространяется это даже на самые громкие, нашумевшие дела. Конечно, есть исключения, но они лишь подтверждают правило.

Когда только начал заниматься юридической практикой, я свято верил в то, что хотя бы в целом справедливость и закон у нас соблюдаются. К несчастью, после долгих лет работы я больше не придерживаюсь этого мнения…

Господи милосердный, подумал Стрэнд, что он себе позволяет?..

— Коррупция всей системы правосудия в целом, региональные и расовые предрассудки людей, заседающих в суде, — все эти прискорбные примеры столь часто фигурировали на первых полосах газет, что вывод напрашивается однозначный: покупка должностей и постов путем политического давления вошла в привычку и не является чем-то из ряда вон выходящим — напротив, вполне естественным, даже поощряемым, делом. Подкуп или запугивание свидетелей, сокрытие вещественных доказательств достигли угрожающих размеров даже в самых высоких судебных инстанциях. Продажность полицейских вошла в фольклор, а в юридических университетах и колледжах, ничуть не стесняясь, учат людей моей профессии, которые поклялись соблюдать и защищать закон, разным уловкам, позволяющим этот закон обойти.

Ведущий беспокойно заерзал в кресле и попытался вмешаться:

— Мистер Хейзен, — начал он. — Мне кажется, не стоит…

Хейзен остановил его повелительным взмахом руки и продолжил:

— Возвращаясь к международному праву, должен отметить, что в мелких спорных вопросах оно в основном соблюдается. Таких, как определение зон рыболовства, определение маршрутов авиаперелетов… Тут соглашения достигаются и соблюдаются. Но в более серьезных вопросах, таких, как соблюдение прав человека, нерушимость и неприкосновенность границ суверенных государств, защита интересов нацменьшинств, — тут прогресса не наблюдается. И здесь само слово «закон» значит не больше, чем значило в свое время у воинствующих кочевых племен. Да что там говорить, клевета и воровство процветают даже в Организации Объединенных Наций, здесь, у нас, на территории США, в учреждении, существующем на деньги налогоплательщиков. Политическая клика, заседающая там и состоящая из так называемых друзей, отличающихся завидным непостоянством, насмехается над нами, всячески оскорбляет нашу страну и делает все возможное, чтобы уничтожить нас. Сам я являюсь так называемым экспертом по международному праву, но со всей ответственностью могу заявить вам, джентльмены: такого понятия не существует. И чем скорее мы осознаем это и отмежуемся от вражеского парламента, заседающего на берегу Ист-Ривер, тем здоровее и сильнее станет со временем наше общество. Благодарю вас за внимание и прошу извинить за то, что не смогу остаться и выслушать до конца вашу занимательнейшую дискуссию. У меня назначена важная встреча.

Хейзен вежливо раскланялся с остальными участниками передачи, которые сидели за столом точно одеревенев, поднялся и вышел.

Стрэнд протянул руку с пультом и выключил телевизор. И сидел, уставясь на темный экран, не в силах разобраться в собственных чувствах. Ему казалось, что он только что стал свидетелем какого-то гротескного происшествия.

Затем он поднялся и подошел к маленькому столу возле окна. Он не захватил с собой тетради с дневниковыми записями, а потому выдвинул ящик и достал оттуда несколько листов бумаги. Сел и стал писать.

Сижу один в библиотеке дома в Ист-Хэмптоне. Только что стал свидетелем, как хозяин этого дома буквально погубил себя. Человека этого зовут Рассел Хейзен, и он выступал по телевизору. Он произнес нечто вроде прощальной речи и тем самым положил конец своей карьере. Причины, побудившие его поступить именно таким образом, мне не известны. Но он осудил себя, свою профессию, законы, по которым мы живем. И которые, кстати, помогли ему стать богатым и принесли славу. Мне кажется, все это вызвано временным помрачением ума, но помрачения ума такого рода обычно не прощают. С момента нашей первой встречи я понял, что есть в его характере некая темная сторона. Это проявлялось в неописуемом цинизме, с которым он рассуждал о поведении людей и мотивах их поступков. Это проявлялось в меланхолии, приступы которой он мог испытывать даже в самые радостные и светлые моменты. Но я никогда не предполагал, что Рассел позволит этим чувствам целиком завладеть им, подавить его, — ведь он очень сильный по натуре человек. Что с ним после всего этого будет, просто невозможно представить…

Внезапно Стрэнд почувствовал, что страшно устал, что даже такой процесс, как выводить слова на бумаге, требует от него неимоверных усилий. Он положил руки на стол, опустил на них голову и тут же уснул.

А потом вздрогнул и проснулся. Он понятия не имел, как долго спал. Разбудил его звук поворачивающегося ключа в замке и скрип открывшейся входной двери. Он поднялся и вышел в гостиную. И увидел входящего туда Хейзена.

Стрэнд молча смотрел на него, а Хейзен улыбался и нетерпеливо притопывал ногой, сбивая снег с ботинка. И выглядел он как всегда — цветущим, спокойным, уверенным в себе. Однако выражение, застывшее на лице Стрэнда, заставило его слегка нахмуриться.

— Вы как-то странно выглядите, Аллен, — заметил он. — Что-то случилось?

— Я видел ту программу. По телевизору.

— А, это, — небрежно отмахнулся Хейзен. — Мне показалось, что тех скучных господ следует немного развеселить. Знаете, сам я получил огромное удовольствие. И снял тяжесть с души, о чем мечтал уже очень давно.

— Вы понимаете, что сделали сегодня с собой, Рассел?

— Обо мне не беспокойтесь. Да и кто в наши дни принимает телевидение всерьез? Никто. И давайте больше не будем говорить об этом, пожалуйста. Все это только наводит скуку. — Он подошел к Стрэнду, положил ему руку на плечо, дружески встряхнул. — А я надеялся, что вы еще не спите. Очень захотелось поговорить хоть с кем-то, кто не является адвокатом. — Он снял пальто, затем шляпу, бросил их на кресло. — Какая жуткая выдалась ночь! Вести машину, когда валит снег, — это вам не шуточки.

Стрэнд слегка потряс головой, словно старался освободиться от терзающих его мыслей. Он чувствовал, что смущен, не уверен в себе. Хейзен, судя по всему, пребывал в отличном настроении. Так что, возможно, он, Стрэнд, преувеличил значение передачи?.. Ведь он так редко смотрел телевизор и, вполне вероятно, переоценил воздействие передачи на зрителей, а также саму возможность, что подобное выступление может сломать человеку жизнь. Может, он был не прав, так переживая за друга? Если уж самого Хейзена, похоже, не страшат последствия выступления, может, и ему не стоит высказывать опасения? Надо сменить тему.

— Вы сами вели машину? — спросил он.

Хейзен кивнул:

— Отпустил шофера на вечер. К нему приехала невеста, вот и решил поспособствовать развитию любовных отношений. А где наши дамы?

— Разбрелись по своим комнатам. Решили сегодня лечь пораньше.

Хейзен окинул его испытующим взглядом:

— У них все в порядке?

— О да, все замечательно, — ответил Стрэнд.

— Лесли сказала мне, что Элеонор вернулась в Джорджию. Вообще все это ужасно, не правда ли?

— Чудовищно, — подхватил Стрэнд. — Этот Джанелли ведет себя как законченный дурак.

— Ну, зато в мужестве ему не откажешь. И это вызывает у меня восхищение.

— Лично у меня это вызывает другие чувства… — сухо заметил Стрэнд.

— Я позвонил тамошнему шефу полиции и сказал, чтобы он поставил своего человека охранять их дом. И еще дал понять, что, если с ребятишками что-то случится, я просто спущу с него шкуру.

— Надеюсь, это поможет.

— Просто уверен, — мрачно ответил Хейзен. — А теперь мне срочно необходимо выпить. Присоединитесь?

— С удовольствием, — ответил Стрэнд и стал наблюдал за тем, как Хейзен наполнил два больших бокала виски с содовой. Они отнесли напитки к камину и уселись друг против друга в большие кожаные кресла с высокими спинками. Хейзен отпил большой глоток и удовлетворенно вздохнул.

— М-м… — пробормотал он, — самое то что надо!

— Последний раз, когда мы с вами вот так сидели и пили, вдруг зазвонил телефон и вы сорвались и умчались. Надеюсь, на сей раз вам все же удастся допить свое виски, прежде чем ехать куда-то.

Хейзен рассмеялся приятным низким рокочущим смехом.

— Не собираюсь подходить к телефону целую неделю. Кто бы ни позвонил — папа римский, президент Соединенных Штатов, один из тех разношерстных адвокатов, что готовы сейчас разорвать меня в клочья.

— Рад слышать это. Ну а как вообще продвигаются дела?

— Так себе. — Хейзен опустил глаза и смотрел в бокал. — Войны пока еще никто не объявлял.

— Лесли сказала, будто бы ваша жена грозила назвать ее одной из ваших любовниц.

— Да она готова угрожать любой женщине, с которой я просто здоровался на протяжении последних тридцати лет. Накопала могил от Бостона до Марселя. Наверное, мне следовало предупредить Лесли о таком повороте событий. Но я подумал, что она тут же расскажет вам и вы расстроитесь.

— Теперь мы с ней придерживаемся новой политики, — сказал Стрэнд. — Полная открытость и откровенность во всем.

— Весьма опасный эксперимент, — заметил Хейзен и испытующе покосился на Стрэнда. — Надеюсь, вы ни на секунду не поверили…

— Ни на секунду, — не раздумывая, ответил Стрэнд. И, глядя на этого властного, сильного и красивого мужчину, вдруг подумал: нет ничего удивительного в том, что любая женщина, в том числе и его жена, может в него влюбиться. Госсекретарь Никсона Киссинджер в ответ на вопрос, почему он пользуется таким бешеным успехом у женщин, писал, что власть служит для женщин сильнейшим возбудителем. Хейзену, безусловно, была присуща эта аура власти, и по всем стандартам он обладал для женщин куда большей притягательностью, нежели хворый и замкнутый учитель-неудачник. Только истинная любовь способна устоять перед подобным искушением. Интересно, подумал вдруг он, что же такое сказал или сделал Хейзен, чтобы дать Лесли понять, что хочет ее? Нет, уж лучше этого не знать.

— На время удалось заткнуть жене рот. Основным камнем преткновения стал этот дом, — сказал Хейзен. — Я согласился: пусть забирает что хочет, но на этот дом у меня свои, особые планы. Ладно, там видно будет… — И он с жадностью допил виски. Затем встал, пошел к бару и налил себе еще. — О, кстати, чуть не забыл, — сказал он, вернувшись к камину, — звонил мой знакомый из Парижа, и я поговорил с ним о вас. Он сказал, что организовать все вполне можно, со следующего сентября, когда в школе начнутся занятия. Ученики и преподавательский состав меняются там часто, люди то приезжают, то уезжают. Обстановка примерно такая же, как в средние века, когда учителя знай себе блуждали по свету. Он обещал с вами связаться. Еще месяцев пять в Данбери продержаться сможете?

— Я-то смогу, но не вполне уверен, что Лесли сможет.

— Гм… — Хейзен нахмурился. — В таком случае, думаю, придется ей пока поехать одной. Вопрос всего в каких-то нескольких месяцах.

— Да, вполне возможно. Не беспокойтесь. Мы что-нибудь придумаем.

— Знаете, Аллен, меня беспокоит всего одна вещь. В том, что касается вас и Лесли, — произнес Хейзен с такой искренностью и серьезностью, что Стрэнд вдруг испугался.

— Что именно? — спросил он настороженно.

— Когда я смотрю на вас двоих, то начинаю осознавать, как много потерял в этой жизни. — Голос его звучал задумчиво и печально. — Это любовь. Порой она выражается в словах, порой — нет, но эта ниточка, эта нерушимая связь между вами все время чувствуется. Эта зависимость друг от друга, эта безоглядная готовность поддержать… Я знавал многих женщин в своей жизни, многие мне очень нравились, догадываюсь, что и я нравился им. У меня было все — деньги, успех, возможно, даже своего рода слава. Я знавал и еще более редкую в наши дни вещь — благодарность, пусть не всегда, но изредка. Но мне не дано было узнать ничего подобного, ничего, сравнимого с вашими отношениями. Точно во мне образовалась какая-то огромная дыра, через которую непрестанно дует ветер. И выдувает все. Если повезет, вы умрете в один день. Одновременно. О черт… — Он сердито поболтал кубики льда в бокале. — Что это на меня сегодня нашло? Заговорил вдруг о смерти… Наверное, всему виной погода. На всем побережье снег. Наверняка те люди, что заперли свои дома и закрыли ставни, как только листья начали желтеть, поступили мудро. — Он залпом осушил бокал, поставил его на столик и отодвинул решительным жестом. — Я устал. — Хейзен провел крупной ладонью по лицу, поднялся из кресла. — Хочу доставить себе удовольствие. Лечь и спать, долго-долго… Свет выключать не обязательно. Мне не нравится, когда дом погружен во тьму. — Он огляделся. — А гостиную не мешало бы покрасить заново. В более светлые тона. Что ж, доброй ночи, мой друг. Спите спокойно.

— Спокойной ночи, Рассел. И вам тоже приятных снов.

Стрэнд провожал его взглядом. Хейзен тяжелой походкой пересек комнату. Переступая порог, споткнулся, и Стрэнд подумал: должно быть, он немало выпил в Нью-Йорке, перед тем как выехать в Хэмптон. Хейзену еще повезло, что по дороге его не остановил полицейский, иначе бы пришлось провести ночь за решеткой, а не в большой и теплой постели дома. Затем он поднялся наверх и вошел в спальню, где спала Лесли — белокурые волосы разметались по подушке, поблескивая под светом ночника. Дыхание ее было легким, еле слышным. Он тихо разделся, выключил настольную лампу и улегся в постель рядом с женой.

Среди ночи он вдруг проснулся. Показалось, что во сне он услышал, как завелся автомобильный мотор, потом машина отъехала и звуки стихли вдали. Стрэнд не был уверен, действительно ли слышал это или же то был только сон. Он перевернулся на другой бок, обнял жену, прикоснувшись к ее обнаженным плечам, она тихо и удовлетворенно вздохнула, а он вскоре снова уснул.

Проснулся он рано, за окном только начало светать. Снег все шел и шел. Лесли спала. Он выбрался из постели, быстро оделся и собрался выйти из комнаты, но у двери остановился. На полу лежал конверт, его просунули в щель. Он тихо открыл дверь и подобрал с пола конверт. В холле было слишком темно, чтобы разобрать, что написано на конверте. Стрэнд тихо притворил за собой дверь и быстро сбежал вниз по лестнице в гостиную, где так и не выключили свет, а в камине догорали последние угольки. Конверт был длинный, толстый, и написано на нем было всего одно слово: «Аллену». Стрэнд вскрыл его. Начиналось письмо следующими словами: «Дорогой Аллен!» Он тут же узнал ровный и четкий почерк Хейзена.

«Дорогой Аллен!

Ко времени, когда вы прочтете все это, меня уже не будет в живых. Вчера я приехал попрощаться с вами и пожелать всем вам счастья. Все навалилось сразу: проблемы с женой, расследование в Вашингтоне, угрозы и шантаж Конроя. Мне прислали повестку с вызовом явиться в Комитет второго января, и я не смогу предстать перед ними и давать показания, не подведя тем самым моих старых друзей и коллег. Не хочу, чтобы хотя бы косвенно их считали причастными к преступной деятельности. И чем бы ни закончилось это разбирательство, ясно одно: мне не удастся сохранить и тени своей прежде безупречной репутации. Я все очень тщательно обдумал и вижу для себя лишь один выход. Из завещания, на чтение которого вас пригласят, вы узнаете, что дом на пляже я оставил Кэролайн. По вполне разумной и чисто практической причине. Продав несколько акров принадлежавшей мне земли, она получит сумму, достаточную для завершения образования. А земли полно — целых сорок акров, — и стоит она в этих краях недешево. Все свои ликвидные активы оставляю жене, но с условием, что если она посмеет оспорить хотя бы один пункт завещания, то будет немедленно из него вычеркнута. Дочерей моих вполне прилично успел обеспечить их дедушка, мой отец, оставив каждой по трастовому фонду, когда они еще только родились, а потому вряд ли им удастся как-то изменить данное завещание. Сам я считаюсь вполне приличным адвокатом, и завещание составлено так, что к нему не придерешься. Все мои полотна были давным-давно завещаны в дар музеям, при условии, разумеется, что на протяжении всей жизни они остаются при мне. Законы по налогообложению способны порой превратить смерть человека в сущий кошмар для его близких, но я слишком давно и хорошо играю в эти игры. Оглядываясь назад, только теперь я начинаю понимать, сколько разных хитрых игр освоил — юридических, корпоративных, законодательных, филантропических… Короче, мне знакомы все тонкости и оттенки этой доходной американской гаммы. И больше всего на свете я ценил в вас с Лесли то, что вы никогда не являлись участниками этой гонки. Нет, не то чтобы вы были выше этого. Суть в другом: вы словно не понимали, что эта мышиная возня существует. Что, несомненно, делает вас не таким уж замечательным историком, зато хорошим человеком.

Бездумно и без всякого злого умысла я втянул вас и вашу семью в свой мир. Одинокий и сам лишенный семьи, я верил, что можно войти в чью-то чужую и счастливую семью и стать ее частью. Но то, что казалось щедростью, оборачивалось несчастьем. Джимми слишком быстро познал дорогу к успеху и вкус к нему. Кэролайн вскружил голову вихрь сомнительных американских удовольствий; кажется, она уже сама не рада этому. Элеонор с мужем познали, что такое провал, и живут в страхе. Мне неприятно говорить вам это, Аллен, но новая карьера Лесли будет все больше и больше отдалять вас друг от друга, а сами вы в очередной раз останетесь без дома и корней. Ведь любая новая возможность — это палка о двух концах. Судьба может повернуться к вам лицом, а может — и нет. То же самое относится и к истории Ромеро.

Рисунок Ренуара, что висит в спальне, был приобретен мною после подписания соглашения с властями, и я счастлив, что могу оставить его вам, о чем также имеется соответствующая запись в завещании».

Стрэнд на секунду оторвался от письма. Казалось, рука онемела, пока он читал этот четкий, ясный и одновременно странный документ. Письмо потрясало. И тот факт, как тщательно и продуманно было оно, как аккуратно выводил все эти строки человек, готовый добровольно принять смерть, заставил его и содрогнуться, и восхититься почти нечеловеческой силой духа и самообладанием друга. Очевидно, подумал Стрэнд, помимо чисто юридической литературы, Хейзен читал и описание Платоном смерти Сократа. «Крито, я остался должен Асклепию петуха. Отдай ему этот мой долг, не забудешь?» Петух для Асклепия. Ренуар для Стрэнда. Воистину античное величие в смерти. Знаменитое последнее слово…

Хотелось плакать, но слез почему-то не было. Стрэнд продолжил читать.

«А здесь, в маленьком конвертике, который я вложил в это письмо, десять тысяч долларов пятисотдолларовыми купюрами. Надеюсь, эта скромная сумма сделает ваше с Лесли пребывание в Париже более приятным. Лучше не упоминать о ней кому бы то ни было.

Вы и ваша семья сделали последний год моей жизни более значительным. Очень важным. Правда, я слишком поздно понял то, чему следовало бы учиться раньше.

Поскольку это мои последние слова и мы, пользуясь вашим же выражением, можем раскрыть друг другу душу, сделаю еще одно признание. Конечно, абсурдно для человека моего возраста говорить такое, но должен сознаться: я влюбился в Лесли с первого взгляда. Если какая женщина на свете и могла сделать меня счастливым, то только она. И когда вы почти умирали там, в больнице Саутгемптона, я от всей души желал вам смерти. Не сознательно, не злонамеренно, но на какую-то долю секунды эта мысль меня посетила. Тогда, подумал я, я мог бы стать уже не другом любимой мною семьи, но ее членом. Не гостем за столом, но человеком, сидящим во главе стола. То, что я был действительно счастлив, когда вы поправились, не может служить оправданием той темной и злой мысли.

Пожалуйста, сожгите это письмо, как только прочтете, и никому, кроме Лесли, не говорите, что в нем было написано. Я написал еще одну коротенькую записку, оставлю ее в машине. Там объясняется, что это самоубийство. В ней я пишу, что нахожусь на грани нервного срыва и опасаюсь за собственный рассудок. В кармане у меня пистолет, все будет кончено сразу и быстро. Меня найдут в конце аллеи, рядом с машиной.

Не печальтесь обо мне, я этого не заслуживаю.

Крепко обнимаю всех вас,

Рассел».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

До Дня благодарения снова осталось всего несколько дней. Первые снежинки уже кружат в темноте за окном, мелькают и подмигивают искорками в луче света от лампы, что стоит на столе. Я в Данбери, но живу теперь не в «Мэлсон-резиденс», а в другом доме. Я совсем один — Лесли в Париже.

Я не позволил ни Лесли, ни Кэролайн пойти со мной на похороны Рассела Хейзена. Трудно представить, какую сцену могла бы закатить вдовушка Хейзена, а моя жена и дочь были бы, разумеется, не в состоянии противостоять этой безумной и мстительной женщине в момент, подобный этому. Я сидел в одном из задних рядов, а потому она меня, слава Богу, не видела. Рядом с ней находились две высокие молодые женщины — я так понял, дочери Хейзена. Три эти дамы были одеты очень элегантно, во все черное и соблюдали подобающее случаю скорбное приличие.

Я смог рассмотреть лица дочерей, когда в конце службы они проходили мимо меня по проходу. Назвать их некрасивыми, пожалуй, было нельзя, но в них так отчетливо читались жесткость, потакание всем своим слабостям и порокам, а также подозрительность. Нет, конечно, когда мы встречаем людей, о которых наслышаны и о которых уже успело сложиться определенное мнение, мы скорее склонны видеть в них воображаемое, а не то, что существует в действительности. Пусть так, но лично я старался бы избегать этих двух женщин.

И священник в своем пространном панегирике, и автор некролога, напечатанного в «Таймс», всячески превозносили заслуги Хейзена перед обществом, перечисляли его многочисленные деяния во благо города Нью-Йорка. Воображаю, как горько смеялся бы Хейзен, будь он жив, если б услышал и прочитал речи, произнесенные в знак памяти о нем.

Смерть Хейзена и особенно способ, который избрал он, чтобы распрощаться с жизнью, привели Лесли в состояние какой-то прострации. В течение многих дней после этого она часто и неожиданно разражалась рыданиями, словно все подавлявшиеся прежде эмоции, которые она старалась держать под контролем ради меня и детей, стали непосильным грузом и прорвались наружу, как вода прорывает плотину. Утешить, успокоить ее было просто невозможно. Депрессия, овладевшая ею в прошлом году, перед нашей поездкой на День благодарения в Хэмптон, была просто тенью, жалким подобием того, что с ней происходило сейчас. Она забросила занятия в школе, попросила меня позвонить и отменить все ее уроки в Нью-Йорке, не прикасалась ни к клавишам, ни к кисти. И если не плакала, то просиживала дни напролет в заново отделанной кухне нашей «Мэлсон-резиденс». И в том, что случилось, винила прежде всего меня и себя. Ей почему-то казалось, что если б мы с ней были истинными друзьями Хейзена, а не просто, по ее выражению, числились ими, то обязательно бы почувствовали, что с ним происходит, и смогли бы удержать от трагического шага. И я никак не мог найти нужных слов, чтобы переубедить ее.

Наконец Линда заявила мне, что так дальше продолжаться не может, что продолжать скорбеть просто опасно для здоровья Лесли и что, возможно, Париж и работа смогут ее излечить. Я согласился с ней. И вот мы с Линдой принялись убеждать Лесли немедленно отправиться в Париж. Она сидела и слушала с каменным лицом, а потом сказала: «Все лучше, чем это».

Через десять дней после того, как тело Хейзена, припорошенное снегом, было обнаружено на песчаной тропинке, ведущей к океану, я посадил Лесли на самолет, вылетающий в Париж. Мы не обсуждали с ней, как долго намеревается она жить во Франции и когда вернется.

Перед отъездом она сожгла все свои старые картины.

Бэбкок, святой человек, со свойственным ему тактом намекнул, что поскольку я отныне приобрел статус холостяка (по крайней мере временно), мне лучше будет переехать из дома, где я один должен отвечать за девять учеников. И вот, как только закончился семестр, я переехал. В кампусе больше не живу. Я снял небольшую меблированную квартирку в городе, над магазином, где торгуют сигаретами, табаком и газетами. Запах, поднимающийся снизу, из торговых помещений, производит почему-то самое умиротворяющее воздействие. Рисунок Ренуара висит над старенькой потрескавшейся кожаной кушеткой, на которой я сплю. Он выглядит здесь неуместно чувственным. Добираюсь до шкалы на велосипеде, что, говорят, полезно для здоровья. Готовлю себе сам и съедаю приготовленное в одиночестве. Нет, иногда я обедаю у Шиллеров, когда мистер Шиллер разрешает жене устроитъ нечто вроде званого обеда. Коронным блюдом миссис Шиллер, несомненно, являются картофельные оладьи.

Лето я провел во Франции, с Лесли. Пришлось взять немного из тех десяти тысяч, чтобы оплатить перелет. Лето прошло не слишком удачно. Лесли обзавелась широким кругом друзей, большую часть которых, естественно, составляют художники. С присущим ей безупречным музыкальным слухом, она очень продвинулась во французском, стала говорить на нем бегло, причем все беседы, на которых мне довелось присутствовать, проходили именно на этом языке. Разговоры обычно сводились к обсуждению ее работ и работ ее друзей. Мой школьный французский мало меня выручает, и, несмотря на все старания Лесли и ее друзей втянуть меня в беседу, в оживленный обмен мнениями, я постоянно чувствовал себя лишним.

Несмотря на то что после первого неожиданного успеха Лесли не так уж много ее работ выставлялось и продавалось, она с завидным постоянством продолжала по три раза на неделе ходить в мастерскую того самого художника, который вызвался ее обучать. Это маленький, кругленький и очень живой старичок по имени Леблан, который не уставал клясться и божиться, что в один прекрасный день Лесли станет знаменитостью. В ее картинах появился некий налет меланхолии, причем достигается это несколькими мазками сумеречно-пурпурного оттенка, который она находит в своей палитре. Это присутствует даже в пейзажах, где изображается светлый полдень. Она работает с полной самоотдачей и сосредоточением, а когда не стоит у мольберта, без устали носится по музеям и галереям. Пробегав с ней несколько дней по городу, я пресытился впечатлениями и большую часть времени стал проводить за столиками кафе, на открытых верандах, за чтением газет.

Мы жили в довольно пустой однокомнатной студии, где в воздухе постоянно витал запах масляных красок и скипидара — запах, который доставлял неизменное удовольствие Лесли. Но у меня он вызывал аллергию, и я постоянно чихал и сморкался. Лесли, которая прежде моментально замечала малейшее мое недомогание, и словом не обмолвилась о том, что почти все время я ходил с покрасневшими глазами и через день бегал покупать себе новую упаковку «Клинекса».

Период скорби у нее определенно кончился, вся она теперь так и излучает энергию и энтузиазм, присущий разве что прилежным и целеустремленным студентам, что заставляет меня чувствовать себя гораздо старше моих пятидесяти лет.

Люди из американской школы нашли, как и обещали, мне место, но я решил отказаться от него. Я не могу жить в городе, плохо владея разговорным французским. Я не желаю, чтобы меня считали всего лишь скучным довеском к общительной и талантливой жене. Вспомнились слова одного писателя, из рассказа об американце в Париже: «Этот континент не для меня». Хоть и с сожалением, но я готов подписаться под этими словами. И я отказался от предложения работать в школе. Ее директор с трудом скрыл радость и облегчение, услышав о моем решении. Его вполне можно понять. Текучесть кадров тут неимоверная, все преподаватели не старше двадцати двух — тридцати, а моя седая шевелюра, видимо, наводила его на мысли о некой обветшалости духа и заунывном постоянстве, ведь самому директор никак нельзя было дать больше тридцати пяти.

Лесли восприняла мое решение спокойно. Вообще я пришел к выводу, что искусство неизбежно превращает людей в эгоистов, как болезнь. Ведь когда человек болен, он думает только о себе и своей болезни и то, что происходит с другими, его мало волнует.

Две недели мы провели на юге, с Линдой, в ее совершенно восхитительном доме в Мужене. Я сидел на жаре, на солнце, пытался читать и отбивался от комаров, как некогда предсказывал Хейзен. Лесли предложила продать Ренуара, занять еще немного денег и купить небольшой домик по соседству с Линдой. «Тебе все равно не придется больше работать, — уверяла она. — Разве найдешь еще место, где было бы так приятно сидеть и ровным счетом ничего не делать?»

По большому счету, она была права, но мне вовсе не хотелось просто сидеть и ничего не делать. Безделье, как я недавно обнаружил, меня утомляет. Даже наводит тоску. К тому же я учитель. А это уже образ жизни. Или я учитель или просто ничто. Достаточно, чтобы в классе из тридцати учеников нашелся хотя бы один, умный, талантливый, пытливый, который будет спорить со мной, задавать вопросы, чьи горизонты я могу расширить, — и я сразу чувствую, что нахожусь на своем месте. Понимаю, что делаю то дело, для которого родился на этот свет. Ромеро, несмотря на все свои отрицательные черты, был именно таким учеником. И когда я попытался объяснить Лесли, как понимаю свое предназначение, она легко согласилась со мной и сказала, что испытывает примерно то же самое, стоя перед чистым, натянутым на подрамник полотном. Надеюсь, что ее полотна не принесут ей того же разочарования, что принес мне в свое время Ромеро.

Как я ни старался убедить Кэролайн вернуться в Аризону, как ни заставлял ее, все напрасно. Она перевелась в колледж Хантер в Нью-Йорке, где занялась изучением детской психологии. Она категорически отказалась взять хотя бы часть денег, полученных от продажи двух акров земли, о чем Хейзен упомянул в своем завещании. Кстати, сделку по продаже провернул, и, надо сказать, очень удачно, один из партнеров Хейзена. Кэролайн поступила на работу в кафе, официанткой на неполную неделю. Чем и поддерживает свое существование. И еще, насколько мне известно, ни разу не посетила дом на пляже, который теперь принадлежит ей. Вместо этого она с помощью одного из преподавателей колледжа открыла этот дом прошлым летом, и на каникулы туда съехались, как назвали их газеты, «дети из гетто, из неблагополучных семей» в возрасте до пятнадцати лет и всех рас и цветов кожи. Там они отдыхали, а надзирали за ними добровольцы, нанятые через специальные агентства социальных услуг. «Хесус Ромеро кое-чему научил меня, — сказала она в ответ на мои упреки, — особенно в том, что касается детей. Надо успеть достучаться до их сердец прежде, чем они превратятся в таких, как Ромеро». Увенчается ли успехом ее эксперимент, видно будет позже. В другой век и при других обстоятельствах, если б она родилась католичкой, уверен, она непременно стала бы монахиней. Самопожертвование, служение высоким идеалам — все это, разумеется, прекрасно и благородно, но какому отцу захочется, чтобы дитя его добровольно лишало себя земных радостей?.. И естественно, соседи из Ист-Хэмптона начали ворчать, и даже прошел слух, будто они собирают подписи под петицией, в которой собираются привлечь внимание городского совета к якобы творящимся в бывшем доме Хейзена безобразиям.

Кэролайн наняла Конроя, чтобы он следил за состоянием дома, за порядком — в общем, исполнял бы обязанности управляющего. Она не забыла, как этот человек отважно бросился в Атлантический океан спасать мою жизнь. Если верить ее словам, справляется он превосходно. И его ни разу не обвинили в сексуальных домогательствах по отношению к молоденьким мальчикам, проживающим в доме. Бедные Кетли вынуждены были уволиться в середине лета, мотивируя свой уход тем, что не нанимались работать в сумасшедшем доме.

Должен сознаться, у меня пока просто не хватает мужества приехать и увидеть собственными глазами то, что происходит в доме, где мне впервые довелось познакомиться с привольной и комфортной жизнью, которой я никогда не знал прежде. И где я едва не погиб.

В день суда мне позвонил Холлинзби и торжественно заявил, что мальчишка получил условное освобождение с испытательным сроком в год. Но пока он все еще пребывает в тюрьме. Дело в том, что во время рейда на подпольную квартиру «ФАЛН», террористической организации, ведущей борьбу за освобождение Пуэрто-Рико, Ромеро застигли там с целым арсеналом самодельных бомб, автоматов и горой революционной литературы. И мне вспомнились его последние слова, когда он стоял под снегом у двери в дом Хейзена: «В следующий раз вы увидите мое имя в газетах…» Что ж, предсказание его, похоже, сбылось.

После смерти Хейзена некому больше стало защищать Элеонор и Джузеппе в Джорджии. Правда, дом их не взорвали, зато подожгли типографию. Здание выгорело дотла, во время пожара погиб ночной сторож. В наши дни все уже, видно, перестали удивляться тому, что жертвой терактов становятся совершенно невинные люди.

Здание было застраховано, и, получив деньги, Джанелли вложил их в газету в маленьком городке на западном побережье Флориды, где круглый год светит солнце, что способствует высокой рождаемости и вообще всяческому процветанию. Элеонор пишет, что они наконец-то освоили издательское дело, газета пользуется спросом и даже приносит доход. Кроме того, она беременна, и я скоро стану дедушкой. Боюсь, что ко времени, когда она или он подрастет — я имею в виду свою внучку или внука, — улицы городов опустеют, дома будут сожжены и повсюду будут стоять машины без горючего или просто брошенные хозяевами за ненадобностью. Это в том случае, если ей или ему не повезет и люди, контроль над которыми полностью потерян, решат начать ядерную войну.

Как и большинство людей моего поколения, я в данном случае осознаю свою полную беспомощность и смотрю на будущее с пессимизмом и отвращением.

Впрочем, есть и приятные новости. У Роллинза кончился испытательный срок, и весь последний сезон он играл в разных командах, что позволило ему получить спортивную стипендию и поступить в университет штата Пенсильвания. Так что он уже никогда не опустится ниже линии Мейсона-Диксона.

Недавно Джимми женился на миссис Соломон, в девичестве Нелли Фергюсон. Зарегистрировались они в Лас-Вегасе. Похоже, у нас в семье это уже вошло в традицию. На свадьбу меня не приглашали. Компания, которую он возглавляет вместе с Джоан Дайер, выпустила какую-то Золотую пластинку или Золотой диск, следовательно, им удалось продать свыше миллиона экземпляров. Еще не слушал ее.

Занятий в школе жду с нетерпением. Есть у меня в классе совершенно необыкновенный мальчик по фамилии Уиллоуби. Ему шестнадцать, родом он из Виргинии, манеры безупречные, и, похоже, успел прочитать все на свете, от Тацита до Тойнби,[171] а также труды Цезаря, Йозефуса,[172] Карлайла, Прескотта, Гегеля, Маркса и Фримана, ну и, разумеется, незабвенного Гиббона. Умен и одарен, как Ромеро, но в отличие от него обладает чувством приличия и меры, что, возможно, объясняется его виргинским происхождением или же каким-то необычайно удачным сочетанием генов, позволяющих на лету улавливать самые абстрактные идеи и понимать ход развития истории в целом. Поневоле вспоминается, что говорил о Моцарте Кроувелл, сочинитель киношных гэгов и бездарный ученик Лесли. Работы этого мальчика удивляют и восхищают. А его выступления в классе и зрелость суждений, которые высказывает он во время наших долгих совместных прогулок по осенним лужайкам Данбери, доставляют истинное наслаждение. Когда я читаю его сочинения или слушаю, как он цитирует наизусть целые отрывки из книг, то снова испытываю тот же почти благоговейный трепет, который ощутил, впервые войдя в класс, где меня ждали мои первые ученики. Ведь я входил туда, свято веря, что история, которая исследует и ремесла, и науки, и философию, и падение и становление империй, и искусство, и страсти, воистину является королевой всех наук. А также величайшим учителем всего человечества.

Он говорит, что собирается заняться политикой, и я уже предвижу, что в тридцать пять он вполне может стать сенатором. Если бы нашлось во всех штатах хотя бы десять таких мальчиков, тогда, возможно, удалось бы в последний момент спасти от катастрофы эту прекрасную и ужасную страну, построенную на крови, мужестве, вере, варварстве, грабежах, алчности, компромиссе и вечной и неизбывной надежде.

Сегодня получил письмо от Лесли. В нем, как и в каждом своем послании, она благодарит меня за терпение, за то, что так снисходительно смотрю на ее «запоздалые хождения в подмастерьях» — именно так она теперь это называет. Летом обещает приехать и предлагает вместе попутешествовать по Западу, который хочет попробовать писать. Письма ее наполнены любовью, и у меня не возникает ни малейших сомнений в ее любви, несмотря на то что мы так далеки друг от друга. Что же касается меня самого, то я полюбил ее еще совсем юной девочкой, сидевшей в первом ряду. Любил, когда мы стояли перед алтарем, любил, когда она играла на пианино в нашем доме в Нью-Йорке, когда впервые забеременела, когда лечила раны Хейзена и влепила пощечину его жене в том ресторане в Туре. Любил, когда провожал на самолет, вылетающий во Францию. Судьба это была или чистая случайность, что привела ее тогда в мой класс, а потом бросила в мои объятия, где она осталась навеки, не знаю… Да и не слишком хочу знать. Знаю одно: я люблю ее, всегда буду любить, а все остальное, в том числе и причины, не важно. Мы были предназначены друг другу самой судьбой. Она уверяет, что вернется. Посмотрим…

Стрэнд отложил ручку, перечитал написанное и покачал головой, явно недовольный собой. А потом стал думать о Ромеро. Ромеро стал просто наваждением, призраком этого дома, и в глубине души Стрэнд был уверен, что не расстался с ним. «Мирно пасутся себе на зеленой травке, — вспомнил он. — А вы бьетесь головой о каменную стену». А потом еще вот это: «Вы здесь тоже долго не останетесь».

Вспоминая все это, Стрэнд покачал головой. Вот наглый мальчишка!.. Или все-таки мудрый?..

Он смотрел на раскрытую тетрадь, лежащую на столе перед ним; свет лампы мягко высвечивал страницы. Затем взял ручку и снова принялся писать.

Хочу ли я закончить свои дни именно здесь? Хочу ли закончить их как животное, мирно пасущееся на пастбище? Где то место, в котором я действительно нужен, где то дело, для которого создан я, а оно — для меня?.. Неужели я нужен такому мальчику, как Уиллоуби? Ответ скорее всего отрицательный. Он расцветет и без моей помощи, а человек, подобный мне, будет лишь льстить себе напоминаниями о том, что в его возвышении есть и заслуга учителя. Я словно зритель, стоящий на обочине и подбадривающий криками бегуна. А бегун и без меня знает, что он чемпион.

Каменная стена…

На свете полным-полно Ромеро, что выросли на камнях, полно и Уиллоуби, которые пасутся на травке, на пастбище. Возможно, первых все же больше. И с первым я потерпел неудачу. Но возможно, это тоже послужило уроком, надоумило, как избежать неудач и с другими. Мужчины и женщины, работающие здесь, представляют собой один тип преподавателя. Я же — совсем другой. Я занялся этим делом вовсе не для того, чтобы чувствовать себя комфортно, и ход событий только подтверждает это. Разве что на время. На время… И вот теперь это время истекло. Мои дети не должны меня стыдиться. «Когда поймете, что готовы вернуться, — сказал директор школы, навещавший меня после больницы в Хэмптоне, — когда будете готовы, просто позвоните мне. Ваше место всегда за вами». Теперь я знаю, что готов, и позвоню ему, прямо завтра утром.

Позвоню завтра утром… Вообще все не так просто, и он это знает, и я знаю. Такие вещи всегда говорят посетители больным. Вселяют в них надежду, что все будет хорошо, что больной обязательно поправится, что он ни в коем случае не умрет и что все его коллеги просто ждут не дождутся, когда он снова займет свое место в этом мире. Что ж, умереть я не умер. И позвоню ему утром, но не буду смущать этого доброго человека, притворяясь, что поверил ему. Место мое, разумеется, занято. Чтобы снова получить его, придется заполнять кучу бумаг, проходить советы директоров, где будут с подозрением задавать разные вопросы. Мало того, придется еще, наверное, проходить и медицинские комиссии, чтобы врачи убедились, что я работоспособен. Переделывать карточку пенсионного страхования, учитывать чужие интересы, ждать, пока не появится вакансия или пока кого-то не переведут куда-то, — короче, впереди долгие, утомительные месяцы ожидания, и вероятность отказа весьма высока.

И все же я позвоню ему утром. Это усилие необходимо для моей души.

Уже страшно поздно. Пора спать. Чтобы свежим и бодрым предстать завтра с утра перед моим Уиллоуби.

Он отложил ручку, закрыл тетрадь, поднялся из кресла и выключил настольную лампу в прохладной, наводненной ночными тенями комнате.

Ирвин Шоу

Даты жизни и творчества

Ирвин Шоу

Голоса летнего дня

Посвящается Бетти Сикр

Он подъехал к дому. Красный флажок был поднят, но в доме стояла мертвая тишина.

— Пегги! — окликнул он. — Пегги!

Ответа не последовало. Ни жены, ни детей дома не было.

Он вышел и стал смотреть на океан. Волны вздымались на высоту около десяти футов; между линией прибоя и берегом, который был отмечен выброшенными на песок водорослями, кипела пена. Позади, насколько мог охватить глаз, танцевали в открытом океане барашки. Пляж был пуст, если не считать высокой девушки в черном купальнике. Она медленно шла у самой кромки воды, за ней трусили две сиамские кошки. У девушки были длинные светлые волосы, их вздымал и развевал ветер. На фоне темной воды руки и ноги казались особенно белыми, а кошки, сновавшие у ее щиколоток, создавали бледное подобие миниатюрных джунглей. Девушка находилась слишком далеко, и ему не удавалось разглядеть, хорошенькая она или нет, и в его сторону она ни разу не обернулась. Но ему вдруг страшно захотелось, чтоб она оказалась его знакомой. Тогда он мог бы окликнуть ее, увидеть, как она улыбнется в ответ, остановится и будет ждать, пока он не подойдет. И тогда бы они вместе отправились гулять по пляжу в сопровождении пары маленьких тигров под аккомпанемент прибоя. И он узнал бы, почему такая молоденькая и красивая девушка гуляет в полном одиночестве по пустынному пляжу в этот солнечный и ясный летний день.

Он провожал фигурку глазами, и она становилась все меньше и меньше. А кошки пустынной расцветки были уже почти не видны на фоне песка. Волны отливали ярким блеском и слепили глаза. Вот она мелькнула последний раз и исчезла. И пляж снова опустел.

Купаться при такой волне было невозможно, девушка ушла, а торчать дома одному ему не хотелось. Тогда он зашел в дом, переоделся, сел в машину и поехал в город. На школьном дворе играли в бейсбол. Игра была в самом разгаре, мальчики, юноши и несколько спортсменов постарше носились под жарким солнцем. «Наверняка обгорят и пожалеют позже об этом», — подумал он.

А потом он вдруг увидел своего сына, который играл центральным филдером.[173] Он остановил машину, вышел и уселся на одну из широких, нагретых солнцем деревянных скамей, стоявших вблизи третьей базы.[174] Откинувшись на спинку, он подставил лицо солнечным лучам — высокий, быстрый в движениях мужчина с седеющей шевелюрой и выразительным властным лицом. Он был в слаксах и голубой хлопковой тенниске с короткими рукавами — довольно распространенная одежда мужчин, находящихся на отдыхе. На продолговатом лице с неправильными чертами — следы злоупотребления спиртным и переутомления, что само по себе не являлось в их среде чем-то из ряда вон выходящим.

Нет, молодым он больше не выглядел, хотя, если смотреть издали, стройная, поджарая фигура и манера быстро и легко двигаться могли ввести в заблуждение. То был зрелого возраста мужчина, тут сразу и во всем чувствовался опыт, особенно если присмотреться. Глаза глубоко черные, полуприкрытые тяжелыми веками, а темная полоска густых ресниц наводила на мысль о скорби, которой отмечены порой лица жителей Средиземноморья. Впечатление усугублялось оливкового цвета кожей, туго обтягивающей высокие скулы. Он обменялся приветствиями с несколькими игроками и зрителями, и впечатление о его меланхолии тут же испарилось — такая открытость и дружелюбие сквозили в голосе и манерах. Столь необычное сочетание веселого голоса и печальных черт присуще обычно людям, вынужденным часто смиряться с неизбежным. Иногда циничным, но редко — подозрительным. Он был человеком, который даже позволял обманывать себя, правда, только по мелочам, чем нещадно и бессовестно пользовались водители такси, работодатели, дети и женщины. Он всякий раз догадывался об этом, когда случалось нечто подобное, и почти тотчас же забывал.

Тем временем находившийся на поле бэттер[175] готовился отбить бросок питчера[176] и перебежать к новой базе. Бэттером сегодня «работал» пятнадцатилетний мальчик, слишком мелкий для своего возраста. Питчер же был парнем добрых шести футов и трех дюймов роста, в 1947-м он играл за команду «Коламбия».

Третий филдер, паренек лет восемнадцати по имени Энди Робертс, крикнул:

— Желаете на мое место, мистер Федров? Я обещал быть дома к четырем.

— Нет, спасибо, Энди, — ответил Федров. — В прошлом сезоне я выступил бэттером самым позорным образом и с тех пор забросил свои шиповки за шкаф.

Мальчик рассмеялся:

— Может, все же стоит попробовать? Что, если этот сезон окажется удачнее?

— Сомневаюсь, — сказал Федров. — Такое случается крайне редко, особенно после того как тебе стукнуло пятьдесят.

Бэттер отбросил биту и затрусил к первой базе. Федров помахал рукой сыну — тот находился в середине поля. Сын поднял руку в ответ.

— Энди! — крикнул Федров. — Как успехи у Майкла?

— Филдер из него неплохой, — ответил Энди. — А вот удар слабоват.

— Быстрый бег — это у нас семейное, — заметил Федров. — Однако мой отец в жизни ни разу не ударил битой по мячу.

Следующий бэттер послал длинную передачу в центр поля, и Майкл прекрасно справился, отбил ее на бегу через плечо, затем развернулся и сильным толчком послал мяч в первую базу, что заставило юношу из команды противника рвануть туда же изо всех сил, чтобы попасть на базу первым. Майкл был левшой и двигался с особой грацией, какой, как казалось Федрову, были отмечены левши во всех видах спорта. До Майкла ни одного левши в их семье никогда не было. Да и в семье жены, насколько ему было известно, тоже. И порой Федров искренне дивился этому генетическому отклонению и рассматривал его как некий знак избранности, некоего особого и загадочного предназначения, хотя к добру или к злу это ведет, сказать затруднялся. Сестренке Майкла недавно исполнилось одиннадцать, и она была для своего возраста весьма хитрой и сообразительной девчонкой. Она очень любила дразнить брата. «Левый, Левый! — нараспев кричала она Майклу, когда между ними возникали разногласия. — Старый Папа Римский Левый Первый!»

Теперь Старый Папа Римский Левый Первый дождался своей очереди бить по мячу, а потом покинул поле, подбежал к скамейке и уселся рядом с отцом.

— Привет, па. — Он ласково коснулся его плеча. — Ну, как идут делишки в грязном городишке?

— Грязно, — ответил Федров.

У него с братом был общий бизнес, связанный с заключением контрактов на строительство. И хотя в это жаркое субботнее утро на столах у каждого в нью-йоркском офисе высились груды неразобранных бумаг, причина того, что он задержался в городе, крылась совсем в другом. Он пытался помочь брату Луису утрясти проблемы с третьей женой. Тот собирался развестись, чтобы жениться на четвертой. Третья горела желанием отомстить и грозила закатить нешуточный скандал в суде. Луис был архитектором, и его причастность к миру искусства, а также привлекательная внешность делали его желанной добычей для женщин. Что, в свою очередь, постоянно вовлекало в ненужные расходы.

— Где твоя мать? — спросил Федров сына. — Я приехал, а дома никого нет.

— Бридж, парикмахерская, откуда мне знать… — небрежно отмахнулся Майкл. — Ну сам понимаешь, дамы они и есть дамы. К обеду появится.

— Надеюсь, — сказал Федров.

Напарник Майкла покинул поле, и мальчик, взяв перчатку, поднялся и пошел занимать свою позицию.

— Майк! — крикнул ему вдогонку Федров. — Ты слишком сильно размахиваешься, когда отбиваешь высокий мяч.

— Знаю, — ответил Майкл. — И вообще я закоренелый грешник.

Майку было всего тринадцать, но он, как и его сестра, был заядлым книгочеем, не вылезал из библиотек, что, несомненно, отражалось на словарном запасе.

Минут через пять возле первой базы разгорелся жаркий спор. И два мальчика орали друг другу, впрочем, без особой злобы:

— Ну ты, бродяга!

— Убил бы этого судью!

— Прекратите! — громко крикнул Федров и сам, как и мальчики, удивился резкости своего тона.

После этого ребята притихли, лишь изредка с любопытством косясь на него. А Федров всякий раз демонстративно отворачивался. Ему самому тысячу раз доводилось слышать этот окрик, как, впрочем, и этим ребятам. А вот объяснять, чем вызвана внезапная вспышка гнева, не хотелось даже самому себе. С того времени, как убили президента, Федров, порой сознательно, порой бессознательно, воздерживался от употребления таких слов, как «убить», «убийство», «стрелять», «револьвер». А читая что-либо, старался пропускать места, где мелькали эти слова, и избегал вступать в разговоры, где они могли прозвучать. Он был наслышан об издевательских, в духе черного юмора, комментариях в одной из далласских газет, где якобы приветствовали то роковое прибытие президента в город. И еще он читал о некоем священнике, который утверждал, будто все далласские школьники радостными криками приветствовали известие о гибели президента. А от одного нью-йоркского знакомого, футбольного судьи, слышал, что когда через десять лет после убийства президента в Далласе играла команда из Нью-Йорка под названием «Гиганты», по завершении матча за автобусом, где ехали эти игроки, следовал по улицам открытый автомобиль. Сидевшие в нем парни и девушки громко скандировали: «Кеннеди нет, на очереди Джонсон, Кеннеди нет, на очереди Джонсон!»

«Дети… — с изумлением говорил ему судья. — Просто ребятишки, с виду такие же, как все. Прямо не верится! И никто, ни один человек, не пытался их остановить!»

Дети, просто ребятишки… Как эти мальчики, что носятся сейчас по полю. Как его собственный сын. В точно таких же синих джинсах. Они посещают точно такие же школы, слушают ту же совершенно невообразимую и жуткую, на его взгляд, музыку по радио и телевизору, играют в те же игры. Дети, которых любили родители, как сам он любил своих сына и дочь. И эти же дети, точно некое неведомое дикарское племя, выкрикивали злобные заклинания, оскорбляя память погибшего человека, который был лучше любого из них. Похожим на которого никогда не удастся стать ни одному из них…

Да черт с ними со всеми, подумал он. Нельзя же вечно вспоминать и думать об этом.

И он усилием воли вернул себя в состояние ленивой и бездумной полуденной неги. И вскоре, убаюканный неспешным и столь хорошо знакомым ритмом игры, вновь смотрел на поле сквозь полуопущенные, нагретые солнцем веки. Сидел, откинувшись на спинку деревянной скамьи, и не особенно следил за тем, что там происходит. А мальчики продолжали перебегать с базы на базу, отбивать броски, меняться сторонами. Он видел, как сын сделал две удачные перебежки и еще одну — довольно посредственную, но не испытал при этом ни гордости, ни огорчения. Майкл был высоким для своего возраста, к тому же крепким и широкоплечим, и Федров, глядя на него, обычно ощущал присущее всем отцам чувство удовлетворения. Раскованный в движениях, смуглый от загара, он очень неплохо смотрелся на большом зеленом поле.

И вот он уже дремал. Он был одним из немногих зрителей среди длинных рядов скамей, а одна игра сменяла другую, одно поколение — другое. Они играли в бейсбол, только много лет назад… в Харрисоне, штат Нью-Джерси, где он вырос. А позднее — в студенческих кампусах, где он никогда не был достаточно хорош, чтобы войти в университетскую сборную. И это — несмотря на умение уверенно держаться на поле и быстро бегать. Звуки были все те же, они ничуть не изменились за долгие годы. То были звуки, типичные для каждого американского лета — глухой стук биты о мяч, крики игроков внутреннего поля, сухой хлопок мяча, угодившего в перчатку, возглас питчера: «Третий промах — и ты вылетаешь!» Целые поколения американцев выросли, кружа и вертясь возле этих баз, как и сорок лет назад, когда давно умершие мальчики били дубли, вздымалась из-под шиповок игроков пыль, нынешние знаменитости позорно ошибались, забытые друзья выковыривали налипшую между шипами глину концами бит. На протяжении десятилетий голоса тренеров тревожно предупреждали при высокой подаче: «Следи за мячом! Следи за мячом!» Отдаленные голоса детства и юности…

1927 год

Бенджамин Федров держал своего брата Луи за руку. Они оба отдыхали в этом летнем лагере в прошлом году, однако родители, провожая мальчиков, умоляли Бенджамина присматривать за Луи, которому было всего девять.

Лагерь находился в Вермонте, и добираться до него из Нью-Йорка приходилось ночью: сперва вечерним паромом через Фолл-Ривер, затем — автобусами. Путешествие занимало целый день. И вот вечером 30 июня 1927 года, задолго до отплытия, навес у причала, в который упиралась Фултон-стрит, начал заполняться людьми. То были мальчики с родителями, а также воспитателями, обреченными на протяжении целых двух месяцев беречь каждого драгоценного малютку пуще зеницы ока. Чтобы он, не дай Бог, не утонул, чтоб не укусила змея, чтоб не тосковал по дому. А главное — оберегать от морального разложения. В толпе мелькали заплаканные детские лица — то были самые маленькие мальчики, впервые расстававшиеся с родителями. Но в целом атмосфера под этим старым темным навесом, пропахшим морской солью, а также ароматами особо пахучих грузов, царила лихорадочно-праздничная. Мамы целовали своих чад на прощание, отцы стремились переговорить с воспитателями, предупредить, к примеру, что их сыновья до сих пор еще могут описаться в постели, или ходят во сне, или же им ни в коем случае нельзя разрешать нырять — из-за свища. Звучали свистки, потерянные теннисные ракетки вдруг находились в последний момент. А сами каникулы начинались со столпотворения у трапа.

Стараясь выглядеть солидным и умудренным опытом, Бенджамин выждал, пока все мальчики не поднимутся на борт, и лишь затем неспешно двинулся к трапу, держа брата за руку. Даже тогда, в детстве, братья были абсолютно не похожи друг на друга. Бенджамин был высоким и слишком крупным для своего возраста мальчиком — с мускулами и грацией прирожденного атлета, с удивительной быстротой реакции, как физической, так и умственной. У Луиса был высокий и чистый ангельский лобик, окаймленный золотистыми кудряшками. И мальчиком он был тихим, мечтательным, постоянно погруженным в себя, хотя и необщительным его тоже назвать было нельзя. Сдержанный в выражении чувств, ничуть не настырный, но тем не менее страшно упрямый, Луис, сколь ни покажется это странным, моментально превращался в беспощадного и яростного драчуна, когда на него нападали. А потому был частенько бит ребятами на два-три года старше себя — соседскими мальчишками из того района в Харрисоне, где проживала семья Федровых.

Израиль Федров, отец Луиса и Бенджамина, попал в Америку из России в возрасте шести лет. Приехали они всей семьей, насчитывавшей восемь ребятишек. Израиль вырос в Нью-Йорке, в Ист-Сайде, и вдоволь вкусил всего — и разных страхов, и тяжкого труда до седьмого пота. И лишь в двадцатые годы начал процветать, обзаведясь небольшим магазинчиком по продаже автомобильных запчастей, который он с партнером открыл на окраине Нью-Йорка. Сам факт, что теперь, в 1927-м, он может позволить себе потратить шестьсот долларов, чтобы отправить сыновей на каникулы в горы, казался ему чудом. Впрочем, и раньше одного осознания той грандиозной разницы между жизнью здесь, в Америке, и жалким существованием, которое бы они влачили, оставшись в России, было достаточно, чтоб превратить его в истового патриота своей новой родины. В 1917-м, несмотря на то что он уже был женат и имел ребенка, а второй был, что называется, на подходе, Израиль записался в армию добровольцем. Он ушел на фронт, оставив жену жить на те мизерные деньги, которые она зарабатывала, давая уроки игры на фортепьяно, а также на те крохи, которыми делились с ней члены ее семьи, такие же нищие, как и они сами.

Израиль был привержен идее отдать свой долг стране, приютившей его. Настолько яростно привержен, что это стало причиной одной из редких в семье сор. У него был младший брат, Сэмюэль. Двадцатилетний юноша хотел стать профессиональным пианистом и считал, что Шопен и Шуман важнее всех на свете войн. На семейном совете было решено, что им достаточно одного сумасшедшего, отправившегося защищать родину. И что Сэмюэлю, следуя вековой традиции, зародившейся еще в еврейских деревнях и местечках России, следует устроить членовредительство (в иммигрантских общинах имелись настоящие специалисты по этой части), чтоб его в результате признали непригодным к военной службе. Наиболее распространенным способом избежать призыва считалось в России отсечение пальца. Этот вариант рассмотрели и отвергли, поскольку он явно не годился для будущего пианиста. И тут в разгар споров Израиль вдруг вылетел из дома со словами, что ни за что и никогда не будет больше общаться со своими родственниками, если Сэмюэль согласится на это позорное предложение.

Гнев брата произвел должное впечатление, и Сэмюэль покорно явился в призывную комиссию, где с величайшим облегчением и даже радостью вдруг узнал, что у него какие-то шумы в сердце и что к службе он непригоден. И с тех пор он счастливо играл себе на фортепьяно, хотя прошли долгие годы, прежде чем Израиль наконец простил его.

Столь быстрое и бездумное вступление в армию Соединенных Штатов, участвующих в войне, на которую в результате Израиль так и не попал, было совершенно дурацким и никчемным жестом, имевшим самые катастрофические последствия. И являлось, пожалуй, единственным эгоистичным поступком, который совершил Израиль Федров за всю свою семидесятилетнюю жизнь.

Раздался долгий басистый гудок, швартовы были отданы, последний взмах платочком на пристани, и мальчики, столпившиеся у перил, стали наблюдать за тем, как проплывают мимо здания Нью-Йорка, освещенные лучами заходящего солнца. А пароходик тем временем набирал скорость и устремился вниз по реке, к проливу Лонг-Айленд-Саунд, минуя Монток, чтобы выйти затем в открытое и спокойное море.

Бенджамин не стал дожидаться, когда они достигнут моста Хеллгейт, и спустился вниз, в каюту. Две недели назад он приобрел новую перчатку филдера, для чего пришлось специально совершить долгое путешествие из Харрисона до магазина на Нассау-стрит в центре Нью-Йорка, славившегося самым лучшим выбором спортивного инвентаря, особенно для игры в бейсбол. Перчатка была в точности той же модели, что у Эдди Руша, и стоила целых пять долларов пятьдесят центов. Бенджамин очень серьезно, даже трепетно относился к бейсболу. Он не стал укладывать перчатку в сундучок со свитерами, носками и формой для лагеря, где на каждый предмет была рукой матери нашита метка с его именем. Весь багаж отправлялся заранее, и он не мог рисковать, доверив столь ценную вещь незнакомым людям. И вот он достал перчатку из сумки с туалетными принадлежностями, извлек оттуда и бутылочку специального крема для ног, которым — и только им! — полагалось смазывать перчатку. Усевшись на койку в каюте, он начал осторожно втирать крем в новую кожу, предварительно натянув перчатку на руку и сжав руку в кулак, чтобы сидела как влитая. А белый пароходик тем временем, трудолюбиво пыхтя, плыл себе по реке, и в иллюминатор врывался ветерок, пахнущий солью, неизведанным будущим, бесчисленными и нескончаемыми путешествиями. Позднее он понял, что то был, наверное, счастливейший миг в его жизни. Впрочем, даже в тот момент, принюхиваясь к свежей коже и ветру, он подспудно осознавал это и страшно расстроился, когда воспитатель, распахнув дверь в каюту, объявил, что пора на обед.

Только к вечеру следующего дня они добрались наконец на автобусах до лагеря. Побросав свои вещи на койки в палатках на шесть человек каждая, где им предстояло прожить целых два месяца, и покорно проглотив по ложке касторки (этот ритуал знаменовал открытие каждого лагерного сезона), мальчики постарше разделись и выбежали на большой травянистый квадрат поля. На них были только шиповки и кепки-бейсболки, в руках они держали перчатки. Голые, трусили они по траве, отмахиваясь от комаров, спешили на зов двух воспитателей, стоявших в дальнем конце поля. Горный воздух был свеж и прохладен, ярдах в трехстах от лагеря поблескивало под лучами заходящего солнца озеро. На фоне зеленого газона фигурки, казавшиеся снежно-белыми, так и кружили, точно исполняя бешеный и радостный ритуальный танец, очищавший сорок мальчишек от десяти месяцев соблюдения приличий в школе, от сковывающих тело одежд и всех табу взрослого мира. Перед ними было долгое лето с его играми, горами, запахом бальзама и полевых цветов, с прохладной озерной водой и безудержным смехом. И они дикарской своей наготой приветствовали наступление долгожданной свободы, пытаясь перехватить передачу, бегали и прыгали по упругой траве — только шиповки мелькали в воздухе. Болезни и неизбежное взросление казались в тот момент просто невозможными, даже наступление сентября было отодвинуто куда-то в вечность этим счастливым и незабвенным днем, первым днем июля 1927 года.

Поскольку Бенджамин был мальчиком крупным, рослым и мог состязаться на равных с более взрослыми ребятами, его поместили в палатку для старших. Мальчикам, обитавшим в ней, было от пятнадцати до семнадцати. На протяжении всего лета эта разница в возрасте практически не чувствовалась. Но после отбоя, когда гасили свет и его соседи заводили разговор о сигаретах, выпивке и девочках, Бенджамин тихо лежал на койке, уставившись в звездное небо, проглядывавшее через незакрытый вход в палатку… И чувствовал себя по-детски беззащитным и непосвященным. Он читал куда больше любого из этих парней. Но одно дело, плотно притворив дверь в свою комнату и притворяясь, что делаешь уроки, тайком почитывать «Мадемуазель де Мопен» и совсем другое — лежать в темноте, пронизанной ароматами трав и цветов, и слушать рассказ шестнадцатилетнего юнца о том, как прошлым летом в Лейквуде, штат Нью-Джерси, тот соблазнил девственницу. «Взял ее вишенку под вишневым деревом» — именно так выразился мальчишка, а затем стал во всех подробностях описывать свои действия. Это привело Бенджамина в полное смятение чувств и вызвало такое бешеное и неукротимое томление плоти, что казалось, его не удовлетворить и за всю оставшуюся жизнь.

Он еще ни разу не целовался с девочкой (был искренне убежден, что недостаточно хорош собой, чтоб ему привалило такое счастье); ни разу не выкурил ни одной сигареты (всерьез намеревался стать лучшим в Америке хавбеком); не выпил ни капли спиртного (сомневался, что его, тринадцатилетнего, впустят в бар, подпольно торгующий выпивкой). По природе своей он был честен и вовсе не умел хвастаться, в отличие от других мальчиков, которые и не заходили пока столь далеко, как тот, со своей «вишенкой», но со знанием дела рассуждали о том, как целоваться взасос, залезать девчонкам под юбки и потихоньку отпивать по глотку из заначек, припрятанных папашами.

Мальчика-«вишенку» звали Борис Кон. Примерно две трети ребят в лагере были евреями. Тогда, в 1927-м, это смешение евреев с христианами носило естественный и ненавязчивый характер. Лишь по пришествии Гитлера к власти в подобном смешении начало проглядывать нечто осознанное, демонстративное. Кон был выходцем из богатой манхэттенской семьи, по всей видимости, не желавшей считаться с расходами, чтобы ублажить и вконец испортить мальчишку. Он прибыл в лагерь с портативным фонографом и огромной коллекцией самых популярных в ту пору пластинок. По его словам, он часто ходил в театр, особенно любил музыкальные комедии, водил девушек по ресторанам, посещал бордели, пил подпольно изготовленный джин, курил тайком от родителей. И еще яростно утверждал, что прошлым летом в том самом пресловутом Лейквуде, штат Нью-Джерси, водил в течение целых двух недель «паккард», предварительно украв у старшего брата права. И, чтоб уж окончательно добить всех и доказать собственную исключительность, он привез с собой две дюжины новеньких теннисных мячей фирмы «Сполдинг». Бенджамин, подобно остальным соседям по палатке, прихватил коробочку лишь с тремя мячами, считая, что их вполне хватит до конца лета.

Фонограф ревел дни напролет. Кон особенно любил две песенки: «Аллилуйя» и «Порой я весел» — из музыкальной комедии «Подъем!». Он ставил эту пластинку снова и снова и даже танцевал, выделывая сложные па на грубом деревянном полу палатки, причем босиком. Самое ужасное в Коне, по мнению Бенджамина, было то, что тот, несмотря на всю свою порочность и развращенность, был щедр и добродушен, да к тому же еще являлся лучшим спортсменом в лагере. Он был самым крутым на поле питчером, быстрее всех пробегал дистанцию в сто и двести двадцать ярдов. И не было на поле бэттера лучше него, и никто другой не посылал в нокаут противника в первом же раунде финального боя для боксеров в весовой категории до ста пятидесяти фунтов. Именно Кон на целых пять ярдов обошел главного своего соперника в заплыве на сто ярдов вольным стилем. Именно он, и никто другой, выиграл групповой заплыв на милю в озере с отрывом около трехсот ярдов. Мало того, он щедро делился с первым оказавшимся под рукой мальчишкой содержимым роскошных посылок, что приходили к нему от родителей два-три раза в неделю. И уже через два часа после прихода почты сам оставался лишь с плиткой шоколада «Херши». Кон безмятежно мастурбировал, когда воспитателей не было поблизости. Этот парнишка умудрился до основания и на всю оставшуюся жизнь перевернуть все представления тринадцатилетнего Бенджамина о морали, подорвать его веру в торжество добродетелей и мудрость и справедливость взрослых.

Воспитателем у них работал полный темноволосый и смазливый молодой человек по имени Брайант, выступавший вторым хавбеком за команду «Сиракузы». Он полностью находился под влиянием Кона и не донес на него, даже когда застиг за курением после отбоя. Брайантом владели две навязчивые идеи. Первая сводилась к тому, что к двадцати пяти годам он полностью облысеет (что, к слову сказать, оказалось еще оптимистичным прогнозом, поскольку облысел он к двадцати четырем). Вторая заключалась в том, что играл он куда как лучше, нежели первый хавбек «Сиракуз», а потому считал, что тренер частенько держит его на скамейке запасных лишь по причине ничем не оправданной личной неприязни. Из всех шестерых обитателей палатки Брайант выбрал в поверенные Кона и обсуждал эти животрепещущие проблемы только с ним. Кон обещал узнать фамилию врача, спасшего шевелюру его дядюшки в сходных обстоятельствах. Кон также подарил Брайанту баночку страшно дорогого крема для волос, а как-то в выходной — еще и десятидолларовую купюру. Мало того, он обещал, что какой-то другой его дядюшка, выпускник Сиракузского университета, имевший вес и влияние в определенных кругах, лично переговорит с тренером Брайанта. Кон был богат во всех отношениях — на каждый случай у него имелся полезный дядюшка. Однако на деле вышло, что в следующем сезоне Брайанта перевели куда-то на самые последние роли в команде. Но откуда ему было знать о надвигавшейся трагедии тогда, летними вечерами, когда они с могущественным Коном переговаривались о чем-то приглушенными голосами?..

Так незаметно и пролетело лето, под звуки: «Так споем же аллилуйя, прочь печаль и прочь тоску» и: «Порой я весел, порой едва не плачу, в тебе одной — и счастье, и удача!» Июль плавно перешел в август, уже близился сентябрь, и все это — под меланхоличные или, напротив, полные экзальтированного оптимизма бродвейские хиты, а Кон знай себе накручивал ручку фонографа да приплясывал босоногий на деревянном полу.

1964 год

«Я взял ее вишенку под вишневым деревом»… Эти слова вдруг вспомнились Федрову почти сорок лет спустя. «Ее вишенку, вишенку, вишенку, под вишневым, вишневым деревом!» Старая английская баллада.

Тут раздались встревоженные крики, и Федров поднял голову — как раз вовремя, чтобы увидеть, что мяч летит прямо к нему. Можно было бы встать и спокойно поймать его обеими руками. Или же отклониться, и мяч пролетел бы мимо. Но вместо этого он в последний момент беззаботно вскинул над головой левую руку и поймал мяч. Мальчишки на поле расхохотались, послышались приветственные крики и аплодисменты, и Федров, прежде чем бросить мяч обратно, ответил на приветствия типичным для бейсболиста жестом — сделал вид, что приподнимает над головой кепку-бейсболку. И машет ею восторженной публике. Мяч оцарапал ладонь и сломал ноготь; из пальца шла кровь. Но не слишком сильно. И тогда он сунул руку в карман и вытер кровь о подкладку. Было бы гораздо гигиеничнее обмотать палец носовым платком, но ему не хотелось показывать ребятам, что чей-то промах привел к таким неприятным последствиям. «Ну и выпендрежник же ты», — обозвал он сам себя и слегка поморщился. Начинающие могут играть обеими руками. Он криво улыбнулся. Вечное, неизбывное тщеславие старых спортсменов…

1927 год

Тем летом в жизни Бенджамина произошло еще несколько важных событий. Он участвовал в трех играх в команде старших и, очень эффектно поднырнув, принял трудный мяч, чем обеспечил победу своей команде над другим лагерем. В результате в пятницу, во время церемонии награждения, его выбрали лучшим спортсменом недели. А Кон дал ему целых пять долларов, поскольку именно Кон был тогда питчером. С тех пор прошло немало времени, прежде чем Бенджамину снова удалось заработать на спортивных достижениях — случилось это лишь через год после окончания колледжа, во время Великой депрессии. Тогда он за двадцать пять долларов сыграл в двух или трех футбольных матчах в Ньюарке.

И еще тем летом он впервые в жизни заплакал, жалея ближнего своего. То стало своеобразным этапом, приближающим его к зрелости. А случилось это по окончании финального турнира по боксу, во время которого его брата Луиса побил в трех раундах какой-то мальчишка двумя годами старше, но в той же весовой категории — до семидесяти пяти фунтов.

У Луиса была разбита губа, на лбу красовалась огромная шишка. Брат воспринял избиение с обычным присущим ему стоицизмом, но когда они вместе пошли в душ отмывать кровь и прикладывать ко лбу мешочек со льдом, на глазах у старшего брата вдруг выступили слезы. То были слезы любви и сострадания. Бенджамин даже отвернулся, ему не хотелось, чтобы брат видел, как он плачет. Но он знал, что Луис заметил его слезы, хотя ни тогда, ни впоследствии они ни разу не заговорили об этом случае. Никогда, даже став взрослыми, ни словом не упомянули об этом. Луис тогда мрачно взирал на него, и в глазах его читалось изумление. И еще, похоже, он немного стыдился, как ему казалось, проявления детской слабости у брата, которого никогда прежде не видел плачущим.

Каждое лето к концу лагерного сезона старшие мальчики отправлялись в трехдневное путешествие — играть в бейсбол или баскетбол с командами других лагерей, располагавшихся в радиусе двухсот миль или около того. Но то было особенное лето, и проходило оно под знаком Кона. Вечером после ужина на лужайке состоялось общее собрание старших, на которое Кону удалось пригласить директора лагеря. И вот он встал и, раскованный и улыбающийся, произнес целую речь.

— У меня потрясающая идея, ребята, — сказал Кон. — Пусть хоть раз в жизни все будет по-другому. Мы на протяжении всего лета только и знали, что гонять мяч. Ну какой смысл трястись в каком-то там грузовике или автобусе, ехать в другой лагерь и снова гонять там мяч? К тому же нас здесь сорок душ, но только пятнадцать ребят едут играть, а все остальные остаются и будут торчать здесь как полные придурки. Мне кажется, это просто нечестно. В конце концов, с каждого берут двадцать баксов за эту поездку, так почему только пятнадцать из нас должны словить кайф?..

Отовсюду послышались одобрительные возгласы. То был необыкновенно самоотверженный, даже жертвенный поступок. Ведь все знали, что Кон играет питчером в двух бейсбольных матчах и еще два матча — в баскетбольной команде. Бенджамин слушал его с замиранием сердца. Он тоже входил в команду старших и мечтал в качестве бэттера сразиться с питчерами, которых никогда прежде не видел. Он собирался верой и правдой бороться за честь и славу своей команды. Лето всегда означало для него только одно — бейсбол. Если б не бейсбол, Бенджамину было бы плевать — пусть хоть круглый год на улице стоит зима.

А Кон все говорил и говорил, и Бенджамин смотрел на порочное, коричневое от загара обезьянье личико и понимал, что сейчас у него отнимают нечто необыкновенно ценное, нечто такое, что по праву принадлежит только ему. И отбирает все это мальчик — лишь потому, что оказался сильнее характером и умнее. И еще он вдруг почему-то понял, что это не в последний раз. Что такое будет происходить с ним и дальше. Нет, он просто не мог возненавидеть за это Кона. Да и вообще, разве можно было ненавидеть Кона?.. Людей, ненавидящих его, просто не существовало в природе. Можно было лишь признавать его власть и силу.

— Я тут вчера позвонил своему дядюшке в Бостон, — продолжал тем временем Кон. Снова на передний план вышла непобедимая и всемогущая шеренга дядюшек. — И мой дядя сказал: «Я хотел бы развлечь ребятишек». Не знаю, известно вам или нет, — продолжал Кон, — но очень часто бродвейские пьесы проходят нечто вроде обкатки, прежде чем их покажут в Нью-Йорке. И проходят они эту обкатку именно в Бостоне. И вот дядя сказал, что как раз сейчас у них идет музыкальная комедия под названием «Прощай, Банни!» и что это просто полный восторг. Комедианты, хор, кордебалет и все такое прочее. И еще дядя сказал, что в Нью-Йорке билеты на этот спектакль будут стоить целое состояние, но он знает одного человечка, владельца театра в Бостоне, так тот уже обещал организовать нам лучшие места в следующий вторник…

Из толпы мальчишек донеслись восторженные возгласы. Кон ухмыльнулся, затем взмахом руки заставил всех замолчать.

— И это еще не все. Вечером после спектакля дядюшка устраивает нам вечеринку. Настоящую вечеринку. — Тут Кон многозначительно подмигнул. — Ну, вы поняли, что я имею в виду. Шикарная жратва, омары, пунш, торт с мороженым. И если б тут не было наших добрых и мудрых наставников, я бы сказал, на что похож этот славный старый пунш. Нет, он будет состоять не только из фруктового сока, если вы, конечно, поняли мой намек. Где угодно, только не в доме моего дядюшки! — Все дружно расхохотались, услышав эти слова, в том числе и Брайант, и другие воспитатели, и даже директор. — Но и это еще не все. У моего дяди имеются две дочери. — Тут он выдержал многозначительную паузу, чтобы дошло до всех. — Красотки!.. И говорю я о них так вовсе не потому, что они доводятся мне кузинами. И еще они не какие-нибудь там соплячки. Взрослые, почти уже старушки. Одной вроде бы пятнадцать, другой семнадцать, вот так. И определенный опыт у них имеется. Не верьте тому, кто говорит, что Бостон — скучный город! Я побывал там на Рождество, и обратно, к поезду, меня буквально на руках пришлось нести. И эти девушки там далеко не единственные, нет, ребята. У них полно знакомых, подружек. Блондинки, брюнетки, девочки из Вассара, Рэдклиффа. Университетские девушки. И все они придут, и будут сидеть и ждать, пока кто-нибудь из нас не подойдет и не спросит: «Позволите пригласить вас на танец, леди?»

Теперь Кона приветствовали свистом. Он снова утихомирил всех властным и небрежным взмахом руки.

— И если кто-то из нас ну никак не может обойтись без бейсбола, что ж, как раз в это время в Бостоне состоится матч, играют «Бреверы» против «Чикаго». И мой дядя непременно позаботится о том, чтоб для желающих забронировали места в ложе, лучшие места на стадионе. Итак, если вам уже не в кайф жевать гамбургеры, пить колу и играть на поле лагеря Кейнога, которое не ровнее, чем какой-нибудь выпас для коров, и где все вы должны нацепить маски кэтчеров, чтоб защититься от неудачных бросков и приемов… тогда я на спор готов сожрать перчатку Бенни Федрова стоимостью пять долларов пятьдесят центов, чтоб доказать — у дяди в Бостоне будет куда веселее!

Даже Бенджамин поймал себя на том, что улыбается, все же остальные ребята громко расхохотались, услышав предложение Кона. Страсть Бенджамина к игре, равно как и трепетное отношение к перчатке, были известны всем и нередко служили объектом шуточек и насмешек.

— Бенни, — вкрадчиво улыбаясь, заметил Кон, — ты ведь не будешь на меня сердиться, нет? Ты же знаешь, как я тобой восхищаюсь! Мне много где довелось побывать, навидался я разных игроков. И со всей ответственностью готов заявить, что более многообещающего филдера, чем ты, в жизни своей не видел! Да что там говорить! — Теперь Кон снова обращался ко всем. — Когда уже было два аута, и я стою в круге питчера, и мяч уже выброшен к центру поля, я даже не оглядываюсь, даже знать не желаю, что там происходит. Просто бросаю свою перчатку и спокойненько так иду себе к скамье. Потому что знаю: там Бенни, он на месте, а если Бенни на месте, то мяч будет взят. — Он сделал несколько мелких осторожных шажков к Бенджамину. — Ты ведь не сердишься на меня, нет, Бенни?

— Нет, — ответил Бенджамин, — не сержусь.

«Сердиться» — это было, пожалуй, самое неподходящее слово для описания чувств, обуревавших его в тот момент. К тому же ему было всего тринадцать, и он никак не мог подобрать точного слова для обозначения того, что делает с ним сейчас Кон. И, вполне возможно, он так никогда и не узнает точного определения этому. А если узнает, то прибережет его для соответствующего случая — мало ли что еще может произойти в жизни.

— Ладно, — сказал Кон и вернулся на прежнее место, снова стал лицом к ребятам, рассевшимся на траве. — Это всего лишь предложение, не больше. И если вы, ребята, не хотите ехать в Бостон, ваше право, я не в обиде. Поеду с вами на матч и буду сражаться так, словно то мировой чемпионат, а сам я — Дэззи Вэнс. Тоже неплохо. А вообще-то, думаю, нам стоит проголосовать. У нас свободная страна, решающий голос за большинством, ну и так далее в том же духе. Одно из двух. Или «Прощай, Банни!», или лагерь Кейнога. Вам решать.

«Прощай, Банни!» набрала сорок один голос. Лагерь Кейнога — всего два. Один принадлежал Бенджамину, другой — мальчику по фамилии Берк, который не играл ни в одной из команд, но у которого в Бостоне проживала бабушка. Старушка, в свою очередь, непременно пригласила бы его на ленч, узнав, что внук в городе.

Бостонский дядюшка Кона взял билеты на «Прощай, Банни!» на 23 августа. Уже строились самые радужные планы, и никто из них не обратил тогда внимания, что на тот же день была назначена казнь двух рабочих, Сакко и Ванцетти. Казнь должна была состояться в тюрьме бостонского района Чарльзтаун. Мальчики вообще читали мало, а если и читали — так только спортивные обзоры в газетах, попадавших в лагерь. Однако директор лагеря, являвшийся в зимнее время директором школы, читал не только спортивный раздел, но и первые страницы газет. А они так и пестрели угрозами бунта, взрывов бомб и волнений в Бостоне — в том случае, конечно, если казнь не отменят.

И, понятное дело, директору страшно не хотелось отпускать мальчиков, вверенных его заботам, в город, кишевший, как уверяли газеты, анархистами всех мастей, съехавшимися со всего мира. В город, где вполне могли произойти уличные волнения и даже взрывы бомб.

Он собрал старших мальчиков и прочитал им краткую лекцию по современной истории. Но стоило ему только обмолвиться, что путешествие в Бостон лучше всего отменить, слушатели испустили стон разочарования.

— Нет, со всей определенностью сказать пока нельзя, — продолжил директор. Это был внушительной внешности мужчина, очень спокойный, с лысиной на макушке, как у священника, и узкой тонзурой коротко стриженных седых волос по краям. Все лето, начиная с 30 июня, он жил в непрестанном страхе за нежные детские души, доверенные ему их родителями. — Никакой определенности, — добавил он. Люди во всем мире выражают свой протест, в самом деле немало путаницы и невыясненных до конца обстоятельств. И лично я не удивлюсь, если в любой момент губернатор штата Массачусетс, который, кстати, является личным моим другом, а также очень влиятельным и справедливым человеком, или же распорядится отдать дело этих несчастных на доследование, или же просто отменит столь жестокий приговор. Словом, следует ожидать важных событий, — многозначительно добавил директор. Наверное, впервые за все время пребывания в лагере мальчики услышали от него эту фразу. — Мы уже договорились с лагерем Кейнога и лагерем Беркли. Лично я побеседовал с нужными людьми в Бостоне. Так что вне зависимости от того, как будут развиваться эти события, никто не собирается лишать вас удовольствий и развлечений. Если этим беднягам предстоит умереть, вы все равно сможете сыграть два баскетбольных и два бейсбольных матча. Но если вдруг, пусть даже в самую последнюю минуту, мы услышим, что им сохранили жизнь, что ж., тогда вы… э-э… отправитесь кутить в этот самый Бостон.

Безутешные и разочарованные, мальчики стали расходиться. И Бенджамин оказался рядом с Коном.

— Что происходит, Кон? — спросил он. — Разве губернатор не доводится тебе одним из дядюшек? — То было, пожалуй, самое язвительное из замечаний, которое он произнес за все свои тринадцать лет. И Кон удивленно поднял на него глаза. Только сейчас до него дошло — и сам этот факт потрясал до глубины души, — что есть, оказывается, на земле люди, которые могут не одобрять его действий, которых он не в силах обаять. И которым, возможно, даже доставляет удовольствие видеть, как он страдает.

Утром 23 августа сорок три мальчика и четыре воспитателя заняли свои места в грузовиках «Peo», где сиденьями служили длинные скамьи, поставленные в два ряда вдоль бортов. От дождя пассажиров защищал кусок брезента на деревянных опорах. День выдался сырой и ветреный, на всех мальчиках были свитеры. Судя по последним слухам из Бостона, губернатор еще не решил, стоит ли проявлять милосердие к двум осужденным. Брайант, назначенный ответственным за экспедицию, должен был позвонить директору лагеря ровно в час дня — для получения окончательных инструкций. Если к этому времени казнь отменят, грузовики продолжат путь в Бостон. Если же Сакко и Ванцетти окажутся на электрических стульях, им следовало изменить маршрут и ехать в лагерь Кейнога, где мальчики сыграют в бейсбол, переночуют, а наутро сыграют еще один матч, баскетбольный. После этого им предстояло отправляться в лагерь Беркли, повторить ту же программу и на следующий день вернуться в свой лагерь.

У двух-трех мальчиков постарше оказались с собой газеты; исходя из написанного там, можно было заключить, что губернатор все же должен отменить приговор. Бенджамин, жадный до любого чтива, читать газеты пока не начал, а потому не имел собственного мнения о деталях этого дела, справедливости или несправедливости приговора. И еще совершенно не понимал, почему вокруг двух людей, о которых он прежде никогда не слышал, поднято столько шума. Каждый год в Соединенных Штатах вешали или сажали на электрический стул сотни людей, это он знал. Но казни никогда не мешали чьим-либо планам, и смысл именно этой казни и особое ее значение были еще недоступны его пониманию.

Он все же пробежал глазами газетную колонку, где дело двух рабочих сравнивалось с делом Дрейфуса, но поскольку Бенджамин и о Дрейфусе никогда не слышал, это не помогло.

Он устроился поближе к заднему, открытому краю кузова, трясся на жесткой скамье, вдыхал запах пропыленного брезента и надеялся, что его не укачает. Он не смеялся шуткам мальчиков, сидел молчаливый и мрачный с закрытыми глазами, изо всех сил стараясь подавить тошноту, подкатывающую к горлу из-за вони выхлопных газов и тряской дороги. Нет, не то чтобы он желал смерти Сакко и Ванцетти, но если бы точно знал, что их не казнят, то остался бы в лагере. Его ничуть не привлекал Бостон: театрами он не интересовался, от хваленого пунша дядюшки Кона его наверняка будет тошнить, а уж насчет того, что ему удастся привлечь внимание какой-нибудь из семнадцатилетних блондинок или брюнеток из Вассара или Рэдклиффа, не было никаких иллюзий. Оставшись в лагере, он всегда мог послушать радиопередачу о матчах промежуточной лиги или взять пару книжек, забраться в каноэ и спокойненько в свое удовольствие почитать. Так что на деле его присутствие в грузовике было своего рода залогом того, что тех двоих все же казнят и что на протяжении двух ближайших дней он получит возможность отличиться в двух своих самых любимых играх.

Итак, грузовики «Peo» катили по узким ухабистым дорогам Новой Англии, вздымая тучи пыли и припудривая ею тянущиеся вдоль обочин молоденькие сосновые посадки. А мальчики в машине, где ехал Бенджамин, начали петь. Поскольку среди них оказался и Кон, то пели они, естественно, «Аллилуйю» и «Порой я весел, порой едва не плачу». Сам Бенджамин молчал, не пел. Ему были ненавистны эти мелодии (видимо, тут сказывалась неприязнь к Кону). Он чувствовал, что волосы и одежда пропитались пылью, пыль хрустела даже на зубах, желудок выворачивало наизнанку, во рту было кисло от подступающей тошноты.

Много лет спустя он, сержант-пехотинец, сидел, пристроившись у борта бронетранспортера, битком набитого людьми, который катил по равнинам Франции после высадки в Сен-Ло.[177] Часть его лица прикрывал платок цвета хаки, чтобы хоть немного защититься от пыли. И тогда вдруг у него возникло странное ощущение, что все это уже было прежде, что он чувствовал, испытывал то же самое другим давним летом. Впечатление это лишь усилилось, когда на дороге неподалеку от Авранша нестройный хор беззащитных молодых голосов вдруг грянул: «Так споем же аллилуйя, прочь печаль и прочь тоску». А потом: «Так споем же аллилуйя, так споем ее сейчас, только это, аллилуйя, нам поможет в трудный час!»

Кон стоял между двумя рядами скамей, ловко балансируя и удерживая равновесие — грузовик так и ходил ходуном из стороны в сторону — и дирижировал хором. Он размахивал руками, строил смешные и грозные гримасы, изображая, что дирижер недоволен тем, что кто-то из мальчиков фальшивит. Пение завершилось громким смехом. Кон же, продолжая кривляться, воздел обе руки, призывая свой оркестр: «Встать, джентльмены, встать!»

И все, кроме Бенджамина, встали, даже Брайант поднялся вместе с остальными, видимо, решив подыграть своему любимчику. Кон вопросительно поглядывал на Бенджамина, и тот вдруг испугался: что, если Кон собирается как-то особенно гадко над ним подшутить? Но Кон лишь улыбнулся, затем принялся импровизировать — сперва, когда мальчики уже сели, замурлыкал под нос какую-то мелодию, затем уже во весь голос запел на мотив «Порой я весел», но только с другими словами.

— Порой я весел, — пел Кон, — порой едва не плачу! А Сакко и Ванцетти постигла неудача! Добрый мистер губернатор, проявите снисхожденье! И, пожалуйста, мы просим, отмените представленье!

Хоть и не слишком складная выходила у него песенка, Кон все же умудрялся придерживаться ритма и даже зарифмовал несколько слов. И взрыв смеха приветствовал его сметливость.

— А теперь, — крикнул он, — все вместе!

— Порой я весел… — затянули юношеские голоса, перекрывая рев мотора. — А Сакко и Ванцетти постигла неудача!..

Только Бенджамин по-прежнему молчал. «Этот сукин сын умудряется все превратить в шутку», — с горечью думал он, понимая, что остальные ребята, узнав об этой его мысли, непременно прозвали бы его чокнутым.

— Добрый мистер губернатор, проявите снисхожденье! И, пожалуйста, мы просим, отмените представленье!..

Голоса звучали все громче и громче, мальчики выучили новые слова, и хор гремел, когда ровно в час дня грузовик резко притормозил и остановился у почтового отделения в маленькой деревушке. Брайант пошел звонить директору лагеря.

Деревня была хоть и маленькая, но в центре имелась зеленая лужайка с летней эстрадой для оркестра, а рядом с почтой находился универсальный магазин. Мальчики вышли и стали разминать ноги, а потом расселись — кто прямо на траве, кто на ступеньках эстрады — и принялись жевать сандвичи и апельсины, пить теплое, попахивающее металлом молоко из термосов, которыми снабдили их лагерные повара.

Брайанта не было очень долго, и Кон успел научить новой песне ребят из других грузовиков. Деревушка выглядела почти вымершей, поскольку было время ленча. И лишь какой-то фермер да двое прохожих с недоумением прислушивались к странной песенке, которую распевал хор из сорока мальчишек в лагерной униформе, причем голоса в этом хоре варьировались от совсем детского сопрано до неуверенного баска. «А Сакко и Ванцетти постигла неудача…»

Когда наконец из дверей универмага вышел Брайант, на лице у него застыло скучное и надменное выражение — именно с таким выражением направляется тренер бейсбольной команды к своим игрокам, чтобы послать их в душ. И все, прежде чем он заговорил, уже поняли: новости плохие.

— Ребята, — сказал Брайант, — боюсь, что Бостон отменяется. Ровно час назад этих двух парней казнили на электрическом стуле. Так что давайте-ка побыстрее забудем обо всем этом, поедем в лагерь Кейнога и покажем тамошним слабакам, каким должен быть настоящий бейсбольный клуб! И что этот сезон не прошел для наших игроков даром.

— Черт побери! — воскликнул Кон. — Лучше б я вообще дома остался.

Правила запрещали воспитанникам непристойно выражаться в лагере. Но Брайант утешительным жестом обнял Кона за плечи и сказал:

— Я разделяю твои чувства, Борис.

И вот все они снова полезли в грузовики и покатили в лагерь Кейнога. Бенджамин снова пристроился на самом краю, у открытого заднего борта, опасаясь, что его непременно вырвет после толстых и сытных сандвичей и целого термоса молока. Мысль о том, что примерно через час он уже будет играть в бейсбол, мысль, от которой прежде он пришел бы в радостное возбуждение, сейчас ничуть не грела. Потому что он знал: все остальные ребята будут играть с отвращением, кое-как. Ведь он был среди них единственным, кто так ждал и жаждал игры! И еще Бенджамин понимал, что, как бы себя ни вел, что бы ни делал, что бы там ни говорили о нем остальные, часть этого отвращения будет направлена на него. «Черт, — подумал он, — да у меня нет ни одного друга в этом паршивом лагере! Нет, следующим летом надо будет поехать куда-нибудь в другое место».

В тот день они проиграли. Годы спустя, когда Бенджамин уже учился в колледже, ему попался какой-то необыкновенно образованный тренер. И вот однажды этот тренер сказал ему: «Лично мне все равно, насколько ты натренирован, насколько хорош, насколько талантлив. Я хочу одного: чтобы ребята играли со страстью! Если нет в тебе этой страсти, нечего даже и на поле выходить. Лучше уж проторчать все воскресенье в библиотеке, хоть чему-то научишься. Ты ведь не для меня это делаешь и не для кого-то еще. И нечего выпендриваться. Толку от тебя сегодня все равно ноль!» Тогда Бенджамину было девятнадцать и в те времена он был куда более blase,[178] нежели теперь, под пятьдесят. И он с трудом подавил усмешку, услышав от тренера это слово, «страсть», — оно казалось таким неуместным, когда речь шла о бейсболе. Лишь гораздо позднее он понял, что имел в виду тренер.

Как бы то ни было, но никто из ребят, в том числе и сам Бенджамин, не играли в тот августовский день 1927 года со страстью. Игроки двигались по полю лениво, вяло, точно во сне. Да и он за всю игру не сделал ни одной приличной передачи. На восьмом иннинге[179] вдруг пошел дождь, Бенджамин поскользнулся и пропустил мяч, который пролетел прямо над его головой и закатился куда-то в кусты. Короче, команда лагеря Кейнога сделала еще две перебежки и победила. Первый раз за весь сезон он так позорно играл. Правда, никто из ребят не попрекнул его и словом, когда они уходили с поля. Лишь Брайант заметил:

— Тоже мне Трис Спикер.

Он пробормотал это с горечью. Трис Спикер был гениальным центровым филдером того времени, и ирония была вполне уместна.

— Мне стыдно за тебя. Придется найти тебе замену, толку от тебя все равно никакого. Да, и завтра с «Беркли» ты не играешь. Ты просто человек, приносящий неудачу, Федров.

«Ну и дурак же, — подумал Бенджамин. — Я и не знал, что ему так хочется в Бостон. Неудивительно, что он в „Сиракузах“ лишь на вторых ролях. Наверное, слишком туп, чтоб запомнить сигналы».

Замену Бенджамину нашли в лице толстого пятнадцатилетнего коротышки по фамилии Сторч, который бросился отбивать короткие прямые удары, даже не сняв биты с плеча. Мало того, умудрился целых два раза выронить пойманный мяч, что позволило ребятам из лагеря Кейнога выиграть две лишние перебежки.

Бенджамин был тогда еще слишком молод и слишком нацелен на победу той команды, за которую выступал, чтобы получить хоть толику удовлетворения от позорного провала Сторча. И весь остаток дня и вечер пробыл один, стараясь держаться в стороне от ребят. Несчастный и мрачный, он мечтал о том, чтобы лето поскорее закончилось, и был готов хоть сегодня же вечером уехать домой.

На следующий день на игру он не пошел. Взял каноэ, столкнул его в озеро и греб долго и усердно до тех пор, пока не стихли вдалеке крики болельщиков. Потом лег на спину и смотрел в небо, испещренное легкими мелкими облачками, и слушал, как журчит вода, омывающая борта его лодки. А потом развернул и стал читать «Сэдерди ивнинг пост». На обложке красовался портрет старого ковбоя, слушающего «Викторолу»[180] с рупором. В руках старый ковбой держал пластинку с надписью: «Сны о давно ушедшем». И плакал. В журнале был напечатан рассказ, который Бенджамин прочел с неподдельным интересом. Что мне теперь делать? Так спрашивала сама себя Эмили, и голос ее звучал как-то странно. Что, к примеру, может остановить меня сейчас, не дать спуститься с холма в долину?.. Туда, где раскинул свои шатры цыганский табор, туда, откуда доносится в сумерках призывный зов скрипки?..

И баскетбольный матч выиграли ребята из лагеря Кейнога. Брайант срывал свой гнев и раздражение на всех подряд. На всем долгом пути к лагерю Беркли мальчики сидели с удрученными лицами. И никакого пения из грузовиков больше не доносилось.

1964 год

Федров передвинулся на другой край скамейки — солнце слепило глаза. Энди Робертс был все еще в игре, но третьего игрока базы заменили Джоем Серрацци, отец которого был владельцем местного винного магазина. Несколько лет назад Серрацци играл за «Западную Виргинию» и считался лучшим игроком в городе, что заставило Федрова вновь сосредоточиться на игре. Серрацци был все время в движении, перед каждой подачей привставал на цыпочки, а руки при этом висели свободно и ниже колен. Подобная поза предполагала готовность к чему угодно. Во время иннинга он спикировал на противника, точно хищная птица, поймал отбитый головой мяч голой рукой, неуловимым глазу движением тут же перекинул его низом — из-под руки. И, обогнав игрока противника, достиг первой базы. Он отличился и в следующем иннинге, сделав ложный выпад. Отвлек внимание противника и не дал ему возможности добежать первым. И наконец обвел вокруг пальца бэттера, заставив его покинуть зону. После чего был страйк, в него попали мячом.

— Эй, Джой! — окликнул его Федров. — На что ты только время тратишь? А в «Мете» тебя явно не хватает.

— Да я лучше буду выпивкой торговать, — ответил Серрацци. — Я ведь как-никак интеллектуал.

В следующем иннинге он уже в качестве бэттера первым отбил мяч и устремился к базе. Казалось, он не бежит, а летит на крыльях. Федров отыскал глазами Майкла, увидел, как тот развернулся и тоже побежал, понимая всю отчаянность и безнадежность этого рывка, рванулся к изгороди, отмечавшей границу поля. В самый последний миг Майкл высоко подпрыгнул, налетел на изгородь — даже проволока зазвенела от удара, — упал на колени, но мяч все-таки взял. Потом медленно поднялся, не выпуская его из рук. Со скамей, где сидели немногочисленные зрители, послышались одобрительные свистки. Серрацци подошел и сел рядом с Федровым.

— Вот кого ждет «Метс», — сказал он. — Ваш малыш, ему очень нравится побеждать, верно?

— Похоже, что да, — согласился Федров. И вдруг вспомнил свою реакцию на слова тренера о «страсти». Тогда ему было девятнадцать. Интересно, поймет ли Майк, если он скажет ему нечто подобное?

— Он что, намерен заняться игрой всерьез? — спросил Серрацци. — Могу дать ему пару добрых советов.

— Да нет, — ответил Федров, — вообще-то он предпочитает теннис.

— И прав. Теннис — такая игра, в которую можно играть всю жизнь, — заметил Серрацци с присущим каждому спортсмену отсутствием неловкости от сознания того, что говорит штампами.

Федров не стал объяснять Серрацци, что единственная причина, по которой Майкл сегодня играет в бейсбол, кроется в том, что его не приняли в местный теннисный клуб. А не приняли потому, что он был евреем, вернее, только наполовину евреем. К тому же в городе было совсем немного частных кортов, где разрешалось играть евреям, приехавшим на каникулы, — да и то только взрослым и лишь по выходным. Жена Федрова Пегги, не будучи еврейкой, пребывала из-за этого в постоянном раздражении, и старалась убедить Федрова не принимать в доме знакомых, являвшихся членами этого клуба. Но сам Федров уже давно-давно перестал обращать внимание на эти малоприятные, но мелкие противоречия американской жизни…

Как-то нелепо после Аушвица всерьез расстраиваться из-за того, что твой сын не может пару часов поиграть на корте в субботу. В спорах с Пегги он даже защищал своих более «родовитых» друзей, оправдывая их пассивность в этом вопросе и напоминая Пегги, что во многие заведения, куда они ходили, не пускали негров. Они с женой спокойно мирились с этим фактом, хоть и считали себя людьми без предрассудков. «Я уже не молод, — написал он однажды жене, отвечая на одно из писем, где Пегги сетовала на так называемое лицемерие его друзей из клуба. — И мне уже просто не хватает гнева как-то реагировать на это. Я должен расходовать свой гнев экономно и с умом».

Кстати, Джой Серрацци тоже не мог вступить в теннисный клуб. И религия здесь была совершенно ни при чем. Он не мог стать членом клуба потому, что его отец был хозяином винной лавки. «Интересно, — подумал вдруг Федров, — что больше возмутило бы Пегги? Что в теннис ей не дают играть потому, что муж еврей, или из-за того, что она замужем за торговцем спиртным?.. Надо будет обязательно спросить ее в следующий раз, когда она снова заведет свою песню».

Теперь приходилось щуриться — укрыться от солнца было негде. Близился сентябрь, и солнце с каждым днем стояло над горизонтом все ниже. Сентябрь, низкое солнце, шиповки заброшены за шкаф, каникулы кончились, старые игроки доигрывают последние матчи…

1927 год

И вот утром 1 сентября все они снова оказались на площадке под навесом, на причале, от которого начиналась Фултон-стрит. Дети с радостными возгласами воссоединялись с родителями, воспитатели с важным видом принимали подношения, тетушки восклицали, как замечательно выглядит маленький Ирвин или Патрик. Ребята постарше обменивались рукопожатиями, обещая друг другу непременно встретиться снова. В центре этого водоворота находился директор лагеря, он лучезарно улыбался, поскольку еще одно лето обошлось без неприятных происшествий — никто не утонул, не было ни эпидемий, ни полиомиелита, все счета оплачены полностью. Площадка опустела быстро, все спешили домой. И вскоре там остались лишь Бенджамин с Луисом — за ними родители еще не приехали. Директор распорядился, чтобы Брайант побыл с ними и обязательно дождался мистера и миссис Федровых.

Надо сказать, что последнее задание ничуть не воодушевило Брайанта. И они с Бенджамином не обменялись ни словом, стоя чуть поодаль друг от друга. На опустевшем причале вдруг стало как-то жутковато тихо, темноватое помещение напоминало огромную пещеру. Брайант вычеркнул Бенджамина из списка лучших игроков, который составляли в конце сезона (Бенджамин узнал об этом от одного из официантов, обносивших кофе и сандвичами членов совета, на котором проходило голосование). Надо сказать, мальчик воспринял это очень тяжело. В школе он всегда был на одном из первых мест, в классе почти всегда первый, входил в каждый почетный список, который составлялся в конце недели и по завершении учебного года. И вот теперь он демонстративно держался ярдах в десяти от Брайанта, от души желая ему неудачи в каждой игре за команду «Сиракузы» и отчаянно стыдясь, что его враг (отныне он считал Брайанта своим личным врагом, никак не меньше) стал свидетелем беспрецедентной бессердечности со стороны его отца и матери.

— Послушайте, — грубо буркнул он Брайанту минут через пятнадцать после того, как последние ребята ушли с причала, — вам вовсе не обязательно ждать. Я знаю, как добраться до дома. Ездил один из Харрисона в Нью-Йорк и обратно раз сто, не меньше.

— Стой и не рыпайся, — столь же грубо рявкнул Брайант в ответ. — Будем ждать твоих отца и мать. Или кого еще из членов твоей семейки. Тех, кто, может, и вспомнит, что ты должен быть здесь. Пусть хоть весь день на это уйдет.

Луис, стоявший рядом, безмятежно смотрел на реку и сосал карамельки, хотя было всего полдесятого утра. Он мудро запасся ими еще накануне, во время последней вечерней трапезы в лагере.

Родители появились через несколько минут, оба бежали бегом. Оказывается, они просто проспали, будильник почему-то не сработал. Бенджамин пришел в ярость от их дурацких оправданий, поскольку адресовались они не ему с Луисом, а Брайанту. Вот если бы произошло нечто важное, чрезвычайное, какой-нибудь несчастный случай, внезапная смерть одного из членов семьи… Мама поцеловала его. Отец обнял и сказал, что выглядит он замечательно. Мама обратилась к Луису:

— А не рановато ли есть конфеты? — Она тут же бросилась целовать его и поцеловала, наверное, раз сто.

Отец достал двадцатидолларовую купюру и протянул Брайанту. Тот разыграл целый спектакль, делая вид, что пытается отказаться.

— Да берите, берите, — сказал отец Бенджамина и наконец все же умудрился втиснуть бумажку в полураскрытую ладонь Брайанта. — Лишние несколько долларов студенту никогда не помешают.

Бенджамина так и подмывало вырвать двадцатку из руки отца, но еще не пришло время позволять себе такие поступки.

— Должен сказать вам, мистер Федров, — панибратски заметил Брайант, — мальчики у вас просто замечательные. Просто чудесные мальчики!..

Бенджамин шепотом выругался, однако все же пожал руку Брайанту, когда тот подошел и с фальшивой улыбкой заметил:

— Потрясающее было лето, Трис, старина. — Бенджамин тут же понял, что сказано это нарочно и со злым умыслом. С целью напомнить о провале в лагере Кейнога. — Надеюсь, встретимся снова, следующим летом?

— Да, — буркнул Бенджамин, — да, конечно.

— Трис? Трис? — удивленно переспрашивал отец. — А что это означает?

— Это сокращенное от Тристан, — сказала миссис Федрова, бывшая преподавательница музыки. — Это был рыцарь Круглого стола. Он… э-э… — Тут она замялась и даже покраснела немного от смущения. — Он… э-э… ну, заигрывал с женой своего друга, короля Артура. А звали ее Джинерва.

Израиль Федров с подозрением посмотрел вслед Брайанту, уходившему по причалу.

— Все же несколько странное прозвище для тринадцатилетнего мальчика, — пробормотал он.

Бенджамин знал, что если б Брайант назвал его «центральным филдером», отец бы понял, даже счел бы это за комплимент. И еще больше полюбил бы за это Брайанта. Но ему вовсе не хотелось объяснять отцу, что никакой это не комплимент, скорее — совсем наоборот, не хотелось вдаваться в истинную подоплеку их с Брайантом взаимоотношений. Ему вообще не хотелось говорить о Брайанте. Ему хотелось домой.

На протяжении многих лет слово «предательство» ассоциировалось у Бенджамина с тем рукопожатием на причале. И с будильником, который почему-то не зазвонил тем утром в Харрисоне, 1 сентября 1927 года.

1931 год — 1934 год

Это было последнее безмятежное лето его детства и юности. Партнер отца оказался вором, в октябре фирма обанкротилась. Федровы остались почти без средств и жили в полной нищете до самого конца войны.

В связи с банкротством отца Бенджамин был вынужден хвататься за любую работу — и после школы, и во время каникул, — чтобы как-то прокормиться, купить необходимые для занятий книги и хотя бы несколькими долларами помочь семье. Он продавал газеты, доставлял сигнальный экземпляр «Ньюарк леджер» из типографии, как-то даже проработал все лето воспитателем в лагере в Адирондаке. Работал посыльным, доставлял продукты на дом, занимался с отстающими учениками — словом, не гнушался никакой работы, которая только могла подвернуться голодному и неопытному подростку в черные годы Великой депрессии.

Поступив в колледж, он оказался в группе студентов, которым обещали по пятнадцать долларов плюс чаевые за то, чтобы они поработали официантами на встрече Нового года в одном из загородных клубов, на западе Пенсильвании. Юноша по фамилии Дайер, устроивший им эту халтуру, был приятелем Бенджамина. Отец Дайера служил в том клубе управляющим. Поскольку стояла зима, теннисные корты были закрыты, в гольф тоже никто не играл, и постоянный штат сократили до минимума. Но встреча Нового года предполагала обслуживание целой толпы гостей, как членов клуба, так и их друзей и знакомых, и тут уж никого не интересовало, есть ли у официанта хоть какой-то опыт работы. Все, что от них требовалось, — это облачаться в униформу, черные брюки и белую рубашку. А галстуком-бабочкой и белой курткой снабжал каждого отец Дайера. Всего мальчиков было четырнадцать, везли их от колледжа до клуба в трех взятых напрокат автомобилях. Вернуться домой они должны были уже первого января.

Юный Дайер расстарался для своего папаши — представил все в страшно выгодном и привлекательном свете, словно их ждала не работа, а веселые каникулы. Дайер учился на втором курсе, денег у него было больше, чем у любого из однокашников. По природе своей он был прирожденным политиканом, с самоуверенной и бойкой манерой разговора. Одевался с налетом некой небрежности — в надежде, что незнакомые люди примут его за студента Принстона.

Той зимой у Бенджамина закрутился первый в жизни роман — с девочкой, сидевшей рядом с ним на занятиях по английскому языку и литературе. Звали ее Патриция Форрестер, и Бенджамин благословлял преподавателя английского за то, что тот решил рассадить студентов в алфавитном порядке. Патриция была маленькой хрупкой темноволосой девушкой с тонким и бледным личиком «сердечком» — на протяжении нескольких лет Бенджамин искренне считал это эталоном женской красоты. Впервые увидев ее теплым сентябрьским днем, он уже не обращал ни малейшего внимания на других девушек, оставался холоден и невосприимчив ко всем их прелестям. А после того как Пэт заявила, что любит его, долго пребывал в состоянии счастливого и идиотского оцепенения. Он то и дело терял книги, ключи, являлся не на те занятия, читал учебник и не понимал, что там написано. Перед его глазами между печатными строками неотступно маячило нежно улыбающееся и освещенное любовью личико Пэт.

Оба они были девственниками и поначалу только и знали, что целоваться — то в дверях, то в осенней роще у кампуса, то на заднем сиденье какого-нибудь старенького автомобиля, который один из друзей Бенджамина периодически вымаливал у родителей на субботу. Даже после того как оба осознали, что хотят заняться любовью «по-настоящему», на планирование и организацию ушли недели. Ведь надо было найти подходящее для столь знаменательного события место. Бенджамин жил в общежитии; Пэт с мамой, отцом и двумя младшими сестренками проживала в городской квартире в миле от кампуса. В домах, куда они ходили на вечеринки по субботам, было вечно полно народу, а родители имели в те дни скверную привычку возвращаться домой до полуночи. Идея поехать куда-нибудь в гостиницу и зарегистрироваться там под видом мужа и жены претила обоим. Их первая любовь, дружно решили они, не должна строиться на мелкой и постыдной лжи. К тому же они были уверены, что во всей Америке не найдется ни единого гостиничного клерка, который бы поверил, что они действительно муж и жена, вне зависимости от того, сколько при них будет чемоданов.

И Бенджамин уже начал отчаиваться и почти уверовал в то, что им с Пэт не суждено зайти дальше поцелуев и объятий на заднем сиденье автомобиля — до тех пор, конечно, пока он не повзрослеет и не разбогатеет, чтобы жениться на любимой. На это, как с горечью прикинул он, должно уйти лет восемь, никак не меньше. Но тут вдруг Пэт решила взять дело в свои руки. И устроила так, что ее с Бенджамином пригласили на День благодарения в Нью-Йорк, в дом одной из ее подружек.

Подозрения родителей она усыпила, сказав, что хочет остаться в городе и посмотреть парад Мейси.[181] Наконец оба они оказались в комнате вдвоем и заперли за собой дверь. Родители нью-йоркской подружки уехали на праздники в Атлантик-Сити, сама подружка была постарше Пэт и счастлива принять участие в чужой интрижке. Гостей на вечеринке было немного, закончилась она рано; и вот на смену неловкой возне и смущению пришел полный восторг.

Осенней ночью они оказались вдвоем в этой чужой комнате, которая была в их распоряжении на целых восемь часов. Через окна, плотно задернутые шторами, доносился сонный приглушенный шум улицы. Бенджамин чувствовал шелковистое прикосновение тела Пэт к своему телу, прислушивался к доверчивому биению ее сердечка, когда она уснула в его объятиях. В этот момент Бенджамин был твердо уверен в том, что никогда уже больше никого не полюбит, что настанет день — они поженятся и проживут вместе всю свою жизнь.

Ни на какой парад они, разумеется, не пошли. И, возвращаясь вечерним поездом в Нью-Джерси, вовсе не пытались напустить на себя вид, что ничего особенного не произошло, и совсем не сожалели о потерянной невинности.

Разрешив проблему однажды, они обнаружили вскоре и другие возможности — как-то раз один профессор захотел уехать с женой из кампуса на неделю и был счастлив оставить свой дом и малолетних детишек под присмотром Бенджамина; продавец аптеки, где время от времени подрабатывал Бенджамин, иногда давал ему ключ от своей комнаты. В Нью-Йорк Пэт, естественно, и не думала ехать, а встречалась с Бенджамином в отеле «Пенсильвания», где они уже совершенно беззастенчиво регистрировались как муж и жена, используя — им казалось это чрезвычайно остроумным — фамилию и адрес нового учителя английского. На его занятиях оба сидели тихо и с притворной скромностью, изредка обмениваясь многозначительными улыбочками, пока учитель, прямолинейный, сдержанный и без малейшего чувства юмора молодой человек, диктовал им список книг для домашнего чтения.

Родители Пэт были люди скромные и приветливые, баловали своих дочерей, с симпатией относились к Бенджамину. Время от времени тот испытывал не очень сильные угрызения совести, ведь он обманывал этих добрых и милых людей, пользовался их гостеприимством, а сам… Но он тут же старался отмести эти мысли, успокаивая себя тем, что его любовь к их дочери вечна, что в конце концов он непременно женится на Пэт, чем искупит все мелкие грешки.

Нищий, постоянно озабоченный тем, как бы заработать лишние несколько долларов, неуверенный в своем будущем в это трудное для страны время, Бенджамин был тем не менее счастлив. Как, по уверениям старшего поколения, должен быть счастлив любой высокий, сильный, симпатичный молодой американец. Всего один раз за весь семестр они с Пэт поссорились. В тот день они нашли приют в комнате аптекаря. К этому времени все следы застенчивости, робости и неловкости исчезли, они уже перестали бояться друг друга, а также всепоглощающей силы и глубины своего чувства. Они полностью и абсолютно доверяли друг другу, казалось просто невероятным, что кто-то из них может солгать, что Бенджамин может что-то скрыть от Пэт, а она — от него. После таких встреч они брели, взявшись за руки, по безлюдным и тихим улочкам к дому, где жила Пэт, и когда были уверены, что никто не следит и не видит их, целовались на прощание у двери. На губах оставался запах любви, воспоминание о дневных усладах, он был точно кокон, обволакивающий и защищающий их от всех земных невзгод. Когда-то Бенджамин, прочитав фразу «он плакал от радости», не поверил, что такое возможно. Но теперь, в моменты вечернего расставания с Пэт, сам был готов разрыдаться от счастья.

Он долго и медленно целовал Пэт, потом сжал ее в объятиях, щеки их соприкасались.

— Спасибо, — прошептал он. — Никак не могу подобрать нужных слов, чтобы сказать, как я благодарен…

Пэт резко и сердито вывернулась из его объятий.

— Никогда больше не смей мне говорить ничего подобного! — воскликнула она.

— О чем ты? — удивился он. — Что случилось?

— Послушать тебя, так получается, будто я делаю тебе одолжение, — резко заметила Пэт. — А любовь — это не одолжение! По крайней мере моя любовь. Запомни это раз и навсегда.

Она повернулась и вошла в дом.

Он, совершенно потрясенный, тупо смотрел ей вслед, не в силах сдвинуться с места. Сюрприз номер два, подумал он. Сюрпризом номер один явилось для него открытие, что Пэт его любит. Бенджамин медленно и задумчиво шел к кампусу, размышляя над ее последними словами. «Любовь — это не одолжение…» «Ну конечно, нет, — подумал он. — Что за потрясающая девушка!» В кампус он пришел, уже улыбаясь.

Принимая перед рождественскими каникулами предложение Дайера подзаработать в пенсильванском клубе, Бенджамин понимал, что ему предстоит нелегкое объяснение с Пэт. Они были приглашены на вечеринку к нью-йоркской подружке Пэт и, естественно, должны были остаться там на ночь. Вечеринка предполагалась грандиозная — все девушки в вечерних платьях, молодые люди — в черных смокингах. Пэт уже купила себе платье и договорилась со старшим, уже женатым братом, что тот одолжит свой смокинг Бенджамину — размер у них был примерно одинаковый. Пэт вообще была сентиментальной и очень серьезно относилась ко всем праздникам и торжественным событиям. Бенджамин знал, с каким нетерпением ждет она этого вечера, особенно если учесть, что оба должны были появиться там в столь элегантном виде. Мало того, этот праздник был особенно дорог и значим для них обоих, ведь они отмечали конец самого памятного года в их жизни, а также приход нового — с обещанием и надеждой на развитие еще более пылких и прекрасных отношений.

И вот после последних занятий, знаменующих собой начало рождественских каникул, он пошел провожать ее домой, понимая, что должен сказать все именно сейчас и что следующие полчаса будут не самыми приятными в его жизни.

С неба падали крупные редкие снежинки, что придавало маленькому скромному городку нарядный вид; с веселыми криками их обгоняли другие студенты — возбужденные, предвкушающие и уже празднующие свободу. Голоса весело звенели, кругом звучал беззаботный смех. Личико Пэт раскраснелось от холода и радости, и она крепко сжимала руку Бенджамина в своей, а потом оба они вдруг, не сговариваясь, побежали вперед и заскользили по ледяным дорожкам.

— Знаешь, у меня идея, — сказала Пэт. — Давай сядем на автобус и поедем к моему брату. Я хочу, чтобы ты примерил смокинг. Хочу посмотреть, как ты в нем выглядишь и…

— Пэт… — мрачно начал Бенджамин. Остановился и притянул ее к себе за руку. — Боюсь, мне не понадобится этот смокинг.

— Что это значит? — растерянно спросила она. — Мы ведь договорились, нас ждут.

— Да, знаю, — кивнул Бенджамин. — Но я не смогу поехать с тобой в Нью-Йорк.

— Но мы же приглашены! — пылко возразила Пэт. — Что случилось?

И Бенджамин объяснил, что получил работу в загородном клубе и что ему заплатят пятнадцать долларов плюс чаевые.

Личико Пэт точно погасло. Бенджамин видел, какие усилия прилагает она, стараясь не показать, насколько обижена и разочарована.

— Пятнадцать долларов плюс чаевые, — протянула она после паузы. — Это что, так важно для тебя?

Бенджамин грубо расхохотался. Подошвы ботинок у него давно прохудились, он чувствовал, как намокли стельки от растаявшего снега; волосы безобразно длинные, потому что он не мог позволить себе сходить в парикмахерскую. Мать, чтобы купить что-то из еды, вынуждена идти пешком целую милю, поскольку давно исчерпала кредит во всех ближайших бакалейных, овощных и мясных лавках. Отец получил временную работу, которая закончится с приходом Рождества, — торговал игрушками с лотка в универсальном магазине в Ньюарке. И Пэт все это прекрасно знала!..

— Пэт, — сказал он, — неужели я должен повторять всю эту печальную историю с самого начала?

— Нет, — ответила она. В глазах ее стояли слезы. — Деньги!.. — яростно прошептала она. — Я ненавижу эти деньги! — Она выкрикнула эти слова очень громко, двое или трое проходивших мимо студентов с любопытством на нее обернулись.

— А ты обязательно должна поехать, — сказал Бенджамин. — Тебе не составит труда найти себе спутника. — Уж это определенно. До сих пор дюжины юношей и молодых людей постарше не обходили Пэт своим вниманием, настойчиво и часто приглашали ее на свидания — и это несмотря на то что она решительно и бесповоротно отказывала всем подряд со дня встречи с Бенджамином. — Там будет весело.

— Мне не будет, — ответила она. — Да я возненавижу любого, кто согласится со мной поехать! Потому что это будешь не ты! Как я могу веселиться, зная, что ты, с кем я так хотела начать новый год, находишься в сотнях миль от меня и носишь заказы каким-то жалким богатым свиньям?..

— И все же, — неуверенно произнес Бенджамин, — мне кажется, ты должна поехать.

— Я не поеду, — ответила Пэт. Лицо у нее было бледное и совершенно несчастное. — Ровно в девять лягу спать. И заткну уши ватой, чтобы не слышать, как зазвенят в полночь эти чертовы колокола!

— Но, Пэт…

— И еще я не хочу больше об этом говорить, — сказала она и зашагала к дому.

— Дорогая, — догнав ее, нежно начал Бенджамин, — обещаю, мы устроим свой праздник первого января. Свой собственный, только для нас двоих! Просто притворимся, что новый, тысяча девятьсот тридцать второй год начался у нас на день позже, чем у остальных, вот и все.

— Хорошо, — ответила она и попыталась выдавить улыбку. — На день позже…

И вот холодным утром 31 декабря группа из четырнадцати юношей, все вперемежку — и новички, и второкурсники, и студенты постарше, — тронулась в путь. И всем им предстояло долгое и утомительное путешествие через Нью-Джерси и Пенсильванию. Прибыв в клуб, довольно претенциозное здание с остроконечной крышей и щедро изукрашенное деревянными балками в стиле эпохи Тюдоров (все это, видимо, было призвано заставить членов клуба поверить, что они являются английскими аристократами), они тут же принялись за работу. Они не успели даже распаковать свой скромный багаж и осмотреться, где им предстоит провести ночь. На протяжении всего свинцово-серого холодного дня и глухой черной ночи, навалившейся резко и сразу, они только и делали, что сновали взад-вперед, обдаваемые то волнами ледяного ветра в северном крыле здания, то тропическим жаром кухни, где варились, парились и жарились блюда. Они развозили на тележках ящики с контрабандным виски, коробки с содовой и имбирным пивом, таскали взятые напрокат стулья и фаянсовую посуду. Все это было предназначено для вечернего торжества.

Прибытие первых гостей ожидалось к девяти вечера. Мальчики были так заняты, что едва выкроили время переодеться к этому часу. Их комнаты являли собой ряд крохотных одноместных номеров-клетушек. Летом здесь проживал персонал. Находились они на третьем этаже, прямо под крышей. Переодевшись, они торопливо пообедали. Кухня была огромная, не слишком чистая и буквально завалена банками с икрой, блюдами с pate de foie gras,[182] холодными омарами и прочими яствами. Венчать трапезу была призвана целая стая жареных индеек. Но ни одним из этих блюд официантов не угостили. Каждому подали по две тоненькие сосиски, горчицу в качестве приправы, несколько ломтиков черствого хлеба и по кружке жиденького кофе. Распоряжалась на кухне старая бесформенная и неряшливая с виду ирландка, говорившая с сильным акцентом. Она подскочила и вырвала из рук Бенджамина тарелочку со сливочным маслом. Он, взяв тарелочку с буфета, собирался поставить ее на стол, за которым поглощали свой скудный обед голодные студенты.

— Это не для таких, как ты, парень! — гаркнула старуха и отправила тарелочку обратно на буфет. — Или не знаешь, почем нынче фунт сливочного масла, а?

Тут в кухню ворвался юный Дайер, которого они не видели целый день, поскольку он, высадив ребят у клуба, сразу же поехал в город к отцу. Ворвался и начал поторапливать их. Каждый должен был занять свое место — или в гардеробной, или у стойки бара до прибытия первых гостей. Дайера было просто не узнать. Он должен был помогать отцу в качестве метрдотеля, и на нем красовался безупречного покроя смокинг с белой манишкой, с твердым белым воротничком с отогнутыми уголками. На манжетах сверкали запонки с драгоценными камнями. Куда только девался их всегда приветливый товарищ по кампусу? Бросив нетерпеливый взгляд на часы, Дайер громогласно заявил:

— Давайте, ребята, пошевеливайтесь! Пора за работу.

— Дайер, — сказал Бенджамин, — объясни этой старой кошелке, что я хочу масла.

— Она на кухне главная, — ответил Дайер. — И тут свои правила, очень строгие. Так что извини. И давай поднимай задницу!

— Ну и дерьмо же ты, Дайер, — сказал Бенджамин.

— Сейчас не до шуток, Федров, — заметил в ответ Дайер.

Дверь в кухню отворилась, вошел отец Дайера — полный мужчина с болезненно-желтым цветом лица, с разочарованными и подозрительными глазками пойманного за руку картежного шулера. И он тоже был одет очень нарядно — в смокинг с атласными лацканами.

— Первая машина уже у ворот, — объявил он. — Все по местам! Быстро!

Бенджамин натянул белую форменную куртку официанта и пошел на свое рабочее место, к стойке бара, что находился внизу. По дороге он дожевывал последний кусок волокнистой и холодной сосиски.

К девяти тридцати у бара было не протолкнуться. По некой непонятной причине бар был оформлен в морском стиле. Фальшивые иллюминаторы, мигающие зеленым и красным медные фонари, модели разных кораблей в стеклянных футлярах, огромный штурвал красного дерева, обвитый гирляндой разноцветных лампочек, — и все это за добрые сотни две миль от моря. «Матросский» бар осаждал в основном «молодняк» — супружеские парочки лет за двадцать, юноши из Принстона, Йеля и Гарварда, все как один коротко стриженные. И, как показалось Бенджамину, нарочито высокомерные — они щелкали пальцами, приказывая ему подать выпивку. Была тут и масса хорошеньких девушек и молодых женщин. И все как одна говорили с университетским акцентом, растягивая слоги и глотая на конце букву «а». И на всех на них красовались вечерние платья с глубоким декольте, которые стоили, как догадывался Бенджамин, раз в пять дороже того платьица, что купила себе к Новому году Пэт. И мужчины, и женщины говорили исключительно о таких местах, как Ньюпорт,[183] и Хайянис,[184] и Палм-Бич, и о том, какой сногсшибательный уик-энд состоялся недавно в Нью-Хейвене, и о том, как это ужасно, что Дадди в очередной раз собрался разводиться. И еще: слышали вы о Джинни и ее совершенно невозможном южноамериканце? И: как ужасно буду чувствовать себя я завтра, поскольку надо поспеть на одиннадцатичасовой поезд на Южную Каролину, а это означает, что вставать придется практически затемно.

Бенджамину казалось, что все эти молодые люди и девушки знакомы между собой чуть ли не с детства и что они обладают уникальной способностью чувствовать себя как дома везде, где бы ни оказались. «Да в этом зале полным-полно Конов, — подумал Бенджамин. — Только все эти „Коны“ — не евреи…»

Самой хорошенькой девушкой, несомненно, была темноволосая красотка в черном платье, почти не закрывавшем грудь. Бретелька платья то и дело спадала самым вызывающим образом с пухлого загорелого плечика. У бара девушку тотчас обступили высокие молодые люди. И оттуда все время доносились взрывы громкого смеха, и вся эта развеселая компания попивала контрабандный виски, коньяк и имбирное пиво. Девушка говорила быстро, мягким возбуждающим полушепотом. Она была страшно самоуверенной и явно наслаждалась своим остроумием, беспрестанно стреляла глазками, упивалась восхищенными взглядами молодых людей, обступивших ее со всех сторон и открыто пялившихся на ее выставленные напоказ прелестные грудки и округлые плечики. Эта группа разместилась в самом конце стойки бара. И Бенджамин, обносивший гостей подносом с выпивкой, поймал себя на том, что и сам, точно завороженный и с замирающим от восхищения сердцем, косится на ее обнаженное плечико.

— Ну тут я и говорю ему, — продолжала свое повествование девушка, — если уж в Гарварде все мужчины так себя ведут, придется мне на будущий год попробовать поступить в Таскиджийский университет!..[185]

Стоявшие вокруг мужчины громко и дружно расхохотались, а она, кокетливо постреливая глазками, переводила взгляд с одного на другого, словно желая убедиться, что каждый воздал должное ее остроумию. И тут она вдруг заметила Бенджамина, не сводящего глаз с ее обнаженного плеча. Он торопливо отвел взгляд, и какую-то долю секунды девица смотрела ему прямо в лицо — оценивающе и ничуть не смущаясь. И взгляд у нее был такой спокойный, холодный и цепкий. Бенджамин почти не уступал в росте ни одному парню из ее компании. Он знал, что хорош собой, а опыт, приобретенный за долгие годы игры в футбол и занятий боксом, придавал уверенности. Он ничуть не сомневался, что может побить практически любого из присутствующих здесь мужчин, причем без особых усилий. Но на нем была белая куртка официанта, и он разносил на подносе выпивку. Глаза девушки вдруг прищурились, а взгляд стал почти враждебным. Она все еще смотрела прямо ему в лицо, зная, что поклонники успели проследить за ее взглядом. А затем нарочито медленно и с оттенком презрения поправила соскользнувшую с плеча бретельку. И резко повернулась к Бенджамину спиной.

Он почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу, и ему стало жарко, душно и неуютно. Ему захотелось убить эту девчонку, удавить прямо сейчас. Но вместо этого он, чтобы успокоиться, пересчитал стаканы, поставленные на его поднос барменом, и стал проталкиваться сквозь толпу к столику, который обслуживал.

Взрыв смеха, раздавшийся у него за спиной, заставил его вздрогнуть. Он едва не расплескал виски, и мужчина, сидевший за столиком, поднял на него глаза и грубо спросил:

— Не видишь, что делаешь, ты, придурок?

Бенджамин продолжал исполнять свои обязанности и чувствовал, как его захлестывает ненависть к этим людям. Нет, ему вовсе не хотелось быть похожим на них, но в душе зрело безнадежное желание казаться таким, как они — раскрепощенным, уверенным в себе, незаслуженно вознесенным над всем остальным миром и людьми.

Время от времени он видел Дайера с отцом — те обходили залы и гостей. Теперь исчез не только тот Дайер, которого он знал по кампусу — дружелюбный, приветливый, — но и Дайер с повелительными хозяйскими манерами, которого он недавно видел на кухне. Теперь оба Дайера, и отец, и сын, непрестанно улыбались и кланялись — подобострастно, раболепно. Оба старались показать: ничто не доставляет им большего удовольствия, чем пасть на колени и по очереди перецеловать каждый отполированный ботинок из тонкой кожи, носок каждой атласной туфельки на высоком каблуке.

За обедом Бенджамин обслуживал три стола, за каждым сидели по десять человек. Неуклюжесть и неопытность усугублялись еще и тем, что он, не в силах удержаться, то и дело поглядывал на царственно красивую белокурую девушку в белом платье с декольте, сидевшую за одним из его столов. На вид его ровесница, она обладала некой аурой полной безмятежности — похоже, ее ничуть не волновали шум и суета вокруг. И на протяжении всей трапезы снова и снова наполняла свой бокал контрабандным виски — из поставленных на стол бутылок. После третьего бокала каждый новый ее глоток вызывал у Бенджамина приступ тревоги. «Ты слишком красива, — хотелось крикнуть ему, — слишком хороша и мила, ты не должна напиваться!.. Пожалуйста, прошу тебя, ради меня, не надо напиваться…»

К полуночи освещение в зале приглушили, и вот под завывание рожков, пьяные возгласы, неприлично долгие поцелуи в полумраке в Западную Пенсильванию пришел наконец новый, 1932 год. Все вокруг начали разбрасывать конфетти и ленты серпантина, нацепили бумажные пестрые колпаки. У Бенджамина выдалась свободная минутка, и он, привалившись спиной к стене, подумал о себе и Пэт. Гости поднялись и хором запели старинную рождественскую песню. Бенджамин не пел, он думал о Пэт. Лежит сейчас в постели, заткнув ватой ушки, чтобы не слышать звона церковных колоколов. Ему самому хотелось заткнуть уши ватой — и не только из-за звона церковных колоколов.

Все огни ярко вспыхнули снова, и тут девушка-блондинка с размазанной по лицу помадой поднялась и ровным и твердым шагом прошла мимо Бенджамина. Она стала подниматься наверх по широкой резной деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и исчезла из виду. И Бенджамин подумал: наверное, ушла в дамскую комнату привести себя в порядок. Только бы ей не стало там плохо, с тревогой подумал он через секунду. Сама мысль о том, что это прелестное личико склонится над унитазом, что этот розовый, напоминающий лепестки цветка рот искривится и из него фонтаном хлынет рвота, казалась ему невыносимой. Она отсутствовала минуты две, и тут вдруг Бенджамин увидел, что мужчина, сидевший рядом с ней за столом и непрестанно подливавший ей в бокал, тоже поднялся и двинулся наверх. Их обоих не было минут тридцать. Затем мужчина спустился в зал, один. То был худощавый молодой человек с песочного цвета волосами. На вид ему было лет двадцать, не больше. Обслуживая гостей, Бенджамин невольно слышал обрывки разговоров и узнал, что этот юноша недавно поступил в Дартмут. Вернувшись в зал, он прошел мимо Бенджамина, и тот заметил, что безупречный черный галстук-бабочка, что был на нем во время обеда, исчез.

Минуты две спустя на лестнице появилась блондинка — по-прежнему царственная и невозмутимая, каждый волосок прически на месте, белое платье ничуть не измято. Неспешно и уверенно она начала спускаться вниз, притягивая к себе взоры. В зале к этому времени уже начались танцы. И Бенджамину показалось, что когда она проходила мимо танцующих, по залу разнесся легкий ропот, между тактами музыки слышался то вздох, то нервный смешок. Но возможно, ему все это лишь почудилось. Девушка вернулась к своему столу, села и кивком поблагодарила студента из Дартмута, который снова наполнил ее бокал.

Примерно через полчаса она вновь поднялась из-за стола и с гордо поднятой головой и прямой спинкой грациозно и неспешно начала подниматься на второй этаж. Совершенно измученный, с трудом лавирующий в толпе гостей Бенджамин, в руках у которого был тяжелый поднос с мороженым и чашками кофе, не сводил глаз со студента из Дартмута. Но тот даже не шевельнулся. Минуты через две после того как красавица скрылась наверху, из-за соседнего столика поднялся темноволосый мужчина лет тридцати. За обедом они с девушкой сидели практически спиной друг к другу. Итак, он встал и начал подниматься по лестнице.

На сей раз пара отсутствовала гораздо дольше, наверное, целый час. Многие гости уже разъехались по домам. Но все равно в зале оставалось еще достаточно людей, и Бенджамин снова услышал перешептывание и нервные смешки (только на этот раз куда более громкие и откровенные), когда парочка появилась на лестнице. Совершенно бесстыдно, рука об руку, спускались они в зал, а затем присоединились к танцующим.

«Боже, что же это делается? — подумал Бенджамин. — Как люди могут себя вести подобным образом? Куда смотрят ее мать, отец, ее священник, ее любовник, наконец?..» О, если бы на нем не было сейчас белой куртки официанта, если бы он не ощущал пропасти, разделявшей его с этой девушкой!.. Он бы взял на себя ответственность. Он бы подошел, поговорил с ней. Но не было в зале ни единого человека, у которого можно было узнать ее имя или адрес. В противном случае он, вернувшись в кампус и защищенный анонимностью, набрался бы храбрости, сел и написал бы ей письмо с призывом беречь себя и свою честь.

Но что он мог сделать здесь и теперь? Ровным счетом ничего. Девушка танцевала с разными мужчинами, Бенджамин ушел на кухню. А когда вернулся, увидел, что ее в зале нет. Осталось лишь несколько пар, лениво и расслабленно топтавшихся под музыку. Наконец оркестр заиграл «Спокойной ночи, леди!», и вечеринка закончилась. Музыканты быстро упаковали инструменты и удалились. Двое парней тащили из туалета какого-то пьяного, с головы до ног перепачканного рвотой. Ни Дайера, ни его папаши видно не было. Отвесив последний поклон, выдавив последнюю подобострастную улыбочку, они, по всей видимости, укатили отдыхать с чувством выполненного долга. Официанты устало поплелись на кухню. Старая ирландка была там — укладывала еду в огромный ледник, а бутылки с виски прятала в маленькой боковой комнатке. На столе стояло угощение для официантов — жиденький остывший кофе в треснувших кружках да черствые рогалики, многие из них были надкушены и явно взяты из корзиночек, стоявших на столах для гостей. Масла по-прежнему не было.

— И что, это все, чем вы собираетесь нас кормить? — спросил ирландку Бенджамин.

— Да, парень, все, — отвечала она. От нее несло перегаром, на губах играла пьяная улыбочка. — А чем плохо? Хлеб штука питательная.

— Но ведь у вас, должно быть, остались тонны жареной индейки!

— Это уж точно, что тонны… — пробормотала старуха.

— Так что ж, их выбрасывать, что ли? — спросил Бенджамин. — Мы же с голоду помираем!

— Обслуге на моей кухне никакой индейки не полагается, — буркнула в ответ старуха. — У меня на кухне всегда был, есть и будет порядок.

— Так почему бы не включить индейку в дежурное блюдо и чем она плоха для официантов, леди? — осведомился кто-то из ребят.

— Не я устанавливаю тут порядки! — сердито и с презрением огрызнулась старуха. — И нечего тут шутки шутить! Я не обращаю внимания на оскорбления слуг. А вы и есть слуги, ребята. Слуги! И лично мне плевать, что все вы из колледжа и воображаете себя джентльменами. Я-то знаю, где вы учитесь, и молодого Дайера тоже знаю как облупленного, пусть он и задирает нос и ходит с важным видом! Меня не провести, нет! Ни ему, ни вам, ребятишки! Вот те молодые люди, что были здесь, они-то и есть настоящие леди и джентльмены! Они ими родились и выросли. Да ни одного из вас сроду не пригласят в дом тех леди и джентльменов, что пировали тут сегодня! И это я говорю для вашей же пользы, парни! Знайте свое место. Послушайте старую женщину, которая всю жизнь провела рядом с настоящими благородными людьми. И тогда избавитесь от многих печалей.

— Шла бы ты спать, бабуля, — грубо и устало огрызнулся Бенджамин.

Старуха продолжала ворчать, но никто из юношей не прислушивался к ее словам. Онемевшие от усталости, они пили кофе и механически жевали рогалики. Или же просто сидели, обхватив головы руками, не в силах двинуться с места.

— Шла бы ты спать, — повторил Бенджамин. — Или валила бы себе обратно в свою Ирландию. С Новым годом и спокойной ночи!

— А ты, я смотрю, еще свежачок!.. Еще хоть куда, верно, парень! — с пьяной ухмылкой на губах заметила старуха. — Интересно поглядеть, каким станешь лет эдак через тридцать, да… Да пойду, пойду я спать, не беспокойся. И Новый год тоже никуда не денется. Но прежде должна выполнить одну приятную обязанность. Мистера Дайера завтра не будет, сама я просплю целый день. И не хочу, чтобы меня будили и доставали такие, как ты. Мистер Дайер поручил мне рассчитаться с вами. — С этими словами старуха извлекла из огромного кармана фартука пачку купюр. И начала пересчитывать и раскладывать на столе в отдельные кучки. — По десять долларов на брата и…

— Десять?! — воскликнул Бенджамин. — Но нам обещали по пятнадцать плюс чаевые!

— Ах ты мой миленький! — усмехнулась старуха. — Знаю, что обещали. Но один ваш паренек, — она указала на юношу по фамилии Каннингем, который сидел, обхватив голову руками, — имел несчастье опрокинуть целую тарелку супа на красивое и дорогое платье одной леди. Платье испорчено навеки, так сказала эта леди. А стоило оно целых пятьсот долларов, и покупала она его в каком-то шикарном магазине в Париже. Кто, скажите, должен возместить ей потерю?.. Не я же… Так что по десять, парни, и еще скажите спасибо, что у мистера Дайера такое доброе сердце!

— Каннингем, ты что, действительно испортил платье этой дамы? — спросил Бенджамин.

— Да, подумаешь, всего и делов-то, что уронил несколько капель супа на ее старые титьки!.. — ответил Каннингем, даже не подняв головы. Это был хрупкий юноша и, проработав почти двадцать четыре часа кряду, он сидел за столом, точно недавно вышел из нокаута, и, похоже, не слишком понимал, что происходит. — Пятьсот долларов… — пробормотал он. — Да моя мать покупает куда лучшие платья в универмаге Бамбергера в Ньюарке. И обходится каждое всего в двадцать пять долларов девяносто пять центов.

— Ну вот, парни, — сказала ирландка, указывая на разложенные на столе аккуратные кучки. — Подходите, берите и кончайте ныть и жаловаться! По одиннадцать пятьдесят на каждого!

— А за что доллар пятьдесят? — спросил кто-то из мальчиков.

— Доля каждого, из общих чаевых, — объяснила старуха.

— О Господи!.. — простонал один из юношей. — Вы уверены, что эти бедняги, эта белая кость, что гуляла здесь сегодня, могут позволить себе так потратиться на чаевые? Да они, чего доброго, останутся без икры в будущем году, если станут так швыряться деньгами! Черт бы их всех побрал…

— Никакого богохульства у себя на кухне я не потерплю! — вскипела старуха. — Особенно от таких, как вы! — И с этими словами она выплыла из кухни в подсобку. Сняла фартук, повесила его на крючок, закрыла в подсобку дверь и заперла ее на ключ.

Каннингем откашлялся и запел:

— Там носить зеленое никак, никак нельзя…

Остальные юноши дружно подхватили:

— Такая уж это странная дурацкая страна! — Голоса их гулким эхом отдавались под сводами огромной холодной кухни. — На виселицу попадет всяк, кто по улице пройдет, одетый весь в зеленое, в зеленое, зеленое…

— Это еще не конец! — воскликнул Каннингем.

Тут в кухню ворвалась разъяренная старуха. Пошатываясь, она подошла к Каннингему и погрозила ему пальцем:

— Я не позволю оскорблять ирландцев! Гляди у меня, парень!

— Да он сам ирландец, леди, — сказал кто-то из юношей.

— Знаю, какой он ирландец, — пробормотала старуха. — Подонок он, больше никто! — И снова вышла из кухни. Они слышали, как она неверной походкой направилась через холл к себе в спальню.

— Ладно, — поднявшись, заметил Бенджамин, — в жизни своей еще так не веселился. Иду спать.

Они договорились, что уедут завтра в одиннадцать утра, и устало поплелись наверх, на третий этаж, где под самой крышей разместились комнатушки для слуг.

Подойдя к двери в свою комнату, Бенджамин обнаружил, что она заперта. Борясь со сном, он пытался понять, как такое могло случиться. Он помнил, что перед тем как спуститься вниз, оставил ключ в двери — ведь в комнате у него не было ничего ценного, ничего такого, на что бы мог позариться вор. Но теперь… теперь дверь была определенно заперта и ключа в ней не было… Он пытался поднажать, навалился на нее плечом. Дверь не поддавалась. Тогда он толкнул дверь в соседнюю комнату. Свет там был включен, Каннингем, слишком уставший, чтобы раздеться, распростерся поперек койки.

Бенджамин рассказал ему о двери и отворил окно — посмотреть, сможет ли проникнуть в свою комнату, окно которой находилось футах в трех. В помещение ворвался поток ледяного воздуха, и Каннингем жалобно застонал. Вдоль края покатой крыши тянулся водосточный желоб, сама крыша была покрыта деревянной дранкой, за края которой тоже можно было ухватиться кончиками пальцев. И вот Бенджамин осторожно шагнул на наружный подоконник и стал пробовать желоб на прочность.

— Можешь потом сказать ребятам, — заметил он, обернувшись к Каннингему, — что я пал смертью героя.

Каннингем из последних сил поднялся с кровати и, высунувшись из окна, наблюдал за тем, как Бенджамин дюйм за дюймом подбирается к своему окну, стараясь не смотреть вниз, на землю.

— Да давай же побыстрей, ради Бога! — взмолился Каннингем. — Мерзну я, слышишь?

Наконец Бенджамин достиг своего окна и попытался открыть его. Окно тоже оказалось запертым. Ветер продувал его тонкую рубашку насквозь (белые куртки и галстуки-бабочки они оставили на кухне). Жалюзи внутри были опущены, хотя он точно помнил, что не приближался к окну за те несколько минут, что находился в комнате перед работой.

— А, черт с ним! — сказал он Каннингему. Достал из кармана носовой платок, обернул им ладонь и выбил верхнюю часть стекла. Затем, запустив руку внутрь, нашарил задвижку, повернул ее, приподнял раму, потом — жалюзи и вполз в окно. Уже оказавшись внутри, высунулся из окна и сказал Каннингему: — Все о’кей. Можешь идти спать.

Каннингем закрыл свое окно. Бенджамин подошел к двери и включил свет. Затем осмотрел комнату. Он весь так и дрожал от холода — в разбитое окно со свистом врывался ледяной ветер. Постель была в беспорядке. Одеяло сорвано и валяется на полу, смятая простыня съехала. Наволочка на подушке вся в пятнах — от губной помады…

Блондинка, подумал Бенджамин. Пьяная белокурая шлюха! Наверняка охотилась за третьим парнем, а потом заперла дверь и забрала ключ с собой, чтобы воспользоваться комнатой еще раз. Его расческа и щетка тоже валялись на полу. Он подобрал их. В расческе застряли два-три тонких светлых волоска. Неудивительно, что она выглядела столь безукоризненно причесанной, когда спускалась в зал по лестнице. А что, если просто завернуться, укутаться поплотнее в пальто и лечь спать на полу? «Ну уж нет, — подумал он в следующую секунду, пытаясь побороть приступ бешеной и бессильной ярости, захлестнувшей его. — Не собираюсь доставлять этой сучке такого удовольствия!» Он взял пальто и попытался заткнуть им дыру в стекле. Теперь дуло меньше, но все равно в комнате было страшно холодно. На улице наверняка градусов десять мороза. Весь дрожа, он подобрал простыни и застелил кровать. Пятна от помады оказались в самых странных местах. И еще он заметил на простыне большое пятно спермы и уловил хоть и слабый, но вполне различимый раздражающий запах. Выключил свет, улегся на постель прямо в одежде, только ботинки скинул. Натянул тоненькое одеяло до подбородка. Как только тело немного согрело простыни, ноздри защекотал затхлый запах набитого сеном матраса, аромат духов, запах влагалища и мужского семени. Здесь так и воняло сексом. И ему никак не удавалось уснуть, несмотря на страшную усталость. Он лежал и пытался дышать ртом, чтобы не чувствовать, что всем телом жаждет эту девушку, которую совсем недавно оттрахали на его постели двое мужчин. И еще подумал, что если бы сейчас отворилась дверь и она вошла в комнату, он заключил бы ее в объятия. И тоже занялся бы с ней любовью, если б она приняла его.

С этого момента Бенджамин вдруг понял, что всегда будет искать девушек, похожих на тех, что видел здесь сегодня. Похожих на ту маленькую брюнетку в черном платье, которая, поймав его взгляд, демонстративно поправила бретельку. Что он всю жизнь будет охотиться за сотнями девушек, подобных тем, что танцевали здесь сегодня, будет стремиться переспать с каждой из них. И еще он вдруг понял, что никогда не женится на Пэт, что только на какое-то время способен сохранять верность одной женщине, а все остальное потратит на неразборчивые связи, будет ошибаться, заниматься блудом. Наверное, он вообще не способен на верность.

— О Господи, что же это? — громко простонал он. Встал с постели и включил свет. Потом, весь дрожа, присел на край кровати. Спать совершенно не хотелось. И тут вдруг до него дошло, что он просто умирает с голоду. Он должен хоть немного поесть, иначе просто погибнет. А потом вспомнил: ключ!.. Старуха оставила его в двери небольшого офиса рядом с кухней — в тот момент, когда Каннингем запел: «Там носить зеленое никак, никак нельзя», — и она, разъяренная, вернулась на кухню и набросилась на него.

Бенджамин надел ботинки, подергал дверную ручку. Не поддается. Оглядел комнату в поисках какого-нибудь предмета, с помощью которого можно было бы взломать дверь. И заметил валявшуюся в углу короткую клюшку для гольфа. Очевидно, ее забыл тут летом какой-нибудь мальчик, подносящий мячи и клюшки на поле для игры в гольф. Или же официант, занимавшийся спортом в свободное от работы время. Бенджамин взял клюшку и, действуя ею как рычагом, попытался отодрать верхнюю дверную панель, не обращая ни малейшего внимания на поднятый им шум. Он бешено долбил тонкую планку, и вскоре она стала расщепляться, и образовалась дыра. Отбросив клюшку, Бенджамин уже голыми руками стал отдирать куски дерева. Одна щепка с треском переломилась у него в пальцах, на двери и одежде появились пятна крови, но он настолько вошел в азарт, что и не думал останавливаться.

Казалось, никто в доме не слышал этого шума. Все ребята настолько устали, что их теперь и пушками не разбудить, подумал он. Мало того, ветер так сильно завывал в щелях и каминных трубах, что, казалось, весь этаж был буквально пронизан этим воем, посвистыванием, а также потрескиванием половиц. Скоро отверстие в двери расширилось, через него уже можно было пролезть.

Сначала Бенджамин выбросил в коридор свою маленькую сумку, затем, надев пиджак и пальто, выбрался сам.

Он тихо крался по погруженному во тьму дому Спустился этажом ниже — там располагались комнаты для гостей, но на зиму их закрывали, и кругом стояла полная тишина. Он начал спускаться дальше по лестнице — и вдруг в ноздри ударил запах пролитого виски, пота, прокисшей еды. И он понял, что находится в обеденном зале. Нашел дверь в кухню, включил свет. На выключателе осталось пятнышко его крови.

В двери небольшого офиса действительно торчал ключ… Он повернул его, вошел. Увидел висевший на крючке фартук старухи. Запустил руку в карман. Да, там была связка ключей. Он достал их, оставив пятнышко крови и на ткани, попробовал отпереть замок ледника. С третьей попытки удалось. Ледник оказался страшно вместительным и был битком набит едой. Оставив его дверцу открытой, он прошел к маленькой комнатке, где хранилась выпивка. И для нее тоже подобрал ключ и отпер дверь. Там находилось минимум десять ящиков виски и с дюжину полупустых бутылок. Бенджамин взирал на эти сокровища, и губы его расплылись в широкой довольной ухмылке. Затем взял початую бутылку виски, отнес ее на кухню, поставил на стол. Пошел к леднику, достал оттуда большое плоское блюдо с индейкой, большую банку икры, тарелку с добрым фунтом гусиной печенки. Аккуратно расставил все эти деликатесы на столе, рядом с бутылкой виски, подошел к ларю с хлебом — он оказался незапертым. Взял шесть рогаликов, вилку и кружку. И уселся за стол, с трудом сдерживая нетерпение и намереваясь получить как можно больше удовольствия от еды. И не спеша начал есть…

Он съел четыре огромных бутерброда с икрой, щедро намазывая ею и маслом рогалики и оставляя на хлебе капельки крови. Затем съел половину паштета, запивая каждый кусок глотком неразбавленного виски. Ему впервые в жизни довелось попробовать pate de foie gras, некоторое недоумение вызвали черные небольшие и восхитительно вкусные вкрапления, включенные в этот паштет. На следующий день Каннингем объяснил ему, что то, оказывается, были мелко нарезанные трюфели. Он сделал себе три сандвича с грудкой индейки и тоже съел. Потом соорудил еще один толстый сандвич и, медленно жуя, поднялся наверх, на третий этаж, где по очереди разбудил всех ребят. Они спали как убитые, и он долго тряс каждого за плечо и отпускал, только убедившись, что они окончательно проснулись и способны понять смысл его предложения. И вот все юноши, спавшие на третьем этаже, быстренько выбрались из постелей, оделись, взяли свои сумки и спустились вниз, на кухню.

— Жратвы с собой не брать! — предупредил их Бенджамин. — Только выпивку. Виски контрабандный, так что жаловаться в полицию они не побегут.

Ребята принялись уплетать паштет, икру, индейку, мороженое, омаров, картофельный салат — словом, все, что нашлось в леднике. А затем добрались и до ящиков с виски и набили свои сумки, рюкзаки, а также картонные коробки бутылками.

— Сегодня вечером, — начал Бенджамин и подумал о Пэт, — сегодня же вечером устроим себе настоящий новогодний праздник.

Было шесть тридцать утра, когда они на цыпочках вышли из здания клуба, возле которого были припаркованы под навесом три автомобиля. Тьма стояла — хоть выколи глаз, но, загружая машины сумками и коробками, света зажигать они не стали. И через пять минут были готовы тронуться в путь. Промерзшие моторы закашляли, но все же завелись, и они покатили по дорожке к выезду на шоссе. И, уже сворачивая на него, увидели мелькнувшее в свете фар внушительное здание клуба, этот замок в стиле Пенсильвания-Тюдор. «Англия, моя милая Англия», — с иронией подумал Бенджамин, когда свет фар в последний раз выхватил из тьмы остроконечную крышу и деревянные балки. И тут здание вновь погрузилось в ночной мрак, а они понеслись вперед, к дому.

Мальчики сменяли друг друга за рулем, а остальные спали. Но Бенджамин никак не мог уснуть. В жизни своей он ни разу ничего не украл. «А теперь я вор», — думал он. И лишь позже как-то примирился с этой мыслью, как примирился с мыслью о том, что ему всегда будут нравиться девушки типа той, белокурой, что воспользовалась его постелью. Правда, в тот момент он слишком устал, чтобы должным образом осудить свой поступок. И еще им владела жгучая ненависть, какой не доводилось испытывать прежде.

В тот вечер они действительно закатили пирушку, но особого удовольствия от нее не получили. Они слишком вымотались, чтоб веселиться, минутное оживление и смех вызвал лишь спор, когда все они по очереди тянули жребий — кому придется первым отметелить Дайера по окончании каникул. Короткая соломинка досталась пареньку по фамилии Свинтон, лучшему ученику в колледже. Но он был слеп как крот, почти ничего не видел без очков с толстыми стеклами. Да и весил фунтов на двадцать пять меньше Дайера. И проблему наказания Дайера решили отложить, обсудить позже, на трезвую голову.

Пэт выглядела просто восхитительно и казалась счастливой и безмятежной. Бенджамин изо всех сил старался подстроиться под ее настроение.

— Славно, правда, что мы устроили свой собственный Новый год? — заметила Пэт. Они с Бенджамином танцевали, а потом ускользнули на кухню, чтобы нацеловаться всласть и пожелать друг другу счастливого Нового года. Но он уже знал, что в душе предал ее, пусть даже реальное предательство состоится еще не скоро, через несколько лет.

Та ночь оставила незабываемый след в душе Бенджамина, и он осознавал это. Порой он страшно стыдился самого себя. Подлые люди поступили с ним подло. И он сам стал подлецом.

Бить Дайера никто не стал. Сам же он ни словом не упомянул о том, что произошло в клубе. А чуть позже его выбрали президентом класса. Года через полтора после той памятной новогодней вечеринки семья Пэт переехала в Орегон. Какое-то время они с Бенджамином переписывались, но радости от этой переписки не было никакой. А сам Бенджамин начал встречаться с другими девушками. Нет, ни одна из них и в подметки Пэт не годилась, если говорить о доброте, храбрости, честности, уме и прочих достоинствах. И тем не менее это ничуть не мешало ему ложиться с ними в постель без любви или притворяясь влюбленным. Позже он сравнивал этот период в своей жизни с бесконечным подъемом по витой резной лестнице.

Окончив колледж и переехав в Нью-Йорк, Бенджамин завел роман с девушкой по имени Прентис, которая, как выяснилось позже, была на той новогодней вечеринке в Пенсильвании. Странно, но ни он, ни она не помнили, что видели друг друга в ту памятную для Бенджамина ночь. И сколько он ни описывал ей развратную блондинку, которая воспользовалась его кроватью, и хорошенькую сучку-брюнетку у бара, Прентис и их не могла вспомнить.

У мисс Прентис, это тоже выяснилось позже, были свои странности. Отец ее служил священником методистской церкви в маленьком городке близ Скрэнтона. Личико и манеру разговора Прентис мать Бенджамина назвала бы утонченными. Роман их длился месяца три, кое-какие его детали и подробности мать Бенджамина ни за что бы не смогла назвать утонченными. И вдруг в один прекрасный день мисс Прентис, сидевшая абсолютно голая на своей широкой двуспальной постели, прихлебывая неразбавленный виски прямо из горлышка, попросила Бенджамина жениться на ней. В то время он зарабатывал двадцать три доллара в неделю и посещал вечернюю школу, где изучал черчение. И хотя время от времени с удовольствием встречался с мисс Прентис, делил с ней ее постель и ее виски, у него и в мыслях не было жениться на ней. Девушкой она была довольно хорошенькой — в эдаком бесцветном блондинистом стиле, но подвержена необузданным вспышкам гнева, рыданиям по поводу и без. К тому же она настойчиво внушала ему, что мясо есть нехорошо, поскольку сама являлась убежденной вегетарианкой. И не выносила даже вида какого-нибудь кусочка цыпленка у него на тарелке. Она была первой его знакомой, которая посещала психоаналитика. И в награду за любовь и виски Бенджамин должен был выслушивать ее бесконечные рассказы о том, что на днях поведала она своему доктору — в основном об отце, его проповедях и каких-то странных снах, в которых животные захлебывались собственной кровью.

— Жениться?! — воскликнул Бенджамин. — Ты что, совсем из ума выжила? Тебе известно, сколько я зарабатываю в неделю?

— А мне плевать, — ответила мисс Прентис, играя блеклыми утонченными глазами и демонстрируя водянисто-бледные груди. Она лежала голая на смятых простынях, прикрывшись одеялом до талии. — У меня есть немного денег. А когда папа умрет, будет гораздо больше.

— Разве я когда-нибудь говорил, что люблю тебя? — спросил Бенджамин, хватаясь за грубость как за спасительную соломинку.

— Нет.

— А ты меня любишь?

— Нет, — ответила мисс Прентис и спокойно отпила еще глоток виски. — Но ты мне нужен.

— Но не настолько же! — заметил Бенджамин, уже подумывая о том, как бы побыстрее одеться и выбраться из этого дома, не показавшись слишком грубым.

— Ты не знаешь… — протянула она. — Меня очень трудно удовлетворить. В сексуальном плане, я имею в виду.

— Что-то я этого не замечал, — сказал он.

— С тобой совсем другое дело, — объяснила она. — В том-то и штука. С другими мужчинами трудно. Ты даже не представляешь, через какие муки мне довелось пройти!

— А что же это во мне такого особенного? — спросил Бенджамин, отчасти недоумевающий, отчасти польщенный. Он был ничуть не против услышать подтверждение самым сладким и тайным иллюзиям на свой счет.

— Ты еврей, — просто ответила она. — А я могу испытывать оргазм только с евреем брутального типа.

— Ладно, обсудим это позже, дорогая, — сказал Бенджамин, выбравшись из постели, и стал быстро одеваться. — Уже поздно, а мне еще надо успеть хотя бы пару часов поработать перед сном.

Шагая к метро по обсаженной деревьями улице в Гринич-Виллидже, где жила мисс Прентис и где, по всей видимости, было полным-полно евреев брутального типа, Бенджамин недоуменно качал головой. «Ох уж этот загородный клуб в Пенсильвании, — думал он. — Ну и типажи там собираются!..»

В Нью-Йорке он поселился из-за другой женщины, хоть и видел ее всего однажды в течение пятнадцати минут. Случилось это в городской больнице Трентона. Он только что окончил колледж и сдал экзамены, дающие право преподавать в старших классах школы в системе государственного образования. Школа находилась в Нью-Джерси. И вот его вместе с сотней других кандидатов вызвали на медицинское обследование. Врачом оказалась низенькая, коренастая женщина в очках с толстыми стеклами. Через них она взирала на раздетых молодых людей с таким видом, точно все они страдали от некой постыдной болезни. Другой врач, по всей видимости, терапевт, прослушал легкие и сердце Бенджамина, проверил у него зрение и записал в карту, что Бенджамин болел в детстве корью и коклюшем. А также что он не хромает и вообще не имеет каких-либо отклонений от нормы. Женщина-врач всего лишь взвешивала кандидатов и измеряла их рост. Когда настал черед Бенджамина, она долго смотрела на шкалу весов. На лице у нее застыло выражение крайнего неудовольствия.

— Сто восемьдесят семь, — неодобрительно бросила она сестре, сидевшей за соседним столиком.

Бенджамин сошел с весов, взял рубашку, брюки и ботинки. И приготовился одеваться, гадая, в какую же именно школу его направят и долго ли ему придется работать там, прежде чем он подыщет себе какое-нибудь более интересное занятие.

— Боюсь, вы нам не подходите, мистер Федров, — сказала женщина-врач.

— Что?! — искренне изумился Бенджамин. Последний раз он болел, когда ему было лет шесть.

— Вы страдаете ожирением, мистер Федров, — сказала врачиха.

— Ожирением… — с совершенно дурацким видом повторил он. И взглянул на свои сильные руки с накачанными мышцами, плоский втянутый живот, длинные и твердые, точно гранит, ноги атлета. Ему двадцать один год, и он может голыми руками разорвать пополам толстую телефонную книгу, пробежать милю менее чем за пять минут, а в последнем бейсбольном матче он первым осилил длиннейшую перебежку до базы, находившейся в трехстах пятидесяти футах от изгороди. — Ожирением… — повторил он. Ему хотелось расплакаться — так ранено и оскорблено было его самолюбие. — Да где вы видите у меня хотя бы унцию лишнего жира?.. — Прошлым летом он работал воспитателем в лагере, и девушки-воспитательницы устроили конкурс на звание мужчины с лучшей фигурой. И все дружно отдали свои голоса ему. И вот теперь эта толстая коротышка в очках, с дурным запахом изо рта и титьками, похожими на два мешка, заявляет, что он страдает ожирением!

— В соответствии с нормой, — заметила женщина-врач, испытывая истинное наслаждение при виде его унижения (она всегда наслаждалась, унижая мужчин, оказавшихся, пусть на самое короткое время, в полной ее власти), — в соответствии с нормой мужчина вашего возраста должен весить сто шестьдесят пять фунтов, и не более того.

— Но я спортсмен, я играю в футбол, — возразил Бенджамин. — Все футболисты отличаются подобным телосложением.

— Вы уже не в колледже, — злобно и резко заметила врачиха. — И тут с вами никто не собирается цацкаться лишь потому, что каждую субботу вы гоняете мяч.

— Но мне позарез нужна эта работа, мэм, — сказал Бенджамин. Депрессия была в разгаре, на каждую свободную в стране вакансию претендовали двадцать человек. И от того, получишь ли ты работу или нет, зависело, умрешь или не умрешь ты с голоду. — Я успешно сдал все экзамены и рассчитывал, что…

— А вот этот экзамен вам сдать не удалось, мистер Федров, — перебила его врачиха. — И нечего тут больше топтаться. Ступайте. Там еще народу полно, целая очередь.

Бенджамин бешено озирался по сторонам, словно пытался найти аргумент, любой аргумент, могущий произвести впечатление на эту несчастную, могущий удержать ее от окончательного, решающего и совершенно катастрофического для него вывода. На глаза ему попался сокурсник по фамилии Леви. Он стоял по другую сторону весов и усмехался. Узкоплечий низкорослый юноша с болезненно-сероватой кожей, сплошь испещренной шрамами от карбункулов. Грудь впалая, коленки резко выпирают, руки и ноги тоненькие как палочки, глаза выпученные и отливают желтизной. И этого мозгляка сочли пригодным для работы, а его, Бенджамина, — нет!.. К тому же Леви был одним из самых тупоголовых в группе — он с трудом сдал письменный экзамен. Бенджамину он никогда не нравился. И еще меньше нравился сейчас и здесь, когда стоял у весов, глупо ухмыляясь и потея всей своей устрично-серой кожей.

— Вот он! — крикнул Бенджамин и невежливо ткнул пальцем в сторону Леви. — Вы его пропустили, это огородное пугало, а меня… меня провалили, так?.. Да чем вы тут только занимаетесь? Как прикажете это понимать?

— Эй ты, — визгливо огрызнулся Леви, — давай полегче! Я-то тут при чем?

— Мистер Леви абсолютно в норме, — злобно огрызнулась женщина-врач. — Следующий!

— Это он-то в норме?!

— Формально да, — ответила врачиха.

— Ну а кто же тогда формально я? — спросил Бенджамин. — Урод, что ли?

— Никто этого не говорил, мистер Федров. — И женщина сделала знак подойти следующему юноше. — Формально вы страдаете ожирением.

— Но ведь должен быть какой-то выход… — пробормотал Бенджамин, чувствуя, как его захлестывают гнев и отчаяние. Он стоял в одних кальсонах и носках, держал в руке одежду и отчаянно боролся за свое право на существование. А пятнадцать или около того других молодых мужчин с усмешкой наблюдали за этой сценой.

— Выход есть. Вам надо сбросить лишние двадцать два фунта, мистер Федров, — ответила врачиха. — И прийти сюда снова, через три месяца.

— Может, еще ногу отрезать? Глядишь, тогда и потеряю двадцать два фунта! — совершенно выйдя из себя, заорал на нее Бенджамин.

— Дело ваше, мистер Федров, — сказала врачиха. — Следующий!

Из больницы он вышел точно в тумане. Ему хотелось орать, ругаться, выкрикивать непристойности, вступить в коммунистическую партию или же найти организацию, борющуюся за отстранение женщин от медицинской практики. Но вместо всего этого он вошел в парк, нашел скамейку, залитую лучами июньского солнца, сел на нее и, обхватив голову руками, начал размышлять о своей погибшей жизни. Семья его уже давно жила с вечно запертыми дверями и отключенным телефоном. Мало того, шторы на окнах были постоянно опущены, чтоб не явились кредиторы. Родители так гордились, что он сдал экзамены и был теперь готов присоединиться к «аристократии» бедного еврейства — миру учителей и ученых, хотя на деле его работа сводилась бы к обучению восьмилетних детишек чтению и письму. А кроме того, к решению арифметических задачек, где неизбежно фигурировали полдюжины груш или надо было подсчитать, сколько стоит десяток апельсинов. Нет, работа учителя считалась в те дни почетной, и все они с нетерпением ждали момента, когда наконец можно будет жить с поднятыми шторами и включенным телефоном.

Бенджамин тихо застонал. Нет, сегодня он не вернется в свой дом, находящийся на осадном положении, безработным. И не важно, что это будет за работа. В кармане лежала газета, «Нью-Йорк таймс». Он достал ее, развернул и нашел раздел объявлений, потом пошел на вокзал и купил билет до Нью-Йорка.

Было уже около восьми вечера, но все еще светло, когда он свернул на узкую улочку, застроенную небольшими домиками с обшарпанной штукатуркой, в одном из которых жила его семья. Видимо, по той же, что и у них, причине многие дома стояли запертыми и выглядели так, точно жильцы давно покинули их. Специально, из предосторожности, он перешел на противоположную от своего дома сторону и все время озирался — что, если вдруг где-то затаился сборщик счетов или контролер, разносящий повестки за неуплату? Затем быстро перебежал через улицу и отпер дверь ключом.

Отец сидел в гостиной, в рубашке с короткими рукавами и босой. Израиль ходил по домам, предлагая разные кухонные приспособления, а это означало, что каждый день он проходил многие мили по разогретым солнцем тротуарам. Вот почему, возвращаясь вечером домой, он первым делом снимал ботинки. На коленях у него лежала вечерняя газета, но электричество в доме отключили еще с месяц назад. И в комнате с опущенными шторами было слишком темно, чтобы читать. А потому он просто сидел в плетеном кресле с высокой спинкой, уставившись на фотографию на стене напротив. На снимке были запечатлены Бенджамин с Луисом на пляже, их возили на море, когда старшему брату исполнилось шесть. Бенджамин вошел в комнату и подумал, что отец сейчас наверняка думает о том же, что и сам он. Как было бы хорошо и здорово, если бы ему, Бенджамину, снова было шесть. Тогда им удалось бы начать жизнь сначала, и она, возможно, повернулась бы совсем иначе.

К этому времени Бенджамин уже научился распознавать по позе отца, удачный ли у того выдался день. Если Израилю удавалось продать товара больше чем на пять долларов, он сидел с высоко поднятой головой. Сегодня он сидел опустив голову.

Гостиная так и сверкала чистотой — благодаря неусыпным стараниям и трудам Софи Федровой. Неспособная победить Депрессию, изменить экономику страны, отдать долги, выкупить заложенные семейные вещи, Софи Федрова боролась с трудными временами единственным доступным ей способом в стенах собственного дома. Она скребла, чистила, полировала, выбивала пыль, подметала, мыла и неустанно расставляла все по своим местам с точностью до сантиметра. Таким образом она яростно говорила «нет» окружавшему их хаосу, готовому каждый день поглотить их всех.

Комната выглядела, как музей. Экспонат «Б»: «Гостиная в доме, принадлежавшая людям нижнего среднего класса. Обставлена мебелью из Гранд-Рапидс,[186] circa[187]1934 годом».

Из кухни доносились звуки — мать готовила ужин. Бенджамин от души надеялся, что вдруг каким-то чудом матери не окажется дома. Но она была дома. Она всегда была дома.

— Привет, па, — сказал Бенджамин.

Отец поднял голову и улыбнулся ему. Стоило отцу посмотреть на своих сыновей секунду или две, и настроение у него тут же улучшалось.

В гостиную вошла миссис Федрова в безупречно белом накрахмаленном фартуке, обхватывающем ее все еще тонкую талию. Бенджамин обнял и поцеловал мать. И задержал ее в объятиях чуть дольше, чем обычно.

— Что у нас сегодня на ужин? — осведомился он, стремясь отсрочить неприятный разговор.

— Ничего особенного. Гамбургеры, — иронично улыбнувшись, ответила мать. — Ну, когда выходишь на работу?

— Завтра, — ответил Бенджамин.

— Прямо завтра? — удивилась мать. — Но ведь летом в школе обычно каникулы.

— Ты лучше сядь, мам, — сказал Бенджамин.

— Я не хочу сидеть, — ответила она. И вся так и сжалась и приготовилась к самому худшему. — Что случилось?

— Я получил работу, — сказал Бенджамин. — Но не в системе школьного образования.

— Что это значит — не в системе образования? Ты ведь сдал экзамены или нет?

— Думал, что сдал, — ответил Бенджамин.

— Что значит «думал»? — резко спросила мать. — Нечего говорить загадками.

— Не прошел медосмотр в Трентоне.

Лицо матери исказилось от волнения. Она схватила сына за руку и заглянула ему в глаза:

— Скажи мне правду! У тебя нашли какое-то опасное заболевание, да? Что?.. Туберкулез? Нелады с сердцем? Что?

— Да ничего страшного, — поспешил успокоить ее Бенджамин. — Я… я страдаю ожирением. Есть, оказывается, такой медицинский термин, «ожирение»…

— Ожирением? — Мать была просто потрясена. — Да они что в этом Трентоне, с ума посходили, что ли? Ты слышал, Израиль? В Трентоне сказали, что твой сын страдает ожирением!

— Правительство… — с отвращением пробормотал Израиль. — Чего хорошего можно ожидать от этого правительства?..

Миссис Федрова отшатнулась от сына и снова испытующе уставилась ему в глаза.

— А ты не шутишь, а, Бенни? Может, это одна из твоих дурацких шуточек?

— Да ничего я не шучу. Так они сказали, этими самыми словами.

— Но ты же у нас сложен как бог! — воскликнула миссис Федрова. — Им бы такую фигуру, как у тебя, этим сумасшедшим из Трентона!

В тот день Бенджамину вовсе не хотелось слышать, что он сложен как бог. Ни от кого, даже от матери. Однако он с трудом подавил улыбку, представив, что было бы, если б, проснувшись, та женщина-врач вдруг обнаружила, что у нее фигура Бенджамина.

— У них есть какая-то там норма, — устало объяснил он. — И, согласно этой самой норме, я вешу на двадцать два фунта больше, чем положено.

— Но ведь ты же спортсмен, футболист! Все футболисты такие. Что же ты им не объяснил?

— Объяснил, — сказал Бенджамин. — Но впечатления это не произвело.

— Футбол… — с горечью пробормотала миссис Федрова. — Понадобилось тебе играть в этот футбол!.. Никогда не слушаешь матери, от этого все твои беды. И вот вам результат, пожалуйста! — Она обернулась к Израилю, тот еще глубже погрузился в кресло. — А ты, ты его поощрял! Все эти годы! Ну что, теперь доволен?

Израиль еле заметно пожал плечами. Эта привычка появилась у него после того, как он разорился.

— Торчим в темноте, потому что у нас нет денег заплатить за электричество, — продолжала выговаривать мужу миссис Федрова, — а ты только и знаешь, что, сняв ботинки, просиживать задницу в кресле!..

В этот момент Бенджамин твердо решил никогда не жениться. По крайней мере до тех пор, пока на банковском счету у него не будет миллиона долларов. А еще лучше — двух миллионов…

Мать метнулась к нему. Неукротимая, маленькая, прекрасная в своей ярости женщина с прямой как струнка спиной. Она пыталась спасти свою семью то от одной напасти, то от другой, тянула свою лямку одной лишь силой стальной воли. Непобедимая, воплощающая безупречную твердость духа в этом темном, до блеска отполированном доме, который был ее крепостью, ее полем битвы, всем ее миром, она замерла перед Бенджамином.

— А теперь, — обратилась она к сыну, — рассказывай, где ты собираешься работать.

— Сегодня днем ездил в Нью-Йорк, — ответил он. — И получил там работу.

— Какую такую работу? — подозрительно спросила мать.

— Платят восемнадцать долларов в неделю, — сообщил Бенджамин.

— И что же это за работа такая, за восемнадцать долларов? — спросила мать.

Бенджамин глубоко вздохнул.

— Агентом по доставке, — ответил он. — В фирме, торгующей разным электрооборудованием, на Западной Двадцать третьей улице.

— О Боже! Агент по доставке! Мой сын! — И миссис Федрова заплакала.

— Что толку плакать? — сердито спросил Бенджамин. Теперь ему и самому захотелось заплакать.

— Мальчик окончил школу, потом — колледж. Вызубрил все науки от «А» до «Я», помирал с голоду, чтобы купить себе книжки! И теперь говорит, что тут такого! Подумаешь, агент по доставке!..

— Но это же не навеки, — сказал Бенджамин. — Буду ходить в вечернюю школу. Буду изучать черчение, инженерное дело…

— Я знаю, чем ты будешь заниматься, — сквозь слезы пробормотала мать. — Свяжешься с разной уличной швалью, по субботам будешь напиваться и шляться по борделям!.. Будешь развозить на тележке по улицам разный хлам, словно какой-то чернорабочий. Забудешь, что держал в руках книгу, женишься на какой-нибудь дешевке, рабочей девчонке. И станете жить, как свиньи, а ваши дети вырастут и тоже станут агентами по доставке, или, проще говоря, грузчиками. Нет, я этого не допущу!

— О Господи! — воскликнул Бенджамин. И, в свою очередь, вспылил: — Когда наконец ты расстанешься с мыслью, что все, кто работает руками, являются швалью?

— Я никогда не расстанусь с этой мыслью, — прорыдала миссис Федрова. — Потому что это правда, это так и есть! Израиль! — обратилась он к мужу. — Ну что ты молчишь? Что ты на это скажешь?

Секунду-другую отец не говорил ни слова, потом пожал плечами.

— Бен уже взрослый, Софи, — проронил он наконец. — Времена теперь трудные. Но я все равно в него верю.

— Ты не уйдешь завтра из этого дома работать грузчиком! — твердо заявила миссис Федрова сыну. — Не для этого я всю себя отдавала семье!..

— Но, мам… — устало возразил Бенджамин, — стань же наконец реалисткой. Мы торчим тут в темноте, потому что нам отключили свет за неуплату. В Америке шесть миллионов безработных!.. И твоего сынка никто нигде не ждет. Мне бы очень хотелось подойти к выключателю и нажать на кнопку, чтобы в дом пришел свет! Ради этого я готов на все, абсолютно на все!

— Нет смысла… — пробормотала сквозь слезы мать и уселась на краешек деревянного стула — спина безукоризненно прямая, руки сложены на коленях. — Во всем этом нет ни малейшего смысла…

У него так и недостало мужества сказать ей самое неприятное. Сказать, что если она вдруг захочет позвонить ему на работу по телефону, ей ответят, что никакого служащего по фамилии Федров у них нет и никогда не было. Он назвался Брэдли Фейем, потому что в том объявлении в «Нью-Йорк таймс» говорилось, что им нужны только белые мужчины приличного происхождения.

1964 год

— Привет!

Федров растерянно заморгал. Погруженная во тьму, безукоризненно прибранная гостиная улетучилась. Перед ним стояла Ли Стэффорд. Она указала на его скамью:

— Это место не занято?

— Присаживайся, — ответил Федров и похлопал ладонью по нагретому солнцем дереву. Ли перебралась через два ряда скамей и уселась рядом с ним. Ни целоваться, ни пожимать друг другу руки они не стали. Ли было за сорок, но выглядела она гораздо моложе. Длинные волосы цвета темной меди, сливочно-розовая кожа, которую сейчас защищала от солнца широкополая голубая шляпа из тонкой соломки. Шляпа очень шла к ее огромным зеленым глазам, они переливались и сверкали, как морская вода. Высокая стройная женщина с длинными ногами, одна из тех, какие, казалось, были специально созданы для моды середины двадцатого века. Сейчас на ней были кремовые, плотно обтягивающие бедра лосины и просторный легкий зеленый свитер. А также светло-синие сандалии, в тон шляпе. Вот она, гамма летнего дня, подумал Федров, откровенно любуясь этим сочетанием цветов. В течение нескольких лет они были любовниками — во время и после войны, в промежутке между разрывом Ли с Биллом Россом и ее вступлением в брак с Джоном Стэффордом.

— Вот уж не знал, что ты болельщица, — заметил Федров.

— Да нет, — ответила Ли. — Пришла поболеть за молодое поколение. — Она кивком указала на поле, где играл ее сын, Джонни Стэффорд. Он был одним из худших игроков в городе, и его всегда ставили в правый угол. Очевидно, товарищи по команде надеялись, что среди противников не окажется левши, который мог бы пробить в этом направлении. — Обещала Джонни заехать за ним по дороге домой.

— А где Джон? — спросил Федров.

— Дома, — ответила Ли. — Разрабатывает планы на случай следующей гражданской войны.

Федров рассмеялся. Джон Стэффорд, чьи предки в восемнадцатом веке помогли основать этот город, родился и вырос богатым и получил превосходное образование. Он окончил один из самых престижных колледжей, служил в совете директоров банка, который его семья контролировала на протяжении столетия, если не больше. Неустанно трудился, выполняя различные поручения правительства, являлся членом различных комитетов, фондов и школьных советов директоров. Занимался проблемами эмигрантов, участвовал в разработке многочисленных программ по защите гражданских прав и по назначению поощрительных стипендий талантливым детям из бедных семей. Короче — исполнял самую неблагодарную, но необходимую для развития общества работу.

Одевался Стэффорд в лучших традициях своего класса, пил, как джентльмен. И был, как выразилась однажды Ли, безумно щедр и гостеприимен. Женившись на Ли, он, не поднимая шума, расстался с теннисным клубом, а затем — и с клубом по гольфу. А все потому, что Ли была еврейкой. И это несмотря на то что ни один из членов этих клубов не попрекнул его и словом, и никто никогда вообще не затрагивал этот вопрос. А также несмотря на бурные и длительные возражения Ли, очевидно, не оценившей должным образом щепетильности своего мужа. Федров считал Стэффорда одним из лучших своих друзей; они встречались не реже двух-трех раз в неделю — и в городе, и здесь, на курорте. Федров даже назначил Стэффорда опекуном Майкла и дочери — на тот случай, если они с Пегги вдруг погибнут в автокатастрофе или умрут по достижении Майклом совершеннолетия. Вообще-то при других обстоятельствах Федрову следовало бы назначить опекуном Луиса, чтоб тот заботился о его детях и своих родных племянниках. Но несмотря на всю любовь к брату, несмотря на то что Федров очень ценил деловые качества Луи, ему претила сама мысль, что сын и дочь могут стать свидетелями безобразных сцен с многочисленными женами, бывшими, настоящими и будущими, а также — с бессчетными любовницами брата, которые сменяли одна другую с удручающей частотой.

— Заедете сегодня? — спросила Ли.

— Это надо понимать как приглашение?

— Да.

— Спрошу Пегги, — сказал Федров. — Она мой секретарь по связям с общественностью. Весело будет?

— Нет, — ответила Ли. И, прищурясь, посмотрела на поле, где ее сын, точно пьяный, бестолково заметался в попытке взять высокий мяч. — Мой вам совет: не приходите. О Господи, до чего же скверно играет мой мальчик! — заметила она, увидев, что сын выронил мяч, потом подобрал и бросил совсем не на ту базу, на какую следовало. — Бедняжка…

— С чего это ты взяла? — спросил Федров. — Я имею в виду вечеринку.

— Последнее время Джон носится с какой-то новой потрясающей идеей. И сегодня вечером собирается ее обнародовать. Хочет основать кредитную ассоциацию местных домовладельцев. Считает, что поможет тем самым неграм купить здесь дома.

— Не такая уж плохая идея, — заметил Федров.

— А ты в точности такой же глупец, как и он! — воскликнула Ли. — Лично я тоже собираюсь основать комитет, вместе с твоей Пегги. И называться он будет примерно так: «Ассоциация еврейских и христианских женщин южного побережья в борьбе за возвращение к средневековым моделям поведения». — Девичья фамилия Ли была Левинсон. Но когда женщина так ослепительно хороша собой, у нее обычно не хватает воображения представить, что люди могут обидеть или причинить вред только потому, что ее фамилия Левинсон.

— Ты просто невыносима! — сказал Федров.

— Ты и правда так считаешь? — Она обернулась и взглянула на него. Во взгляде и в самом повороте головы сквозил еле уловимый намек на флирт. Они уже давно перестали быть любовниками, но до сих пор эта женщина иногда, как бы в шутку, проверяла его «на прочность».

— Исключено, леди, — сказал Федров.

— Что исключено? — невинно округлив глаза, спросила она.

— Сама знаешь.

— Ты все еще плохой мальчик, да? — спросила она.

— Нет, — отрезал Федров. — А если бы даже и был им, все равно бы тебе не сказал.

— Тогда кто же? Старик, что ли?..

— Нет. Просто пришла зрелость.

Они наблюдали за сыновьями, игравшими бок о бок на поле, мальчики были практически ровесниками. Даже с расстояния было заметно, что Майкл презирает Джонни Стэффорда. При каждой подаче, которую теоретически мог взять Джонни, причем для этого ему следовало сделать всего лишь шаг, Майкл вылетал вперед и перехватывал у него мяч. Когда Джонни окликал Майкла, тот даже не поворачивал головы. А когда Джонни неловко выронил мяч из рук, Майкл выразительно возвел глаза к небу — в манере, хорошо известной Федрову по домашним спорам. На языке тринадцатилетнего мальчишки это означало примерно следующее: «О Господи Боже мой, ну за что мне такое наказание?»

Федров удрученно покачал головой. Поведение Майкла ничуть не влияло на его взаимоотношения с Джоном Стэффордом, однако служило постоянным раздражающим фактором. Федров считал Джонни очень славным мальчиком — с прекрасными, как у отца, манерами. Джонни унаследовал от матери следы ее неземной красоты, но был несколько женственным. Своими бестолковыми метаниями по правой половине поля Джонни на все годы юности, а возможно, и на всю оставшуюся жизнь отметал саму возможность дружбы с Майклом. Даже рассчитывать на снисхождение с его стороны, пожалуй, не мог. «Нет, надо обязательно потолковать еще раз с этим маленьким ублюдком», — подумал Федров, заранее понимая всю бесполезность предстоящего разговора.

— Забавно, не правда ли? — спросила Ли. У нее был голос, как нельзя более соответствующий внешности, — низкий, музыкальный, многообещающий, с еле слышным оттенком иронии.

— Что забавно?

— Да вот сидим тут с тобой, — ответила Ли, — а наши ребятишки гоняют мяч. Ходят слухи, они уродились от разных отцов.

— Ли, — усмехнулся Федров, стараясь говорить как можно более сурово, — прекрати сейчас же! Ты просто невозможна!

Ли хихикнула.

— Одно из немногих оставшихся в жизни удовольствий. Хочу чуточку завести тебя, — сказала она. — Ведь у меня всякий раз получается, верно?

— Нет, — солгал Федров.

— Лжец! — усмехнулась Ли.

Познакомились они еще в 1935-м, вскоре после того как Ли вышла замуж за приятеля Федрова по фамилии Росс. Ли было всего шестнадцать, когда она выходила замуж. И никто не удивлялся, что эта девушка выскочила замуж так рано. Как сказала ее мать на свадьбе: «Слава Богу, что дотянули до шестнадцати. Я боялась, она выйдет замуж еще в двенадцать лет».

В течение года или около того Бенджамин периодически встречался с этой парой, затем Россы переехали в Детройт. И они с Ли не виделись до 1945 года. Они случайно встретились в Париже, где Ли работала в Красном Кресте. А Федрову как раз дали недельный отпуск, и он пошел в мужской клуб при Красном Кресте, находившийся на бульваре Капуцинов. И там вдруг выяснилось, что кофе и пончики подает посетителям не кто иная, как Ли Росс.

К этому времени он уже был женат на Пегги. Но первой его мыслью, когда он увидел Ли, было: «Черт, жаль, что я не оказался с ней в одном городе, когда она получала свидетельство о разводе».

1942 год

Отец Пегги был полковником медицинской службы и работал в Джорджии, куда Бенджамина отправили в военный лагерь обучаться на пехотинца.

Пегги в тот год исполнилось двадцать. Это была белокурая, не очень высокая девушка с такими темно-синими глазами, что при определенном освещении они казались фиалковыми. Она коротко, под мальчика, стригла свои густые жесткие волосы. Фигурка гибкая, но с намеком на будущую полноту, ноги плотные, приятно округлые, по-спортивному крепкие. И Бенджамин, несколько избалованный той легкостью, с какой переключался с одной интрижки на другую, причем с самыми хорошенькими женщинами Нью-Йорка, находясь в здравом уме и твердой памяти, вдруг с удивлением обнаружил, что более очаровательных и сексуальных ножек, чем у Пегги, он никогда не видел. В свои двадцать лет Пегги была очень привлекательной девушкой, а в тридцать обещала стать настоящей красавицей.

Бенджамин познакомился с ней в саду, на теннисном корте, куда пригласили его друзья родителей, пожилая пара по фамилии Бронштейн. Бронштейны переехали из Нью-Йорка на юг и обзавелись там процветающим бизнесом. В городе им принадлежал магазин модной дорогой одежды для мужчин. Они были очень добры к Бенджамину и приглашали его к себе всякий раз, когда его на несколько часов отпускали из лагеря.

Родители Пегги арендовали дом рядом с Бронштейнами. Впервые Бенджамин увидел Пегги, когда она вошла через калитку в живой изгороди, разделявшей владения Вудхемов и Бронштейнов. На ней было коротенькое платьице для игры в теннис, открывавшее крепкие загорелые ноги. Когда она начала приближаться к корту, где Бенджамин лениво и бессистемно перекидывался мячом с пятнадцатилетним сыном Бронштейнов, он нарочно отбил мяч в сторону, в кусты, чтоб можно было хорошенько рассмотреть эту девушку. Он стоял и совершенно бесстыдно пялился на Пегги, точно его насмерть сразил образ пока безымянной молоденькой девушки в коротком беленьком платьице, проходившей сквозь зеленую цветущую изгородь. Этот образ являл собой как бы символ отрицания смерти, он так резко контрастировал с жестким, угловатым, чисто мужским армейским миром.

И в теннис она играла просто превосходно, в резком и стремительном калифорнийском стиле (семья ее переехала из Сан-Франциско), и шустро бегала по корту. Ее коротенькая белая юбочка так красиво при этом развевалась. Случайно пропустив мяч, она покачала головой и с шутливым отчаянием в голосе заметила:

— Ну, Пегги Вудхем, ты играешь прямо как какая-то девчонка!

Победить ее было нелегко. В том первом сете, который Бенджамин сыграл с ней жарким субботним утром в Джорджии, ему с трудом удалось выиграть со счетом 6:4. Стоя у сетки, она мрачно пожала ему руку и сказала:

— Вот уж не думала, что меня может победить выходец из Нью-Йорка! И тем более с таким ударом слева, как у вас.

— А что не так с моим ударом слева? — спросил Бенджамин.

— Да это просто смех, а не удар, — явно поддразнивая его, ответила девушка. — Чистый смех, да и только! Типичный удар пи-эф-си![188]

— А вы, стало быть, чином повыше, — сказал Бенджамин. — Что ж, поздравляю. — И с этого момента как-то само собой получилось, что они начали говорить друг с другом, точно были знакомы долгие годы. — Лишь потому, что отец у тебя полковник, — добавил Бенджамин. Он успел немало узнать о ней в то утро. Отец ее руководил хирургическим отделением в военно-полевом госпитале; сама она работала в городе, в книжном магазине. Недавно окончила Стэнфорд, где получила степень бакалавра гуманитарных наук. Была помолвлена с каким-то футболистом-звездой, но разорвала помолвку, поскольку жених оказался «отвратительным типом»; страдала комплексом неполноценности, потому что ее мать считалась самой красивой женщиной Сан-Франциско. Говорила она весело и быстро, с присущими выходцам с Запада откровенностью и прямотой. И когда настал час ленча и они вместе пошли к Бронштейнам, Бенджамин вдруг подумал: «Хорошо, что сейчас война, иначе я непременно женился бы на ней». Ему исполнилось двадцать восемь, до сего времени он ловко избегал брачных уз. С одной стороны, ни одна женщина, если не считать давнего романа с Пэт, просто не вызывала у него желания вступить с ней в брак. С другой — он придерживался твердого намерения не жениться до тех пор, пока не разбогатеет. Брак и без того штука непростая, и осложнять его отсутствием средств к существованию не имело смысла.

После ленча приехал отец Пегги, и они сыграли парную игру с участием сына Бронштейнов. Патрик Вудхем оказался жилистым лысым мужчиной, с лицом и манерами, словно специально созданными для того, чтобы отдавать команды. Когда Патрику Вудхему было десять, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: если разразится война, у этого парня непременно окажутся на плечах погоны с орлами. Кто-то становится полковником, кто-то им просто родится. Так вот, Патрик Вудхем был прирожденным полковником. Он также совершенно замечательно играл в теннис, и в паре с Бронштейном они разгромили Бенджамина с Пегги в трех сетах подряд. После чего и расстались — полковнику Вудхему было пора обратно, в госпиталь.

Бенджамин так и не понял, понравился он полковнику или нет. В общении с людьми мистер Вудхем придерживался сухой и властной манеры, что, впрочем, не распространялось на дочь. Пегги была его единственным ребенком, и он разговаривал с ней с необыкновенной нежностью и потакал всем ее желаниям. Чем страшно понравился Бенджамину, пусть даже сам он, Бенджамин, не понравился полковнику.

Они сидели на скамье, в тени развесистого дуба, и приходили в себя после последнего сета. И тут Вудхем сказал Пегги:

— Надень свитер. Иначе простудишься.

— Да я вся и так горю, папа, — ответила Пегги.

— Надень свитер, — повторил полковник.

— Слушаюсь, полковник! — шутливо воскликнула Пегги. — Есть, сэр!

«Настанет день, — подумал Бенджамин, глядя на этого жесткого сурового мужчину, который с такой любовью и нежностью улыбался Пегги, — настанет день, и у меня обязательно родится дочь».

Любовью они начали заниматься три недели спустя. Произошло это субботним вечером в темном и теплом саду, за теннисным кортом. Выяснилось, что Пегги не девственница.

— Запомни, — сказала она позже, испытывая явное удовольствие от своей искренности и прямоты, — я получила в Стэнфорде степень бакалавра. А там, в Калифорнии, степеней бакалавра девственницам не дают. Таков закон штата.

В его объятиях Пегги ничуть не походила на ту шуструю живую девушку, которая столь решительным шагом подходила к теннисному корту. Даже в самый первый раз, когда естественно было бы ожидать некоторой неловкости и поспешности, их соитие оказалось нежным и сладостно-неторопливым. И, лежа там и прижимаясь губами к ее шее, вдыхая аромат ее кожи, а также сладкий запах свежескошенной травы и тяжелых гроздей сирени, что двумя огромными кустами раскинулась над ними, точно шатер, Бенджамин вдруг понял: расстаться с этой девушкой он не сможет ни за что и никогда. Да и не захочет.

— Знаешь, — шепнул он, не отрывая губ от ее нежной шейки, — мы должны пожениться.

Какое-то время она молчала и лежала совершенно неподвижно. Потом заметила:

— Ты вовсе не обязан жениться на мне… только потому, что так надо. — И тут вдруг она разрыдалась. — О Боже мой, Боже мой… — тихо причитала она. И так крепко обняла Бенджамина за шею и прижала к себе, что тот был не в силах шевельнуться.

Оказалось, что говорить с полковником совсем не так трудно, как предполагал Бенджамин. Он опасался, что полковник будет возражать против брака исключительно по той причине, что он, Бенджамин, иудей. Но полковник, как выяснилось, был ярым атеистом, и его вовсе не смущало, что Бенджамин иудей. Однако смущали многие другие вещи.

— Она же еще чертовски молода! — говорил Вудхем. Жарким воскресным полуднем они с Бенджамином сидели в библиотеке его немного обшарпанного каркасного дома, что располагался сразу за садом Бронштейнов. — Ей всего двадцать!

— Моя мама вышла замуж, когда ей еще и двадцати не было, — возразил Бенджамин.

Вудхем фыркнул. И провел ладонью по седеющей тонзуре — движением «против шерсти».

— Да, и матери Пегги тоже, — сказал он.

— Ну так? — спросил Бенджамин.

Вудхем разлил по стаканам виски.

— В те дни женщины взрослели куда быстрее, — заметил он. Протянул Бенджамину стаканчик и успел заметить, как губы молодого человека дрогнули в улыбке. — Ну ладно, — сказал он, — не взрослели. Но в те дни не было войны. А я не хочу, чтоб моя единственная дочь осталась вдовой в возрасте двадцати одного года, а может быть, даже еще и с ребенком. Вот так, если уж хочешь знать правду. Почему бы вам не подождать?

— Потому, что я не могу ждать, — ответил Бенджамин. — И она тоже не будет ждать окончания войны. И дело кончится тем, что я ее потеряю.

— Вот и она то же самое говорит. Только о тебе. — Вудхем раздраженно опрокинул стаканчик. — Все почему-то вообразили, что эта проклятая война будет длиться вечность. Да может, она через месяц уже закончится. Как знать…

Разговор этот состоялся в 1942 году.

— Нет, через месяц не закончится, — сказал Бенджамин. — И вы это прекрасно понимаете. И я — тоже.

— А деньги-то у тебя есть? — Вудхем попробовал зайти с другой стороны.

— Двадцать четыре доллара в месяц, — ответил Бенджамин.

— Черт побери, — сказал Вудхем и начал раздраженно расхаживать взад-вперед по комнате, окна которой были задернуты шторами. Через щелочку в шторах Бенджамин видел часть теннисного корта Бронштейнов и два куста сирени. — Почему бы не подождать, пока не окончишь военное училище? — спросил Вудхем. — Тогда, если тебя убьют, она хоть будет получать пенсию старшего лейтенанта. Я могу поспособствовать твоему более быстрому продвижению…

— Но я не хочу быть офицером, — перебил его Бенджамин.

— Это еще почему? Противоречит твоей религии? — сверкнув глазами, рявкнул Вудхем.

Бенджамин засмеялся:

— Да нет, что вы!

— Тогда что ты имеешь против офицеров? — продолжал гнуть свое полковник.

— Ровным счетом ничего. Просто не хочу быть одним из них.

— Почему нет?

— Не слишком себе доверяю, — ответил Бенджамин. — Не хочу отвечать за чью-то чужую смерть, не свою.

— Знаешь, это ты окончательно заучился, — со вздохом поставил диагноз Вудхем. — Вот что с тобой происходит. Ну скажи, чем ты хуже девяноста девяти из ста идиотов, которым каждый день шлепают на плечи погоны, а? У тебя ай-кью[189] какой?

— Сто тридцать девять.

— Да они загребают любого, у кого этот самый ай-кью едва перевалил за десятку! — сказал Вудхем. — Особенно если парень с образованием. Ты что, не знал?

— Нет, сэр.

— И перестань называть меня «сэр», Федров! — огрызнулся Вудхем. — Сто тридцать девять, надо же! Что касается интеллекта, тут ты попадаешь в первую десятку из пяти процентов от всей этой гребаной армии! Из тех, у кого есть хоть капля соображения. Нет, быть рядовым пехотинцем — это для тебя не годится. Ты просто станешь среди них изгоем, если хочешь знать мое личное мнение. — И он хмуро покосился на Бенджамина, ожидая реакции.

Но Бенджамин сидел и молча наслаждался виски. И смотрел в окно, на кусты сирени.

— Ты даже в теннис толком играть не умеешь, — сказал Вудхем. — Единственное, на чем мы с Пегги сошлись по поводу тебя. Никуда не годный, просто смехотворный удар слева.

— И вы оба абсолютно правы, — ответил Бенджамин и поднялся. Он понимал, что спорить бесполезно, — Вудхем никогда бы не допустил этой свадьбы, если б мог. И в то же время было совершенно очевидно: полковник бессилен что-либо изменить. И сам Вудхем прекрасно это понимал.

— Ладно. Если тебя не убьют, — сказал полковник, — приедете по крайней мере в Сан-Франциско после войны, чтоб я мог изредка видеться с Пегги?

— Постараемся, — ответил Бенджамин.

— Там можно хоть круглый год играть в теннис. Вот и поработаешь над своим смехотворным ударом слева.

Они оба расхохотались.

— О’кей, рядовой первого класса Федров, — вздохнул Вудхем. И они крепко пожали друг другу руки. — Хотелось бы мне иметь не одну, а восемь дочерей. Хотелось бы иметь так много дочерей, чтоб я их имена с трудом вспоминал. Тогда был бы не прочь потерять парочку из них. — И он снова разлил виски по стаканчикам.

Медовый месяц длился у них всего неделю, и провели они его в Атланте. Та неделя была своего рода хрупкой преградой, возведенной между ними страхами и тяготами войны, а также неизвестностью, которая их ожидала. Само бракосочетание состоялось в кабинете мирового судьи. То была скромная и поспешная церемония — в очереди стояли еще три пары, ожидая, когда их поженят. Со стороны невесты присутствовали лишь мать и отец Пегги. Со стороны жениха — командир взвода, в котором состоял Бенджамин, да еще один солдат, его приятель, огромный парень из Кентукки, деливший с Бенджамином палатку во время проведения маневров. Отец и мать Бенджамина не смогли приехать из Нью-Йорка, у них просто не было денег на это путешествие. А Луис проходил службу в авиационном полку в Техасе.

Бенджамин послал родителям фотографию Пегги. Мать написала в ответ, что жена у него — настоящая красавица. И что она желает счастья детям, да благословит их обоих Господь.

Вудхем одолжил Бенджамину свою машину, в ней они и отправились в Атланту по раскаленным от солнца дорогам Джорджии, стараясь придерживаться скорости не более тридцати пяти миль в час, поскольку в военное время отпуск бензина был ограничен. К тому же Бенджамину вовсе не хотелось, чтоб в такой день его остановил офицер дорожной полиции.

Они затворили за собой желтую, под дуб, дверь в крохотный гостиничный номер, который удалось снять на семь дней, и Федров запер ее изнутри на ключ, прислушиваясь к удалявшимся по коридору шагам мальчика-посыльного, который донес их чемоданы. Половицы нещадно поскрипывали под его ногами. Итак, они остались одни в этом номере с закрытым окном и наглухо задернутыми шторами, призванными защитить от жаркого южного солнца. Бенджамин прислонился спиной к двери и наблюдал за тем, как его жена распаковывает вещи. Он любовался ее точными, аккуратными движениями, а Пегги тем временем вешала в шкаф свои два платья, убирала в нижний ящик комода белье и прочие мелкие вещицы. Ни один из них не произносил ни слова, слышался лишь шелковистый шелест юбки Пегги, когда она расхаживала по комнате… Затем, разложив свои вещи, она обернулась к нему.

— Дай мне твои часы, — сказала она. Подошла и протянула руку.

— Двадцать минут шестого, — сказал Бенджамин, бросив взгляд на часы.

— Я не спрашиваю, сколько сейчас времени, — сказала она. — Дай мне твои часы.

Бенджамин протянул ей часы. Она убрала их в свою сумку, защелкнула замок и сунула ключик в ящик комода, под две свои ночные рубашки.

— Не хочу ничего знать о времени, — объяснила она. — Хотя бы в течение семи дней.

Они выходили на улицу, лишь когда были голодны, хотели поплавать в бассейне или же сходить в кино. На протяжении недели центром мира стал для них этот полутемный гостиничный номер с желтой, почти дубовой, дверью и единственным окном. На целых семь дней они забыли о море военных в выцветшей под солнцем летней форме, волны которого бушевали вокруг них совсем недавно, забыли о рявкающих командах, о звуках взводимых курков. Средоточием жизни для них стали два обнаженных тела, жадные и благодарные одновременно. Только когда пришло время собираться домой, Пегги достала ключ, открыла сумку и вернула ему часы.

Две недели спустя дивизия Федрова была переброшена на север. Пегги за ним не поехала. Во-первых, у них не было денег на дорожные расходы и оплату номеров в гостиницах, сколько бы они там ни стоили. Во-вторых, оба знали, что еще через несколько недель дивизия снова снимется с места, что, возможно, солдат пошлют даже за океан. И оба дружно решили: второго расставания им просто не вынести.

Через два месяца после свадьбы дивизию Федрова перебросили в Англию. Они с Пегги не виделись целых три года. Нет, они, конечно же, часто переписывались, но к тому времени, как Бенджамин повстречал в Париже Ли, Пегги стала для него неким отдаленным и бесплотным призраком, душа которого была сосредоточена теперь в стопочке конвертов полевой почты. Он поступил, как поступает большинство солдат в схожих обстоятельствах. У него было несколько интрижек в Корнуолле, где на какое-то время был расквартирован полк для подготовки солдат к военным действиям под водой, в аквалангах. Завязался также роман с девушкой из Британского министерства информации — это когда Бенджамина послали в Лондон, на курсы отработки взаимодействий с британскими офицерами-контрактниками. И ни разу не испытывал он чувства вины, занимаясь любовью с этими женщинами. Просто как бы отсрочил верность призраку, который добросовестно слал ему все эти письма полевой почтой… отложил ее до лучших времен. Ведь война — штука очень долгая.

Ли развелась с мужем в 1939-м — на три года позже, чем следовало бы, так сказала она Федрову в Париже. И еще добавила, что он нравится ей, а также очень нравится отказывать полковникам и генералам, что так и вились вокруг нее, объясняя свой отказ тем, что у нее назначено свидание с простым сержантом. Благодаря неустанному кокетству, а также обширным связям в высших военных кругах, Ли выбила себе отдельную квартирку, где они с Федровым занимались любовью. И это получалось у них так хорошо и доставляло столько радости и наслаждения, что Ли начала поговаривать о свадьбе. Идея вовсе не претила Федрову, напротив, казалась весьма привлекательной. Ведь он знал Пегги всего месяца три или около того, и бесплотный призрак, воплощенный в конвертах, казался чуждым, нереальным. Они были связаны чисто условной поспешной и почти позабытой церемонией бракосочетания. Образ призрака тоже поблек, и это несмотря на то что Пегги посылала ему фотографии — точь-в-точь как матрос, выброшенный на остров после кораблекрушения и кидающий в открытое море бутылки с записками. К тому же ее занимали вещи, казавшиеся совершенно незначительными, пустячными, особенно мужчине, который не на жизнь, а на смерть сражался на другом континенте. Новости, сообщаемые призраком — о введении карточек, подлых интригах в медицинских войсках, жалобы на цинизм мужчин, получивших выгодные должности в глубоком тылу и наживающих целые состояния на войне, — все это, на взгляд Бенджамина, было мелким, неуместным и недостойным даже упоминания.

К тому же прошло целых три года. Отношения с Пегги выглядели теперь чисто формальными. И попахивали уже не любовью, а тягостным долгом. Сам он фотографий домой не посылал — не то теперь было у него лицо, чтобы красоваться в рамочке на тумбочке, возле постели молодой девушки в белом теннисном платьице. Девушки, которая ходила на танцы в Ю-эс-оу[190] и продавала дурацкие книжки чиновникам в униформе в штате Джорджия.

Его письма носили некий отстраненный и обобщающий характер, были написаны с намерением успокоить и утешить. Никаких деталей о массовой гибели солдат в 1944-м и 1945-м, которая перестала ужасать его самого, в них не приводилось. Он недостаточно хорошо знал свою жену, чтобы сказать ей правду, описать все пережитое. Порой, когда Бенджамин садился писать очередное письмо Пегги, у него возникало ощущение, что он пишет другу детства, с которым был знаком много лет назад. Пишет умному и красивому ребенку, которого, понятное дело, следует как можно дольше оберегать от ужасов и несчастий взрослого мира. Ребенку, который за это время так вырос и изменился, что ему придется изрядно поднапрячься, чтобы узнать его при встрече.

К зиме 1945 года Бенджамину уже с трудом верилось, что он женат. Слишком уж долгими оказались годы разлуки. Что такое в сравнении с ними те короткие, пролетевшие как сон несколько месяцев, что он знал Пегги?..

1948 год

Война закончилась, вот уже три года как он был дома, но Пегги до сих пор вставала каждое утро, шла на кухню, готовила и подавала ему завтрак. Поднимался он с постели почти всегда в скверном настроении и предпочел бы готовить себе завтрак сам. И спокойно почитать за ним «Нью-Йорк таймс» — словно специально с целью усилить подавленное расположение духа еще и утренними новостями со всего мира. К тому же он любил очень черный и очень крепкий кофе, но Пегги твердила, что это вредно действует на нервную систему, и варила кофе слабеньким и жидким. Наученная отцом-врачом, она также считала, что завтрак должен быть плотным и питательным в отличие от ленча и всех остальных трапез дня. Она включала в него большой стакан апельсинового сока, бисквиты и джем, бекон или ветчину, а также яйца. Иногда вместо последних Бенджамина ждали блинчики с сосисками и еще обязательно стакан молока. И только потом, после всего этого — кофе. Она неустанно доказывала мужу и его друзьям, что он слишком много работает, что он слишком худой, слишком много пьет и мало ест. И как бы ни противился этому Бенджамин, каждое утро его ждал стол, заставленный тарелками с едой, а также совершенно, по его мнению, неуместно застеленный лучшей в доме льняной скатертью. На ней неизменно красовались великолепные хрустальные бокалы и маленькая вазочка свежесрезанных цветов в центре. К тому же ее постоянные уговоры съесть что-нибудь еще просто выводили его из себя.

Пегги также считала, что жена должна постоянно выглядеть самым лучшим образом, и в комоде у нее хранилось бесчисленное количество утренних пижамок, вышитых ночных рубашек и пеньюаров, в которых она и появлялась на кухне, подавая тарелки с горами еды и напитки. То, о чем мечтал он долгими и голодными вечерами во время войны, сбылось. Теперь он имел все это.

Все это плюс еще то, что Пегги, работавшей секретарем в приемной художественной галереи на Пятьдесят седьмой улице, было вовсе не обязательно подниматься с постели раньше десяти утра. Этот факт как бы не давал права Бенджамину быть чем-то недовольным, жаловаться и ворчать. Нет, это было бы черной неблагодарностью с его стороны. А потому он сидел за столом, покорно запихивал в рот еду, украдкой косясь на заголовки газеты, лежавшей рядом, на стуле. А также прикидывал, какую бы такую придумать хитрость, чтобы удержать жену в постели утром и иметь возможность есть и пить, что ему вздумается, а также иронически усмехаться, читая колонку в «Нью-Йорк таймс».

К тому же во время войны он приобрел привычку выпивать перед завтраком рюмочку кальвадоса или бренди. Теперь это тоже было невозможно — оттого что Пегги вставала и все время вертелась рядом. Иногда по утрам он страдал с похмелья. А когда напивался, становился агрессивным и вел себя просто безобразно. Но Пегги терпеливо и молча сносила и это. Закатывая по вечерам очередную сцену и видя, как она спокойно сидит напротив и пьет холодное молоко, точно маленькая девочка, и выглядит при этом ничуть не хуже, чем дамочки на цветных снимках в журнале «Дом и сад», он испытывал бешеное желание придушить ее на месте.

Она также имела привычку обсуждать за завтраком обеденное меню. Давясь едой, с отвращением предвкушая очередной, полный тягот и постыдных компромиссов рабочий день в этом убивающем душу и сердце городе, он с трудом мог сосредоточиться на вопросах типа: «Может, тебе хочется суфле?» Или: «Вчера видела на рынке такого замечательного морского окуня! Ты как, не против съесть за обедом немного рыбки?» Или же: «Помни, мы садимся обедать ровно в семь. Пруденс должна быть в Гарлеме самое позднее в восемь тридцать». Пруденс звали их служанку, которая приходила в час дня и, как совершенно правильно выражалась Пегги, должна была вернуться в Гарлем ровно в восемь тридцать вечера.

Нет, не то чтобы он не любил Пегги. Совсем напротив, любил, и часто им бывало очень хорошо вместе. Он не переставал наслаждаться ее телом, не переставал восхищаться ее умом, искренностью и нежностью, с какой она с ним обращалась. Нет, большую часть времени было хорошо, но иногда — слишком. Она обволакивала его. Она была слишком заботлива, наверное, ей просто хотелось компенсировать тем самым долгие годы разлуки, когда она ждала его и гадала, вернется ли он живым. Она была слишком старательна и слишком стремилась к совершенству во всем, что касалось убранства квартиры, еды, которую подавала на стол, сервировки этого самого стола, поведения мужа (то чудесного, то просто невозможного), друзей, которых они приглашали к себе и к которым сами ходили в гости, отпусков, в которые они ездили. Ну и конечно же, это относилось и к любовным утехам — после того как смолкли последние пушки войны. Иногда Бенджамину казалось, что в избытке рвения Пегги рано или поздно поместит его в некий вакуум, где все ему будет подано, все дозволено, за исключением одного — возможности вырваться из этого самого вакуума…

Он пил, он спал с другими женщинами, он оплачивал счета, он чувствовал, что скоро у них с Луисом наступит настоящий прорыв в бизнесе, он восхищался результатами любовной расчетливости Пегги, ее непоколебимым эгоизмом. Но случались вечера, когда он, прогуливаясь по улицам Нью-Йорка, с тоской и завистью поглядывал на чиновников и трогательно прихорашивающихся секретарш, выскакивающих из своих безобразных контор и офисов. Их ждал свободный вечер, не важно, хороший или плохой. Главное — этот вечер никто за них не планировал. В такие моменты он всерьез подумывал о том, а не броситься ли ему прямо сейчас под автобус?.. От одного сознания того, что он должен быть дома в семь. Ровно в семь.

Случилось это субботним утром. В те дни люди работали и по субботам, до середины дня. А на столе, поскольку была весна, стояли нарциссы. Солнце освещало платан с молоденькими светло-зелеными листочками, что рос на заднем дворе, в доме, где на Восточной Семьдесят четвертой улице и совсем рядом со Второй авеню жили Бенджамин и Пегги. Глядя на это освещенное солнцем дерево, Бенджамин вдруг подумал: люди, должно быть, окончательно свихнулись, раз продолжают жить в городах весной.

На завтрак Пегги приготовила яблочный пирог с кленовым сиропом. Бенджамин терпеть не мог пироги с яблоками. Такой пирог понравился ему однажды, в немецком ресторане, где его подали на десерт. Но постоянно присутствующее, пусть и туманное, загнанное в угол чувство вины перед женой за неверность в очередной раз удержало его от отказа от завтрака и всего, что было связано с ним. На Пегги красовались бледно-голубые слаксы из джинсовой ткани и белая тенниска. А светлые волосы, теперь длинные, были перехвачены узенькой черной ленточкой. Она ходила по дому босая. Позже тем же днем Бенджамин подумал, что при других обстоятельствах счел бы этот наряд восхитительным и что если бы он впервые увидел Пегги в таком наряде, то непременно влюбился бы в нее.

— Совершенно изумительный день, правда? — заметила Пегги, улыбаясь ему через стол и одновременно зорко следя за тем, чтоб он доел последнюю крошку яблочного пирога. — Собираюсь выйти сегодня днем. Ты освобождаешься рано. Почему бы нам не встретиться и не побродить по городу, перекусить где-нибудь?

— На ленч у меня назначена встреча, — сказал Бенджамин.

— С кем?

Этот вопрос всегда бесил Бенджамина. Он составлял неотъемлемую часть «вакуума», часть «обволакивания» Пегги. Правда, он никогда не пытался поставить ей это в вину, подспудно понимая, что она как жена имеет право задать такой вопрос. Но ведь сам он никогда не спрашивал ее, с кем она идет на ленч. У него развилось преувеличенно-болезненное представление о праве человека на личное, сокровенное. Представление это уже почти граничило с неврозом. И не задавал он Пегги этого вопроса по одной лишь причине — пытался поставить ей себя в пример, которому она, разумеется, никогда не следовала. Пример того, что даже любящим глазам вовсе не обязательно видеть все, что кое-какие уголки и закоулки жизни должны оставаться тайной. Мало того, она еще читала и всю его почту, и хотя здесь Бенджамин вовсе не был уверен в ее праве, стоило ему сделать замечание, как она тут же принималась отрицать. А сам он не мог заставить себя устроить ей ловушку — положить между страницами волосок в стиле мелодрамы или кусочки бумаги, с тем чтобы потом продемонстрировать — она действительно лазила в его письменный стол. И вообще он считал, что развод возможен даже между людьми, которые когда-то любили или все еще любят друг друга. Развод возможен, а вот слежка и детективные приемчики — нет.

— С кем? — спросила Пегги, любящая молодая женушка из журнала «Дом и сад», всегда безупречно одетая по любому случаю, в том числе и к завтраку, интересующаяся, как может интересоваться только жена, каждым аспектом жизни своего мужа.

— С Джимми, — ответил Бенджамин. — С Джимми Фойнесом.

Пегги, как и предвидел Бенджамин, состроила гримаску. С Джимми Фойнесом он подружился во время войны, тот был журналистом, приписанным к дивизии Бенджамина. Они провели вместе несколько бурных ночей; дважды их обоих едва не убили. И еще они много говорили — под дождем, в грязи, стойко перенося все невзгоды, — о великих делах, которые непременно совершат вместе после войны. Но Джимми пил, не говорил, а орал, ронял пепел на ковер гостиной, ни разу не заплатил по счету в ресторане и всякий раз появлялся с новыми девушками. По большей части все эти девушки отвечали короткому, но емкому определению Пегги: «Шлюхи!» Мало того, девушки иногда откровенно заигрывали с Бенджамином, причем в ее собственном доме! И, действуя медленно, но непреклонно, Пегги начала «выдавливать» из их жизни Джимми Фойнеса. Наряду с другими. С очень многими другими.

Она постоянно давала понять, что это жена в доме заведует телефонной книгой и принимает или отклоняет приглашения. И вот через три года после праздника победы Джимми перестал появляться у них, а поскольку Бенджамин никуда не выходил вечерами без Пегги, друзьям ни разу не удавалось пообедать вдвоем. Их дружба сводилась теперь только к совместным ленчам, играм в бейсбол и торопливым выпивкам после работы, во время которых Бенджамин то и дело поглядывал на часы и говорил извиняющимся тоном: «Должен быть дома к семи».

— Неужели нельзя встретиться с ним в понедельник? — спросила Пегги.

— Он уезжает по делу, — ответил Бенджамин. — В понедельник он будет уже недосягаем.

— Ладно, — сказала Пегги, изящно намазывая медом тоненький ломтик тоста. — Так уж и быть, пойду на ленч с вами. Если вы, конечно, меня приглашаете.

— Но ты же его не выносишь, — заметил Бенджамин. — Ты всегда говорила, что…

— Сегодня вынесу, — перебила его жена и аккуратно уложила кусочек тоста с медом в рот.

Бенджамин вспомнил, что примерно год назад они уже проводили такой эксперимент — обедали втроем.

— Но у нас у всех будет просто несварение! — возразил он.

— Хочу побыть с тобой в этот сказочный день, — ответила она.

— О Боже!.. — простонал Бенджамин, сгибаясь под грузом столь великой любви.

— И совсем не обязательно говорить это «О Боже», — заметила Пегги. — Я тебя вовсе не заставляю. Просто подумала, что в такой день…

— Мы встречаемся в «Оук рум»,[191] — сказал Бенджамин. — А это заведение только для мужчин.

— Только для мужчин, — кивнула Пегги. В голосе ее звучала укоризна. И адресовалась она хозяевам «Оук рум», которые, видно, состояли в заговоре с Фойнесом и твердо вознамерились разрушить ее брак с Бенджамином. — Попробуй немножко меда. Восхитительно вкусный.

— Не хочу я никакого меда.

— Но он такой вкусный!

— Знаю, что вкусный. Но не хочу. — И Бенджамину показалось, что желудок у него, точно питон, сворачивается кольцами вокруг яблочного пирога.

— Ну а после ленча? — осведомилась Пегги, все еще спокойная и улыбающаяся, как образцовая жена из журнала «Дом и сад».

— После ленча договорились поиграть в теннис в «Рипс».

— О, а у меня как раз новая ракетка, — заявила Пегги. — Хотелось бы ее опробовать.

— Игра парная. Только для мужчин, — сказал Бенджамин.

— О, — сказала Пегги. — Парная. Для мужчин… Что ж, это свято и неприкосновенно. — Она с особым нажимом произнесла слово «свято».

«Господи, почему я только мирюсь со всем этим? — подумал Бенджамин. — Где это написано, в каком таком законе, что я должен со всем этим мириться?..» И он отпил глоток кофе из чашки. Кофе оказался страшно горячим, и он обжег язык. Бенджамин поднялся, притворяясь нормальным счастливым молодым мужем, вернувшимся с войны и страшно довольным завтраком, который приготовила для него, жертвуя всем, красивая жена.

— Ладно, мне пора, — сказал он.

— И когда же я теперь тебя увижу? — спросила Пегги. — И увижу ли вообще?

Нет, подумал Бенджамин, какому-нибудь ученому непременно надо заняться серьезным исследованием манеры, с которой жена произносит это слово «вообще».

— Вечером мы вроде бы приглашены на коктейль к Роузам.

— Да, — кивнула Пегги. — Стало быть, там и встретимся…

Он надел пиджак и взял кожаную папку с бумагами, которые проглядывал накануне вечером. Пегги молча и неподвижно сидела за столом, уставясь на стакан с молоком. Бенджамин знал, чего она ждет. Подошел и поцеловал ее.

— В следующую субботу — обязательно, — сказал он.

— Конечно, — сказала она. — В следующую субботу.

Выходя из двери, Бенджамин знал, что Пегги начала плакать. Но он так никогда и не узнает, искренними или притворными были эти слезы. Наверное, и сама она этого не знает.

Ровно в девять тридцать утра ему позвонили из офиса Фойнеса. Джимми просил передать, что не успеет приехать в город к ленчу. И обязательно позвонит ему в понедельник. Несколько минут Бенджамин сидел, тупо глядя на телефонный аппарат. Затем набрал домашний номер. Почему бы и не сделать ей уступку, подумал он. Сходишь с женой на ленч, тогда, глядишь, и выходные пройдут веселее. У нее было занято. Он повесил трубку. Через несколько минут набрал снова. Все еще занято. Чем только она занимается целое утро? Пустой болтовней?..

Он выглянул на улицу. Куда только делось ясное весеннее утро? Небо затянуло темными дождевыми тучами. За окном кружил листок бумаги, чье-то послание, затерявшееся в воздушных водоворотах между двадцатидвухэтажными зданиями. «Помогите!», «Я люблю тебя!», «Продавай все!»… Ветер усилился, на улице потемнело, как в колодце. Теннис отменяется, подумал Бенджамин. Наряду со всем прочим. Он сидел за столом, чувствуя себя вконец вымотанным, обобранным, несправедливо обиженным, лишенным всех земных радостей.

Через несколько секунд громко зазвонил телефон. Он схватил трубку и рявкнул в нее:

— Да?

— Нечего так орать, а то у меня голова оторвется. Если ты не в духе, так и скажи. Я повешу трубку. — Это была Ли. Голос звучал насмешливо.

— Извини, — сказал он. — Я тут упивался жалостью к себе.

— Знаешь, днем обязательно будет дождь, — сказала Ли. — За окном черным-черно, как в колодце. Ни единого просвета.

— Ты что, звонишь сообщить мне прогноз погоды?

Ли засмеялась. Как-то однажды он сказал Ли, что смех ее опасен, и ничуть не шутил при этом.

— Сам знаешь, зачем я звоню, — сказала она.

— Ленч? — спросил Бенджамин.

— В час пятнадцать?

— В час, — сказал он, повесил трубку и почувствовал себя гораздо лучше. И никакой вины не испытывал — по крайней мере в тот момент. Если Пегги весь день треплется по телефону — сама виновата. Иначе бы он дозвонился и пригласил ее на ленч первой.

За окном хлынул дождь. Не дождь, а сплошной весенне-летний ливень, и хлестал он с такой силой, точно вознамерился отмыть город от всех грехов или просто смыть его в океан до наступления ночи.

Теперь Бенджамин уже с радостью взирал на разбушевавшийся за окном дождь. Ему всегда нравилось заниматься любовью днем, когда на улице ненастье.

Впрочем, радость его не была абсолютной. Портил ее разговор с тестем, состоявшийся несколько месяцев назад.

— Пегги говорит, ты спишь с другими женщинами, — сказал тогда Вудхем.

— Вот как? — сделал удивленные глаза Бенджамин, стараясь, чтоб голос звучал как можно спокойнее. Они с тестем пили олдфэшн[192] в баре «Сент-Реджис». Вудхемы заехали в Нью-Йорк на неделю, перед поездкой в Европу, где собирались провести отпуск. Вудхем, в прямого покроя сером пиджаке, с твердым свирепым лицом, оставался заправским полковником, хоть и был в штатском.

— Да, — сказал Вудхем. — И кое-кто из ваших друзей тоже так говорит. В основном женщины.

— Ну и дурак же я, что закатил для вас за неделю сразу две вечеринки, — сказал Бенджамин. — Познакомил вас со всеми своими врагами.

Вудхем рассмеялся отрывистым лающим смехом. Настоящий военный смех, не предвещавший ничего хорошего.

— Бабская болтовня, — сказал он. — Но Пегги… она ведь не врет, верно?

— Так, только изредка, — ответил Бенджамин. Самому ему страшно не хотелось лгать этому замечательному прямодушному старцу.

Вудхем кивнул.

— А во всем остальном она считает тебя просто образцовым мужем.

— Мало же она обо мне знает, — пробормотал Бенджамин.

Они молча пили олдфэшн, провожая взглядами снующих по залу официантов.

— Она хочет развода? — спросил после паузы Бенджамин.

— Нет.

Бенджамину захотелось броситься к телефону-автомату, что находился на другом конце зала, позвонить Пегги и сказать: «Я люблю тебя!.. Люблю!» Но он, сохраняя неопределенное выражение лица, тихонько позвякивал льдом в бокале. Он понимал: Вудхем ждет от него еще каких-то слов и готов, если понадобится, ждать хоть целый час, сам не произнося при этом ни слова.

— Постараюсь, чтоб это не выплыло наружу, — сказал наконец Бенджамин.

— Всегда рано или поздно выплывает, — заметил Вудхем. — И тебе это прекрасно известно.

— Да, наверное.

Они заказали еще по коктейлю.

— Она мой единственный ребенок, — сказал Вудхем. — Привыкла, что я ее обожаю и лелею.

— И я ее обожаю, полковник. Более чем…

Вудхем кивнул.

— Да, вроде бы так все и выглядит, — пробормотал он. — Если смотреть со стороны. — Он наблюдал за тем, как бармен убрал пустой бокал и поставил перед ним новый.

— Позвольте задать вам вопрос, полковник, — сказал Бенджамин. — Сколько лет вы уже женаты?

Вудхем подозрительно покосился на него:

— Двадцать девять лет. А что?

— И за все эти годы вы ни разу не изменяли жене?

Вудхем вздохнул.

— Один ноль в твою пользу, — нехотя выдавил он и отпил из бокала большой глоток.

— Позвольте задать еще один вопрос, полковник, — сказал Бенджамин.

— Черт подери! — возмутился Вудхем. — Это я пришел сюда задавать тебе вопросы!

— Пегги жила с вами все то время, что я был в Европе, — начал Бенджамин. — Вы видели ее каждый день. Как вы считаете, она мне изменяла или нет?

Теперь Вудхем смотрел на него уже не просто как полковник. Перед Бенджамином сидел командир дивизии.

— Что это она тебе наплела?

— Ничего, — ответил Бенджамин. — Я ее никогда об этом не спрашивал.

— Тогда на что ты намекаешь, черт побери?

— Да на то, что все это в конечном счете не так уж и важно, — ответил Бенджамин. — Я не хочу утверждать, что нет на свете браков, где муж и жена были бы верны друг другу всю свою жизнь, до гробовой доски. Я о таких читал, видел в кино… Знаю, что на каждой воскресной службе бывают сотни и тысячи подобных людей. Теоретически. Но не так уж много видел их в жизни, в наши дни. Да и вы тоже.

— Я врач, — сказал Вудхем. — Я видел много такого, чего другим и не снилось.

Бенджамин проигнорировал последнее замечание тестя.

— Как-то раз вы спросили меня, — что я хочу доказать, — продолжил Бенджамин. — Я ничего не хочу доказывать. Кроме того, впрочем, что я… живой человек. Что восприимчив к красоте. И сделан вовсе не из цельного куска камня или железа. Что я испытываю временами голод и сам не всегда понимаю, чем и как его можно утолить.

— И это в твоем-то возрасте! — заметил Вудхем. В самом тоне его подразумевался упрек.

— Да, в моем возрасте! — кивнул Бенджамин. — И если Пегги ждет от вас ответа, можете передать, что я буду любить ее всю свою жизнь. И если она в ответ скажет, что хочет развестись со мной только потому, что время от времени у меня бывают другие, пусть хоть завтра отправляется в Рино.[193]

— О’кей, — кивнул Вудхем. — Отчет будет отправлен по соответствующим каналам связи. — Он покачал головой. — Черт, по крайней мере вы бы могли попробовать начать все сначала в Сан-Франциско…

Сытый и довольный ленчем, а также бутылкой выпитого за ним вина, Бенджамин вслед за Ли поднимался по ступенькам недавно реконструированного дома из красного кирпича. Шел и видел перед собой ее узкую прямую спину, сверкающие волосы, слегка покачивающиеся бедра, обтянутые зеленым льняным платьем, длинные, изумительно стройные ноги. В подъезде стоял полумрак; они нарочно поднимались неспешно и благопристойно, предвкушая, что скоро весь этот декор, все эти приличия разлетятся в прах.

Они встречались и занимались любовью по два-три раза в неделю. И Ли продолжала доставлять ему то же изысканное наслаждение, что он испытывал в самом начале их романа, в Париже. Однако позже, когда он мысленно прокручивал в голове все сцены с ее участием — перед тем как уснуть дома или в метро, сидя с закрытыми глазами, чтобы не видеть печальных лиц других пассажиров, — самым возбуждающим, самым изысканным и волнующим казался ему тот момент, когда он молча поднимался по лестнице следом за этой восхитительно высокой женщиной, глядя на ее элегантно обутые длинные ноги и округлые бедра. Поднимался в предвкушении и уже как бы обладая ею, пока она доставала ключи и готовилась отпереть дверь квартиры.

Они лежали рядом в полутемной комнате. Шторы были задернуты, за окном барабанил дождь. Но из-за туч уже показалось солнце, его бледные лучи проникали в щель между шторами. Рядом, на тумбочке, тихо тикал будильник. Было почти пять. Собственное тело казалось Бенджамину невесомым, воздушным, смазанным некими волшебными маслами, торжествующим. Он знал, что скоро встанет, оденется и будет благопристойно спускаться вниз по лестнице. Благопристойно появится на коктейле у Роузов, тая и лелея в душе воспоминания о дневных безумствах, ключом к которым служил номер телефона, затверженный наизусть. В комнате было тепло, и они лежали обнаженными, отбросив простыни и одеяла. Кожа Ли, казалось, светилась в этом отфильтрованном дождем и шторами бледном солнце. «Ну, еще пять минут…»

— Что ты сказал? — спросила Ли.

Он удивился. Он даже не заметил, что произнес эти слова вслух.

— Я сказал: «Еще пять минут», — ответил Бенджамин. — Только мне показалось, я не говорил, а просто думал.

— Немного любви, и побежал, — заметила Ли, но упрека в ее голосе не слышалось.

— Но мы пробыли тут часа два с половиной…

— Джентльмены не должны подсчитывать и мелочиться, — сказала Ли. — Не джентльменское это дело. Впрочем, и мне пора вставать. Приглашена вечером на коктейль…

— К кому?

— К каким-то людям по фамилии Роуз.

— Я тоже там буду, — сказал Бенджамин. — Вот уж не знал, что ты с ними знакома.

— Я и не знакома, — ответила Ли. — Просто меня пригласил к ним один джентльмен. Заедет за мной через час.

— Смотри, адрес на Восточной Шестидесятой пользуется большой популярностью, — заметил Бенджамин.

— Урод, — спокойно и беззлобно огрызнулась Ли. — Твоя жена тоже там будет?

— Да.

— Вот и прекрасно, — сказала Ли. — Наконец-то выпала возможность познакомиться с ней.

— Все, мне пора бежать, — сказал Бенджамин и вспомнил сцену за завтраком. Совсем неподходящий день он выбрал для свидания с Ли. Хотя, с другой стороны, какой именно день можно считать подходящим? Он обернулся к Ли и поцеловал ее. — Увидимся вечером, за выпивкой, — сказал он и начал вставать.

Ли протянула руку и удержала его.

— А теперь послание от нашего спонсора, — сказала она.

Он снова откинулся на подушки, довольный тем, что можно еще на несколько секунд задержаться в этой постели, в этой комнате, за окнами которой тихо шуршал дождь.

— Фамилия джентльмена, который ведет меня на коктейль, — начала Ли, — Стэффорд. Ты с ним знаком?

— Нет, — ответил Бенджамин.

— Он необыкновенный человек, — добавила Ли.

Бенджамин состроил гримасу.

— И нечего гримасничать, — сказала Ли. — Или ты предпочитаешь, чтоб я встречалась с заурядными личностями?

— Ну ясное дело, — ответил Бенджамин. — И чем зауряднее, тем лучше.

— Всегда знала, что ты подлый, — заметила Ли. — Но не предполагала, что настолько подлый!

Бенджамин вздохнул.

— Чего вздыхаешь? — спросила она.

— Да просто знаю, что сейчас ты скажешь то, чего мне вовсе не хотелось бы слышать, — ответил Бенджамин.

— Я встречаюсь с ним уже три месяца, — сказала Ли. — Он мой вечерний кавалер.

— Знаешь, как говорят итальянцы? — заметил Бенджамин, поглаживая ее густые и прямые, спадающие на плечи волосы. — По ночам любовью занимаются только крестьяне.

— Шутка! — сказала она, но в ее голосе слышалась горечь.

— Извини, — сказал Бенджамин.

Он один из самых красивых мужчин, которых я видела в жизни, — ровным тоном продолжала Ли. — И один из умнейших. И очень, очень щедрый. А еще богатый, такой богатый… И он просил меня выйти за него замуж.

Какое-то время Бенджамин лежал молча.

— Вопрос, — начал он. — Тогда к чему тебе бедный, женатый, дневной тип вроде меня?

— На то есть свои причины, дорогой, — ответила Ли.

— Ты собираешься выйти за него?

— Да, — ответила она. — Если…

— Что «если»?

— Если ты на мне не женишься.

Бенджамин молчал. Только теперь случилось то, чего он ждал и боялся все это время. Все те долгие годы, что знал Ли.

— Знаешь, мои силы оставаться самой популярной незамужней дамой Нью-Йорка, кажется, на исходе, — сказала Ли. — Хочу иметь свой собственный дом. Хочу бросить этот чертов магазин. — Она была хозяйкой антикварного салона на Третьей авеню, который много лет принадлежал ее отцу, но только по возвращении Ли после войны в Нью-Йорк стал по-настоящему шикарным и модным. — Хочу иметь детей, — продолжала она. — Хочу иметь своего собственного мужа, а не чьего-то там чужого. Я что, по-твоему, ужасно буржуазна, да?

— Вычеркнем это «ужасно», — сказал Бенджамин.

— Вот такие дела… — Она лежала неподвижно, глядя в потолок, говорила спокойно, тщательно подбирая слова. Ничего не просила, никаких претензий не предъявляла, да это ей было и ни к чему. Роскошное обнаженное тело и изумительно красивое лицо говорили сами за себя.

Бенджамин сидел на краешке кровати, повернувшись к ней спиной. Он видел свое слегка размытое отражение в темном старинном зеркале, что висело на стене напротив. Тело словно тонуло в мутном стекле с золотистыми прожилками. Отражение почему-то живо напомнило ему обо всех знаменитых, проигрывающих свой решающий бой боксерах, которых ему довелось видеть на ринге. Измученные, вымотанные, побежденные, вот так же сидели они на стульях, загнанные в угол, в отчаянии прикидывая, смогут ли продержаться еще три минуты.

— Мне что, следует опустить свой бюллетень с голосом сию же минуту? — спросил он.

— Нет, — ответила Ли. — Я сказала Джону, что дам ему ответ через неделю.

— Через неделю… — повторил Бенджамин. Он поднялся и начал одеваться.

Лучи солнца, проникающие теперь в щель в шторах, были такими яркими, золотистыми. Дождь прекратился. Золотистые блики играли на всем — на пузырьках и флаконах с духами, на застекленной гравюре в рамочке, на грудях Ли. Бенджамин одевался молча. На шнурке левого ботинка образовался узелок, и он, дергая и пытаясь распутать его, тихо пробормотал: «Черт!» Ли не шевельнулась. Шторы с легким шорохом раздувались от ветра, в ее глазах тоже играли золотистые искорки. «Эта комната останется, — подумал Бенджамин, — и она будет все так же лежать на этой постели, а меня здесь уже никогда не будет. О, черт, черт, черт». А потом вдруг неожиданно для самого себя усмехнулся, хотя ситуация вовсе к тому не располагала. Один «черт» относился к шнурку и только два других — к крушению любви.

Он аккуратно причесался, заправил галстук под воротник. В зеркале он выглядел совершенно спокойным, даже каким-то будничным. Еще довольно молодой человек в хорошем костюме, старающийся сделать карьеру в Нью-Йорке. Мужчина, знающий, куда пойти, какой ответ дать на любой вопрос, кого и как любить. Таким он казался в старинном зеркале тем солнечным майским днем, в переменчивую погоду.

— Через неделю, — снова повторил он, уже одевшись. Затем наклонился и поцеловал Ли в лоб. Она подняла на него глаза и долго, без улыбки, смотрела. — Значит, увидимся через час или около того, — сказал он и вышел из комнаты. Затем — из квартиры и стал с благопристойным видом спускаться по лестнице, вниз, к шуму улицы. Вниз, к промытому дождем, чистому, сверкающему воздуху.

Едва войдя в комнату, где было полно гостей, а в воздухе витал смешанный аромат свежих цветов, духов и джина, он увидел лицо Пегги. И тут же понял, что непременно напьется сегодня. Она стояла у окон, выходящих на Ист-Ривер. На лице застыла притворно-веселая маска, с какой она всегда появлялась на вечеринках. И еще она слушала двух мужчин и какую-то девушку, что болтали, стоя рядом с ней. Но глаза Пегги были нацелены на дверь, точно два радара. Она ждала появления мужа. И когда увидела его, на лице возникло странное выражение, которого Бенджамин не замечал ни у одной другой женщины. Словно оно закрылось — как цветок сворачивает свои лепестки перед наступлением ненастья; как закрывается окно, опускаются шторы; животное ныряет в свою норку; человек захлопывает книгу с таким видом, что всем сразу становится ясно: ему не понравилось то, что он прочитал на последней странице. Вот с чем сравнимо было выражение, промелькнувшее на ее лице. Бенджамин махнул ей рукой и улыбнулся. Она не улыбнулась в ответ. Отвернулась, одарила улыбкой мужчину, стоявшего по правую руку от нее, и оживленно о чем-то заговорила. «Актриса, — подумал он. — Какого, собственно, черта я должен со всем этим мириться?..» Он взял мартини с подноса официанта, поцеловал хозяйку, пожал руку Ларри Роузу и поздравил его с тем, какие исключительно хорошенькие женщины появляются у него на приемах. И вовсе не спешил подойти к жене.

Он отпил большой глоток мартини и двинулся через комнату. Тело уже не казалось невесомым и торжествующим. Он стал автоматически оглядывать гостиную в поисках людей, с которыми можно было бы пойти пообедать после вечеринки и возвести тем самым преграду между ним и Пегги. Ему хотелось отсрочить предстоящее неприятное объяснение с женой, мрачное обещание которого читалось на ее лице. Отсрочить хотя бы до возвращения домой.

Но никого подходящего пока что не подворачивалось. Что ж, он подождет прибытия остальных гостей.

— Бен… — Он почувствовал, что кто-то взял его за руку, и переложил бокал с мартини в другую. Это была Сьюзан Нойес-Федрова, бывшая жена Луиса, первая из трех жен, которыми брат поочередно обзаводился на протяжении своей бурной романтической жизни. Он обернулся и поцеловал Сьюзан в щеку. Поцелуй вышел неискренним, но довольно дружелюбным. Сьюзан была хорошенькой женщиной с искусно выкрашенными каштановыми волосами и темными тоскующими глазами итальянской сироты. У нее были пухлые, почему-то всегда дрожащие губы, которые, даже когда она смеялась, заставляли собеседника вспомнить слово «поражение». — Бен, — спросила Сьюзан, — а Луис придет?

— Нет, — ответил Бенджамин. — Не думаю.

— Он счастлив? — спросила Сьюзан.

Бенджамин задумался. Он понимал, что имеет в виду Сьюзан. Сьюзан вовсе не хотелось знать, счастлив ли Луис потому, что дела у него идут успешно. Или потому, что он дошел до полуфинала в игре в сквош, или же сколотил толику денег на бирже. Или же кандидат, за которого он голосовал на выборах, победил. Нет, ничего подобного. Когда Сьюзан спрашивала: «Он счастлив?» — ей хотелось знать, счастлив ли он с женщиной, занявшей ее место… И не более того. Она знала, какой ответ хочет услышать. И Бенджамин тоже знал. Нет, он не был настолько бессердечен, чтобы ответить Сьюзан, что да, Луис очень счастлив со своей молодой женой, с которой прожил всего три месяца. Губы задрожат еще сильнее, в сиротских глазах промелькнут воспоминания о всех потерях в ее несчастной жизни. И Бенджамин неопределенно пожал плечами.

— Сложно сказать, — ответил он.

— Говорила с ним на прошлой неделе по телефону. Знаешь, он почему-то отказывается меня видеть. Даже на ленче, — сказала Сьюзан. — И это несмотря на то что нам с ним надо так много обсудить! И я понимаю, что удерживает его от этого. — Уголки мягкого обиженного рта многозначительно дрогнули. — Он говорил со мной так напряженно, так нервно, Бен. Ужасно нервно. Он меня беспокоит. Думаю, ему надо показаться психоаналитику. У меня есть один очень хороший специалист. Луис должен хоть один раз встретиться и поговорить с этим человеком. А тебе не кажется, что он должен показаться психоаналитику?

— Может, нам всем уже давно пора показаться психоаналитику, — сказал Бенджамин. Допил мартини и потянулся за вторым. Как только люди начинают подумывать о разводе, тут же принимаются зазывать друг друга к психоаналитику.

— Он твой брат! — с упреком заметила Сьюзан. — Я здесь вообще ни при чем. Мое дело сторона. Но ты должен, просто обязан проявить хоть какой-то интерес. Он на грани нервного срыва!

— Вот как? — сказал Бенджамин. — Что ж, проверим.

— Мне очень не хотелось этого говорить, Бен, — не унималась Сьюзан, намертво вцепившаяся ему в руку, — но у вас страшно сложная семья. В вас обоих есть нечто такое… холодное, что ли. И вообще вы очень похожи. Оба привлекательны. И так холодны! Полагаю, во всем виновата ваша мать.

— Мы ей так и говорили, — сказал Бенджамин. — Много раз. Но не помогает.

— Ты в точности такой же, как и он! — Казалось, Сьюзан сейчас разрыдается над своим мартини. — Только и знаете, что отпускать шуточки по любому неподходящему поводу!

— Мы действительно ужасные люди, Сью, — сказал Бенджамин. — И каждый Божий день напоминаем друг другу об этом. — «Господи, — подумал он, — какая умница Луис, что избавился от этой, этой…»

— И знаешь, я просто счастлива, что избавлена теперь от всего этого, — сказала Сьюзан. — О!.. — Она смотрела мимо него, в сторону двери. — Кого я вижу! Твоя большая любовь!..

Бенджамин нарочито медленно отпил глоток мартини, затем обернулся, ожидая увидеть мужчину, за которого собралась замуж Ли. Но то была вовсе не Ли, а девушка по имени Джоан Паркс, экстравагантно загорелая, экстравагантно черноволосая, с экстравагантно соблазнительными формами. И одевалась она тоже очень экстравагантно, используя африканские орнаменты, наряды типа сари, а также тесно облегающие талию и грудь ситцевые платьица с пышными, сборчатыми, на австрийский манер, юбочками. Она была глупа, истерична и отчаянно соблазнительна — по крайней мере на взгляд Бенджамина. Года два назад Бенджамин, пока Ли была в отъезде, преследовал Джоан целых три месяца. Гонялся за ней, движимый самым примитивным нескрываемым и безнадежным вожделением. И теперь, едва завидев Джоан, вплывающую в комнату, испытал примерно те же чувства. И понял, что ничуть не изменился с тех пор. Правда, тогда ему даже ни разу не удалось поцеловать ее. Он возил эту девицу по театрам, приглашал на обеды, водил в художественные галереи и на концерты. Однажды даже отвез на уик-энд в Виргинию, а она, эта сучка, ни разу не позволила себя поцеловать! Она, видите ли, не имеет дела с женатыми мужчинами — именно так выразилась тогда Джоан. И если бы это было правдой! Он лично знал двух женатых мужчин, с которыми у нее была связь. Но с ним она действительно «не имела дела». Это правда.

— Даже ни разу не прикоснулся к этой дамочке, — сказал он Сьюзан.

— А люди говорят совсем другое, — заметила она.

— Некоторые люди говорят, что Земля плоская, — огрызнулся Бенджамин. Нет, никакой надежды объяснить бывшей жене брата истинную подоплеку своих отношений с Джоан Паркс у него не было. Он даже самому себе не мог толком это объяснить.

И тем не менее ему было приятно видеть Джоан. Чисто машинально, прекрасно понимая, что Пегги не сводит с него глаз, копит улики для предстоящих объяснений, он двинулся к Джоан. В тот вечер она была обернута в целые ярды какого-то розового газа — так по крайней мере выглядел этот наряд на первый взгляд. А прическу она украсила какими-то мексиканскими штучками. Кавалером ее оказался англичанин, киноактер, с которым Бенджамин был знаком. Киноактер был веселым человеком, знал множество неприличных и глупых анекдотов, и говорить с ним о чем-то серьезном было просто невозможно. Медленно приближаясь к парочке, Бенджамин решил, что они и есть самые подходящие люди, которых можно пригласить пообедать с ним и Пегги после коктейля. Неудача, постигшая его с Джоан, как бы давала на это право, и ничего предосудительного в том, что они посидят где-нибудь за столиком вчетвером, он не видел. К тому же на актера всегда можно было положиться — он умел перевести беседу в легкомысленное русло. А потому выяснение отношений с Пегги будет просто невозможно.

Не прикасаясь к Джоан, он сказал ей: «Привет!» — пожал руку актеру.

— Что это у тебя в волосах? — спросил он Джоан.

— Нравится? — улыбнулась она в ответ. Голосок у нее был какой-то детский, тоненький, к тому же она немного шепелявила.

— Ужасно нравится, — ответил Бенджамин. — И все же хотелось бы знать, что это такое?

— Ацтекские четки, старина, — ответил актер. — Просто удивительно, до чего ты невежественный тип! Чем же еще может украсить прическу девушка, как не четками ацтеков? И чему только тебя в школе учили?

Мужчины засмеялись. Джоан с достоинством дотронулась до штуковины в волосах.

— Все вы, мужчины, одинаковы, — сказала она. — Хотите, чтоб я выглядела, как все.

— Хоть сто лет старайся, но выглядеть как другие ты никогда не будешь, — сказал Бенджамин.

— Прямо не знаю, как прикажешь это воспринимать. Как комплимент или наоборот, — сказала Джоан. — И вообще ты последнее время такой враждебный…

— Джоан употребляет слово «враждебный», — объяснил Бенджамин актеру, — когда хочет сказать, что ты за последние два месяца не звонил ей минимум по три раза в неделю.

— А ты изменился, — с упреком заметила Джоан. — Не ухаживаешь за мной больше. Ты отдалился от меня.

Он понимал, что это шутка. Но шутка лишь наполовину. Она его не хотела. Но не хотела также, чтоб он оставил ее в покое.

— Ладно, — сказал Бенджамин. — Постараюсь исправиться. Приглашаю вас обоих на обед, как только закончится это мероприятие.

— О, какой ты милый! — воскликнула Джоан и дотронулась до его руки. Привычный порядок вещей был восстановлен, приглашения возобновились. А с ними, как ей казалось, и зависимость Бенджамина от всех ее капризов и прихотей. Они договорились дать друг другу условный знак — как только поймут, что можно удалиться, не обижая при этом хозяев.

Бенджамин двинулся к окну, возле которого стояла Пегги, все еще оживленно болтая с теми же людьми. И тут вдруг он увидел Ли. Она входила в гостиную в сопровождении высокого стройного мужчины с типичным для янки мягким лицом. Макияж Ли был ненавязчив и безупречен, прическа — тоже, волосок к волоску, а тело… Тело, которое он всего полчаса назад видел обнаженным и теплым на постели, в залитой солнечными лучами комнате, было задрапировано в строгое черное шелковое платье, оставляющее открытым лишь овал кремово-розовой кожи у шеи и плеч. На какую-то долю секунды взгляды их встретились, в глазах Ли промелькнул отдаленный намек на улыбку. Пара приблизилась, и Бенджамин смог рассмотреть ее спутника. Да, Ли не преувеличивала, этот Стэффорд, сколь ни прискорбно признать, действительно был одним из самых красивых мужчин, которых он когда-либо видел в жизни. Боль, которую Бенджамин испытал при этом, усугублялась еще и тем, что длинное и задумчивое лицо Стэффорда так и излучало порядочность и добродушие и светилось мягким юмором. Наблюдая за тем, как идет к нему через комнату этот мужчина, слегка придерживающий Ли за локоток, Бенджамин наконец понял, что имела в виду Ли, объясняя, почему собирается замуж за Стэффорда. Если…

Одна неделя…

Она представила их друг другу. Рука Стэффорда оказалась сухой и крепкой. Рука спортсмена.

— Ли говорит, вы замечательно играете в теннис, — сказал Стэффорд. И голос был под стать лицу и фигуре — такой же сдержанный, тихий, приятный.

— Так, гоняю мячик по корту взад-вперед, — ответил Бенджамин. — Без особого проку.

— Не верь ему, Джон! — воскликнула Ли. — На самом деле он страшно гордится своими спортивными достижениями.

Стэффорд рассмеялся.

— Ли и меня видела в игре, — сказал он. — Считает, что из нас может получиться сильная пара.

Бенджамин быстро взглянул на Ли. И, как и ожидал, заметил сверкнувший в ее глазах насмешливый и мстительный огонек.

— Надо собраться как-нибудь и сыграть, — сказал Стэффорд. — Вы во вторник свободны? Ну, скажем, в пять?..

Бенджамин снова взглянул на Ли. Почему-то они выбрали именно вторник для еженедельных любовных свиданий.

— Уверена, ты можешь освободиться и сыграть во вторник, — сказала Ли. — Почему-то всякий раз, когда я звоню тебе во вторник в офис, мне говорят, что тебя днем не будет.

— Да, — кивнул Бенджамин. — Вторник подходит.

— Я вам позвоню прямо с утра, — сказал Стэффорд. — Конечно, все зависит от того, какая будет погода. У Ли, я так понимаю, есть ваш телефон?

— Видимо, да, — ответил Бенджамин. — Так, значит, до вторника, да?

Наконец он подошел к окну. Теперь Пегги говорила со Сьюзан. Наверняка бывшая жена брата снова критикует всех мужчин, членов семьи Федровых, подумал он. А еще изливает злобу на весь белый свет, накопившуюся со времени развода с Луисом. Подойдя к Пегги, он заметил, что та не сводит глаз с Джоан и ее актера, которые болтали сейчас с Ли и Стэффордом. Лицо Пегги показалось Бенджамину еще более «закрытым», чем в тот, самый первый, момент, когда он только появился в гостиной.

— Добрый вечер, дорогая. — Он поцеловал Пегги в щеку. От ее волос пахло свежестью и весной. Он очень любил запах ее волос и с удивлением понял вдруг, что может замечать такие вещи, даже когда она его раздражает. Как, к примеру, сегодня вечером.

— Ну, удачно прошел ленч? — осведомилась Пегги.

— Угу.

— А теннис?

— Но ведь дождь шел, — ответил Бенджамин. — Разве ты не заметила?

— Весь день просидела дома, — сказала Пегги. И голос ее тоже показался ему каким-то «закрытым», как лицо.

— Я как раз говорила Пегги, — встряла Сьюзан, — что Луис, по-моему, должен непременно показаться психоаналитику.

«Это, по всей видимости, далеко не все, что ты успела ей наговорить», — злобно подумал Бенджамин, всматриваясь в лицо жены.

— И она со мной согласилась, — добавила Сьюзан.

— Пегги фанатично верит Фрейду, — сказал Бенджамин. — Что и понятно. Естественная реакция на диктат отца…

— Вы просто не принимаете меня всерьез! — сердито и с горечью воскликнула Сьюзан. — Никогда не принимали! Не думайте, я все вижу! Все понимаю!.. И считаю, что отчасти в случившемся виноваты вы! — И Сьюзан отошла, готовая разрыдаться.

— Почему бы тебе не оставить бедняжку в покое? — спросила Пегги. — Ей и без того тяжело.

— Да она просто дура, — сказал Бенджамин. — И зачем это тебе понадобилось соглашаться с ней, что Луис должен показаться психоаналитику?

— Потому, что я тоже так считаю.

— О Господи!

— Я что, перед тем как открыть рот, должна всякий раз спрашивать, согласен ты с тем, что я скажу или нет? — Пегги говорила тихим низким голосом, так, чтобы только ему было слышно, но в нем отчетливо улавливалась ярость. — Тогда оставляй номера телефонов, по которым тебя можно поймать, чтоб я могла это спросить. Номер «Оук рум», к примеру.

— О чем это ты?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем. Я звонила. А перед этим позвонили Уинстоны, приглашали на обед. Вот я и хотела узнать, как ты, хочешь пойти или нет. Но тебя там не оказалось. Так утверждал старший официант.

Бенджамин вздохнул. Он мог, конечно, сказать жене, что старший официант его просто не нашел. Но он чувствовал, что сегодня вправе не использовать эту спасительную ложь. Ведь это он считал себя обманутым, считал, что с ним поступили жестоко и несправедливо. В конце концов, ведь не по своей же вине не пошел он сегодня в «Оук рум»! Фойнес не успел вернуться в город, а Пегги, насколько ему помнится, все утро провисела на телефоне — вот он и не смог пригласить ее на ленч. А ведь хотел. Он отвернулся от замкнутого личика жены и обвел взглядом комнату. Джоан со своим актером двигались как раз к ним с Пегги. Вот они поравнялись с Ли. Рядом с Ли стоял Стэффорд и еще несколько мужчин в темных костюмах. Чертовски все же они тесные, эти гостиные в нью-йоркских квартирах, подумал Бенджамин. И тут услышал смех Ли — низкий, волнующий, холодный и одновременно призывный. Последнее, видимо, относилось к нему, так он, во всяком случае, чувствовал, хотя помимо него в гостиной у Роузов собралось еще человек двадцать мужчин. А может, подумал он, позвонить ей прямо завтра утром? Позвонить и сказать, что жить без нее не может, что женится на ней. И они вместе с ней уедут из этого города и никогда больше не будут ходить на эти проклятые коктейли!..

— Мне позвонили из офиса Фойнеса, — сказал Бенджамин и тут же разозлился на самого себя за то, что пришлось унизиться до объяснений. — Предупредили, что встреча отменяется. Потом я пытался дозвониться тебе, если уж хочешь знать правду. Но было все время занято.

— Неужели? — холодно бросила Пегги.

— И лично мне все равно, веришь ты или нет. — Он ощущал себя чистым и честным, едва ли не святым, всего лишь оттого, что говорил правду, а ему не верили. Позднее он, разумеется, улыбнется при мысли о столь слабом утешении, но в тот момент, чувствуя волны слепого и злобного недоверия, исходившие от Пегги, он, что называется, закусил удила. И испытывал почти наслаждение, выступая в роли непонятого и несправедливо обиженного мужа.

— Так куда же ты пошел на ленч? — спросила жена.

— Позвонили одни люди из города, ну, я и отвел их…

— Какие еще люди?

— Ты их не знаешь… — Да Ли и за миллион лет не задаст ни одного подобного вопроса, подумал он. В семье вопросы задает муж!

— Я никого не знаю, — сказала Пегги. — Маленькая скромная женушка, домохозяйка в фартуке, целый день на кухне, день и ночь только у плиты! Конечно, она никого и ничего не знает, куда уж ей!

«Интересно, — подумал Бенджамин, — как мы сейчас выглядим со стороны? Ведь если смотреть с расстояния хотя бы в фут, любой подумает: вот хорошо одетая женщина стоит и обсуждает со своим любящим мужем, как прошел день. Мне бы самому оказаться хотя бы чуть подальше от нее, в футе. Или еще лучше — в миле. Или на Мадагаскаре…»

— Я пригласил Джоан и ее приятеля актера пообедать с нами, — сказал он. Через минуту парочка, пробившись сквозь толпу гостей, подойдет к ним, а сюрпризов ему не хотелось.

— Трус… — прошипела Пегги.

«Она слишком хорошо меня знает, — подумал Бенджамин. — Чертовски хорошо. Может, лучше уйти прямо сейчас?» И он снова вздохнул.

— Еще один вздох, — сказала Пегги, — и ты уберешься отсюда. И нечего хлестать мартини без передышки. Это твой четвертый бокал.

— Третий, — поправил он.

— Нет, четвертый, — сказала она. — Я считала.

«Джентльмены не должны подсчитывать и мелочиться…» Бенджамину сразу вспомнилась теплая, залитая солнечными бликами спальня со старинным зеркалом на стене. Но и настоящие леди тоже не должны. Сама Пегги пила весь вечер вермут со льдом. Трезвенница. Еще одна черта, дававшая ей как бы моральное преимущество над ним и раздражавшая сверх всякой меры. В пику ей он жадно опустошил бокал и взял с подноса новый.

— А Сьюзан поделилась весьма любопытной информацией, — сказала Пегги. — О твоей подружке Джоан Паркс.

— А у меня есть очень любопытное предложение, — парировал Бенджамин, пригубливая то ли четвертый, то ли пятый за вечер мартини. — Для тех, кто умеет и любит считать. Давай с этого момента не будем говорить с теми, кто некогда был замужем за членом нашей семьи, а потом развелся.

— Ну что, идем, старина? — спросил актер. Они с Джоан наконец-то добрались до Федровых. — Пегги, малышка, ты выглядишь просто шикарно! — Он улыбнулся ей. Он знал, что нравится Пегги. Та улыбнулась в ответ как ни в чем не бывало. И Джоан она тоже улыбнулась.

— Пойдем и посидим в каком-нибудь миленьком уютном местечке. Желательно — с хорошей французской кухней, — сказала Джоан. — Посидим тихонько, уютненько, вчетвером… О Боже!..

— Осторожно! — воскликнул Бенджамин, но было уже поздно. Рука Пегги дрогнула, содержимое бокала с вермутом выплеснулось и залило спереди облако розовой ткани, что составляло юбку Джоан. И та, пританцовывая и жалобно постанывая, пыталась стряхнуть брызги, но напрасно — на юбке расплывалось широкое темное пятно.

— Ради Бога, извини, Джоан, — сказала Пегги. И, достав маленький платочек, прилежно склонилась над испорченной юбкой, пытаясь свести урон к минимуму.

— Не трогай! — взвизгнула Джоан. — О, платье вконец испорчено, все погибло! А я надела его первый раз!..

— Сама не понимаю, как это могло случиться, — пробормотала Пегги. Ни тени извинения или раскаяния в голосе. — Ничего, не расстраивайся, Джоан. Ты всегда можешь пойти в магазин, где его купила, и…

— В «Мейнбочер»… — прорыдала Джоан, теребя край промокшей юбки.

— Тогда завтра, прямо с утра, поезжай в «Мейнбочер», — принялась наставлять ее Пегги — точь-в-точь учительница, терпеливо внушающая что-то тупому и нерадивому ученику. — Купишь там в точности такое же платье, а счет пришлешь в офис Бену. Ты ведь не против, нет, Бен?

— Буду просто в восторге, — ответил Бенджамин.

— Так мы идем обедать или нет? — живо осведомилась Пегги.

— Какой, к черту, может быть обед, когда я в таком виде! — От избытка чувств Джоан шепелявила еще больше, чем обычно. — Никуда я не пойду! Эрик, вези меня домой!

— Слушаюсь и повинуюсь, дорогая, — ответил актер. — Очень мудрое решение.

— Еще раз прошу прощения, — тем же тоном, что и прежде, произнесла Пегги. — Мне очень жаль.

— Ничего тебе на самом деле не жаль, — огрызнулась Джоан. И бросилась вон из комнаты, стараясь прикрыть ладонями пятно, которое к этому времени разрослось уже совсем безобразно и приняло очертания Южной Америки, какой ее изображают на картах, но только на розовом фоне.

Актер покосился на Пегги, безмятежно застывшую у окна. На улице начало смеркаться. Она стояла в изумительном обрамлении пейзажа — наливавшегося густой синевой неба, огоньков на реке и мосту, кварталов Куинса. Затем актер перевел взгляд на Бенджамина и одарил его еле заметной заговорщицкой улыбкой, понимающей улыбкой целиком солидарного с ним мужчины. Потом пожал плечами, слегка поклонился и двинулся следом за Джоан.

— Ужас, правда? — сказала Пегги. — Придется нам с тобой обедать сегодня вдвоем. Посидим так тихонько да уютненько, ты да я. Мистер и миссис Федровы, дружная парочка.

— Пошли отсюда, — сказал Бенджамин. Он в жизни своей не ударил женщины. И ему вовсе не хотелось начинать сейчас — тем более со своей жены и на глазах сорока друзей и знакомых.

— А мне хочется выпить еще… — капризно, как маленькая девочка, протянула Пегги. Точь-в-точь ребенок, выпрашивающий еще одну порцию мороженого с содовой. — Ведь я пролила свой вермут.

— Выпьешь в ресторане, — сказал Бенджамин, крепко ухватил жену за локоть и повел через комнату к выходу. По дороге Пегги вежливо улыбалась всем и каждому. Маленькая девочка, словно говорившая присутствующим: я замечательно провела время, спасибо вам, мэм, и вам, сэр, и вам тоже. И вот наконец они оказались на улице, и Бенджамину не пришлось знакомить жену с Ли.

Какое-то время они почти в полном молчании шагали бок о бок к ресторану. Уже окончательно стемнело. Пегги еле слышно мурлыкала какую-то мелодию.

— «Мейнбочер»… — сказала она вдруг. — Боюсь, это платьице обойдется тебе минимум в триста пятьдесят долларов.

— Детский, совершенно дурацкий поступок! — буркнул в ответ Бенджамин.

— Но ведь это случайность, дорогой, — сказала Пегги. Личико ее уже не казалось замкнутым. Напротив — словно раскрылось и расцвело, как тюльпан под лучами утреннего солнца.

— Как же, случайность! — воскликнул Бенджамин. — Меня не проведешь!

— Как раз тебя, дорогой. — И Пегги нежно сжала его руку. — Тебя я и провела.

— Что очень некрасиво с твоей стороны, — заметил Бенджамин.

— Разве? — весело откликнулась Пегги. — Ты предпочел бы, чтоб я вызвала ее на дуэль?

— Да я до нее и пальцем ни разу не дотронулся!

— А я слышала совсем-совсем другое, — сказала Пегги.

— Эта чертова дура Сьюзан! — в сердцах буркнул Бенджамин.

— Некрасиво говорить так о члене своей семьи, пусть даже бывшем, — заметила Пегги.

— Говорю тебе, я до нее ни разу не дотронулся, — повторил Бенджамин. — Хочешь верь, хочешь нет.

— О, бедная, несчастная девушка!

— Хочешь знать, почему у нас с ней ничего не было?

— Ну, раз уж так не терпится, валяй выкладывай!

— Да просто потому, что она мне не позволяла. Она не имеет дел с женатыми мужчинами.

— Ну и дурочка, — сказала Пегги. — Ничего, сегодня она получила хороший урок. — И она похлопала Бенджамина по руке. — А что касается тебя, то к чему волочиться за девушками, которые не имеют дел с женатыми мужчинами, верно, малыш? — И Пегги захихикала. Выглядела она просто чудесно — эдакая озорная восемнадцатилетняя девчонка. — «Какой, к черту, может быть обед, когда я в таком виде?» — протянула она, в точности копируя манеру и голос Джоан, даже ее шепелявость.

Бенджамин резко остановился. Потом откинул голову назад и громко расхохотался. Он стоял на улице посреди тротуара и буквально покатывался со смеху. Пегги присоединилась к нему, и они хохотали долго, безудержно, непрерывно, до полного неприличия и изнеможения, хохотали до слез. А когда наконец отсмеялись, он отвел ее в ресторан обедать, и они чудесно провели время. Ели, пили и болтали о миллионе самых разных вещей. Словно влюбленные, которые лишь недавно поняли, что влюблены, и у которых еще не было времени наговориться всласть.

Во вторник он играл со Стэффордом в теннис. Игра шла на равных, за каждым осталось по два сета. После чего решили пообедать — все вместе, Бенджамин с Пегги и Стэффорд с Ли. Все очень понравились друг другу, и до свадьбы Ли со Стэффордом они встречались не реже двух-трех раз в неделю.

Они с Пегги присутствовали на скромной брачной церемонии. И ни один из них никогда не заговорил о его романе с Ли, хотя Бенджамин был уверен: Пегги все же догадывается — между ним и Ли что-то было. А потом, вскоре после медового месяца, Ли вдруг намекнула, что не прочь продолжить отношения. Но Федров четко и ясно дал понять: такое просто невозможно, между ними все кончено. Решение далось ему нелегко. Он знал: будут в его жизни моменты, когда он горько и искренне пожалеет об этом высоконравственном решении. Возможно, даже больше, чем обо всех своих грехах, вместе взятых. Но он не собирался заниматься любовью с женой человека, который стал его лучшим другом и которым он так восхищался.

С тех пор эти две пары стали просто неразлучны. И никаким цинизмом, даже с учетом того, что было в прошлом, там и не пахло. Дружбы порой строятся и на куда более шаткой основе. Все четверо съездили в Европу вместе с детьми. Два-три раза в неделю Федров играл со Стэффордом в теннис; их уже почти автоматически включали в каждый список приглашенных к общим знакомым. Женщины вместе посещали театры и художественные выставки; вместе тревожились о заболевших детях. И именно Стэффорд в 1950 году предложил Федрову купить дом на Лонг-Айленде, который некогда принадлежал предкам Стэффорда.

1964 год

Ли с Федровым услышали возбужденные крики. Доносились они с поля. Вздымая тучи пыли, бэттер мчался к третьей базе.

— Тогда, наверное, увидимся вечером, — сказал Федров, откинулся на спинку скамьи и окинул восхищенным взглядом длинные изящные ноги в открытых светло-синих сандалиях. — И Пегги, просто уверен, захочет пойти.

— Что ж, — сказала Ли, — мое дело предупредить, а там как знаешь. Но может получиться еще хуже, чем две недели назад.

— Хуже не может, — ответил Федров.

Две недели назад, в субботу, на вечеринке у Стэффордов среди гостей разгорелся спор о немецкой пьесе «Депутат». Спектакль вызвал настоящую сенсацию в Нью-Йорке. И не только там, но и в любом другом городе и театре, где его показывали. А все потому, что в нем была предпринята попытка осудить Папу Римского Пия XII за то, что тот в свое время не подверг публичному осуждению массовые убийства евреев нацистами. Среди приглашенных оказалась дама лет сорока, соседка Стэффордов. То была тощая плоскогрудая женщина в совершенно чудовищном ядовито-зеленом платье и с выпученными глазами, какие бывают у людей с больной щитовидкой. Муж этой дамы почему-то почти всегда отсутствовал по уик-эндам. И почему-то в гости ее приглашали редко, да и то скорее всего из жалости. Как-то раз, проведя вечер в ее компании, Федров понял почему. Он также понял, отчего ее муж предпочитает уезжать из города по уик-эндам. Звали ее Кэрол-Энн Хьюмс, в девичестве Фредерикс. Она была родом из Чарлстона, штат Калифорния, и обычно держалась тихо и скромно и старалась угодить всем и вся. От нее так и веяло скукой. И еще — чем-то тупым и непрошибаемым, точно железобетон.

Но Стэффорд просто не выносил вида страдающих, брошенных, отвергнутых кем-то людей и взял себе за правило заботиться о разного рода социальных калеках — разведенных дамочках, грубых мужчинах с непомерными политическими амбициями, безвкусно одетых нуворишах, которые почему-то непременно являлись со своими совершенно невыносимыми отпрысками. И всегда, на всех этих сборищах, непременно присутствовала миссис Хьюмс. Нет, не то чтобы Стэффорд был прирожденно радушным хозяином. Ему в отличие от Ли никогда бы не пришло в голову рассуждать на тему того, удалась ли сегодняшняя вечеринка или нет. Поток людей, проходивших через его гостиную и сидевших хоть однажды за его столом, вовсе не воспринимался Стэффордом как явление, которое другие назвали бы вечеринкой. Люди были средой его обитания, его учителями и учениками одновременно, объектами его постоянной заботы. А в том случае, если он был знаком с ними близко — сферой его ответственности. Он был богат духом, не только деньгами и материальными благами, и его гостеприимство распространялось равно на всех.

В самый разгар спора о немецкой пьесе миссис Хьюмс вдруг заявила, что это просто стыд и позор — показывать такой спектакль на нью-йоркских подмостках. Она даже не была католичкой, но считала Папу Пия XII замечательнейшим и достойнейшим человеком. И еще она заявила, что нечестно и некрасиво — критиковать давно умершего человека, который уже не может ни возразить, ни защититься.

Тут Пегги, тоже участвовавшая в этом споре, ополчилась на миссис Хьюмс.

— А вы-то сами этот спектакль видели? — спросила она.

— Нет, — отрезала миссис Хьюмс. — Я еще не настолько опустилась, чтоб посещать подобные зрелища. Но я читала критические статьи и заметки в газетах.

— А вам не кажется, что лучше все же сначала познакомиться с предметом разговора, а уж потом составлять суждение? — спросила Пегги, стараясь говорить как можно спокойнее и рассудительнее.

— Ничего подобного, — ответила миссис Хьюмс. — Пусть даже это действительно хорошая пьеса. Дело в самом предмете… — Она взмахнула тощей загорелой ручкой. — А весь мир уже давно устал от этой… так называемой темы, Пегги. И вы должны это признать.

Пегги обернулась к маленькому сутулому мужчине, сидевшему рядом с ней за столом. Фамилия его была Грогейм. Жена Грогейма работала учительницей в местной школе, а сам он — в городе, в фармацевтическом концерне, где разрабатывал рецепты лекарств. В Америку они переехали в 1949-м. До сих пор при упоминании событий в Европе лицо Грогейма искажалось от страха, а речь становилась сбивчивой и невнятной.

— Скажите, мистер Грогейм, — обратилась к нему Пегги, — вы устали от этой темы?

Мистер Грогейм выдавил растерянную улыбку и пожал плечами.

— Ну, со мной особый случай, дорогая, — ответил он. — И мне не хотелось бы… э-э… навязывать свое, чисто субъективное мнение…

— Скажи ей, Жан, — вставила миссис Грогейм, могучего телосложения женщина с копной седых волос. Лицом она походила на индианку — резко выступающие скулы, стоическое и решительное выражение. — Скажи все как есть.

— Нет, я не устал от этой темы, моя дорогая, — обронил Грогейм.

— Однако уверена, на свете полно людей, которые… — начала было миссис Хьюмс.

— А теперь объясните нам, почему вы не устали от этой темы, мистер Грогейм, — попросила Пегги.

— Ну… э-э… — Грогейм тихо и как-то смущенно усмехнулся. — Я пробыл три года в лагере.

— Расскажите миссис Хьюмс о ваших последних днях в этом лагере, — сказала Пегги.

Грогейм бросил на жену беспомощный взгляд.

— Скажи этой даме, — ободряюще кивнула миссис Грогейм.

— Они начали нас выводить, — пробормотал Грогейм. — Русские были уже совсем близко. Мы слышали залпы орудий. Нас повели куда-то. И шли мы пять дней и пять ночей.

— И сколько же человек участвовало в этом марше? — напряженно спросила Пегги.

Федров сидел молча, откинувшись на спинку стула. Он не решался вмешиваться в спор, чтобы не заводить Пегги, чтобы все приличия были соблюдены в этой уютной, освещенной свечами гостиной в доме на курортном побережье.

— Когда выводили, нас было пять тысяч человек, — ответил мистер Грогейм.

— И сколько из них дошли до конца? — неумолимо продолжала допрос Пегги.

— Четыре тысячи, — безжизненным голосом ответил Грогейм. Эти два слова точно осушили Атлантический океан, и через длинный стол в гостиной на Лонг-Айленде словно пролегла дорога скорби и смерти.

— Так вам по-прежнему скучна эта тема? — На сей раз Пегги обращалась к миссис Хьюмс.

— Считаю, что об этом давно пора забыть, — сказала миссис Хьюмс. Лицо ее раскраснелось. Возможно, она просто выпила лишку, для поддержания боевого духа. И тут ее, что называется, понесло. — Этим самым мы лишь причиняем друг другу боль. Что толку от подобных воспоминаний? Нет, сама я против евреев ничего не имею. Господи, да вам всем прекрасно известно, я просто обожаю Ли! Нет, я всего лишь хочу предупредить вас. Что сама лично слышала от очень многих своих друзей, прекрасных, честных людей, без предрассудков и с самыми либеральными взглядами… да что там от них, об этом на каждом углу твердят!.. И все говорят, что эта пьеса лишь пробуждает антисемитские чувства и настроения. Чувства, о которых люди давным-давно забыли. Так к чему будить все это? Пора бы, в конце концов, и забыть!

— Вы с вашими друзьями, видно, забыли о тех шести миллионах истребленных… — пробормотала сквозь гул возмущенных голосов Пегги. — А вот мистер Грогейм — не может.

Ярость и страсть, звеневшие в голосе жены, смутили Федрова. Сам он верил в полезность лишь тех споров, в ходе которых достигалась какая-либо практическая цель. И осуждение взглядов несчастной миссис Хьюмс вряд ли стоило таких эмоций. К тому же он, что, возможно, было довольно глупо с его стороны, вдруг почувствовал, что Пегги бросает тем самым вызов ему. Ему, мужчине, вместо которого вынуждена сейчас сражаться за дело и принципы, которые касались его, и только его.

Он также удивился, что Стэффорд, будучи хозяином, не вмешался, не положил разом конец этому дурацкому спору. Стэффорд сидел, откинувшись на спинку кресла, слушал, но сам никакого участия в разговоре не принимал. Видимо, он был не против, чтобы миссис Хьюмс получила хороший урок.

— И тем не менее, — упрямо продолжала миссис Хьюмс, — я просто хочу предупредить вас о том, что происходит. У меня есть свои источники информации, которые все вы, конечно, отвергаете. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто из сидящих здесь еврей, а кто — нет. За исключением, разумеется, нашей милой и дорогой Ли. Но все вы, ньюйоркцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит в стране.

— Кэрол-Энн, — вежливо обратился к ней Стэффорд и поднялся. — Думаю, на этом пора бы и закончить.

Но ставшая центром внимания — наверное, впервые со дня свадьбы — и окончательно закусившая удила миссис Хьюмс вовсе не собиралась так легко сдаваться.

— Ведь все вы, — сказала она, обращаясь к Стэффорду и его гостям, — восхищаетесь совсем не теми людьми. Браните Папу Пия, который спас всех нас от коммунизма, и одобряете Папу Иоанна, который некогда сам был коммунистом…

— Кэрол-Энн, прекратите валять дурака! — резко одернула ее Ли.

— Знаю, всем вам хочется, чтобы я заткнулась! — воскликнула миссис Хьюмс. — Но говорю я это для вашей же пользы. И все эти ваши путаные идейки насчет негров…

«Ну вот вам, — подумал Федров. — Приехали. От Аушвица к Миссисипи одна прямая дорога».

— Слышу, слышу это каждое лето, — продолжала миссис Хьюмс. — Да я сама с Юга, уж кому, как не мне, знать этих негодяев! Да они и сами ни за что не захотят жить с вами по соседству. Они вас терпеть не могут, им вовсе не хочется быть рядом. Они считают, что и пахнем мы как-то не так, по-другому. А мы, в свою очередь, считаем, что это от них пахнет не так.

— Кэрол-Энн, дорогая, — сказал Стэффорд. Наклонился и легонько чмокнул ее в лоб. — От тебя пахнет просто божественно! — Затем с серьезно-шутливой миной он обратился к окружающим: — Но лично я знал нескольких негров, от которых тоже пахло божественно. Лена Хорн, Дайян Кэрролл, Джозефина Бейкер…

— Ты надо мной насмехаешься, Джон, — плаксиво протянула миссис Хьюмс. Затем обернулась к гостям, которые, уже стоя, растерянно наблюдали за этой неловкой сценой. — Я люблю всех вас, — сказала она. — Все вы замечательные, интересные люди. И я просто счастлива проводить лето в вашем обществе. И я не хочу, слышите, не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал!.. Нет, Джон, — с достоинством обратилась она к Стэффорду, — не надо меня останавливать!.. Я иду спать. Наверное, я слишком эмоциональна и впечатлительна, чтобы вести такие споры. Доброй ночи, мои дорогие, милые, хорошие… — И она вышла из комнаты со слезами на глазах. Мать Стэффорда, цветущая полная дама, тяжело вздохнула. И подняла глаза на сына, ожидая знака. Стэффорд еле заметно кивнул, мать поднялась, беспомощно взмахнула пухлой ручкой, прощаясь с гостями, и вышла следом за миссис Хьюмс, чтобы догнать ее на лужайке в саду, проводить до дома и удостовериться, что она благополучно улеглась спать.

Секунду-другую в комнате царила гробовая тишина, затем Стэффорд сказал:

— В библиотеку уже подали коньяк и кофе. Прошу!

За кофе с коньяком между гостями вновь завязался оживленный разговор — о предстоящих выборах, об инциденте с миссис Хьюмс и пьесе «Депутат», чем, собственно, и закончились те несколько неприятных минут в истории долгого лета. Закончились для всех, кроме Луиса. Пока шли споры, он не произнес ни слова. Сидел, лениво развалившись в кресле, и не сводил с миссис Хьюмс задумчивого и немного удивленного взгляда все то время, что она разорялась. Точно не вполне верил тому, что слышат его уши, точно ждал, что она наконец рассмеется и во всеуслышание объявит, будто это была лишь шутка. Куда только девались обычно безупречные манеры Луиса, стоило ему столкнуться с непривлекательной женщиной! Обычно вежливый и мягкий, он становился с такими дамами резок и насмешлив, особенно если отсутствие шарма у этих особ сочеталось еще и с глупостью. В тот уик-энд он гостил у Федровых и, вернувшись с Бенджамином и Пегги домой, выпил и остался внизу, в гостиной, в то время как остальные члены семьи отправились наверх спать.

Уже засыпая, Федров услышал внизу стрекот пишущей машинки. И удивился, чем это занимается Луис в столь поздний час.

Выяснилось это наутро. Проснулся Бенджамин рано и спустился к завтраку, где его уже ждали дети. Рядом с его прибором лежал конверт. Он вскрыл его. Внутри находился листок бумаги. На нем был аккуратно напечатан следующий текст:

Из форта Самтера[194] Кэрол-Энн Хьюмс и обратно!

Жила-была леди по имени Хьюмс,

И, судя по слухам,

Невиданным нюхом

Господь наделил эту дамочку Хьюмс!

Нюхнув всего раз,

Могла выдать тотчас

Всю разницу между французом и негром,

Китайцем и белым, марксистом, баптистом,

Слоном, бегемотом и даже

Вонючим — и очень! — енотом!

Федров рассмеялся. Дети перестали болтать и вопросительно уставились на него через стол.

— Чего смеешься, а, пап? — спросил Майкл.

— Да над запиской, которую оставил мне дядя Луис, — ответил Федров.

— А можно почитать? — спросил Майкл.

Федров замялся.

— Ну, это сугубо личное послание, — ответил он.

— Жалко, что ли?.. Может, мне тоже хочется посмеяться! — канючил Майкл.

— Подобные шутки только для посвященных, — отрезал Федров.

— А может, я тоже посвященный, — не отставал сын.

— И я! — пропищала дочурка Бенджамина, зачерпывая ложкой кукурузные хлопья.

— Но не настолько, дорогие мои мальчики и девочки, — сказал Федров. Аккуратно сложил листок со стихами и сунул его в карман. Ему не хотелось, чтобы это произведение попало в чьи-то чужие руки. Чем быстрее забудутся события прошлой ночи, тем лучше для всех.

Откуда ему было знать, что Луис сделал еще две копии этого лимерика?.. Только к концу недели выяснилось, что брат послал одну из копий Стэффорду, а вторую, по совершенно непостижимой для Бенджамина причине, — самой миссис Хьюмс.

На следующей неделе разразился грандиозный скандал. Ко вторнику все уже знали о лимерике, и в городе, и на острове непрерывно трезвонили телефоны. Мистер Хьюмс позвонил Луису на работу и, узнав, что тот отсутствует, попросил подозвать Бенджамина.

— Передайте вашему сволочному братцу, — сказал Хьюмс, — что если он не извинится перед моей женой, я дам ему по морде, как только увижу. И так разукрашу, что мало не покажется.

Бенджамин слишком хорошо знал Луиса и понимал, что никаких извинений Хьюмсам от него не дождаться. Примерно так он и сказал Хьюмсу, а затем добавил, для его же блага:

— В следующий раз, когда будете говорить о моем брате, постарайтесь воздержаться от употребления таких слов, как «сволочной» и «морда». И позвольте дать еще один совет. Стоит вам только попробовать дать ему по этой самой «морде», он вас просто убьет. — С этими словами Бенджамин бросил трубку. Он не стал говорить мистеру Хьюмсу, что если бы тот проводил уик-энды с женой, она, возможно, меньше бы молола языком. А это, несомненно, только пошло бы на пользу и им обоим, и всем остальным.

— На кой черт тебе это понадобилось? — спросил он Луиса, когда тот, вернувшись в офис, с усмешкой выслушал доклад брата о разговоре с Хьюмсом.

Луис пожал плечами.

— Она такая безобразная и противная, — ответил он. — И бедный Грогейм выглядел таким несчастным… Хотел преподать урок этой стерве, думал, он пойдет ей на пользу. Представляешь, какой кайф можно словить, если этот сукин сын попробует ударить меня?

Хьюмс не пытался ударить Луиса, однако он позвонил Стэффордам и заявил, что ноги его больше не будет у них в доме, если они намерены и дальше приглашать к себе Луиса Федрова.

Короче, та неделя на острове прошла под знаком борьбы и надолго запомнилась всем.

Ли, сидевшая рядом на скамье, слегка поморщилась при виде того, как ее сын пытался неловко отбить короткий прямой мяч.

— Луису, конечно, не следовало посылать эти дурацкие стишки бедной женщине, — сказал Федров. — Надеюсь, он по крайней мере позвонил вам с Джоном и извинился?

— Глупости! — весело отмахнулась Ли. — Джон был просто в восторге. Заставил сделать распечатку этого стишка в конторе и разослал копии по всей стране. Он просто без ума от Луиса. — Она лукаво покосилась на Бенджамина и добавила: — Возможно, я выбрала не того члена семьи.

— Вполне возможно, дорогая, — сказал Федров. — Очень может быть, что именно так.

1936 год

Случилось это, когда он поехал навестить Ли и ее первого мужа, Франклина Росса, своего близкого друга. Так вышло, что это стало последним путешествием Федрова через Фолл-Ривер. Он плыл на пароходе на Кейп-Код,[195] где Россы снимали на лето домик. На борту этого парохода под названием «Присцилла» находился также подержанный «форд», только что купленный Федровым. Это был первый в его жизни автомобиль. Работал он инженером в строительной компании, и впервые в жизни получил отпуск.

Оставив сумку в каюте (он не преминул сунуть в нее бейсбольную перчатку-ловушку; тут же вспомнился Эдди Раш, и запах крема для ног, и Нью-Йорк, проплывавший в открытом иллюминаторе), Бенджамин поднялся на палубу. Пароход только что отвалил от причала. По лестнице мимо него пронеслись два мальчугана в возрасте примерно четырех и семи лет, в одинаковых костюмчиках-матросках со штанишками до колен. Старший очень напоминал Луиса, когда тому было семь.

Уже в дверях Федров оглянулся вслед мальчикам и едва не столкнулся с молодой женщиной.

— О, простите, ради Бога, — пробормотал он и, отступив в сторону, дал ей пройти. — Просто загляделся на этих сорванцов и не видел, куда иду.

— Ничего страшного, — ответила женщина. — Вы меня не задели. — Говорила она с легким акцентом, он никак не мог сообразить, с каким именно. Потом вдруг понял: среднеевропейским, да, конечно. Она улыбнулась и придержала для него дверь. В улыбке таился намек на кокетство, в жесте, как ему показалось, чрезмерная вежливость и желание услужить. Это была довольно миловидная блондинка с пышным бюстом, одетая очень скромно — в темно-синюю юбку и легкий голубой свитер. Пройдя в дверь, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее. Женщина, спускавшаяся вниз по ступенькам, подняла голову и тоже посмотрела на него. И оба они рассмеялись.

«Чуть позже, леди», — подумал Федров и ощутил прилив радостного возбуждения.

Во второй раз он увидел ее после обеда. На ней был тот же наряд — юбка и свитер. Федров стоял у перил. Легкий летний ветерок трепал волосы, вдалеке, за полоской темной воды, мерцали на берегу огоньки Коннектикута. Незнакомка шла по палубе в одиночестве. Она остановилась в нескольких футах от него, облокотилась о перила и тоже стала любоваться огоньками Коннектикута. Светлые волосы, раздуваемые ветром, обрамляли мягкое белокожее лицо, обещавшее с возрастом располнеть и погрубеть, но пока что такое хорошенькое и желанное…

— Добрый вечер, — сказал Бенджамин.

— Добрый вечер, — с акцентом ответила она.

Федров подошел к ней. Завязался разговор. Сплошной обмен банальностями. Какой прекрасный выдался вечер. Как спокойно море. Как удивительно красив закат. Куда направляемся? В Нантукет? Ее имя? Гретхен, и что-то там дальше, он не разобрал. Она жила в Нью-Йорке, на Восточной Девяносто шестой. Они не спеша прошлись по палубе. Она взяла его за руку. Легкое пожатие пальцев.

Затем она сказала, что родилась в Германии. В Эссене. Вот откуда этот акцент. Прожила в Соединенных Штатах всего три года.

— О, — сказал Федров. — Бежали от Гитлера…

Девушка резко остановилась. И ответила почти грубо.

— К чему мне было бежать от Гитлера? — спросила она. — Ведь я немка.

Федров не стал развивать тему. Слишком уж чудесный выдался вечер, чтобы говорить о Гитлере.

— Просто я подумал… э-э… — начал он, — что многим людям пришлось покинуть Германию, когда этот господин пришел к власти. И я решил, что, возможно…

— У меня нет и не было причины навсегда покидать родную страну, — сказала девушка. — Там осталась моя семья. Братья. Они мне пишут. Я приехала в Америку учить английский, зарабатывать деньги. Вот и все.

Какое-то время они молча ходили по палубе. Снова легкое многозначительное пожатие пальцев.

— А все эти нью-йоркские газеты, — сказала девушка. Похоже, сама она не собиралась оставлять этой темы. Не лишенный музыкальности голос звучал мрачновато и одновременно вызывающе, «р» чисто по-немецки раскатистое. — Они печатают одну ложь. Никто в Нью-Йорке никогда не узнает правды. Но я знаю. Я каждую неделю получаю письма от братьев. А пишут они, что сегодняшняя Германия — это страна для молодых людей. И мы, молодые, снова можем ею гордиться.

— Угу, — неопределенно буркнул Федров. Что толку в спорах? Прогуливаясь по темной палубе, вдыхая запах цветущих садов Коннектикута, чувствуя возбуждающее прикосновение тонких пальчиков, он больше всего на свете хотел затащить эту молоденькую немку к себе в каюту, в постель. При этом он понимал, что рано или поздно вполне может снова оказаться в Европе с оружием в руках, где будет сражаться с гордыми братьями этой соблазнительной немочки. Но ему не хотелось говорить об этом. Секс, нежность, молодость — это сейчас. А война… война потом.

Нашлась еще одна тема.

— Вы сказали, что работаете в Нью-Йорке. Кем же? Няней, гувернанткой?

Она снова остановилась и выдернула руку из его руки.

— С чего это вы взяли? — спросила она.

— О, сам не знаю… Просто догадка. Предположение. Возможно, потому, что видел тех двух славных мальчуганов. Буквально за секунду до того, как мы с вами встретились.

— Все жители Нью-Йорка одинаковы. — Теперь ее голос звучал визгливо и злобно. — Раз у тебя немецкий акцент, стало быть, ты непременно служанка!

— Но ничего плохого в том, чтобы быть няней, нет, — заметил Федров. — В числе моих лучших друзей есть и нянюшки. — Слабоватая вышла шутка. — Можете и меня понянчить немного… в любой момент, как только захочется.

— Не вижу тут ничего смешного, — ответила девушка. Лицо ее приняло замкнутое и суровое выражение. И перед Федровым внезапно возникла толстуха, типичная hausfrau.[196] — Да, я нянька. У этих двух маленьких сопляков. А теперь самое время пожелать вам спокойной ночи. Я недостаточно хороша, чтобы иметь дело с таким изысканным американским джентльменом, как вы.

И она повернулась и исчезла.

Той ночью Федров спал один и очень скверно. Да и отпуск вышел неудачный. Почти каждый день лил дождь, Росс и Ли ссорились почти непрестанно на протяжении тех двух недель, что он пробыл с ними. Уже тогда Федров понял, что их развод не за горами.

Отпуск кончился, в Нью-Йорк он отправился один, на машине. Ехал и немного стыдился мысли о том, что ему страшно хотелось бы оказаться с Ли в одном городе, когда ее разрыв с Россом станет неизбежен. Лет десять спустя, в Париже, во время войны, впервые увидев Ли в форме Красного Креста, он понял, что не случайно хотел тогда оказаться в одном городе с ней. Только на сей раз ничего похожего на стыд он не испытывал. Теперь он был на десять лет старше, прошел войну, и у него накопилось немало других причин испытывать стыд.

1964 год

Игра подходила к концу. Солнце стояло уже совсем низко. Тени на поле удлинились, игроки двигались, точно в трансе, в этом золотистом свечении уходящего лета; его сын плыл где-то вдалеке, в тумане… Внезапно в уши ударил шум прибоя, и Федров понял, что слышал его весь день, но не различал среди прочих звуков. Слышал этот мощный неумолчный ритм океана, что доносился вон из-за тех двухсотлетних дубов. Красивая женщина с медно-рыжими волосами, молча сидевшая рядом с ним, была его давним добрым другом, хотя вполне могла стать одним из злейших врагов; его высокий сын, скользивший вдалеке на фоне зеленой травы, казался существом вне возраста, воспоминанием из далекого прошлого. А его умерший отец на секунду-другую ожил…

1927 год

— Израиль! Израиль! — кричал отец внизу, в гостиной, в их уютном двухэтажном домике в Харрисоне. — Мое имя Израиль, и я хочу, чтоб ты выпроводила этого человека из моего дома!

Прежде Бенджамин никогда не слышал, чтобы отец так кричал. Он был мягким и добрым человеком небольшого роста, наивно верившим в торжество добра и справедливости, а также в порядочность всех друзей и близких. И легко, от всего сердца прощал тех, кто не оправдывал его ожиданий.

— Израиль! Израиль! — кричал отец, и Бенджамин тихо спустился по лестнице и заглянул в приоткрытую дверь гостиной — посмотреть, что же там происходит. Там находились: отец в форме американского легиона, мать Бенджамина, сестра отца — Берта и ее муж по имени Джордж. Голова у Джорджа была забинтована. Это был могучий, крепко сбитый мужчина лет тридцати, абсолютно лысый, со сломанным носом и большими грубыми руками чернорабочего.

— Да тише ты, тише, — причитала мать Бенджамина. — Там, наверху, дети…

— Пусть дети слышат! — воскликнул Израиль Федров. — Пусть знают об этом мерзавце! — Он обернулся к Джорджу: — Пошел вон отсюда! Поезжай в свой Бостон и там устраивай демонстрации! Безобразничай, нарушай спокойствие, ори что есть мочи о том, как у нас все плохо! Но только там! «Негодное правительство, продажные судьи, завравшийся президент Гарвардского университета!» Все эти уважаемые люди, по-твоему, негодяи, да? Тогда кто же прав? Те двое итальяшек, что бросали бомбы? Доигрался до того, что полицейский врезал тебе дубинкой по башке! Это тебе не Россия, это Америка! И еще десять дней тюрьмы! Да тебя надо было бы упечь за решетку на десять лет!

— Т-с-с… — прошептала мать Бенджамина. — Дети…

— И ты имел наглость явиться в этот дом, да еще с моей сестрой! — продолжал бушевать Израиль, впервые за пятнадцать лет брака не обращая ни малейшего внимания на протесты жены. — И хочешь, чтобы тебя пожалели. Ты лишился работы. Ничего удивительного! Какой босс захочет держать у себя типа, побывавшего в тюрьме! Денег у тебя нет, все твои денежки пошли в Бостон, на устройство разных безобразий и бесчинств! Ты, ветеран армии Соединенных Штатов, снял с себя последнюю рубашку, чтобы поддержать какого-то лодыря, человека, который дерется с полицейскими, человека, который считает, что помогает Америке тем, что убивает важных людей, разбрасывает бомбы, называет президента Гарварда лжецом…

— Израиль… я тебя умоляю, — мягко пыталась успокоить мужа мать.

— Да, именно так, — сказал отец Бенджамина. — Я Израиль. И я еду на митинг американских легионеров. Израиль Федров, капрал экспедиционных войск США. Родился в России, еврей… И что же они скажут на этом самом митинге? Я знаю, что они скажут. Они заявят: «От этих евреев одни неприятности, все они анархисты, надо вышвырнуть их вон из нашей страны!» А если в ответ я им скажу: «Нет, евреи вовсе не такие, они патриоты, лично меня даже ранили из пулемета во Франции… И я долго лежал в грязи, истекая кровью, пролежал там целый день и ночь…» И знаете, что они на это ответят? «Может, и так. Ну а как насчет твоего драгоценного зятька Джорджа? Разве это не его упекли в Бостоне в тюрьму из-за двух смутьянов-итальяшек?»

Стоя у двери в гостиную и не замеченный до сих пор взрослыми, Бенджамин всем сердцем ощущал, что отец прав. И если бы мог, он с радостью бы вышвырнул дядю Джорджа из дома своими руками.

— Евреи, евреи… — пробормотал Джордж. Голос у него был грубый, зычный, под стать внешности, этому разбитому носу, большим натруженным рукам. Кем он только не перебывал — и поденщиком, и докером, а последнее время работал водителем грузовика в фирме по доставке мебели. — Неужто ни на секунду не можешь забыть о своих евреях?

— Забыть?! — воскликнул Израиль. — Это ты забыл! А я… я помню. Там, в России, русские ходили по деревням и говорили: «Так, забираем этого жидка!» Они вырывали шестнадцатилетнего мальчика из рук матери и отправляли служить в царскую армию на целых двадцать пять лет!.. Деградация, брань, побои, Сибирь на всю жизнь, вот что ждало этого мальчика. Смерть!

— Так царской армии у них давно нет, — заметил Джордж. — И правительство вполне приличное.

— Приличное?! — взвизгнул Израиль. — Ха-ха-ха! Да оно еще хуже, чем было тогда! Нечего мне голову дурить. Уж я-то их хорошо знаю, этих русских.

— Израиль, умоляю, — сказала мать Бенджамина.

Израиль, презрев ее мольбу, подошел к Джорджу. Тот возвышался над ним, точно гора.

— А если сегодня на митинге легионеров они меня спросят: «А как насчет твоего еврейского зять-ка из Бостона, который успел отсидеть в тюрьме?» Что прикажешь им говорить, а?..

— Можешь сказать, что я не еврей, — ответил Джордж. — Я американец. Я родился в Цинциннати!

— Почему бы нам не присесть и не выпить по чашечке чая? — робко спросила мать Бенджамина. — К чему так заводиться?

— Цинциннати, как же! — усмехнулся Израиль. — Нет, это просто смехотворно! Все, что они помнят и знают о тебе, это только то, что ты еврей! Убирайся! Берта, выведи этого недоноска из моего дома!

— Идем, Берта, — сказал Джордж Даже Бенджамин уловил в его голосе усталость и печаль. — Здесь нам не помогут. Нечего ждать, никакой надежды! — Он обернулся к Израилю: — Ты еще пожалеешь об этом! Как знать, что нас ждет впереди. Возможно, ты еще вспомнишь этот день и скажешь себе: «А этот лентяй и недоносок Джордж за дело получил тогда от полицейских дубинкой по башке. Возможно, и мне следовало бы оплакать тех двух итальянцев…»

Джордж и Берта заметили стоявшего у лестницы внизу Бенджамина, но не сказали ему ни слова. В последний раз он видел их выходящими из дома отца.

Израиль Федров, которому в ту пору было всего шесть, проделал долгий путь из Киева через Гамбург, затем выдержал положенный карантинный срок на острове Эллис[197] и наконец стал полноправным американцем в трущобах Нью-Йорка, что занимали тогда весь Ист-Ривер. Здесь он играл в бейсбол набитыми тряпками мячами и самодельными битами, без всяких там перчаток На протяжении нескольких лет, с 1895 по 1910 год, Израиль Федров превращался в настоящего американца, ловя подачи голыми руками. Израиль Федров был американцем с руками настоящего старого кэтчера, потерял в этих играх три пальца, но даже в возрасте сорока пяти лет мог запросто обставить любого питчера и обойти бойкого молодого раннера, спешившего добежать до базы первым.

Именно он, Израиль Федров, провожал в 1942 году своего сына на вокзал «Пенсильвания-стейшн» и все время порывался понести рюкзак Бенджамина. Короткий однодневный отпуск кончился, его часть отправляли в Ньюпорт, а далее — на войну. Луис уже был за морем, служил в авиационном отряде. Бенджамин не позволял отцу нести рюкзак.

— Я ведь еще не старик какой-нибудь, — ворчал Израиль, но на сына впечатления это не производило. — Я сам, — уже громче сказал он, проходя сквозь толпу военных в форме, — сам уезжал из Хобокена на войну в девятьсот семнадцатом.

После Перл-Харбора ни у кого не возникала мысль о том, что сыновья Федровы уклоняются от военной службы. Ибо Израиль Федров смотрел на эти вещи просто: если идет война и ты молод, ты обязан сражаться на этой войне. Стоя в сером рассеянном свете под вокзальными сводами, они вслушивались в гул голосов, в котором были различимы прощальные возгласы. Но Израилю вспоминались совсем другие звуки. Сам он отправлялся на войну под барабанный бой. Бенджамин помнил эту легенду, она стала неотъемлемой частью истории его семьи. Тот самый случай, когда отец взъярился на собственного брата, Сэмюэля, пианиста, готового нанести себе физическое увечье, лишь бы избежать призыва. Вспоминая рассказы о той сцене, состоявшейся, когда сам он был лишь младенцем, Бенджамин всякий раз улыбался. Улыбнулся он даже сейчас, в тот момент, когда до расставания с отцом оставалось каких-то шестьдесят секунд. А расставались они на годы, возможно, даже — навсегда.

Позднее, получив увольнительную, он оказался в Париже и как-то забрел в отель «Крийон», что на площади Согласия. И, читая цитату из письма Генриха IV Наваррского, посвященную французскому аристократу, чье имя носил этот отель, снова улыбнулся и подумал об отце.

«Pendos-toi, — гласила цитата, выбитая крупными позолоченными буквами на стене, — brave Crillon. Nous avons combattu a Arques et tu n’y etais pas».

С помощью карманного словарика Федров перевел: «Можешь повеситься, храбрый Крийон. Сегодня мы сражались в Арке,[198] а тебя там не было».

Правда, Сэмюэля, пианиста, едва не оставшегося без пальца, вряд ли можно было сравнить с герцогом де Крийоном. Равно как и Израиль, маленький нищий иммигрант из России, затерявшийся среди солдатских униформ на вокзале «Пенсильвания-стейшн», внешне очень мало походил на Генриха IV Наваррского. Но на другом языке и другими словами Израиль сделал тот же упрек своему брату-пианисту.

— Из Хобокена, — повторил Израиль. — Мы отплывали, а на пристани играл оркестр. И я вернулся. — На губах его возникло некое подобие улыбки. И Бенджамин понял, что тем самым отец иносказательно как бы приказывает ему не противиться воле Божией, воле Создателя, пути которого неисповедимы, приказывает пойти по его, Израиля, стопам и обязательно вернуться. Израиль так старался походить на настоящего американского ветерана и американского отца, что ему почти что удалось сдержать слезы, когда он обнял сына на прощание.

1957 год

Одеваясь, Бенджамин слышал доносящиеся снизу, из гостиной, звуки. Отец играл на игрушечном электрооргане Майкла.

Израиль нот не знал, но всю жизнь играл на пианино по слуху, сильно и беззаботно колотя по клавишам. Шестилетний Майкл слушал. Бенджамин собирался отвезти старика, ставшего совсем слабым и хрупким после долгих лет тяжкого труда и двух сердечных приступов, один из которых он перенес совсем недавно, на стадион «Янки», где должен был состояться матч «Янки» против «Детройта». Когда Бенджамин вошел в гостиную, Израиль подбирал на игрушечном инструменте мелодию «Звездного знамени».

— А пальцы все еще слушаются, — заметил он, доиграв последние ноты.

Пальцы у отца сильно дрожали. Израиль был чисто выбрит и выглядел здоровым и бодрым. А на шею нацепил галстук-бабочку в синий горошек — точь-в-точь как у президента Трумэна. За последнее время он сильно похудел, одежда висела на нем мешком. И еще Бенджамин заметил, как он медленно и с видимым усилием поднялся из кресла и, наклонившись, поцеловал Майкла в лоб.

— Ни за что не становись питчером, — сказал он. — Это страшно вредно для ног. — Он сунул руку в карман, достал двадцатицентовик и протянул внуку: — Вот, держи, скажи маме, чтобы купила тебе мороженое.

Они с Бенджамином уселись в такси и отправились к стадиону «Янки». Они находились на углу Сто тридцать восьмой улицы и Леннокс-авеню, и вокруг, на тротуарах, было полно негров, липнущих к витринам и наслаждающихся теплым майским солнышком, и Израиль говорил сыну:

— Лучшими кэтчерами, каких только я знал, были Билл Дики и Эл Лопес. И понял я это в первый раз, когда увидел, какие штучки откалывал этот самый Лопес, впервые выступая за команду Бруклина в…

И тут отец умер.

Отец лежал в гробу, на возвышении, в утопающей в цветах часовне, что на Коламбус-авеню в Нью-Йорке. Бенджамин первым вошел в это помещение, держа мать за руку. За ним следовал Луис. Похоронщики только что подготовили тело для отпевания и погребения и вышли из зала.

Бенджамин почувствовал, что его неудержимо тянет к гробу. Он оставил мать с Луисом и торопливо зашагал через длинную комнату к возвышению. Наклонился и поцеловал отца в лоб. Лоб показался холодным как мрамор, но на какую-то долю секунды Бенджамин удивился, что отец не шевельнулся и не улыбнулся, как, насколько помнил Федров, было всегда, когда Израиль видел своего сына.

Федров так захлопотался с организацией похорон, что забыл предупредить агентов похоронного бюро, чтобы ни в коем случае не употребляли косметики. И вот теперь Израиль Федров должен был отправиться в свое последнее путешествие в вечность с румянами и пудрой на лице и помадой на губах. На губах, которые при жизни так и излучали доброту и готовность к улыбке. Но теперь уголки накрашенного рта были скорбно опущены — в точности как на снимках генералов во время войны, которые, позируя фотографу, хотели выглядеть суровыми и храбрыми — в назидание потомству.

Израиль Федров тоже был по-своему храбр. Возможно, даже куда храбрее тех генералов. Но героизм его произрастал из стойкости, с которой он сопротивлялся всем мелким, но чувствительным ударам, что посылала ему судьба. Тысячам ударов, запечатлять которые фотографам не было никакого интереса.

Глядя на отца, Федров вдруг подумал: «А ведь я никогда, ни разу, не спросил его, в каком городе он родился».

Затем он отошел от гроба, дав возможность матери и брату проститься с покойным. Мать рыдала, Луис был бледен, но держался. «Черт бы побрал этих несчастных гробовщиков», — думал Федров, отходя от возвышения. И эта мысль помогла ему удержаться от слез. Никто не должен видеть его плачущим. Нет, он обязательно заплачет по отцу, но позже, возможно, через несколько лет, возможно, в самый неподходящий момент. Он будет оплакивать его всю свою жизнь, но всегда один, за запертыми дверями, или же там, где его никто не знает, никто не поинтересуется, с чего это он вдруг расстроился.

Затем возникли родственники — дяди, тети, кузины и кузены, некогда населявшие его юность. Он почти перезабыл их за все эти долгие годы и с трудом узнавал теперь — выросших, повзрослевших и постаревших. Все они подходили, трясли ему руку, целовали, бормотали соболезнования. «Я вовлечен в некий обряд, где участвуют незнакомцы, — подумал Федров. — Незнакомцы, чьи голоса вдруг всплыли из далекого прошлого, прорезались из тиши забвения и древности».

— Расскажите, каким он был, ваш отец, — попросил раввин. Они сидели в гостиной, в квартире родителей на Риверсайд-драйв. И было это накануне похорон. Раввин должен был провести отпевание и прочитать принятую на еврейских похоронах хвалебную речь. Раввин не был знаком с Израилем. Это был молодой, очень живой человек с ухватками профессионала. Он деловито и сочувственно выразил соболезнования, но Федров был уверен: стоит ему выйти из этой квартиры, и он столь же энергично и деловито примется набрасывать заметки для следующей похоронной речи.

Федров понимал: раввину хочется услышать, что Израиль был истово верующим; что каждое утро молился, надев Йом-Кипур филактерис;[199] что строго соблюдал пост в Йом-Кипур;[200] что ни разу не нарушил порядка приема пищи на еврейскую пасху. Но ничего подобного на самом деле не было. Да, Израиль был евреем, это верно; он гордился теми евреями, что стали знаменитыми в нееврейском мире, и презирал тех, чьи поступки плохо отражались на его народе. Но он редко ходил в синагогу и был слишком скромен по натуре своей, чтобы верить, будто Господь проявляет к нему хоть какой-то интерес.

— Каким был мой отец? — переспросил Федров. И пожал плечами. Кто может ответить на такой вопрос? — Он был очень неплохим кэтчером, — сказал он.

Священник улыбнулся. Священник нового, реформаторского толка, он мог позволить себе улыбнуться, как бы демонстрируя тем самым, что при необходимости любые религиозные идеи можно нести в массы и на современный лад.

— Что же еще?.. — Федров снова пожал плечами. — Он был неудачником. Был беден, трудился всю жизнь, как раб. Ни разу не сказал мне «нет». Даже когда весенними вечерами возвращался с работы вконец вымотанным, всегда находил для меня время. Мы шли на площадку за домом и отрабатывали там подачи — до тех пор, пока не стемнеет. Он в жизни своей никого не обидел. Глупо и слепо верил в то, что все люди добры, любил свою жену, был на войне, провожал на войну меня, делал, что мог… — Федров поднялся. — Извините, раввин, — сказал он. — Спросите у кого-нибудь другого, каким он был, мой отец. Просто постарайтесь сделать так, чтоб ваша завтрашняя речь была короткой и не слишком расстроила присутствующих. Если вам не трудно, конечно.

И он вышел из дома, дошел до ближайшего бара и выпил подряд два виски.

Раввин исполнил все его пожелания. Хвалебная речь заняла всего десять минут — меньше просто не позволяли приличия, и он не пытался выжать из присутствующих слезу. И Федров почувствовал, что этот молодой раввин честно отработал те сто долларов, которые он собирался отдать ему сразу после похорон.

У могилы в Нью-Джерси, где рядом с ямой высилась заранее заготовленная кучка земли, тактично прикрытая от глаз скорбящих куском зеленого брезента, Федров и его брат Луис должны были прочесть молитву о мертвых. Делать это полагалось, когда гроб опускался в могилу. Ни тот ни другой иврита не знали и судорожно пытались вспомнить слова молитвы, которую некогда зубрили по напечатанному в учебнике по английской фонетике отрывку. Все это походило на сдачу экзамена нерадивыми учениками. И когда настал момент, все, что мог припомнить Федров, — это какие-то жалкие обрывки «плача». Но его поразило, как быстро пришли на помощь другие восемь скорбящих, составивших вместе с ним и братом миньян,[201] как полагалось по Торе. Они помогли скрыть его невежество. «Боже, — подумал он, — ну какой же из меня еврей?.. Все это просто смешно. И я не верю ни единому произнесенному здесь слову. Он умер, его больше нет. А все остальное — просто театр».

А поскольку все остальное театр, уж лучше бы отца похоронили на Арлингтонском кладбище, где нашли последний приют другие умершие солдаты.

«А когда сам я умру, — продолжал говорить сам с собой Федров, неразборчиво бормоча слова молитвы его предков, — пусть меня лучше кремируют. Тихо, без всяких церемоний. Без единого слова. И пусть развеют мой пепел по ветру. Пусть он будет везде — в тех местах, где я бывал счастлив. На зеленой траве бейсбольного поля в Вермонте. В той постели в нью-йоркской квартирке, где двое девственников впервые познали, что такое любовь. На балконе с видом на крыши Парижа, где как-то вечером сержант в увольнении стоял рядом с прекрасной рыжеволосой американкой. У колыбельки сына, в длинных валах Атлантического океана, где он так часто плавал солнечными летними днями, в нежных, милых сердцу руках жены…

Или же пусть этот пепел попадет в те места, где я бывал несчастлив и в отчаянии. На кухню загородного клуба в Пенсильвании; в карман фартука той злобной ирландской старухи; на широкие ступени деревянной лестницы, по которой дважды за ночь поднималась пьяная девушка в белом платье; на ферму близ Кутана, где в десяти ярдах от него упал, но почему-то не взорвался снаряд; в лагерь Кейнога, где из-за казни двух итальянцев, которых я никогда не видел и о которых не знал, мне впервые довелось почувствовать себя отверженным и одиноким».

У открытой могилы монотонно, нараспев, звучали слова молитвы. И тут вдруг каким-то чудом вспомнились слова совсем другой, которую он много лет назад прочитал в журнале, посвященном путешествиям и туризму. Напечатана она была в статье про Иерусалим. Эту молитву полагалось читать вслух возле Стены плача, и он вспомнил ее с невероятной ясностью и отчетливостью, словно держал перед собой глянцевую страничку журнала:

По Храму, что был разрушен…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По стенам, что были разбиты…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По нашему утраченному величию…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По нашим великим умершим…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По бесценным камням очага, что сгорели…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По священникам нашим, что оступились…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По царям нашим, что презрели Его…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По знаку раввина он бросил поданную ему гвоздику на гроб отца. Все остальные по очереди сделали то же самое. Затем он помог матери сесть в машину. Луис сел рядом с ней. Кортеж медленно двинулся к воротам. Федров обернулся — в последний раз. Могильщики снимали кусок брезента с холмика коричневой земли. «Надо было дать им на чай, — подумал Федров. — Может, тогда они подождали бы, пока мы не выедем за ворота кладбища».

1964 год

Шел последний иннинг, и Федрову страшно хотелось пить, ведь почти весь день он просидел на солнце. Пробегая мимо скамей к центру поля, Майкл увидел Ли и поздоровался с ней.

— Добрый день, миссис Стэффорд, — вежливо сказал он.

— Привет, чемпион! — откликнулась Ли.

— Найдешь меня в баре «Винни», — сказал Федров сыну. — Приходи туда, как только закончится игра. Отвезу тебя домой.

— О’кей, папуля! — крикнул в ответ Майкл и затрусил дальше, занимать позицию в центре поля.

Федров обернулся к Ли. Она сидела, уперевшись локтями в колени и поставив длинные ноги на спинку нижней скамьи. Поля ее соломенной шляпы затеняли верхнюю часть лица.

— Пива хочешь? — спросил Федров.

— Нет, спасибо, — ответила она.

— Разве тебе не хочется пить?

— Еще как хочется.

— Но только не пива, да?

— Только не с тобой.

— Это еще почему?

— Слишком маленький городок, — ответила Ли и злорадно усмехнулась.

«Опять за свое, — подумал Федров. — Сводит старые счеты, сознательно или бессознательно. Мстит за то, что была отвергнута в сорок седьмом». Память у Ли была долгая, к тому же то был единственный случай в ее жизни, когда ей не удалось удержать мужчину, которого она хотела. И вот время от времени, оставшись наедине с Федровым, она пыталась уколоть его, отомстить за это единственное свое поражение.

— Я же теперь всеми уважаемая матрона, — добавила она. — Или ты не слышал?

Федров поднялся и смотрел на нее сверху вниз.

— Нет, — ответил он, — не слышал.

Она откинула голову. Зеленые глаза смотрели насмешливо.

— Ты чертовски красива, Ли, — пробормотал он. — До сих пор красива. Жду не дождусь дня, когда ты наконец постареешь и подурнеешь.

— Не дождешься, миленький! — ответила она, и на секунду пред ним предстала юная Ли Левинсон из Бронкса.

— Тогда до вечера, — сказал он.

— Смотри, я тебя предупредила. — Она провожала Федрова взглядом до тех пор, пока он не обошел изгородь и не вышел на улицу к машине.

Пиво показалось превосходным на вкус, и Федров быстро опустошил первый бокал, сидя в полутемном и полупустом баре. Заказал второй и стал пить, но уже медленнее, смакуя, в ожидании сына.

Телевизор в баре был включен, шла прямая трансляция матча из Бостона — «Янки» против «Ред сокс». Какое-то время Федров лениво и рассеянно следил за игрой, отмечая разницу между тем, что видел сейчас на экране, и любительской беготней, за которой наблюдал весь день на школьном стадионе.

— Как считаешь, они выиграют знамя?[202] — спросил он у бармена Винни.

— Да они всегда его выигрывают, — ответил Винни. — Ублюдки…

Федров улыбнулся. Винни, человек разумный во всех отношениях, без всякой видимой причины ненавидел постоянных победителей. «А что, если, вернувшись в город, попросить секретаршу забронировать пару мест для меня и Майкла? — подумал Федров. — На все игры чемпионата „Уорлд сириз“,[203] как только начнут продавать билеты?..» Ему нравилось обсуждать с сыном матчи — в основном потому, что Майкл пытался быть беспристрастным и хладнокровно оценивал все происходящее на поле. Наверное, в этой чисто мужской атмосфере он казался себе более взрослым. Подчас даже более взрослым, чем все окружающие его мужчины. И детские черты прорывались лишь тогда, когда он начинал восторженно вопить, если его «идол» прорывался к очередной базе или возвращался в «дом». Сам этот факт заставлял Федрова более терпимо относиться к собственным маскам и не слишком расстраиваться, когда они оказывались сброшены.

Впервые Федров взял Майкла на большую игру чемпионата, когда мальчику было шесть. Происходило это на стадионе «Поло-Граундз», «Джайэнтс» играли против «Редз». Команда «Янки» была, конечно, интереснее, но все перевешивал стадион «Поло-Граундз», где сам Бенджамин впервые побывал в возрасте шести лет на своем первом бейсбольном матче. И тоже с отцом. Будучи по сути своей человеком без корней, Федров даже подумал тогда с улыбкой: мы должны сделать это семейной традицией. В семье у них не было знатных предков, которым надо бы родить наследника-мальчика; не было торжественных семейных церемоний, где следовало представить наследника; не было в жизни Федрова ни церкви, ни синагоги, ни культа, в которые бы он свято верил и считал бы себя и своего сына неотъемлемой частью трехтысячелетнего мифа. Не было у него и бессчетных акров земли, которую бы любовно возделывали на протяжении столетий люди одной с ним крови; не было звучной фамилии, которой мог бы гордиться его шестилетний сын. Не мог же он привезти своего сына в ту скобяную лавку, где в 1927 году разорился его отец, и сказать: «Вот здесь твои предки, погибая, хранили свою честь». Он не мог отвезти своего сына в Россию и найти там город, где родился и вырос дедушка, его собственный отец, и прочесть его имя на мемориальной доске, прикрепленной к дому, где произошло это событие. Он даже не знал названия городка, не знал, разрушен ли он немцами до основания во время войны или же уцелел. Не мог он отвезти своего сына и в Ньюарк, место, где родился он сам, Бенджамин Федров. Потому что через четыре месяца после его рождения семья переехала, и он не знал ни названия улицы, ни номера дома, и как-то в голову не пришло спросить. Правда, мать рассказывала, что родился он на кухонном столе, но сомнительно, чтобы через столько лет стол этот можно было найти и показать сыну. Итак, за неимением иных «племенных» принадлежностей Федров решил взять своего сына на «Поло-Граундз» — лишь только потому, что когда самому ему было шесть, его отец тоже возил его в «Поло-Граундз».

В те годы, сразу после окончания Первой мировой, в бейсболе господствовали «Янки» и «Джайэнтс». Именно они чаще всего сражались на этом поле, и именно их игру увидел в тот день маленький Бенджамин. Он плохо помнил, что именно видел на поле, куда больше интересовали его в тот момент сосиски с булочкой, которые тогда прямо на трибуне купил ему отец. Но сам отец еще долгие годы спустя помнил, какой тогда был счет. И как-то раз, будучи уже взрослым и наводя порядок на чердаке, Федров нашел там смятую желтую карточку. На ней рукой отца были тщательно помечены все пробежки, удары, промахи, ауты, остановки на пути к первой базе, замены — словом, здесь в деталях была расписана вся схема игры. Чтобы позже, долгими зимними вечерами, можно было напомнить мужчинам в доме, какие подвиги и великие деяния свершались летом на бейсбольном поле. Просмотрев все написанное на этом хрупком и ломком куске желтого картона, сохранившемся со времен детства, Федров вдруг понял, что видел всех героев того дня — Бейба Рута, филдера правого поля, раннера Бейкера, Пекинпа, который выступал первым питчером, Уэйта Хойта и прочих. Тогда победили «Янки», это Федров тоже вспомнил.

Никто больше не играл в бейсбол на стадионе «Поло-Граундз». Все тамошние сооружения снесли, и на их месте возвели целый жилой квартал.

Нет, были, конечно, и другие семейные традиции, которые мог унаследовать его сын. Отправляться на войну, к примеру. А он бы провожал его на войну, как в свое время провожал его самого отец. Ведь войны случаются с интервалами приблизительно в двадцать пять лет. Сейчас Майклу тринадцать. Стало быть, лет через одиннадцать-двенадцать ритуал можно повторить. И тогда получится, что уже целых три поколения мужчин из одной семьи отправлялись через океан воевать. Что, несомненно, можно причислить к респектабельной и даже почти древней традиции в такой молодой стране, как Америка.

Путешествие на поля сражений, где в свое время отличились предки, — это тоже явление, которое с некоторой долей корректировки можно отнести к традиции. Хотя самому Федрову так и не удалось побывать в Аргонне, где сражался его отец. А побывав с женой и сыном в 1960 году в Лондоне, он не стал искать того дома на Пэлл-Мэлл, где занимался любовью с тощей девчонкой из Британской информационной службы. Однажды в трех домах от них взорвалась бомба. В то время сам он был капитаном-пехотинцем и находился на задании, и если бы тогда осколок бомбы, выбивший окно в спальне, где лежал он с той девушкой, ранил Бенджамина, его наградили бы медалью «Пурпурное сердце».[204] Ведь он как-никак находился на задании, а это во время войны приравнивается к боевым действиям. Так что тогда, на Пэлл-Мэлл, он теоретически находился на поле битвы и вел на нем собственное сражение.

Не поехал он и на побережье, где происходила высадка американского десанта, поскольку дождь зарядил на целую неделю. Не показал сыну кладбища, на котором похоронен командир их взвода. Потому что они находились на каникулах и Пегги считала, что детей еще рано и вредно приучать к мысли о неизбежности смерти. Города, в которых он побывал в 1944-м, не представляли какого-либо исторического интереса, находились в стороне от проторенных туристами троп и маршрутов. Да и потом, куда как веселее и приятнее купаться и загорать на скалистых пляжах Антиба. В отпуск они ездили вместе с Ли Стэффорд, ее мужем и детьми, так что вряд ли уместным оказалось бы сентиментальное путешествие на самый последний этаж дома, что находился прямо за площадью Пале-Бурбон, где они с Ли жили вместе во время его краткосрочного увольнения. Это была совсем другого рода традиция.

Из телевизора послышался рев толпы, и Федров поднял голову. Бэттер из команды «Янки» послал длинный пас на левую сторону поля. Мяч ударился об изгородь, отскочил, бостонский левый филдер ударил по нему и промахнулся, и, пока гнался за улетевшим мячом, «Янки» благополучно оказались на третьей базе.

— Мы видим на табло знак ошибки, — прозвучал голос комментатора. — Судья, подсчитывающий очки, считает это ошибкой!..

«Ошибка, — подумал Федров. — Ошибка… Вознаграждение за чрезмерное старание. Филдер бежал что есть сил, использовал весь свой талант и опыт, физические и душевные силы. А в результате вышла ошибка».

Он видел, как возвращается на свою позицию левый филдер, идет, низко опустив голову. И вспомнил о сыне, который точно так же брел по опустевшей части поля. Исход всех игр почти всегда решается на открытом участке, открытом прежде всего взору судьи, даже если это происходит на кочковатом школьном поле сонным субботним днем, где лишь игроки да горстка зрителей могут видеть и сказать всю правду. Или промолчать. Вот так. Поднять большие пальцы вверх или опустить вниз.

Он знал, что пока команда его сына впереди, они ведут с преимуществом в один выигранный мяч. И от души надеялся, что Майкл, как центровой филдер, не подведет свою команду ни при каких обстоятельствах. Но тут он вернулся мыслями к темной стороне всех перипетий на игровых площадках, какие только могут поджидать мужчину. Федрову вспомнился свой позорный промах на стадионе лагеря Кейнога и слова Брайанта: «И завтра ты тоже не играешь. Ты человек, приносящий неудачу, Федров».

1946 год

С тех пор Федров лишь однажды видел Брайанта. Произошло это после войны, в полупустом вагоне метро, направлявшемся к центру. Брайант сидел один, на нем было темное пальто с бархатным воротником, на голове — совершенно дурацкий старомодный котелок. Ну точь-в-точь почтеннейший член городской управы или вице-президент маленького американского банка, которого привечал и и принимали совсем не те люди во время короткого визита в Лондон. При этом следовало отметить, что выглядел Брайант удивительно молодо, похоже, находился в неплохой форме. Некоторое время Федров колебался, решая, подойти к нему или нет. Но потом устыдился своих сомнений, встал и подошел к сидящему напротив Брайанту со словами:

— Привет, Дейв.

Брайант поднял на него глаза и, судя по всему, не узнал. Глаза у него были скучные, покрасневшие. Федров уловил запах перегара.

— Привет, — сказал Брайант после паузы.

— Я Бенджамин Федров, — сказал Федров. — Из лагеря. Помнишь?

— О да, конечно, ясное дело, помню, Бен! — Брайант встал и протянул ему руку. «Второе рукопожатие в нашей жизни», — мысленно отметил Бенджамин. — Конечно, помню! — повторил Брайант. — Добрый старина Трис Спикер. — И он улыбнулся во весь рот, довольный, что память не подвела.

Ехать Федрову было далеко, и они разговорились, вспоминая 1927 год и старые добрые времена.

— А тот парень Кон, — сказал Брайант. Прозвучало это как намек, что уж Кона-то он узнал бы непременно и сразу, хоть через пятьдесят лет. — Исключительный был человек, — торжественно и многозначительно произнес он. — Исключительный во всех отношениях. Жаль, что с ним такое случилось.

— А что с ним случилось? — спросил Федров.

— Как, ты разве не знаешь? — В голосе Брайанта звучало неподдельное изумление. Выходило, что любой, знавший Кона, просто обязан был знать о последних подвигах этого героя.

— Нет, — ответил Федров. — С того самого лета ни разу о нем не слышал.

— Поразительно… — пробормотал Брайант. — Я думал, все знают. Он погиб во время войны. В сороковом.

— В сороковом? — удивился Федров. — Но мы же вступили в войну только в сорок первом.

— Так он служил в ВВС Великобритании. Летал на собственном самолете. Я думал, ты знаешь, — сказал Брайант.

— Нет, не знал.

— Вот так-то. Я и сам много раз с ним летал. На уик-энды, на разные там каникулы. По всей стране. На озеро Джордж.[205] К его дяде в Ки-Уэст… Господи, ну и славные то были времена! А как только началась война, он отправился в Канаду и там записался в ВВС Великобритании. Ну ты же знал Кона, он просто не мог оставаться в стороне. И погиб. Прямо над Лондоном.

Какое-то время они молчали, вспоминая Кона. То, что рассказал Брайант, теперь казалось Федрову предопределенным. Да, именно так должна была сложиться судьба Кона. С его-то характером, черты которого, очевидно, лишь усугубились с возрастом, он наверняка считал войну еще одним спортивным событием, в котором мог отличиться без особых усилий. Еще одной песенкой «Прощай, Банни!», очередными каникулами в новом, неизвестном городе…

— Ну и умен же был парень! — воскликнул Брайант. — Помнишь песню, которую он сочинил? Ну, об этих… как их… Сакко и Ванцетти? — И Брайант замурлыкал мелодию, вспоминая слова. — А уж какой весельчак был, просто на редкость! Да, разносторонний был парень. Иначе не скажешь, разносторонний. Слушай, как она там начиналась? Не помнишь?

— Нет, — ответил Федров. Он уже жалел, что подошел к Брайану. Ему не хотелось больше слышать о Коне. — Я во время войны тоже был в Англии, — сказал он. Просто для того, чтобы сменить тему.

— Правда? — равнодушно откликнулся Брайант.

— А ты? — спросил Федров. — Где был ты?

— В Вашингтоне, — мрачно ответил Брайант тем тоном, каким сильные и неразговорчивые мужчины привыкли говорить о жертвах, принесенных ими на алтарь отечества, и опасностях, которые подстерегали их на этом пути.

Федров едва сдержал улыбку. «Ах, Брайант, Брайант, — подумал он. — Ты неисправим, ты от рождения призван быть на третьих ролях».

— Извини, — сказал он, — мне выходить. — И торопливо выскочил из вагона, притворяясь, будто боится, что двери захлопнутся прямо у него перед носом. И все это — с одной лишь целью избежать третьего рукопожатия…

«Да что там говорить! Когда уже два аута и я стою в круге питчера, — из прохладных сумерек, опустившихся на голубые горы, вдруг прорезался этот умный, один из самых убедительных голов, — и мяч уже выброшен к центру поля, я даже не оглядываюсь, даже знать не желаю, что там происходит. Просто бросаю свою перчатку и спокойненько так иду к скамье. Потому что знаю: там Бенни, он на месте, а когда Бенни на месте, то мяч будет взят…»

«Я взял ее вишенку под вишневым деревом, в Лейквуде, штат Нью-Джерси».

«В ходе выполнения этого и других заданий мы потеряли в общей сложности двадцать семь наших самолетов».

Дверь бара отворилась, вошел Майкл, размахивая связанными за шнурки шиповками и перчаткой-ловушкой. Теперь он был в теннисных туфлях.

— Привет, — сказал он, усаживаясь на табурет рядом с отцом. — Угостишь кокой?

— Одну коку, Винни, — сказал Федров бармену. — Ну, как закончилась игра?

— Мы победили, — ответил Майкл.

— Произошло что-нибудь выдающееся в последнем иннинге?

— Да так, небольшая неразбериха. Пришлось маленько понервничать. — Майкл жадно отпил из бокала, который поставил перед ним Винни. — У них было два человека на базе, и тут вмешался Серрацци… — Майкл снова отпил глоток.

— И что же он сделал? — спросил Федров.

— Врезал изо всей силы! Господи, ну ты же знаешь, как Серрацци может врезать по мячу! — ответил Майкл. — Правда, на сей раз он отбил его прямо Бадди Горовицу, на первую базу, и Бадди пришлось сделать всего два каких-то шага, и готово, игра сделана! Скажи, пап, а ты не против, если я с тобой не поеду, а? Энди Робертс пригласил всех к себе, они собираются сыграть в волейбол. Дорогу домой ты ведь знаешь, верно, папуля?

— Дорогу домой знаю, это правда, — ответил Федров. — И не советую слишком умничать.

Майкл усмехнулся и вскочил с табурета.

— Спасибо за коку! — Он направился было к выходу, резко остановился. — Ты не против, если я закину это барахлишко тебе в багажник? А, пап? — И Майкл взмахнул связанными шнурками шиповками. Прикрепленная к ним на петле, там же болталась перчатка.

— Дай сюда, — сказал Федров.

Майкл подошел и положил шиповки и перчатку на табурет.

— Добрый старый папуля… — протянул он. — Ладно, я побежал. Увидимся вечером, за обедом.

— Ну а чем ты отличился в этом последнем иннинге? — спросил Федров. Команда сына победила, этого было достаточно, чтоб не вдаваться в подробности, но ему хотелось лишние полминуты полюбоваться молодым и таким прекрасным лицом сына.

— Перехватил одну подачу, — небрежно отмахнулся Майкл и снова двинулся к выходу. — Ну и отбросил мяч на вторую базу, ничего особенного. — Внезапно на лице его возникло хитроватое и насмешливое выражение. — Ничего такого зрелищного, в отличие от тебя, — добавил он. Голос звучал по-взрослому холодно.

— Что ты хочешь этим сказать? — недоуменно спросил Федров. Он не понимал.

— Да о том, как ты поймал тот мяч, — ответил Майкл. — Голой рукой. А потом раскланялся в ответ на восторги и аплодисменты. — В голосе его слышалось явное неодобрение.

— Ну и что в этом плохого? — спросил Федров.

— Сам знаешь, — ответил Майкл. — Не мне тебе говорить.

Теперь это были двое взрослых мужчин, примеривающихся друг к другу, прикидывающих, как бы половчей нанести удар.

— Не знаю, — сказал Федров.

— Еще как знаешь! — Стоя у стола, Майкл возвышался над отцом. — Ты просто выпендривался, вот что. И все ребята это поняли.

— Может, и выпендривался, — согласился Федров. — Но что тут плохого?

— Это так бросалось в глаза, — ответил Майкл. — И было совершенно ни к чему. Ни одному парню не понравится, когда его отец выпендривается.

Федров кивнул.

— Понимаю… — протянул он. — Что ж, увидимся позже.

Сын в последний раз окинул его холодным взглядом, словно оценивал ущерб от нанесенного удара, затем круто повернулся и вышел.

Федров тоже развернулся на табурете и уставился на бутылки, выстроившиеся за стойкой бара. Детство сына кончилось. Неизменному бездушному одобрению каждого поступка отца пришел конец. Пришел, возможно, уже давно, а он этого прежде не замечал. Теперь в семье присутствовал критик и соперник, нащупывающий его слабые стороны, примеривающийся, как бы ударить побольнее, пробующий силы, чтоб подчинить, покорить, победить. Оценивающий, насколько крепка любовь отца к нему.

«Впрочем, ничего удивительного в том нет, — подумал Федров. — И я проделывал то же самое со своим отцом».

Он вспомнил, как ненавидел семейные праздники, когда Израиль, пропустив каких-то два стаканчика, становился чрезмерно весел, неуклюже кружился в вальсе с какими-то девчонками и толстыми кузинами. Венцом всего этого представления была русская пляска под названием «Казачок». Это был довольно трудный и эффектный номер, во время которого танцор, скрестив руки на груди и присев на корточки, выбрасывал ноги в разные стороны в бешено-быстром ритме, а столпившиеся вокруг зрители глазели, орали и дружно хлопали в ладоши. Лицо у отца становилось красным, и плясал он, как казалось Бенджамину, страшно долго, улыбаясь и потея, целиком отдавшись на несколько минут здесь, в Америке, всему тому молодому и русскому, что жило в его душе. Тому, что так и не поддалось унылым ограничениям, принятым, но не до конца понятым в тяжелом на ногу англосаксонском обществе.

Однажды, когда отец плясал, а вокруг стояли, кричали и хлопали человек тридцать гостей, Бенджамин демонстративно вышел из комнаты. От внимания Софи Федровой не укрылось неодобрительное выражение, промелькнувшее на лице сына. И она вышла следом за ним. Бенджамину было всего одиннадцать.

— Что с тобой? — спросила мать.

— Отец, — мрачно ответил Бенджамин. — Чего это он ведет себя так по-еврейски? Как полный дурак, а все эти люди над ним смеются…

Миссис Федрова больно ухватила его за запястье.

— Слушай и запоминай, — сказала она. — Твой отец вовсе не ведет себя, как дурак. И никто над ним не смеется. Эти люди смеются от радости и удовольствия, потому что видят, как весел твой отец. Как прекрасно танцует. И этот танец напоминает всем им о том хорошем, что было когда-то. И чтоб не смел говорить так! И чтоб не смел, когда вырастешь, становиться англичанином!

Вспоминая об этом в полутемном баре, Федров улыбнулся. «Интересно, — подумал он, — поступит ли точно так, как его мать, Пегги с Майклом? И если да, то будет ли от этого толк? Англичанин… Неужели всем им обязательно становиться настоящими англичанами?»

Он допил пиво, расплатился и пошел к машине. Бросил шиповки с перчаткой на заднее сиденье и поехал к дому, вдыхая слабый и такой знакомый летний запах кожи и пота.

Пегги все еще не было. Крытый серой дранкой домик весь так и содрогался от тяжелых ударов валов о берег. В гостиной были свалены кипы журналов. Январский номер «Эсквайра» за 1959 год. Семь номеров «Нью-Йоркера» за 1958 и 1960 годы, а также один летний номер за 1962 год. Три журнала «Нэшнл джиогрэфик» с оторванными обложками. Выходящий раз в три месяца журнал «Форен эфеас», где, как смутно помнил Федров, была напечатана статья о симпозиуме, посвященном Карибскому кризису. Номер «Энкаунтер» за 1961 год. Федров взял его. Хемингуэй только что покончил с собой, а какой-то критик в многостраничной статье высмеивал и пародировал его. Три номера «Плейбоя». Федров по очереди перелистал каждый, разворачивая сложенные пополам страницы в середине. На них красовались глянцевые цветные снимки пухленьких голых девочек в полный рост. Интересно, как они заставляют девушек позировать в таких позах? На что угодно пойдут, лишь бы увидеть своя имя, вернее — задницу, на страницах журнала. И это в двадцатом веке!.. Он еще раз взглянул на девушек. Одна блондинка, две брюнетки. Муляжи, фрукты из воска…

Он собрал все журналы, изданные до 1964 года, и отнес их в гараж. Черт, слишком уж много развелось этих журналов в доме!

Затем вернулся и заглянул в холодильник, посмотреть, что у них сегодня на обед. В холодильнике стоял кувшин с охлажденным чаем. Нашлись также: множество яиц, апельсины, масло, йогурт. Но ни мяса, ни птицы, ни рыбы не было. Если бы Пегги оказалась сейчас здесь, он бы сказал ей, что сегодня ему вовсе не хочется выходить и обедать вне дома. И еще он попросил бы ее позвонить и заказать жареную индейку — прежде чем закроются все магазины.

Он прошел в спальню, подумывая о том, что неплохо было бы прилечь и вздремнуть часок «Поспать часок днем, — постоянно твердил ему врач, — тем самым вы продлите себе жизнь, Бен». Но разве продлять жизнь так уж необходимо? Что в том хорошего? И до скольких лет можно ее продлить? До пятидесяти одного года? Пятидесяти двух? Девяноста?.. Как бы то ни было, но вздремнуть все равно не получится. Вся двуспальная постель была завалена счетами. Обычно Пегги разбирала и сортировала счета именно таким образом — раскладывая их на постели аккуратными стопочками. Проблема крылась только в том, что порой, выложив их, она вдруг убегала и переключалась на какие-то другие дела. И счета могли проваляться на постели весь день и вечер, до тех пор пока не приходило время ложиться спать. Тогда Пегги снова сгребала их в кучу, убирала в ящик комода, а утром все повторялось сначала. Пегги ненавидела заниматься счетами. И аккуратные их стопочки из универмагов «Блумингдейл» и «Сакс», а также из телефонных компаний раскладывались на постели раз десять в месяц, если не больше. Она всегда запаздывала с оплатой, и время от времени Федров получал составленное в скорбных тонах письмо-уведомление из какой-нибудь компании, где говорилось, что ему рано или поздно откажут в доверии. Федрову было плевать, сочтут его неплатежеспособным или нет, но вид счетов, разбросанных на постели, страшно раздражал: «Черт, ведь это я зарабатываю деньги, могла бы она по крайней мере проследить за тем, чтобы все было оплачено вовремя».

На туалетном столике жены лежало письмо. Федров вовсе не намеревался заглядывать в него, но адрес на конверте был выведен мужским почерком, а начиналось оно со слов: «Дорогой друг», и далее в том же духе на нескольких страницах. Он был в доме один, и раздражен счетами, и почти что уже взялся за чтение этого самого письма, но вовремя остановился. Никогда не читал ее писем и не собирался начинать делать это сейчас.

И он вышел из спальни. «Дорогой друг»! Ха!.. Это надо же! Да кто-то просто издевается над его женой. Какой-то трус. Вспомнилось нравоучение, которое лорд Честерфилд читал своему глупому сыну: «Никогда не посылай женщине письма, о которое нельзя было бы охладить бутылки с пивом». Или то был вовсе не лорд Честерфилд?.. Впрочем, не важно. Кто бы он там ни был, в любом случае трус.

Кто знает, чем может заниматься женщина здесь, на курорте, когда в ее распоряжении уйма свободного времени?.. Или на горнолыжном курорте, куда каждую пятницу съезжаются из своих офисов толпы мужчин? Прибывают экспрессом, к примеру, из Цюриха в Давос. Как обозвали этот поезд? «Экспресс рогоносцев», да. Тоже мне, швейцарский юмор… Сам Федров никогда не бывал в Швейцарии, просто один из клиентов рассказывал. Клиент болел туберкулезом и пробыл в горном санатории больше года. И никаких лыж. Только сон днем, ночью. Продляет жизнь. От туберкулеза он вылечился, но погиб два года спустя. Ехал пьяный с вечеринки в Вестпорте под дождем и попал в аварию.

Федров прошел в гостиную и уселся за пианино. Играть он не умел, но иногда, оставшись в доме один, как сейчас, садился за инструмент, брал аккорды, пытался подобрать ноты. Аккорды все до единого получались минорные, мрачные, даже если он пребывал в отличном настроении. И сегодня они тоже были минорными. Он вслух чертыхнулся:

— Где, черт возьми, она пропадает?..

А может, проводит время с так называемым дорогим другом? Не исключено. Обычно Пегги оставляла ему записку, сообщала, куда ушла и когда вернется. На сей раз никакой записки не было. Только эти чертовы журналы.

А может, просто собрала свои вещи и укатила с другим мужчиной? И позже, ночью, раздастся звонок откуда-нибудь из Бостона или Вашингтона? («Прости, Бен, но это должно было случиться. Мы очень счастливы вместе, я собираюсь за него замуж… Уверена, ты правильно поймешь меня. И это никак не отразится на детях. Ведь ты за те долгие годы, что мы прожили вместе, едва принимал меня в расчет».)

Когда они ссорились, Пегги всегда говорила, что он почти не принимает ее в расчет. Правда, не так уж часто они и ссорились. Во всяком случае, куда реже, чем другие супружеские пары. «Дорогой друг»!.. Нет, ерунда. Она никогда не сделает ничего подобного.

Все замужние женщины, давая понять, что не прочь завести с ним роман, первым делом сообщали, что мужья не принимают их в расчет.

«Куда же, черт побери, ты запропастилась?..»

И хотя его страшно взбесили валявшиеся в гостиной журналы, горы неоплаченных счетов на постели и отсутствие в холодильнике продуктов, из которых можно было бы приготовить сносный обед, он вовсе не хотел, чтоб она ушла к другому мужчине. Больше всего на свете ему хотелось, чтоб сейчас Пегги оказалась здесь, с ним. Чтобы они могли выпить, и она рассказала бы ему, чем всю неделю занимались дети; о планах на воскресенье; о том, что фильм, который она смотрела в среду, был очень даже ничего. Он хотел сидеть здесь, в гостиной, с бокалом в руке, слушать ее болтовню с немного скучающим видом; подумывать о том, что, оставшись в городе, уик-энд можно было бы провести куда веселее. Но все равно, сидел бы он именно здесь, женатый, со старомодным бокалом в руке, не слишком внимательно прислушиваясь, немного скучая и зная, что ровно в восемь семья соберется и все они сядут обедать.

Конечно, всегда существовала вероятность несчастного случая. Сколько людей погибает на дорогах каждый год? Пятьдесят, сто тысяч?.. А она водит машину просто как сумасшедшая. Как-то раз он спросил Пегги, зачем она так гоняет, подвергает себя такому риску. И Пегги ответила, что это для нее единственный способ самовыражения. Ему с трудом удалось выбить из нее обещание не прибегать к этому способу самовыражения, когда в машине дети.

Он сильно ударил по клавишам. Еще один скорбный долгий аккорд с множеством бемолей — си-бемоль, ля-бемоль, печальные ноты. На той стороне улицы стояла разбитая машина. Дверцы помяты, стекла выбиты…

«Где же она, черт возьми?..»

1959 год

Случилось это в Париже. Его пригласили принять участие в международном конгрессе по планированию и застройке городов. Летел он дешевым чартерным рейсом, предварительно взяв двухнедельный отпуск, мечтая провести с Пегги в Париже начало мая. Именно в этом месяце всем почему-то советуют побывать в Париже. Но все складывалось наперекосяк. Конгресс оказался страшно скучным, они с Пегги постоянно спорили на протяжении всей первой недели. Она стремилась побывать в тех местах, куда ему вовсе не хотелось идти. При взгляде на девушек той весной в Париже просто останавливалось сердце, и он чувствовал себя полным дураком оттого, что притащился сюда с женой, которая к тому же большую часть времени была мрачна и раздражительна.

В полночь они сидели на террасе ресторана «Фуке», пили виски и дулись друг на друга. Из-за того, что отпуск явно не удался, что люди, с которыми приходилось общаться, казались им скучными и утомительными. И сами они, видимо, просто устали друг от друга. Пегги болтала, но он не слишком вслушивался в ее слова.

И не сводил глаз с соседнего столика, за которым сидели две просто ослепительные девушки в обществе крайне неприятного, слащаво-красивого молодого человека лет двадцати пяти. Девушки и их спутник вышли из дорогой спортивной машины, которую припарковали прямо у входа в «Фуке». Они много смеялись, и одна из девушек что-то нашептывала молодому человеку на ушко, а он улыбался. Вся эта сцена казалась просто невыносимой средних лет американцу, который сидел на террасе, почти ни слова не понимая по-французски. Сидел вместе с женой, которую следовало бы оставить дома.

— …полечу домой одна, а ты можешь остаться еще на неделю и… — Только сейчас до его сознания дошли слова Пегги.

— Что-что? — спросил он.

— Мог бы хотя бы на секунду перестать пялиться на тех девиц, — сказала Пегги.

— Что ты сказала? Ну, насчет того, что полетишь домой одна?

— Не слишком веселые получаются у нас каникулы, — поджав губы, укоризненно заметила Пегги. — Мы действуем друг другу на нервы. Стоит мне сказать хотя бы слово, и на лице у тебя возникает такое ледяное выражение, что…

— А тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Ледяное!.. Господи, это ж надо такое придумать!

— Прости. Я не подумала, что это сравнение может быть тебе неприятно. Тебя вообще раздражает мой стиль разговора, — заметила Пегги. — Но это поправимо. Завтра я улетаю домой, а ты можешь остаться еще на неделю. Развлекаться, отдыхать от меня, делать все, что тебе заблагорассудится и…

— Не валяй дурака! — резко сказал он, не решаясь признаться, что так действительно было бы лучше для них обоих. — Вообще-то недурная идея. Завтра я отвезу тебя в аэропорт, но полетим мы вместе, — добавил он. — Вместе прилетели, вместе и улетим.

— Там видно будет, — сказала Пегги. — Утро вечера мудренее.

— Мне и сейчас все ясно, — многозначительно сказал он. — Ладно, пошли отсюда.

Он расплатился по счету и двинулся вслед за Пегги к стоянке такси, что находилась на углу, сознательно избегая смотреть на тех двух девушек и неприятно-смазливого молодого человека. Такси оказалось маленькой дребезжащей «симкой», внутри нещадно воняло дешевыми сигаретами, которые курил водитель. Они доехали до площади Согласия, затем свернули по мосту на левый берег и не произнесли по дороге ни единого слова. И когда уже почти доехали до отеля, из темной боковой улочки вылетела, точно пуля, машина и врезалась в их «симку».

Неким необъяснимым образом он оказался на крыше такси. Медленно-медленно, как ему показалось, проплыл в воздухе, и при этом видел все вокруг так отчетливо, и даже сумел заметить, что, оказывается, успел сгруппироваться перед ударом, плотно прижал руки и ноги к животу. Приземлился он на согнутую в локте руку, перекатился и оказался на тротуаре. Он находился в состоянии шока. Знал, что что-то случилось с коленом, но никакой боли при этом не чувствовал. Поднялся и, немного прихрамывая, побежал к тому месту, где, смятая в гармошку, стояла «симка». Почти одновременно с той машиной она вылетела на тротуар и врезалась в опущенные металлические жалюзи на витрине аптеки. Водитель ползал по асфальту на четвереньках и повторял одно лишь слово — merde[206] — вполне внятным голосом. Пегги оказалась зажатой между сиденьями. Сидела, скорчившись, в какой-то совершенно неестественной позе, и еще в свете уличного фонаря он увидел кровь.

С помощью водителя ему кое-как удалось открыть заклинившую дверцу и вытащить жену. На Пегги было новое черное шелковое пальто, которое она купила накануне — с целью показать, что была в Париже. Теперь оно было порвано и залито кровью. Она застонала, когда ее опустили на тротуар и подложили под голову вместо подушки свитер водителя. Потом прижала руку к лицу, и Федров увидел, как сквозь пальцы сочится кровь. Но она двигалась, и кто-то из зевак сказал по-английски, что все в порядке, месье, полиция уже едет, префектура тут, недалеко, прямо за утлом.

Неуклюже опустившись на колени рядом с женой, Федров понял, что вовсе не полиция нужна им в данный момент. Но скудный набор французских слов и фраз напрочь вылетел из головы, и он не сводил глаз с Пегги, лежавшей на тротуаре с прижатой к лицу рукой.

— Пегги, — прошептал он, словно они уже были в больнице, где полагалось говорить тихо, — Пегги, ты в порядке?

Она сделала слабое движение головой — с натяжкой это можно было считать кивком. Потом отняла руку от лица. Огромный порез — он тянулся со лба вниз, по щеке, почти до самого подбородка. Пегги приподняла левую руку ладонью вверх, затем — правую и сделала жест, показывая, что пишет что-то на ладони, как в блокноте. Федров пошарил по карманам и достал записную книжку и карандаш. И, поддерживая руку жены, помог ей писать в свете уличного фонаря. Из небольшой группы человек в двадцать зевак донеслись сочувственные возгласы.

«Не могу говорить, — написала Пегги. Как ни странно, но почерк ее был вполне отчетлив и узнаваем. — Что-то сломано. Челюсть. Ты в порядке?»

— Да, — сказал Федров.

«Только не в городскую больницу, — написала она. — В американский госпиталь. В Нюилли».

— О’кей, — кивнул он.

«Позвони доктору Беренсону, — продолжала писать Пегги. — Улица Бальзака, 7347».

— О’кей, — снова кивнул Федров. А он еще смеялся над Пегги, когда та перед отъездом настояла, что надо позвонить отцу в Сан-Франциско, узнать в Париже имя и адрес хорошего врача, говорившего по-английски. «Мы же едем всего на две недели, Пегги, — сказал тогда Федров. — И думаю, не помрем, если что-то случится. Попросим в отеле найти нам врача».

Теперь же оказалось, что Пегги помнила не только имя Беренсона, но и адрес. А сам он не помнил даже, как сказать по-французски: «Принесите, пожалуйста, мне стакан воды».

Пегги продолжала строчить. «Если с тобой будут что-то делать, помни: никакого пенициллина. У тебя аллергия. Не забудь им сказать».

— Да, конечно, обязательно. — Сам Федров напрочь забыл, что у него аллергия на пенициллин.

«Позвони О’Коннору из „Трибюн“, — писала дальше Пегги. О’Коннор был другом ее детства и теперь работал в парижском отделении этой газеты. — Попроси, чтоб они не пропускали этого материала. Семья не должна знать».

— Позвоню, — обещал Федров.

Руки ее опустились. Она закрыла глаза. На секунду ему показалось, что она не дышит.

— Дорогая… — низко склонившись над ней, прошептал Федров.

Она открыла глаза, взглянула на него. И снова принялась писать в блокноте: «Ты порезал лоб. Больно?»

Он приложил ладонь ко лбу. Она тут же стала липкой от крови.

— Да нет, ерунда.

«Ну вот, всю свою красоту испортил, — написала она. — Ужасно. Люблю тебя. Просто не хотела уезжать завтра. Маленькая женская хитрость. Люблю тебя. Где же эта чертова „скорая“?»

Наконец машина приехала. Но это оказалась вовсе не «скорая», а маленький полицейский фургончик. В нем сидели четверо полицейских с автоматами. Очевидно, они патрулировали улицы, выискивая подозрительного вида алжирцев и людей из ОАС, которые нападали на полицейские участки и бросали бомбы в видных политических деятелей. Полицейские сложили свои автоматы на пол черного фургона, бережно уложили Пегги на брезентовые носилки и пристроили рядом с автоматами. Один из полицейских помог Федрову забраться в фургон. Теперь Федров сильно хромал, колено пронзала невыносимая боль. Водитель машины, что врезался в их такси, забрался в фургон без всякого принуждения. Это был молодой человек в черной рубашке — все это время в ожидании «скорой» он сидел на капоте своей разбитой машины и курил одну сигарету за другой с задумчивым выражением на лице. Видно, сочинял какую-то историю для страховой компании. Сам он совершенно не пострадал, если не считать пореза на большом пальце. Водитель такси остался на месте аварии, охотно объясняя всем и каждому, что произошло.

Полицейские вовсе не собирались ехать в такую даль, в Нюилли, чтобы доставить пострадавших в американский госпиталь. Вместо этого они повезли их в больницу Некер, где молодой человек в черной рубашке вышел. Но Федров не разрешил полицейским трогать Пегги. Те поворчали немного, но переубедить Федрова так и не смогли, да и вытаскивать раненую женщину силой им тоже не хотелось. И в конце концов поехали в Нюилли, включив фары и лампы внутри фургона — показать вооруженным алжирцам, что выполняют спасательную миссию, а потому просят их не открывать огня.

Проезжая по темным улицам в окружении полицейских, Федров держал жену за руку и глаз не сводил с окровавленного любимого лица, такого пугающе-бледного в свете лампы, привинченной к потолку. И тогда он поклялся: «Если она выкарабкается, никогда больше не буду обижать ее. Никогда».

1964 год

«И все же, — думал он, ударяя по клавишам пианино, — могла хотя бы оставить записку. Непростительная небрежность с ее стороны».

Он взял последний аккорд. Палец, который он поранил днем, ловя улетевший на трибуны мяч, снова начал кровоточить. На клавише из желтоватой слоновой кости осталось темно-красное пятнышко. Федров не стал его стирать. Поднялся и принялся расхаживать по комнате.

Да, Пегги тогда выкарабкалась. Хотя было тяжелое сотрясение мозга, и шрамы, и недели невыносимой боли. Но время от времени он все равно продолжал обижать ее. Правда, старался помнить о том случае и свел вспыльчивость и грубость к минимуму. Но он знал: если сейчас, сию минуту, Пегги войдет в эту комнату, он, раздраженный до крайности, набросится на нее. И решил, что лучше убраться из этого дома. На него просто давила зловещая пустота; в свете угасающего дня он чувствовал себя одиноким и уязвимым. Дом содрогался от ударов волн о берег. Чистое, пустое, неустойчивое обиталище для призраков, вот на что походил сейчас их дом. Самое подходящее место для внезапных сердечных приступов и дурных предчувствий. Он снял туфли и носки и уже собрался было выйти за дверь и побродить по пляжу, как вдруг зазвонил телефон. Федров вернулся в гостиную и снял трубку.

— Бен? — послышался голос брата. — Пытался дозвониться тебе весь день.

— Я шлялся по городу. Так ты приедешь сегодня?

— Нет, не получится. Эта сучка опять звонила, — ответил Луис. — Проспорил с ней несколько часов.

— Что на сей раз? — осведомился Федров. — Мне показалось, утром вы обо всем договорились.

— Договорились!.. — воскликнул Луис. Голос у него дрожал от ярости. Луис так редко сердился, что этот голос показался Федрову совершенно незнакомым. — Разве можно о чем-либо договориться с этой сучкой, хотя бы минут на пятнадцать? За это время она успеет позвонить своей чертовой мамаше, и та непременно скажет, что я, видите ли, не желаю считаться с ее интересами.

— Но чего она хочет на сей раз?

— Все! Моей крови, моих яиц, моего гребаного костного мозга! — Прежде Луис никогда не употреблял подобных выражений, и Федров почувствовал, что даже как-то шокирован непривычной для брата грубостью. — Пятьдесят тысяч наличными, весь этот чертов дом. Заметь, весь, со всеми его картинами, книгами и прочим. Потом еще домик в Фолмуте, двадцать пять тысяч в год или половину моего дохода, что получается даже больше. Плюс еще оплата всех адвокатских расходов. И я, видите ли, должен выплачивать ей алименты, даже если она снова выйдет замуж! А я точно знаю: эта тварь вот уже два года трахается с каким-то модельером и выскочит замуж за этого ублюдка, как только вернется из Рино.

— Господи!.. — вздохнул Федров.

— Вот именно, Господи!.. Ах да, совсем забыл. Еще она хочет, чтоб я платил за нее все налоги, представляешь?

— Но ты же не в состоянии дать ей все это, — заметил Федров.

— Знаю. Знаю, что не в состоянии. У меня просто столько нет, — сказал Луис. — И дело кончится тем, что она меня разорит и я буду торговать карандашами на улице.

— Что собираешься предпринять? — спросил брата Федров.

— Встречаюсь завтра с ней и ее чертовым адвокатом. Попытаемся прийти к какому-то компромиссу. А что еще, черт побери, я могу предпринять?

— Так разве ее адвокат работает по воскресеньям?

— Этот гребаный Розенталь готов работать хоть в Новый год, хоть в Йом-Кипур, хоть в Пасху и на Рождество, хоть во время второго пришествия, если есть возможность зашибить лишний бакс, — сказал Луис. — Знаешь, я впервые в жизни пожалел, что родился евреем. А потому не имею права назвать этого стряпчего по грязным делишкам жидом пархатым!..

Федров не выдержал и рассмеялся. И через секунду-другую Луис последовал его примеру.

— Ну, может, в Рождество он и не работает, — сказал он.

И Федров вновь узнал в собеседнике своего брата Луиса.

— Чем я могу помочь?

— Позвони Мэри. Скажи ей, что я застрял в городе по делам и что в этот уик-энд приехать не смогу.

— Почему бы тебе самому не позвонить ей? — спросил Федров.

Мэри была той дамой, на которой Луис собирался жениться сразу после развода. На этот уик-энд она приехала к друзьям, которые снимали домик у моря.

— Не хочу ей звонить, — ответил Луис. — Начнет задавать разные вопросы и только расстроится. Потому что вбила себе в голову, что, встретившись с этой сучкой, я могу передумать, не разведусь, и тогда мы никогда не поженимся. Ну, ты сам знаешь, какая она, Мэри…

— Господи… — пробормотал Федров. — Где ты только таких откапываешь?

Луис засмеялся. Похоже, осложнения в отношениях с женщинами его ничуть не огорчали. Даже напротив — забавляли, придавали энергии. Федров никогда не переставал удивляться этой странной черте характера во всех остальных отношениях спокойного и мягкого брата.

— Будь добрым братцем, — сказал Луис, — позвони дамочке. Скажи, что на меня внезапно свалилась работа, требующая срочной поездки в Сент-Луис, Вашингтон, не знаю куда еще…

— Но ведь она может позвонить и проверить. И найдет тебя в Нью-Йорке.

— А я на весь уик-энд отключу телефон, — сказал Луис.

— Ладно, так и быть, братишка, — нехотя выдавил Федров. — Позвоню.

— Вот умница! Вот настоящий друг и брат! — похвалил его Луис. — Смотри, постарайся не утонуть до понедельника. — И он повесил трубку.

Какое-то время Федров смотрел на телефон, потом вздохнул и набрал номер дома, где остановилась Мэри. Мэри ответила тотчас же, словно сидела рядом с телефоном и ждала этого звонка. Лгал Федров очень убедительно.

— О, я чувствую себя такой одинокой!.. — призналась Мэри. У нее был нортхэмптонский акцент, слегка смягченный долгим обитанием на Мэдисон-авеню. Работала она на телевидении и зарабатывала кучу денег. — А у нас были такие планы на этот уик-энд! Хотели повеселиться… Думаю, ты должен поговорить со своим братом, — продолжала она. — Он совсем заработался, до полного изнеможения. Ты не согласен?

— О нет, почему же, напротив, очень даже согласен, — сказал Федров. — Обязательно с ним поговорю. Непременно.

Он повесил трубку и долго смотрел на телефон. Потом подумал: «Скольких мужчин ты уже сумела выпотрошить, дорогая? Какой дом заберешь, какие алименты потребуешь, когда настанет время?»

И он поспешил выйти из дома прежде, чем снова раздастся звонок. Босой, брел он по пляжу у самой кромки воды. Море хоть и успокоилось немного, но все еще штормило и выглядело грозно, и о берег разбивались увенчанные пеной валы. На пляже не было видно ни души. Он шел медленно, обдаваемый мелкими брызгами прибоя. Песок, промытый водой, казался прохладным и твердым. Федров обернулся — за ним тянулась цепочка широких следов от босых ступней. «Оставляю свой след на песке времени», — с иронией подумал он.

Затем свернул к западу, но, пройдя несколько ярдов, вдруг вспомнил, что дом, где остановилась Мэри, находится всего в четверти мили и смотрит окнами на берег. Если она вдруг увидит его, не избежать сентиментальной болтовни, бесконечных расспросов. Все это может затянуться очень надолго, а ему вовсе не хотелось общаться с Мэри. «Всему есть предел, в том числе и братской взаимовыручке», — подумал он, развернулся и зашагал в обратном направлении, по своим следам.

1944 год

Было это в ноябре, в Эльзасе. Его дивизию временно вывели с передовой, и Федров, выбив себе двухдневный пропуск и армейский джип, поехал навестить брата. Эскадрилья Луиса базировалась примерно в ста пятидесяти милях. Они с братом не виделись два года. Федров вел машину по разбитым военной техникой дорогам и думал о том, что три недели назад брат был жив. Он знал это точно, поскольку буквально на днях получил письмо от матери, в котором та писала, что сама только получила весточку от Луиса.

Когда наконец Федров отыскал летное поле и вошел в фермерский каменный дом, где расположился штаб, выяснилось, что Луис вылетел на задание. Сержант в очках с толстыми стеклами что-то печатал на машинке. Он оторвался от своих бумаг и охотно сообщил Федрову, что в задании принимают участие три летных звена из штурмовиков «А-20»; что целью является железнодорожное депо в Эссене, что полет проходил на высоте восемь тысяч футов, что зенитный огонь в тех краях довольно плотный, но особого сопротивления со стороны ВВС противника не предвидится. Нет, пока еще никаких новостей с этого участка фронта не поступало, и не желает ли он чашку кофе?

Федров взглянул на часы. Ровно три. Что ж, он может позволить себе подождать. Хотя бы для того, чтобы выяснить, жив его брат или нет.

— Спасибо, — сказал он, — с удовольствием.

Сержант указал на помятый алюминиевый чайник, что стоял на примусе у стены, прямо под картой северной Германии. Федров налил кофе в жестяную кружку, стоявшую тут же, на маленьком кухонном столике. Достал сахар из второй, точно такой же кружки, налил сгущенки из банки с пробитыми в крышке дырочками. Кофе оказался горячим, но просто ужасным на вкус. «Понадобятся долгие годы мира, — подумал он, — прежде чем удастся вытравить изо рта этот чудовищный привкус армейского кофе…»

— Это ваш джип там, на улице? — спросил сержант, не поднимая глаз от пишущей машинки.

— Да, — ответил Федров.

— Тогда выньте дворники, — посоветовал сержант. — В этой эскадрилье одно сплошное ворье.

Федров допил кофе, вышел, вынул дворники, сунул их в карман армейской куртки. Потом огляделся. В грязи увязло несколько палаток, чуть поодаль вокруг двух штурмовиков «А-20» столпились техники в комбинезонах. Оттуда доносился рев моторов — видимо, производили какой-то ремонт. А вон и летное поле. Он успел перевидать сотни таких. Летное поле в плохую погоду, что означало хлопающие на ветру куски брезента, стремление людей как можно скорее укрыться, спрятаться от непогоды.

Он вернулся в дом и нашел на карте Эссен. В голове промелькнуло неясное воспоминание. Эссен, Эссен… Затем он вспомнил. Вспомнил ту гувернантку на пароходе, идущем к Фолл-Ривер, летом 1935-го. Ту крупную молодую девушку-блондинку. Сначала она улыбалась, потом рассердилась. Она говорила, что родом из Эссена, а рассердилась потому, что он угадал в ней служанку. «Интересно, — подумал Федров, — удастся ли брату сбросить пятисоткилограммовую бомбу на дом, где некогда проживала фрейлен Гретхен, как ее дальше там?..»

Ожидание может затянуться и показаться едва ли не вечностью, особенно когда ждешь и хочешь узнать, жив твой брат или нет. Сидя на полу и привалившись спиной к стене — в комнате был всего один стул, и занимал его сержант в очках, — Федров вдруг вспомнил, как вел девятилетнего Луиса в душ смывать кровь. Губы у брата были разбиты, он только проиграл бой, и Федров отчетливо видел завернутый в тряпочку кусок льда, который он прикладывал к огромной шишке, красовавшейся на лбу у Луиса. И еще — собственные слезы…

«Ты знал больше о своем брате, когда оба вы были мальчишками. Куда больше, чем теперь, после всех этих его жен и разводов. И прочих проявлений зрелости. Ты научился быть осторожным, научился не показывать своих чувств, скрывать, как много вы значите друг для друга. Ты мог плакать о брате, только когда был ребенком».

1933 год

Когда Федров играл в американский футбол за команду маленького педагогического колледжа, куда поступил вовсе не оттого, что так уж хотел стать учителем, но потому, что обучение там было бесплатное, Луис взял себе в привычку приезжать в Нью-Джерси на каждый матч. И это несмотря на то что ему приходилось преодолевать сотни миль автостопом, чтобы попасть в этот окраинный уголок Новой Англии. Просто ради того, чтобы посмотреть, как играет брат. Во время одного матча, когда Бенджамина сбили с ног и он, бесчувственный, валялся на траве, Луис сбежал с трибуны — маленький тихий мальчик, еще носивший штанишки до колен, — и вместе с тренером бросился к брату убедиться, что тот пострадал не слишком серьезно. Первое, что увидел Бенджамин, придя в себя, — это худенькое испуганное личико склонившегося над ним Луиса. Луис снял с него шлем, подложил ему под голову и стал массировать шею. А тренер тем временем ухватил пострадавшего Бенджамина за ноги и методично сгибал и разгибал их, прижимая коленями к животу, чтобы воздух мог попасть в легкие.

— Какого черта ты тут делаешь? — выдохнул Бенджамин. И тут же устыдился перед ребятами этой нелепой сцены, этого гротескного нарушения принятого в спорте мужского этикета.

— Ты в порядке? — спросил Луис.

— Ясное дело, в порядке. Пошел отсюда, — грубо сказал Бенджамин.

— Ты уверен, что можешь остаться в игре? — спросил Бенджамина тренер и плеснул ему в лицо водой из фляжки.

— Не надо, Бен, — сказал Луис. — Лучше посиди до конца этого периода на скамье запасных.

— Я о’кей, о’кей. — Бенджамин с трудом поднялся на ноги и стоял, пошатываясь. Если бы на поле не выбежал Луис, он бы пролежал еще с минуту. Вообще-то он чувствовал себя очень скверно. Его тошнило, перед глазами плавали круги, и ему следовало бы позволить увести себя на скамью запасных. Но с учетом того, что рядом суетился Луис — маленькая нелепая фигурка в коротких штанишках и с детским личиком, — об этом не могло быть и речи. — Пошел вон с поля, — грубо сказал Бенджамин брату. В свои девятнадцать он с обостренной чувствительностью относился к соблюдению так называемых внешних приличий. А в число последних вовсе не входило появление на поле кого-то из членов его семьи в разгар игры и на глазах трех тысяч болельщиков.

— Ладно, — сказал Луис. — Я уйду. Но только не строй из себя героя.

— Да, мамочка, — ответил Бенджамин. Эти слова давно уже стали расхожей семейной шуткой. Каждую субботу, перед тем как отправиться на игру, он выслушивал от матери долгие нотации и, уже выходя из двери с сумкой через плечо, говорил ей эти два слова. Позже, во время войны, перед самой отправкой на фронт, он сказал ей то же самое.

На протяжении почти восьми лет между ним и матерью шел постоянный спор на тему того, стоит ли ему играть в такой футбол или нет. На матче с участием Бенджамина мать побывала всего раз и пришла просто в ужас от грубости этой игры. И призналась, что более не в силах видеть, как ее сына метелят эти полоумные, по ее выражению, хулиганы. Правда, в тот вечер единственным ее комментарием было: «Почему это ты всегда встаешь с земли последним? Я уже раз двадцать подумала, что ты умер. И ты называешь это игрой?»

В замечании матери была доля истины. Сбитый с ног Бенджамин действительно старался пролежать на земле как можно дольше. Это давало возможность немного передохнуть, собраться с новыми силами. Он был не в самой лучшей спортивной форме, поскольку вечерами ему приходилось подрабатывать, допоздна торгуя газированной водой, и отоспаться как следует почти никогда не удавалось.

Мать была не из тех женщин, кто легко сдается. Она вступила в сговор с друзьями и членами семьи, и те дружно принялись уговаривать Бенджамина не играть больше в футбол. «Qoyim nochas,[207] что ты этим хочешь доказать?» То была самая расхожая фраза, которую слышал в те дни Бенджамин от родственников и знакомых. На самом деле фраза означала несколько другое: «На кой черт тебе понадобились эти нееврейские радости?» Подразумевались разного рода игры с силовыми приемами, борьба, альпинизм — словом, все те занятия, которыми не к лицу было увлекаться образованным и умным евреям. Всякий раз, слыша это, Бенджамин приходил в ярость. Слова эти просто бесили его, в них слышался отголосок гетто. И еще — то, что он называл глупым и высокомерным самомнением, несомненно, позаимствованным у врагов еврейской нации. Что евреи, видите ли, слишком умны, чтобы подвергать себя опасности.

— Помни, — сказал как-то один из друзей матери, преподаватель английского в высшей школе, тоже подключенный к этой «антифутбольной» кампании, — помни, все мы люди Книги.[208] И должны воздерживаться от насилия.

Бенджамин был достаточно воспитан, чтоб не вступать в споры с человеком, старше его по возрасту. И уж тем более — близким другом матери. А потому он не стал говорить преподавателю английского, что, по его мнению, сама Книга являла собой довольно хаотичную хронику бесконечных убийств, предательств, мародерства, насилия. И что все прочие расы, нации и народности тоже являются «людьми Книги». Что, кстати, вовсе не означало, что они сторонятся насилия. Ну, взять, к примеру, тех же греков. Человек, написавший «Эдип в Колоне»,[209] сражался с самнитами[210] и был настоящим воином по сути и духу. «Анабазис»[211] был написан человеком, прошедшим с мечом в руке тысячи миль. Автор «Дон Кихота», романа, который действительно можно считать Книгой с большой буквы, был моряком и даже попал однажды в плен. Сэр Уолтер Рейли, чьи стихи учитель наверняка читал своим ученикам на занятиях по английской литературе, также был известен тем, что время от времени воевал.

Все люди Земли, вся человеческая раса, хотелось сказать Бенджамину, являются «людьми Книги». И претензии одного небольшого, рассеянного по всему миру племени на этот исключительный титул казались ему глупыми и самонадеянными сверх всякой меры. Но он заметил лишь:

— Спасибо за внимание и заботу, сэр. Но я все равно не брошу футбол.

— Но почему? — с явным раздражением в голосе спросил учитель. — Это бы доставило твоей матери столько радости.

— Не для того я родился на свет, чтоб доставлять матери радость, — ответил Бенджамин.

— Не стану передавать ей эти слова, — заметил учитель.

— Благодарю вас, — вежливо сказал Бенджамин.

А затем последовал неизбежный вопрос:

— Что ты хочешь этим доказать, Бен?

Отвечать Бенджамин не стал.

Он играл в футбол вовсе не для того, чтоб доказать что-либо. Он играл в футбол просто потому, что ему нравилось играть. Как нравилось читать Джона Китса, играть в бейсбол, заниматься боксом. Просто нравилось, и все. Отец хоть и не заступался за него — из уважения к матери, — но выражал сыну свое молчаливое одобрение, посещая матчи и получая удовольствие от созерцания игры. Если в отце и оставался отголосок гетто, то внешне это почти никогда не проявлялось.

Бенджамин только что поступил в колледж И вот очень холодным ноябрьским днем, когда земля промерзла до такого состояния, что мяч отскакивал от нее со звоном, Луис попал в очередную неприятную историю.

Борьба на поле шла страшно жесткая, игра складывалась непросто, противник попался сильный, и Бенджамину досталось за один период больше, чем за весь сезон. К тому же он вот уже семь дней был простужен и так устал к концу первого периода, что едва держался на ногах. За всю игру он не осилил продвижения и на пять ярдов, выронил мяч из ослабевших рук прямо посреди поля и с большим трудом прикрывал крайних нападающих, которые выходили на длинные пасы. Команда соперника давила, Бенджамин не удержал мяча в атаке на десятиярдовой линии, и другая команда не допустила «заноса» всего в нескольких футах.

Капитан команды Бенджамина взял тайм-аут. Хотел дать возможность своим игрокам передохнуть немного и разработать план обороны на следующие четыре розыгрыша.

Луис сидел на трибуне прямо позади здоровенного парня лет девятнадцати-двадцати, который то и дело доставал из кармана плоскую фляжку. Из нее он и его подружка отхлебывали по глотку, видимо, желая согреться. Когда Бенджамин выронил мяч из рук, парень с флягой презрительно засвистел и заулюлюкал.

— Эй ты, Федров, задница и придурок! — крикнул он. — Чего напялил футбольную форму? Тебе бы с девчонками в пинг-понг играть!

Зрители, сидевшие по обе стороны от парня с флягой, дружно заржали. Тут Луис, сидевший позади, наклонился и легонько стукнул парня по плечу.

— Ты, — сказал он, хотя парень был года на четыре старше и весил фунтов на восемьдесят больше, — давай вставай. — С этими словами сам Луис поднялся.

Парень с флягой обернулся и, смерив задиру презрительным взглядом, ухмыльнулся.

— Что это за муха тебя укусила, а, малыш? — спросил он.

— Слишком много болтаешь, — ответил Луис.

— Разве? — сказал парень. — Ну и что ты собираешься предпринять по этому поводу?

Луис снова хлопнул его по плечу, на этот раз посильнее.

— А ты спустись с трибуны, — сказал он. — И там увидишь.

— Ой, прямо до смерти напугал, малявка! — усмехнулся в ответ парень.

На этот раз Луис ударил его кулаком, снова по плечу.

— А ты, как я погляжу, — начал парень, все еще чувствуя свое превосходство и не прочь позабавиться, — ты у нас крутой малый, верно? — И он встал и начал спускаться с трибуны вслед за Луисом.

К несчастью, вышло так, что Луис пропустил две минуты игры, последовавшие за тайм-аутом. То были две последние минуты периода, за которые Бенджамин вернул себе доброе имя, после чего брату было бы вовсе не обязательно идти под трибуны и выяснять отношения с обидчиком.

Счет был ничейным, несмотря на то что команда Бенджамина, собравшись с новыми силами, прессовала по всему полю. А команде противника оставалось до победы всего ничего.

Бенджамин глаз не спускал с квотербека из команды соперников. Это был небольшого росточка задиристый паренек по фамилии Крейвен, пользующийся дурной репутацией у всех школьных команд, что принимали участие в этом чемпионате. Он выкрикивал сигналы резким лающим голосом, подпустив в него грубости и хрипотцы — не столько с целью запугать противника, сколько произвести впечатление на болельщиков.

Первый розыгрыш был традиционным — начался с рывка фулбека к центру поля. Розыгрыш закончился ничем. Команда противника вышла из схватки, игроки рассеялись по полю, и тут Крейвен принялся выкрикивать свои команды. Чисто интуитивно, с уверенностью, которая иногда приходит к спортсменам в самый критический момент, Бенджамин разгадал его намерения. И буквально за секунду до того, как игроки пришли в движение, быстро метнулся влево. Он был так уверен в правильности своей тактики, словно Крейвен объявил это ему во всеуслышание, на внятном английском. Объявил, что один из его игроков попытается прорваться по правому краю. День для команды противника складывался удачно, она имела большое территориальное преимущество, а сам Бенджамин перевидал немало спортсменов, чтобы сразу почувствовать: этот квотербек намерен стяжать себе все лавры победы. И вот еще до начала розыгрыша Бенджамин был на месте и ждал. Занятая им позиция мешала квотербеку, никто не рассчитывал, что Бенджамин вдруг окажется в этом месте, откуда он прекрасно видел все маневры Крейвена. Не успел тот продвинуться и на дюйм, как Бенджамин уложил его.

И снова, когда обе команды в очередной раз выстроились в две шеренги, Бенджамин неким непостижимым образом сумел просчитать дальнейшие действия противника. Он был уверен, что Крейвен, потерпев неудачу на этом участке поля, решит, что команда Бенджамина будет искать брешь в обороне противника на противоположном. Но Бенджамин как бы сумел настроиться на ход нехитрых мыслей этого низкорослого паренька с маленьким жестким личиком уличного драчуна. Он скользнул на то же самое место, что и прежде, и снова остановил там Крейвена.

Хоть это покажется невероятным, но Крейвен и в следующем розыгрыше попытался повторить тот же трюк. И столь же непостижимым образом Бенджамин опять разгадал его намерения, подоспел вовремя и остановил его там. Раздался финальный гонг. Почти одновременно с этим звуком Бенджамин резким и жестким движением сбил Крейвена с ног, и тот оказался на земле.

Игра была спасена, и спас ее он, Бенджамин. Секунду-другую он лежал, вцепившись в ноги Крейвена мертвой хваткой, чувствуя, как напряжены и тверды его мышцы под полотняными штанами. Секунду-другую он радовался лишь тому, что игра кончилась. Потом встал на одно колено и взглянул на Крейвена. Тот лежал на спине и дышал часто, со всхлипом — никак не мог отдышаться после последнего бешеного рывка. Лицо паренька искажали злоба и разочарование, на секунду Бенджамину показалось, что Крейвен вот-вот заплачет. И он испытал даже нечто похожее на жалость к своему сопернику. Вся наглость и самонадеянность Крейвена на поверку оказались фальшивыми, все эти дешевые приемчики, рассчитанные лишь на зрелищность, не удались. Все тщеславие, неприкрытое стремление снискать себе лавры стали теперь очевидны для болельщиков.

И Бенджамин похлопал паренька по плечу.

— Что ж, бывает. Не повезло, братишка, — сказал Бенджамин. И никакой насмешки в его голосе не слышалось.

— Да пошел ты куда подальше! Тоже мне, брат выискался, — с горечью огрызнулся Крейвен. И оба они поднялись и зашагали в разные стороны, даже не пожав друг другу рук.

Из раздевалки Бенджамин вышел онемевший от усталости. Все тело болело и ныло, он едва нес свою спортивную матерчатую сумку. У входа в сгущающихся морозных сумерках его поджидал Луис. Вид у него был просто ужасный. Глаз заплыл, под ним чернел синяк, ухо распухло и кровоточило.

— Черт, что это с тобой? — растерянно пробормотал Бенджамин.

— Да ничего, — отмахнулся Луис. — Так, поспорил тут маленько с одним. Давай сюда сумку, я понесу.

— Из-за чего?

— Да сидел там рядом со мной один трепач. И я подумал, надо проучить его, чтобы не болтал лишнего.

Бенджамин всмотрелся в лицо брата.

— Похоже, это он тебя проучил, — заметил он.

Луис осторожно дотронулся до заплывшего глаза.

— А, это… — Он пожал плечами. — Ерунда. Зато я ему нос сломал. И фараон увез его в больницу.

— Фараон? — изумился Бенджамин.

— Ну да. Подошел разнимать, — объяснил Луис. — Вышвырнул меня со стадиона. Ничего… В следующий раз, попав на футбол, тот парень сто раз подумает, прежде чем разевать пасть и что-то вякать.

— И когда же это все случилось? — спросил Бенджамин.

— В последнем периоде.

— Это когда я выронил мяч?

— Ну да, примерно в то время, — кивнул Луис. — Ладно. Давай сюда сумку.

Бенджамин протянул ему сумку, Луис закинул ее на плечо, и братья двинулись в темноте к автобусной остановке.

— Погоди, вот мать тебя увидит, — сказал Бенджамин. — Целый год не будет выпускать из дома по субботам.

— Ничего… Уж с мамой я как-нибудь справлюсь, — сказал Луис.

Какое-то время они шли молча.

— Я, наверное, выгляжу сегодня паршиво, да? — спросил Бенджамин.

— Да уж, неважнецки, прямо скажем.

И оба они рассмеялись.

В конечном счете день выдался не такой уж и плохой. Совсем даже неплохой выдался день.

1944 год

Сержант продолжал стучать на машинке — списки нормированного продовольствия, донесения разведки, списки убитых и раненых, пропуска… Тук-тук-тук, вся долгая война проходила перед ним на этих листках бумаги, вся она укладывалась в строчки перед его слабыми глазами, затененными толстыми стеклами очков. За окном начался дождь. Серый эльзасский монотонный ноябрьский дождик, он лил на и без того промокшие палатки, солдатские формы, заляпанные грязью винтовки, исцарапанные металлические крылья самолетов. Дверь отворилась, вошел какой-то летчик. Огляделся, ничего не сказал, вышел. Этот бесконечный дождь, этот бесконечный серый опасный ноябрь…

Затем послышался рокот моторов.

— Вот они, летят, — сказал сержант, не поднимая головы от машинки и продолжая печатать.

Федров вскочил на ноги. Он понял, что задремал. На войне так легко уснуть, стоит только присесть, притулиться где-нибудь в теплом уголке. На войне спишь, как только выдается такая возможность. Даже если твой брат летит в это время над Эссеном (зенитный огонь довольно плотный, но особого сопротивления со стороны ВВС противника не предвидится).

Застегивая молнию на куртке и надевая на голову шлем, Федров вышел из штаба. Рев моторов раздавался уже над самым полем, но тучи, вернее, одна огромная плотная туча, которая, казалось, всю осень нависала над головой, скрывала их из виду. Затем одному самолету все же удалось прорваться сквозь нее. За ним появился еще один и еще… Вот их уже три, пять… Два самолета мигали красными огоньками, и, подскакивая на кочках и расплескивая грязь, к посадочной полосе понеслась машина «скорой» — забрать раненых.

Федров снова приоткрыл дверь в помещение штаба.

— Сколько их всего вылетело? — спросил он.

— Шесть, — ответил сержант, не прекращая печатать. — Группа просила восемь, но все остальные у нас подбиты. Ох, и ругались же они!

Федров затворил дверь. Один самолет не вернулся…

Штурмовики, неуклюже подпрыгивая, тяжело садились на землю. Врачи выскочили из машины и бросились к тем, что мигали красными огоньками. И быстро вытащили трех человек. Три неподвижные фигуры в кожаных комбинезонах на шерстяной подкладке. Двух летчиков из первой машины, одного из второй.

Федров не сводил с поля глаз. Моторы один за другим смолкали. «Скорая» отъехала. Через море грязи к взлетно-посадочной полосе двинулась вереница джипов. Из самолетов появились другие фигуры в кожаных комбинезонах. Соскочили на землю, сняли шлемы, влезли в джипы. Джипы двинулись не к штабу, возле которого стоял Федров, а к палатке ярдах в пятидесяти от фермерского дома, где располагался отдел разведки. Федров не двинулся с места. Джипы проехали в каких-то десяти футах от него. Он увидел Луиса, сидевшего на капоте, он держался рукой за раму ветрового стекла. Все та же ангельская внешность, даже на войне. Лицо утомленного ангела. В джипе сидело еще пять человек. Никакого выражения на лице брата Федров прочитать не смог. Секунды две-три Луис смотрел прямо на него, но лицо его по-прежнему ничего не выражало. Неподалеку стоял под дождем какой-то солдат в шлеме. Джипы притормозили возле брезентовой палатки, летчики выскочили из машин и вошли в палатку докладывать разведке, что произошло. Что бомбардировка длилась столько-то часов, что зенитный огонь оказался плотнее или реже, чем ожидалось; что никакого сопротивления в воздухе они не встретили; что при заходе над целью машины здорово трясло. Шесть паровозов. Два захода. Они ничего не утверждают. Но один точно разнесли, было видно пламя, рвущееся из двигателя. Потом пришлось уходить от огня. Но еще до начала бомбардировки, точнее, ровно за двадцать две минуты взорвался левый мотор на «Красотке Айрин», повалил дым. Машина по спирали устремилась к земле. Они насчитали четыре парашюта. Была поражена цель или нет? Удовлетворение, упреки, амбиции. И где же, наконец, этот чертов виски?

Федров медленно двинулся к палатке, ботинки увязали в грязи. Привалился спиной к брезентовой стенке. Голоса, что звучали внутри, казались усталыми и не выражали никаких эмоций. Они совсем не походили на голоса молодых мужчин.

Федров ждал. Со шлема капало. Капли холодили шею, пробирались под намокший вязаный воротник куртки. Еще какой-то солдат стоял неподалеку под дождем.

Летчики стали выходить. Уже почти совсем стемнело. Федров не двигался с места. Луис прошел в трех футах от него. Шел он страшно медленно, опустив голову и глядя в землю. Лицо молодое и одновременно старческое. Федров дал ему пройти еще два-три ярда.

— Ладно, стой, — сказал Федров.

Луис остановился. Потом обернулся, тоже очень медленно.

Один из десяти миллионов солдат стоял под нескончаемым дождем серого вечного ноября и медленно превращался в его брата.

Они обнялись без слов.

— Лейтенант Федров, — сказал Бенджамин, — я предлагаю выпить по стаканчику вишневой водки.

— Сержант Федров, — ответил Луис, — вы проявили инициативность, агрессивность, стойкость духа, отличное знание местности, все качества истинного лидера. Я рекомендую вас кандидатом в офицерскую школу флота Португалии.

— Мадемуазель! Фрейлен! — кричал он пожилой женщине за стойкой бара. — Deux kirsch, s’il vous plait. Zwei Kirschen, bitte![212]

Была полночь, и оба они были уже пьяны. Они находились в прокуренном насквозь кафе, в деревне, неподалеку от базы. Можно было бы выпить виски в офицерском клубе, перестроенном из амбара, помещении прямо за штаб-квартирой, где дуло в щели, с потолка текло, а у входа была выложена дорожка из досок, сойдя с которой пьяный мог запросто утонуть в грязи. Но оба они решили, что армии на сегодня хватит. За столиками в кафе сидели четыре или пять стариков. Крестьяне в вонючих кожаных куртках и заляпанных грязью беретах. Молодых мужчин видно не было. Всех здешних молодых мужчин завербовали в немецкую армию. Давно, еще в 1940-м, когда состоять в немецкой армии что-то да значило. Старики, собравшиеся в кафе, говорили только по-немецки, и во взглядах, которые они изредка бросали на двух молодых американцев, не было и тени благодарности. Ведь братья Федровы олицетворяли собой армию, которая в один прекрасный день прошла через их городок, объявила, что все они отныне свободны и снова официально являются французами.

Пожилая барменша принесла бутылку с вишневкой, разлила по стаканам. Пахло от старухи свинарником, мокрой шерстью, маленькими детьми, грязью, разложением.

— Danke schön, Fraulein,[213] — с подчеркнутой вежливостью сказал Луис. Приподнял стакан в руке, критически щурясь, взглянул на его содержимое. — Лучшее вино года, — сказал он. — Урожая тысяча девятьсот сорок четвертого. Вступайте в ВВС, учите иностранные языки! Вы облетите весь мир, встретитесь с самыми потрясающими людьми из самых романтичных стран, разовьете исключительный вкус к настоящим винам…

Они выпили.

— Черт побери, — тихо заметил Луис. — Когда все это кончится и если я вернусь домой живым, никогда больше не буду волноваться, что бы там ни случилось. Буду просто дышать.

Выпив еще по паре стаканчиков, они вышли из кафе. Старики-крестьяне остались. Продолжали говорить по-немецки — очевидно, обсуждали, как бы заставить американскую армию заплатить за коров, побитых во время взятия их городка два месяца назад.

Городок был погружен в непроницаемую тьму. Братья потеряли ориентацию. Куда ни глянь — сплошная чернота. Обратная сторона Луны. Дно колодца. Спальня шлюхи. Неизвестно чья могила…

Луис достал фонарик, и они вновь оказались в Эльзасе, вновь вернулись в ноябрь. Рука Луиса дрожала, луч фонарика бестолково метался из стороны в сторону. И Бенджамину понадобилось немало времени, чтобы поставить щетки-дворники на место. Наконец это ему удалось. Он с грохотом захлопнул крышку капота. Затем попытался забраться в джип, но неудачно. Ухватился рукой за борт, чтоб не упасть.

— Сержант Федров, — сказал Луис, — вам не кажется, что вести машину в таком состоянии просто опасно?

И тут оба они расхохотались. За их плечами было сорок три боевых вылета, мили, пройденные от Шербура до Рейна, а они все хохотали, хохотали и хохотали, прильнув друг к другу. Фонарик был выключен, вокруг стояла непроницаемая осенняя тьма.

1964 год

Федров шел по берегу по направлению к клубу, что находился в полумиле от их дома.

«Если я вернусь домой живым, никогда больше не буду волноваться. Буду просто ДЫШАТЬ».

Вспомнив ту осень, Федров вздохнул — страдальчески и одновременно насмешливо. Он шел босиком по широкому пустынному тихому пляжу и вспоминал тот ноябрь. Этим солнечным сентябрьским днем 1964 года брат его Луис дышал вполне нормально. Но любой, услышавший, как он выкрикнул в телефонную трубку: «Моей крови, моих яиц, моего костного мозга», — вряд ли поверил бы, что его теперь ничто не волнует.

Войны вовсе не столь уж многому могут научить, как это принято думать. Ружья замолкают, а душа продолжает вибрировать.

Федров уже видел широкую веранду клуба. На ней под полосатым зонтиком лишь две маленькие фигурки, бесформенные кульки из свитеров, юбок, шарфов…

Бенджамин ни разу не был в здании клуба и не пользовался его пляжем, хотя пляж этот, отмеченный сейчас линией выброшенных на песок водорослей, не являлся частным. Клуб, если не считать двух-трех прирученных особ, которые были или невероятно богаты, или же обладали невероятно обширными связями, для евреев не предназначался.

«Израиль, Израиль, мое имя Израиль, и я хочу, чтоб ты выпроводила этого человека из моего дома!»

И еще вот это: «Можешь сказать им, что я не еврей, — прорезался вдруг в памяти голос дяди Джорджа, хриплый грубый голос простого работяги. — Я американец. Я родился в Цинциннати!»

«Цинциннати, как же! Нет, это просто смехотворно! Все, что они помнят и знают о тебе, так это только то, что ты еврей».

По стенам, что были разбиты…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По нашему утраченному величию…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

По нашим великим умершим…

Мы сидим в одиночестве и скорбим.

1957 год

Только на похоронах отца он снова увидел дядю Джорджа. Впервые после того памятного вечера, когда Джордж с перевязанной головой пришел в их дом в Харрисоне просить взаймы. Смерть объединяет семьи — правда, лишь временно и с большим запозданием.

Теперь дяде Джорджу было где-то под шестьдесят, и он очень изменился. Он уже не походил на неотесанного работягу, похудел, лицо утончилось и выглядело интеллигентным — благодаря то ли перенесенным страданиям, то ли поздно проснувшемуся интересу к чтению. А возможно, путем самодисциплины он отточил природный интеллект, изначально дремавший в нем, заключенный в грубую оболочку и незаметный на первый взгляд. Даже голос у него изменился — стал выше, звонче, в нем появились вежливые нотки. А глаза, по-прежнему темно-синие и пронзительные, взирали на мир с большим снисхождением и даже юмором. Он давно перестал быть чернорабочим и в течение вот уже многих лет служил каким-то мелким чиновником в Национальном профсоюзе моряков торгового флота, что само по себе было не столь уж удивительно.

И Бенджамин сразу почувствовал: его так и тянет к этому человеку. Он не видел его со времен детства, с того самого молчаливого прощания у подножия лестницы в Харрисоне, штат Нью-Джерси. Тогда он подошел к дяде Джорджу, стоявшему у стены, в уголке гостиной, где после похорон собралась вся семья — помянуть усопшего холодными закусками и виски.

Мужчины обменялись рукопожатием, и Джордж, оглядев Бенджамина с головы до пят, заметил:

— Что ж, ты выглядишь даже лучше, чем я ожидал. И не поправился ничуть. Сколько тебе сейчас?

— Сорок три, — ответил Бенджамин.

— Тридцать лет… — протянул старик и покачал головой. — Что же, надо как-нибудь встретиться. Тогда и дашь мне полный отчет о своей жизни.

Вспомнили они и Израиля Федрова.

— Ты, случайно, не знаешь, он простил меня или нет? — спросил дядя Джордж.

— Нет, — ответил Бенджамин.

Джордж кивнул.

— Очень жаль, — заметил он. — Твой отец был человек хороший, но немного путался в том, что касается природы и сути патриотизма. Считал, что необходимо прогибаться перед властью. Болезнь всех еврейских иммигрантов первого поколения.

— Ну, совсем не обязательно, — ответил Бенджамин, хотя и не чувствовал необходимости защищать отца. — А как тогда насчет сотого поколения немцев? Разве они не прогнулись перед своей властью?

Джордж улыбнулся:

— Тоже правильно. Я как-то об этом не подумал. Наверное, чем больше старею, тем чаще и чаще смотрю на все глазами еврея. Вот это и есть настоящая болезнь.

В тот вечер Федров отвез дядю Джорджа домой, а потом через несколько дней пригласил его на обед с бифштексом, в какое-то местечко неподалеку от «Пенсильвания-стейшн», дядя Джордж очень расхваливал тамошнюю кухню. И они повадились регулярно ходить туда. Иногда дядя Джордж появлялся один, иногда приводил с собой кого-то из знакомых, кто, по его мнению, мог быть интересен племяннику. Как-то раз он пришел в ресторан с высоким стройным мужчиной, казавшимся гораздо моложе своего возраста, если бы не совершенно седые волосы.

— Сэм Штернбергер, — представил он его Федрову. — Из тех адвокатов, что делают все, чтобы нас, несчастных, не посадили в тюрьму. Когда мы, матросы, начинаем требовать, чтобы в кубрике у нас установили душ.

Они заказали выпивку, устриц и бифштексы. За едой Штернбергер развлекал Федровых анекдотами из судебной практики и примерами коррупции в среде правительственных чиновников и корабельных магнатов.

— Эй, Сэм, — перебил его дядя Джордж на самой середине описания того, как Штернбергеру пришлось иметь дело с судьей, уличенным во взятках. — Эй, Сэм, лучше расскажи ему о деле Сакко и Ванцетти. Я этого парня тридцать лет не видел, — добавил он, указав вилкой на Федрова. — Потому что его отец вышвырнул меня из дома. А все потому, что я в тот день участвовал в демонстрации в Бостоне. Сколько тебе было тогда, а, Бенни?

— Тринадцать, — ответил Федров.

— У меня была шишка на голове, огромная, прямо с дыню, — продолжал Джордж. — Какой-то фараон ухватил за воротник и начал бить физиономией о стенку. А весил этот тип, должно быть, не меньше двухсот фунтов. Расскажи ему, Сэм.

— В те времена я был студентом, — начал свой рассказ Штернбергер. — Студентом Колумбийского университета. Семья моя проживала в Нью-Йорке. Я очень увлекался философией, только не спрашивайте меня почему. Как раз в то лето я подрабатывал, торговал замороженной горчицей с лотка на Кони-Айленд. И тут вдруг звонит мне мать. Я должен немедленно приехать домой, сказала она. А почему, так и не объяснила. — Он подцепил вилкой кусочек помидора, лежавшего в салатнице, и положил себе на тарелку, рядом с бифштексом и жареным картофелем по-французски. — Моей маме никто никогда не говорил «нет». Во всяком случае, в нашей смешанной, немецко-еврейской семье. И вот я снял фартук, сказал боссу, что не знаю точно, когда вернусь, сел на метро и поехал в Монингсайд-Хейтс, там мы тогда жили. Мать суетилась на кухне, готовила и заворачивала для меня сандвичи. Уже успела упаковать мою сумку и купить билет в Монреаль, в Канаду. «Поезжай в Монреаль, — сказала она. — Ты нужен своей tante[214] Эльзе. Ты должен быть там завтра, прямо с утра». «Да, мама, — ответил я. — Ты у нас в семье командир. Но почему именно завтра?»

«Dummkopf,[215] — ответила мать. — Ты что, газет не читаешь?»

«Я читаю газеты, мама, — сказал я. Но разве в них все правда? Тогда мне казалось, что человек, изучающий труды Канта, Гегеля и Платона, не должен засорять мозги чтением газет. Однако объяснить это матери просто не мог. Моей матери вообще ничего никогда нельзя было объяснить. — И все же я не понял, — сказал я, — почему понадобился тете Эльзе именно завтра?»

Штернбергер был наделен даром истинного адвоката, которым всегда так восхищался Федров. Даром связной, гладкой, выразительной и грамотной речи. Штернбергер рассказывал свою историю всего минуты две, а перед Федровым уже предстал живой, реальный образ его матери, строго разговаривающей с сыном, юным и образованным студентом философии, который примчался на ее зов с Кони-Айленда.

— «Да итальянцы, — ответила мать. — Те два анархиста, которых должны казнить сегодня. Ты же знаешь свою tante Эльзу. Знаешь, как она к этому относится. И еще тебе прекрасно известно, что она умирает. Нельзя оставлять ее одну в такой день».

— Его тетушка была в свое время очень знаменита, — перебил его Джордж. И назвал Федрову фамилию. Имя этой женщины было не забыто даже спустя долгие годы. Профессиональная анархистка, она отправилась в Россию, когда там разразилась революция, сидела рядом с Лениным в президиумах. Потом порвала с большевиками, уехала из России, обвинялась в покушении на убийство какого-то промышленного магната со Среднего Запада, но за недостатком улик была отпущена. Виновной ее не признали, но из страны выдворили — как раз во время рейдов Палмера.[216] Сначала, в 1920-м, — в Мексику, потом, уже позднее, из Мексики в Канаду.

— Мать не разговаривала со своей родной сестрой долгие годы, — продолжал Штернбергер, с аппетитом жуя бифштекс. — Когда тетка вернулась из России в Америку, мать заявила, что та опозорила фамилию, что теперь ей стыдно показаться на улице и в синагоге и что она не желает ее больше видеть. Они и не виделись больше с тех самых пор. Но семья была большая, у матери имелось четыре брата, и те поддерживали отношения с tante Эльзой. От них мать узнавала все новости. А сам я ездил навещать тетку на каждое Рождество.

«У нее туберкулез, — сказала мать. — Врачи говорят, что проживет она всего несколько дней. А потому завтра ее никак нельзя оставлять одну. А ты в нашей семье единственный, к кому она питает слабость. Ты, по ее словам, единственный в семье человек, в котором нет ничего от немца. Полагаю, она считает это комплиментом, — добавила мать. — Что ж, может, она и права. Как знать, что теперь творится в голове у этой несчастной… Как бы там ни было, но ты единственный, кем она всегда интересовалась в своих письмах. Единственный из всей Mespucheh».

— Mespucheh означает «семья», Бенни, — пояснил дядя Джордж.

— Ну, тут моего ума достаточно, чтобы понять, что это такое, — сказал Федров.

— Да нет, это я так, на всякий случай. С вами, молодыми ребятами, никогда не знаешь…

Штернбергер продолжил свое повествование:

— «Она считает, ты лишь напрасно тратишь время, изучая этих древних, давно умерших и никому не нужных греков, — сказала моя мать. — У этой женщины всегда свое, отдельное мнение. Впрочем, сейчас это не важно. Сейчас ты должен ехать в Монреаль. Посидишь с ней. Будешь представлять всю нашу семью. Будешь утешать ее, насколько это возможно. Вот. — Мать сунула мне сверток с сандвичами. — Положи в карман, это на дорогу. Будешь есть. Билеты и без того жутко дорогие, так что незачем шляться по вагонам-ресторанам и обогащать тамошнее жулье. К тому же накормят еще бог знает чем… За такие бешеные деньги».

Штернбергер улыбнулся краешком губ. Улыбнулся воспоминаниям об этой сильной упрямой женщине, его матери, голос которой уже давно смолк навеки. Вспомнил о строгом соблюдении ею кодекса чести, прежде всего семейной. Вспомнил, с какой истинно королевской настойчивостью требовала она соблюдения всех традиций, ставших ныне лишь темой для смешных анекдотов на свадьбах и похоронах.

— И вот я поехал в Монреаль, — продолжал рассказывать Штернбергер. — Просидел в вагоне всю ночь. Мать была не только экономна, она считала спальные пульмановские вагоны гнездом разврата. Все эти люди, мужчины и женщины, едут вперемежку, спят вместе, отделенные лишь какой-то маленькой занавесочкой. Мужчины спят над женщинами, женщины — над совершенно посторонними мужчинами…

Тетя моя жила в пансионе, в отдельной комнате. Район вокруг унылый, какой-то совершенно вымерший. Огромные старинные особняки, брошенные своими богатыми владельцами, были превращены в многоквартирные дома, приюты и пансионы. Здесь обитали старые девы, вдовы, старые холостяки, люди с крохотными пенсиями, люди, которые подрабатывали по ночам. В углу каждой такой комнатки непременно стояла плитка, на которой можно было приготовить еду, все вокруг свидетельствовало о распаде, никаких надежд на лучшее будущее здесь не существовало. Комнатка тети Эльзы была совсем крохотной, вся заставлена книгами и завалена бумагами. На блюдцах высились горы окурков, кофейник все время кипел. Почему-то в любом доме, где проживала моя тетка, ее комнаты выглядели как в каком-нибудь самом бедном районе Москвы, еще при царе. И это несмотря на то что она была немкой и большую часть жизни прожила в Северной Америке. Окна никогда не открывались, даже летом. И уж тем более сейчас, потому что она умирала. «В моих костях могильный холод, Сэм, — сказала она мне в то утро, кутаясь в многочисленные кофты и свитера». Она всегда носила одежду темных тонов — черную, коричневую, грязно-зеленую. И все в ее облике, лице, цвете волос и кожи казалось пропитанным пылью. Она превратилась в ходячий скелет. Личико заостренное, почти прозрачное, точно осколок раковины. Все утро расхаживала она по своей комнатушке, смоля одну сигарету за другой. И держала она сигареты по-русски — в согнутой чашечкой ладони. И была так слаба, что постоянно хваталась рукой за спинку стула или кровати, а то и за край раковины. Даже за мое плечо, чтобы не упасть. Но садиться не желала. «Я как та старая лошадь, — сказала она. — Если сяду, мне уже никогда не подняться».

«Твоя мать — ограниченная безграмотная женщина, — сказала мне тетя Эльза. — Родись она мужчиной, непременно бы стала сборщиком налогов где-нибудь в Пруссии. Весь ее мир сосредоточен вокруг кухонной плиты. За всю свою жизнь она спала лишь с одним мужчиной. Твоим отцом. Только вообрази, что за взгляд на мир может иметь женщина, занимавшаяся любовью лишь с одним мужчиной! Любовью! Ха! Дважды в месяц по субботам, да при этом еще минут десять снимала корсет! Меня она считает сумасшедшей. Считает, что женщина правит в доме, а мужчины управляют миром. Однако все же послала тебя ко мне… За одно это я готова простить ей все, так и передай. За один этот день. Наверное, где-то глубоко под корсетом все же осталась частичка сердца. Наверное, вспомнила, как мы с ней спали в одной постели, когда были детьми, как собирали летом малину на опушке леса у Рейна… И были одеты тогда в эдакие беленькие платьица с синими фартучками. Как стояли у могилы нашего деда, когда нам обеим не исполнилось еще и десяти. Передай ей мою благодарность. За то, что прислала ко мне сына. Как раз в тот момент, когда он мне так нужен».

— Она все бродила и бродила, от стула к постели, от постели к раковине, — говорил Штернбергер. — И я испугался. Что, если прямо сейчас, на моих глазах, она упадет и умрет? Она не переставала болтать, не переставала курить и все продолжала расхаживать взад-вперед по комнате. И не потому, что умирала и боялась смерти. Нет, смерть она презирала. Не стала бы плакать ни о ком умершем, и о себе тоже не заплакала бы. Не плакала она и о Сакко и Ванцетти. «Что за фарс, — сказала она. — Эти лицемерные пуритане из Бостона, они сделали вид, что спасают мир. Притворились, что действуют в поддержку правосудия. Гордятся собой, и все потому, что казнили тех двух бедных простых итальянских рабочих. Остерегайся людей, состоящих при власти, Сэм. Остерегайся богачей. Они пребывают в вечном страхе, боятся, что вдруг кто-то отберет у них их денежки. Они наносят удары вслепую, во все стороны. Готовы бить кого попало — прохожих на улице, детей, поэтов. Они сражаются с тенями, вот и ударили по тем двум маленьким итальянцам. Остерегайся системы. Бойся правителей, все они одинаковы. Делают все, чтоб удержаться на спинах рабочих. И не думай, русские ничуть не лучше. Они даже хуже. Они еще большие лицемеры. Говорят, что их мир создан для рабочих, что сами они только и делают, что защищают интересы рабочих. Лжецы!.. Рокфеллеры в фуражках. Бисмарки без галстуков. Все ради эффекта, ради того, чтоб закрыть людям глаза на истину. Скольких Ванцетти они уже поубивали, скольких бедных тупых Сакко?.. И при этом спокойно могут сесть за ленч с губернатором Массачусетса, могут пожать руку судье Уэбстеру Тейеру.[217] И если их переодеть, никто не заметит разницы».

Штернбергер допил пиво, поставил бокал на скатерть. У него были очень красивые руки с длинными пальцами, и действовал он ими страшно изящно. Он умолк. Лицо приняло отрешенное выражение. Нет, его не было сейчас в шумном зале этого нью-йоркского ресторана. И волосы больше не были седыми. Он вновь стал молодым студентом-философом и находился в провонявшей сигаретным дымом комнатушке в Монреале. Он испытывал благоговейный трепет перед этой старой умирающей женщиной. Женщиной, в чьих жилах текла та же кровь, что и у него, но которая осознанно оборвала все связи с семьей, отказалась от всего, что было в жизни безопасного, надежного и, по ее мнению, мелкого, чтоб погрузиться в горькие глубины одиночества, где можно было полагаться лишь на собственную храбрость. В глубины, где принималась и шла в расчет лишь самая отчаянная и самая потому опасная честность и чистота. Где любовь была ничто, симпатия не имела значения, никакой надежды не существовало, а убеждения были абсолютно всем.

Удивительно, подумал Федров, как это он во всех деталях и подробностях запомнил тот день 1927 года. В этом оба они походили на выживших после катастрофы в Помпее. Людей, которые издали наблюдали зловещие клубы дыма из Везувия, застлавшие все небо. И которые позже с печальной скрупулезностью описывали объятую пламенем вершину горы, дымную пелену, на весь день закрывшую солнце, каждый момент жизни в несчастном городе, каждую смерть. И рассказывали они все это своим правнукам. Как те четверо или пятеро чудом выживших после бойни, учиненной немцами в одной деревушке. Эти люди знали и помнили, как выглядит сожженная дотла церковь. Знали, как кричат люди, сгорая заживо.

Подошел официант, поставил на стол три бокала. Это вернуло Штернбергера к реальности, в ресторан, к людям, сидевшим с ним за одним столом. Он жадно отпил большой глоток пива, затем начал задумчиво играть бокалом, легонько постукивая по ножке длинным пальцем.

— Она все кашляла и кашляла, — продолжал Штернбергер. — В платок. Платков при ней была целая дюжина, в карманах, рукавах, в сумочке-саше на поясе халата. Повсюду были эти платки, и она так ужасно кашляла, что я и подумал: вот-вот, в любую секунду у нее может начаться кровотечение, и она умрет.

«И я, твоя любимая и дорогая тетя Эльза, — сказала она, отдышавшись после очередного приступа кашля, — как ясно я вижу этот полдень 23 августа 1927 года! Двое мужчин идут к электрическому стулу, весь мир в ужасе затаил дыхание. А твоя тетка, которую мучила и преследовала полиция четырех стран, которая принимала участие в революциях, выступала на митингах перед десятками тысяч людей, та, чье имя было ненавистно всем лицемерам и власть имущим мира, где тогда была твоя тетка? В Бостоне на демонстрации, выкрикивающая протесты, старающаяся предотвратить это преступление? Затаившаяся где-нибудь с ружьем, чтобы убить хотя бы одного настоящего преступника?.. Нет! В маленькой комнатке в Канаде, в этой совершенно безнадежной стране. Стране без истории, без будущего, этом прибежище фанатиков и изуверов. Выкашливающая свои легкие, умирающая так бессмысленно!.. А где я должна была быть? В тюрьме вместе с ними, вот где! Сама, собственной персоной. Это я должна была идти к электрическому стулу, стать мученицей, чтоб разбудить наконец миллионы людей. Весь мир взирал на эту казнь. Она означает, что это всех нас распяли. В момент гибели Сакко и Ванцетти на свет родились два святых, два великомученика. Ими они и останутся, на две тысячи лет. Но кто эти святые? Всего лишь двое бедняг. Неграмотные работяги, которые даже толком не понимали, что с ними происходит. Они жертвы, а не мученики. Они не понимали, что прославились. Да и не заслуживали славу. Они отняли эту славу у меня, меня, меня…»

Штернбергер перестал есть. Федров с Джорджем последовали его примеру. И четкий звонкий голос адвоката доминировал теперь над ресторанным шумом. Голос не слишком громкий, но в нем слышалась истинная страсть, не иссякшая за все эти долгие тридцать лет. Голос, который помнил эту последнюю в жизни тети пугающую фразу: «Они не понимали, что прославились».

Покачав головой, Штернбергер точно стряхнул с себя все воспоминания о прошлом.

— Умерла она через четыре дня, — уже будничным тоном продолжил он. — В полном одиночестве. Я к тому времени уже вернулся на Кони-Айленд, продавать замороженную горчицу с лотка. Когда вернулся домой из Монреаля, мать не задала ни единого вопроса о том, что же там произошло. Сказала лишь: «Один из твоих приятелей, уличных хулиганов, заходил вчера вечером. Сказал, что ему негде ночевать. Он и сейчас здесь». Это был мой сокурсник из Колумбии. Его выгнали из Ассоциации молодых христиан — за то, что в полдень в знак протеста выбросил из окна этого учреждения стул и разбил при этом стеклянную крышу пристройки. Для него это был единственный возможный способ выразить свое отношение к казни, — добавил Штернбергер.

А потом какое-то время молчал.

— В 1940-м, после смерти матери, нам наконец удалось перевезти гроб с прахом тети с кладбища в Монреале. И похоронить ее рядом с сестрой, в Куинсе. Много лет я никому не рассказывал о своей тете Эльзе, наверное, просто стыдился ее. — Он грустно усмехнулся. — Даже сейчас не вполне понимаю, как к ней относиться и что думать, — добавил он. — Раз в год выбираюсь в Куинс и кладу цветы на две могилы. — Он взглянул на часы. — Извините… — С этими словами Штернбергер поднялся. — Уже поздно. Мне пора домой.

Вечером следующего дня Федров был приглашен на вечеринку к Стэффордам. Они закатили большой прием в своем доме на Восточной Семьдесят восьмой, и, как всегда, на нем присутствовали люди самых разных возрастов и профессий, которых умудрялся собрать вокруг себя Джон Стэффорд, — актеры, политики, юнцы из Йеля, молодые супружеские пары, работавшие в журналах и издательствах. Многие попали сюда просто потому, что были красивы, или бедны, или их редко приглашали куда-либо еще.

История тетки Штернбергера преследовала Федрова весь день. И вот, несмотря на то что Стэффорда обступила у бара целая толпа молодых людей, он принялся рассказывать ему о событиях в Бостоне, старушке из Монреаля и тех двух «святых», которых она определила на ближайшие две тысячи лет. При упоминании имен Сакко и Ванцетти на лицах молодых людей не отразилось ровным счетом ничего.

Стэффорд усмехнулся и прервал Федрова на полуслове.

— Да они о них сроду не слыхивали, Бен, — сказал он. — В приличных школах этого сейчас не проходят.

— Не верю, — ответил Федров.

— Но это же совсем другое, новое поколение, — заметил Стэффорд. — Они родились уже после девятьсот двадцатого.

— И все равно… — продолжал упорствовать Федров.

— Тогда спроси у них сам.

— Моя дорогая юная леди, — обратился Федров к блондинке в красном платье. — Не могли бы вы сказать, кто такие были Сакко и Ванцетти?

— Э-э… — Девушка замялась.

— Ну а вы? — обернулся Федров к ее спутнику, на вид ему можно было дать года двадцать три. — Вы о них что-нибудь знаете, помните?

— Смутно, — ответил молодой человек. — Вообще-то, если честно, нет, ничего.

— В начале двадцатых эти двое были анархистами, — сказал Федров, подавляя приступ раздражения и даже гнева. — Один работал сапожником, второй торговал рыбой в Массачусетсе. И их обвинили в убийстве человека. Но общественность считала их невиновными. И осудили их вовсе не за то, что они имели какое-то отношение к этому преступлению, но за их политические взгляды. И все благодаря Оливеру Венделлу Холмсу. — Он снова заметил недоумение, отразившееся на молодых лицах. Усмехнулся, и гнев моментально улетучился. — Так звали судью Верховного суда, — объяснил Федров. — Но дело совсем не в том. Просто я хотел сказать, что, несмотря на все протесты общественности, Холмс счел этих людей виновными. И еще опубликовал где-то статью, в которой писал, что красные непременно воспользуются этим делом в своих интересах и возведут этих людей в ранг святых. Прав он был или нет, не знаю. Но в то время многие люди, которые вовсе не были красными, считали, что история Сакко и Ванцетти никогда не будет забыта. Да что там говорить, и я, ваш покорный слуга, тоже так думал. Поэтому и удивился, что никто из вас о них ничего не знает.

— Я слышала о них, — сказала молодая девушка, стоявшая чуть поодаль.

«Хорошенькая и совсем не похожа на американку», — подумал Федров. Он уже встречался с ней и ее мужем несколько раз. Кажется, она была родом из Бельгии, но сразу после войны вышла замуж за американца. Ей, должно быть, было уже за тридцать, но выглядела она гораздо моложе.

— А как вы о них узнали? — спросил Федров.

— От отца и матери, — ответила девушка. — Еще в Бельгии.

— И кем же они были, ваши отец и мать? Анархистами?

Девушка рассмеялась.

— Просто знатью, полагаю, — ответила она. Голос звучал насмешливо. — Играли в крокет на лужайке после обеда. Я тогда была совсем маленькой девочкой. Вы, конечно, знаете, как играют в крокет? Ставите ногу на свой шар, а потом выбиваете его из-под ступни, так чтобы сбить с курса шар противника.

— Да, — кивнул Федров, и ему стало по-настоящему любопытно.

— Они прозвали этот удар «Сакко и Ванцетти», — сказала девушка. — Вы бьете по «Сакко». Думаю, при ударе деревянного молоточка о шар раздается звук, напоминающий «сакко» или «сокко». Такое тихое цоканье… Ну и сбиваете «Ванцетти» с курса. Это была такая семейная шутка…

В комнате воцарилось напряженное молчание.

Девушка, несколько смущенная им, огляделась.

— Извините, — пролепетала она. Хотя за что именно извинялась, видимо, и сама не совсем понимала. И уж тем более непонятно было это всем остальным. — Я думаю… в Бельгии в то время все это казалось… таким… далеким…

1964 год

Федров дошел до клубного пляжа. Две пожилые дамы под зонтиком холодно взирали на него. Раз по сто за лето они сетовали на отсутствие в клубном уставе статьи, запрещающей посторонним подходить к зданию клуба и портить тем самым вид на океан с террасы. Они несли здесь караульную службу — одинокие, укутанные в шали старухи, насквозь продуваемые морскими ветрами. Никому не нужные, неприятные даже издали, тем более неприятно выглядевшие вблизи; женщины, у которых уже давно наступила менопауза, вечно неудовлетворенные, они сидели под полосатым зонтиком на пустынном белом пляже и охраняли врата прошлого.

Море все еще штормило. И Федров, который шел до того опустив голову и разглядывая собственные отпечатавшиеся в мокром песке следы, вдруг увидел среди волн четверых мальчишек лет семнадцати. Они качались на матрасах, пытаясь оседлать какую-нибудь крупную волну и промчаться вместе с ней к берегу. Нет, непосредственная опасность им пока что не угрожала, но Федров хорошо знал побережье, знал, как коварны здешние течения и водовороты, способные затянуть, утащить даже очень сильного пловца в открытое море. И он стал кричать, призывая этих ребят вернуться, всей спиной ощущая молчаливое неодобрение двух пожилых дам — из-за того, что посмел поднять такой шум. Но голос его тонул в реве прибоя, а мальчишки или просто не слышали его, или игнорировали все его сигналы.

Чуть поодаль, на берегу, стоял катамаран, но без весел. День был на исходе, над спасательной вышкой по-прежнему развевался красный флажок, но самих спасателей — обычно их дежурило здесь двое — видно не было.

Матрас одного из мальчиков накрыло волной. Он перевернулся, но лишь по счастливой случайности второму пареньку удалось схватить его и притянуть к себе.

— Дураки! — громко сказал Федров.

1932 год

Утопленник…

Озеро затерялось в горах, в восьмистах ярдах, и видно его из лагеря не было. А сам лагерь находился в Адирондаке. Это был смешанный лагерь для лиц обоего пола, и палатки мальчиков отделяла от палаток девочек густая сосновая роща. В то лето Бенджамин должен был получить семьдесят пять долларов, работая воспитателем у мальчиков от восьми до десяти лет. Лагерь был частный, владельцем его являлся некий мистер Кан, небольшого роста, шумный, с командирскими замашками мужчина, страдавший приступами язвы и вспыльчивости. Весь день его визгливый голос разносился над лагерем. Он неустанно бранил поваров на кухне за то, что бездумно и напрасно расходуют так много продуктов. Он неустанно сетовал воспитателям на то, что лагерная команда проиграла слишком много бейсбольных матчей, что они, воспитатели, не проверяют должным образом прачечную, где каждую неделю устраивалась большая стирка. И что именно он один, бедный, несчастный, поставленный в такие невыносимые условия Морис Кан, вынужден будет в конце сезона платить родителям из своего кармана за все исчезнувшие рубашки, свитера и прочее.

Лагерь управлялся из рук вон плохо. В нем не было даже врача, лишь неряшливая молодая медсестра, видимо, поставившая себе целью побить рекорд всех лагерей и переспать со всеми воспитателями. Ученикам и воспитателям не возбранялось ходить на озеро. И они делали это, когда заблагорассудится, и купались и плавали без надзора. После отбоя воспитатели с мужской половины с одеялами в руках совершенно открыто, ничуть не стесняясь, отправлялись на свидания с девушками-воспитательницами. Находили приют где-нибудь в укромном уголке, на лесной полянке, и забавлялись там до утра, одеяла становились мокрыми от холодной росы. Теннисный корт был весь в кочках и ямках; бейсбольное поле находилось в самом плачевном состоянии; на кухне было грязно. В лагере царила атмосфера полной распущенности, и сказывалось это буквально во всем. Воспитатели пренебрегали своими обязанностями, и почти все время были озабочены лишь одним: как бы получить побольше свободного времени. Между ними шел настоящий торг, они менялись дежурствами и старались присовокупить к положенному раз в неделю суточному выходному еще пару дней — чтобы уехать и трое суток кряду отдыхать от мистера Кана. Если бы Бенджамину, наделенному чувством ответственности и стремлением к порядку, не были просто позарез нужны эти семьдесят пять долларов, он бы распрощался с этим лагерем на первой же неделе.

В соседней с ним палатке жил еще один наставник, мужчина по фамилии Шварц, учитель физкультуры из колледжа в Нью-Йорке. Это был жилистый, мускулистый, невысокого роста человек со смуглой кожей, которая от загара стала казаться еще темнее, а сам он походил теперь на араба. Человек он был, прямо скажем, недалекий, даже глуповатый, но более ответственный, чем остальные воспитатели. На этой почве они с Бенджамином и подружились — обоим претила атмосфера полного разгильдяйства, царившая в лагере. Шварц был старше всех остальных воспитателей, было ему уже под тридцать. И у него имелась невеста, с которой они собирались пожениться в октябре. Фотографию невесты он неустанно показывал всем и каждому. На снимке красовалась невысокого роста блондинка с крашеными волосами и толстыми ножками. «Ну разве не красавица?!» — восклицал всякий раз Шварц, доставая заветный снимок из ящика тумбочки.

Раз в неделю невеста приезжала из Нью-Йорка навестить Шварца. И мистер Кан, по причинам, ведомым только ему одному, отпускал Шварца на ночь по пятницам и субботам — с тем, чтобы тот мог переспать со своей «красавицей» в ближайшем небольшом отеле.

— Да, — соглашались все, — настоящая красавица! — Шварц, демонстрируя фотографию любимой, часто оставлял тумбочку незапертой. В верхнем ящике, на самом видном месте, у него лежала коробочка с презервативами. Было их примерно штук тридцать. Видя, что люди замечают презервативы, Шварц всякий раз расплывался в улыбке. Человек он был донельзя простодушный и, видимо, гордился тем, что он, обычный преподаватель физкультуры из колледжа, имеет любовницу, да еще такую красавицу.

В середине августа, как раз накануне приезда этой дамочки, двое воспитателей прокрались в палатку Шварца, выдвинули верхний ящик и аккуратно прокололи каждый презерватив иголкой. Сложили их в коробочку, оставили все в том же виде, как было у Шварца.

Шутники, разумеется, рассказали другим воспитателям о своем подвиге. Всем, кроме Бенджамина, поскольку знали, что тот дружит со Шварцем.

Презервативы служили постоянным источником шуток и насмешек, и один из воспитателей, прокалывая дырочки в коллекции Шварца, выдал: «Очень скоро, не успеем все мы и оглянуться, в лагере заведется еще один маленький Шварц».

Шварц был настоящим фанатиком физкультуры. По утрам отжимался сто раз подряд; вечерами, перед обедом, непременно пробегал милю. Но при всем этом так и не научился как следует плавать. Тем не менее каждое утро, сразу после подъема, вне зависимости от того, какая стоит погода, дождливая или солнечная, он отправлялся на озеро в компании с тренером по плаванию, воспитателем по фамилии Ольсон. И там нырял, стараясь держаться поближе к причалу, невзирая на то что по утрам вода в озере была очень холодная. И еще чистил под водой зубы. Кто-то вбил ему в голову, что эта процедура укрепляет десны.

Ольсон был огромным мускулистым детиной, играл в водное поло за команду какого-то колледжа Среднего Запада. Неразговорчивый, с вечно сонными глазами, он был влюблен в собственное тело. И целый день, ну разве что когда не плавал, предавался одному занятию: то поглаживал грудь, то медленно и ласково похлопывал себя по животу. Говорил он мало, к работе своей относился спустя рукава. И большую часть времени просто валялся на койке, и никакие угрозы дисциплинарного взыскания его не пугали. Говорил он редко, а потому в лагере никто так толком и не разобрался, что он за человек. Даже пятнадцатилетняя девчонка, которая каждую ночь ускользала из своей палатки, чтоб встретиться с Ольсоном в лесу. Похоже, ничто на свете не волновало и не интересовало этого огромного парня, за исключением тех двух миль, что он проплывал каждое утро, чтоб быть в форме к началу спортивного сезона.

Утром, в ту самую пятницу, когда должна была приехать невеста Шварца, они с Ольсоном, как обычно, сразу же после подъема пошли на озеро. День выдался серый, ветреный, моросил мелкий дождь, и на озере, кроме них, не было ни души. Они бросились в воду, Шварц старался держаться поближе к причалу. Ольсон на одном дыхании проплыл ярдов шестьдесят под водой, затем вынырнул, глотнул воздуха и поплыл обратно, держа голову в воде. Все это выяснилось позже.

Ольсон подплыл к причалу, вылез на деревянный настил, протянул Шварцу щетку с уже нанесенным на нее червяком зубной пасты. И пошел в кабинку обтереться и надеть халат и мокасины. Плавали они по утрам совершенно голые. Вернувшись, Ольсон обнаружил, что Шварца нигде не видно. Он даже присел на корточки и взглянул под настил. Вода там казалась черной и слегка рябила от ветра. Но ничего больше Ольсон не увидел. Поднялся и бросился за помощью к лагерю, находившемуся на холме, в восьмистах ярдах от озера.

Когда наконец Шварца нашли и подняли на поверхность, он пробыл под водой больше десяти минут. И был, разумеется, мертв, только никто из собравшихся на причале не хотел этого признавать. Ольсон с Бенджамином по очереди делали ему искусственное дыхание. А Шварц лежал, распростертый на животе, лицом вниз и согнув одну руку. Ольсон с Бенджамином кричали друг на друга, стоя на коленях у неподвижного тела, ритмично нажимали обеими руками на спину утопленника, затем отпускали, надеясь восстановить дыхание. Кан тоже прибежал к озеру — в халате, встрепанный, с нерасчесанными волосами. Он походил на пронзительно верещащую, испуганную птицу, орал на всех, причитал: «О, Бог ты мой!», и: «Вот идиот!», и «Это конец, конец!» И вновь и вновь заглядывал в открытые, такие спокойные и мертвые глаза Шварца, бормоча при этом: «Нет, он жив. Я точно знаю, что жив. По глазам видно!» Он первым делом позаботился о том, чтобы к озеру никого не подпускали, исключая, разумеется, Ольсона, Бенджамина и еще двух воспитателей, которых Ольсон привел с собой. Затем помчался в лагерь звонить в больницу близлежащего городка, просить, чтоб они прислали «скорую помощь» и аппарат искусственного дыхания. А всем остальным воспитателям сказал, что жизнь в лагере должна идти своим чередом. За исключением одного: купание в озере категорически запрещается ввиду плохой погоды.

Тем временем на пристани Бенджамин продолжал работать над Шварцем. Ольсон обмотал вокруг головы и шеи полотенце и плотнее запахнул полы халата — боялся простудиться.

Два других воспитателя заняли посты у тропинки, чтобы перекрыть путь к озеру.

— Он готов, — равнодушно бросил Ольсон, предварительно убедившись, что обсох после ныряния. — Над жмуриком работаем. Напрасная трата времени.

Бенджамин ему не ответил. И продолжал трудиться над холодным, коричневым от загара телом своего друга — жал, отпускал, считал, жал, отпускал, считал. Он понимал, что Шварц мертв, но не говорил ничего. Он даже не упрекнул Ольсона в том, что тот, вместо того чтобы нырнуть и немедленно начать поиски Шварца, пока еще был шанс спасти его, бросился бежать в лагерь за помощью и упустил драгоценное время. Бежал, прекрасно понимая, что раньше чем минут через десять им к озеру не поспеть. Глубина под причалом составляла футов двадцать, не больше, а Ольсон при необходимости мог продержаться под водой целых три минуты. Он бросился бежать в лагерь по одной причине из трех — по глупости, трусости или запаниковав. И Бенджамин никак не мог решить, по какой именно.

Спустя полчаса появился Кан на подножке «скорой». Он дожидался машины за воротами лагеря, и поехали они к озеру кружным путем — с тем чтобы не дай Бог воспитанники, собравшиеся за завтраком, не увидели ее и чтоб по лагерю не расползлись слухи. Из «скорой» выскочил молодой врач, перевернул Шварца на спину, надел на него резиновую маску и включил аппарат искусственного дыхания. По выражению лица этого молодого человека Бенджамин понял: тот тоже понимает, что это напрасная трата времени. Все молчали. Ольсон, Бенджамин и Кан отошли в сторонку и стояли под дождем, наблюдая за тем, как врач и водитель «скорой» возятся с аппаратом. Единственными звуками были стук дождевых капель о деревянный настил да приглушенные, хрипловатые, какие-то звериные вздохи мотора. Мистер Кан нервно курил одну сигарету за другой и тихонько постанывал, видимо, пытался заставить тем самым бедного Шварца вновь начать отрабатывать свою зарплату и дышать.

Время от времени врач нехотя опускался на колени и брал Шварца за запястье, пытаясь нащупать пульс, которого уже никто никогда не услышит. Или, откинув край одеяла, которым прикрыли Шварца, прикладывал стетоскоп к его груди, пытаясь уловить биение сердца, которому уже не суждено было забиться. Врач терпеливо, с минуту, слушал, затем вынимал резиновые трубочки из ушей, оставлял стетоскоп болтаться на шее, снова прикрывал Шварца одеялом и поднимался на ноги.

Всякий раз при этом Кан с надеждой спрашивал: «Ну?» И доктор отрицательно качал головой. Выглядел он усталым. Аппарат продолжал издавать хриплые агонизирующие вздохи, дождь — моросить. Шварц не шевелился. Глаза над резиновой маской были теперь закрыты, казалось, он просто уснул. Вот только цвет кожи начал меняться. Теперь темно-коричневый арабский загар отливал синевой. Первый раз в жизни Бенджамин видел мертвеца.

Над озером сгустилась туманная дымка, леса на противоположной стороне почти не было видно, все вокруг затянула серая пелена. Казалось, они находятся на берегу бескрайнего океана. И где-то там, вдалеке, разрезают воду плавниками огромные киты, военные корабли прокладывают путь в тумане к дальним чужим странам и портам.

Примерно через час врач сказал:

— Боюсь, это все.

Водитель «скорой» выключил аппарат. Настала тишина, и все испытали почти облегчение. Ольсон с Бенджамином понесли тело, все еще завернутое в одеяло, в машину и уложили там на носилки. Кан заявил, что поедет в больницу.

— Вот что, ребята, — сказал он Бенджамину с Ольсоном, и голос у него при этом был такой заискивающий, почти умоляющий. — Чтоб там никому ни слова. — Он махнул рукой в сторону лагеря. — Ничего не случилось, вам ясно, ребята? Со Шварцем все о’кей, о’кей, ясно?.. Ну, так, небольшой сердечный приступ, о’кей? Холодная вода и все такое. Он жив, и в больнице о нем позаботятся. С расходами считаться не будем. В больнице его поместят в отдельную палату, чтобы никто не беспокоил, чтоб человек мог отдохнуть. И естественно, первое время никаких посетителей, ясно? Нет, детям даже этого говорить не стоит… Только воспитателям, если уж будут допытываться. Если поползут слухи, что у нас тут кто-то утонул, знайте: завтра к утру в лагере не останется ни одного мальчика или девочки. Я буду просто разорен. Он ведь поправится, верно, док?

— Нет, — ответил врач.

— Да что вы вообще понимаете?! — заорал вдруг Кан. — Молодой, неопытный, просто мальчишка! Только-только из колледжа!.. Нет, нам нужен специалист, кардиолог! Самый лучший врач по сердечным заболеваниям!..

— О’кей, мистер, — устало ответил врач. И забрался в «скорую», сел рядом с трупом.

Кан сел рядом с водителем. Он заставил его объехать озеро кружной ухабистой дорогой, и до больницы им пришлось добираться на полчаса дольше. Все это Кан объяснил тем, что не хочет без необходимости пугать детей в лагере и портить им тем самым каникулы.

Ольсон с Бенджамином провожали «скорую» взглядами. Вот она свернула на грязную дорогу и скрылась под моросящим дождем.

— Вот такие дела, — сказал Ольсон. — Ладно. Лично я хочу успеть позавтракать.

И они с Бенджамином стали подниматься по холму к лагерю. По дороге оба молчали. Когда вошли в обеденный зал, их мальчики уже заканчивали завтракать. В углу столпилась группа воспитателей, они возбужденно перешептывались. Увидев Ольсона с Бенджамином, тут же бросились к ним и засыпали вопросами. Бенджамин не сказал ничего.

— У него случился сердечный приступ, — попивая остывший кофе и жуя яичницу с рогаликом, объяснил Ольсон воспитателям. — Отвезли в больницу. Там отдохнет, придет в себя. Просто вода с утра была жутко холодная, вот его и прихватило.

В ту ночь Ольсон, как обычно, прихватив одеяло, отправился в лес на свидание со своей пятнадцатилетней девчонкой.

Никто и не вспомнил о невесте Шварца. И когда она в пять часов вечера появилась в лагере, именно Бенджамину пришлось сказать ей, что Шварц умер. К этому времени Кан уже вернулся в лагерь. Лицо его было мрачно, но в голосе звучало еле сдерживаемое торжество. Оказывается, специалист-кардиолог согласился с его диагнозом. Шварц умер от сердечного приступа, а вовсе не утонул.

А посему до конца сезона никто из родителей не забрал своего ребенка из лагеря. Правда, было введено новое правило. Плавать в озере теперь разрешалось лишь в специально отведенные часы, и все воспитатели должны были следить за купанием своих подопечных — с причала, плота и плавающих вокруг лодок.

До самого конца лета Бенджамин ни разу не заговорил с Ольсоном. А тому, похоже, было наплевать.

Никто не знал, были у Шварца близкие родственники или нет. И все его личные вещи, за исключением тактично изъятых презервативов, отправили невесте в город. Забеременеть в тот год ей не удалось.

1964 год

Прибой с грохотом накатывал на берег, в пене сверкали радужные искры — их зажгло заходящее солнце. Четверо мальчишек все еще качались на волнах. И Федров не знал, то ли они специально оставались там, то ли просто не могли выбраться. Впрочем, не столь уж и важно. Главное, им угрожает опасность, понимают они это или нет. Они по-прежнему не обращали внимания на крики Федрова, тонущие в реве прибоя.

Утопленник…

Федров покосился на веранду. Официант в белой куртке обслуживал двух пожилых дамочек, подавал им чай с оладьями. Федров подошел к веранде.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

Пожилые дамы подняли головы от чашек с чаем. И сдержанно кивнули в ответ. Узкие, точно лезвие гильотины, губы, жующие мармелад рты. Уголки этих ртов были опущены — горькие следы разочарования, осознание собственной исключительности оттягивали их вниз, словно они были закреплены на проволочке. В веснушчатых руках тихо звякали фарфоровые чашки.

— Эти мальчики там… — Федров махнул рукой в сторону моря. — Нельзя купаться в такую погоду, это опасно. Не будете ли вы столь любезны сказать официанту, чтобы он постарался найти спасателей? Пусть выйдут на катамаране и заберут их. Я тоже могу пойти с ними, так и передайте.

Какое-то время пожилые дамы смотрели, как мальчики борются с волнами.

— На мой взгляд, все не так уж страшно, — заметила одна тонким, каким-то стеклянным голосом. — Видела, как люди плавают в гораздо более сильный шторм, причем с этого же самого пляжа. А ты, Катрин?

— Куда более сильный, — эхом откликнулась вторая дама.

— И все же… — начал было Федров.

— Мне не хотелось бы мешать развлечениям совершенно посторонних, незнакомых людей, — сказала первая дама. Сам тон свидетельствовал о том, что она просто упивается своими хорошими манерами.

— Но они вовсе не посторонние, — возразил Федров. И тут же почувствовал себя полным дураком. — Уверен, они откуда-то из этих мест. И лично мне кажется, я знаю одного из…

— Эдвард, — обратилась первая дама к официанту, — эти мальчики члены клуба?

— Нет, мэм, — ответил Эдвард. — Они из города. — Эдвард был негром, и у Федрова создалось впечатление, что ему совершенно безразлично, утонет человек или нет, особенно если он белый.

Уголки губ вновь кисло и презрительно съехали вниз. Пара одинаковых, узких, точно гильотина, губ.

— Мне очень жаль, сэр, — заметила первая дама, — но вы слышали, что сказал официант. Они не члены клуба.

Федров грубо расхохотался. Он сам удивился, как громко может хохотать. Уголки губ опустились еще ниже — два рта, два лезвия.

Федров обернулся и увидел, что беспокоиться ему больше не о чем. Мальчишек подхватила огромная волна, завертела, закружила все четыре матраса и выбросила любителей острых ощущений на песок. Мальчишки вскакивали на ноги, смеялись, отряхивались.

Федров устремился к ним.

— О’кей, — сказал он. Один из мальчишек действительно оказался знакомым. Джимми Редфорд, сын владельца местного магазина, в который частенько наведывались Федровы. — О’кей, Джимми. Если еще раз застукаю за такими выходками, возьму за шиворот и отведу к отцу. И если он не выбьет из тебя дурь, не всыплет по первое число, займусь этим сам. Лично. Обещаю. Ты понял меня, а, Джимми?

— Да, сэр. — Мальчики выстроились в шеренгу и стояли, виновато опустив головы. Точно застигнутые полицейскими за битьем витрин или представшие перед судом для несовершеннолетних, уличенные в незаконной покупке пива.

Федров круто развернулся и двинулся к дому, мальчишки растирались полотенцами и прыгали на одной ноге, натягивая брюки на мокрые плавки. Солнце стояло уже совсем низко, и Федров шел на запад, прямо на него.

Он шел и перебирал в памяти события дня.

Они не члены, Сакко и Ванцетти… Виновны они или нет, но они не члены клуба. Сам он и его отец (старый кэтчер), его жена и сын (Старый Папа Римский Левый Первый), а также одиннадцатилетняя дочь тоже не члены клуба. Пэт Форрестер, повесившая в гардероб так и не пригодившееся для вечеринки новое платье и заткнувшая уши ватой, чтобы не слышать звона рождественских колоколов, тоже не была членом клуба. Тетка Штернбергера, выкашливающая остатки легких в маленькой комнатушке в Монреале («ОНИ НЕ ПОНИМАЛИ, ЧТО ПРОСЛАВИЛИСЬ».), не была членом. Его дядя Джордж (И мне тоже следовало бы оплакать тех двух итальянцев.), избитый бостонским фараоном, не был членом. Джон Стэффорд с присущим ему тактом тихо вышел из клуба и больше не являлся его членом. Джон Фицджералд Кеннеди, принятый в самый престижный из клубов в день, когда появился на свет, впоследствии отверг лестное предложение и не был членом. Вы слышали, что сказал официант?..

А теперь попробуем составить список членов. Среди них, безусловно, Брайант. Смеющийся, старающийся запомнить слова веселой песенки: «А Сакко и Ванцетти постигла неудача». Кон, этот разносторонний мальчик, одаренный, бессердечный, теперь уже мертвый, был членом клуба. Параграф 7 гласил: «Подразумевается, что, согласно клубному уставу, ни одному из членов не может быть гарантировано избавление от смерти или страданий». Клуб — не какая-нибудь там безответственная организация; у каждого клуба есть своя история, каждый уходит корнями в прошлое. Согласно Генриху IV Наваррскому, герцог де Крийон был привилегированным членом клуба.

Теперь что касается совсем недавнего прошлого. Оба Дайера, отец и сын, кланяющиеся, улыбающиеся, были членами, хотя и на условии, что входить в клуб могут только через черный ход. Фрейлен Гретхен, как ее там дальше, с парохода «Присцилла», следующего из Нью-Йорка в Фолл-Ривер, девушка, на которую через несколько лет, вполне возможно, упала бомба в Эссене («Мы, молодые, снова можем гордиться»), была членом. А вот тысяча молодых людей, погибших или пропавших без вести, расстрелянных вместе со своими штурмовиками, пролетавшими над ее головой, ими не являлись. Ольсон, ласкающий свое тело, побежавший за помощью, вместо того чтобы просто нырнуть в холодную воду горного озера, был членом. И стал им в тот же день, что и Морис Кан, который, исполняя свой долг, поехал длинным кружным путем на машине «скорой» в больницу, а за его спиной стояли носилки с утопленником. Миссис Кэрол-Энн Хьюмс, в своем жалком зеленом платье, хлебнувшая лишку для храбрости в надежде побороть тем самым робость и застенчивость в компании высоколобых; миссис Хьюмс, наделенная уникальным нюхом и не постеснявшаяся заявить, что Папа Иоанн XXIII был коммунистом, вне всякого сомнения, являлась членом клуба. Крейвен, юный квотербек с маленьким жестким личиком уличного забияки и нескрываемой жаждой аплодисментов, три раза остановленный им на двухъярдовой линии, был членом клуба. («Да пошел ты куда подальше! Тоже мне, братец выискался!») Девушка в белом платье на встрече нового, 1933 года, заплатившая столь высокую цену за приглашение, была членом. Красотка с непрестанно сползавшей с плеча бретелькой, вне всякого сомнения, входила в правление клуба и решала, стоит принимать новичка или нет. Та старая ирландка на кухне («Подонок», — сказала она), несмотря на пристрастие к спиртному, была членом и знала свое место, а также место любого другого человека. Жена Луиса («Дом в городе, домик в Фолмуте и еще все картины, книги… Моей крови, моих яиц, моего костного мозга!») была членом. Ее адвокат Розенталь, готовый работать по субботам, в Йом-Кипур, Рождество, на Пасху, во время второго пришествия, являлся членом клуба. Та бельгийская пара, те супруги, игравшие в крокет на лужайке, тоже были членами. Ли Левинсон, она же Росс, она же Стэффорд, пыталась стать членом, но, несмотря на ослепительную свою красоту, с первого захода не прошла, и ее кандидатура отложена для дальнейшего рассмотрения. Парни и девушки из Далласа («Кеннеди нет, на очереди Джонсон, Кеннеди нет, на очереди Джонсон») тоже все до единого были членами клуба.

Ветер постепенно стихал. Над землей и океаном воцарялось вечернее затишье. Чайки при его приближении тяжело и лениво взмывали в небо и устремлялись куда-то в сторону Латинской Америки. Федров шел, опустив голову, шел в сопровождении мертвых. Память тоже надо беречь, нельзя давать ей превращаться в тюрьму или виселицу.

Звучали голоса, мелькали лица, сцены и образы представали перед глазами и уносились прочь — невыполненное обещание, фальшивая улыбка, могила, свадебная ночь, солдат в шлеме под дождем, отец, пляшущий казачок, сын с этим своим словцом «выпендриваешься», пятно от вермута на розовом платье, помада на простынях, злобные рты, предательский шепот. Любое движение опасно и двусмысленно; оружие повсюду, но цели скрыты; условия победы или сдачи так до конца и не обговорены.

Порой для того чтоб пройти последние сто ярдов, отделяющие тебя от двери собственного дома, требуется куда больше доблести и чести, чем при взятии крепостной стены.

Как приятно, как просто подойти к самой кромке воды, потом сделать еще один шаг и еще… И довершить тем самым дело, поставить жирную точку, подводящую итог всем сомнительным свершениям.

Он содрогнулся. В лицо с Атлантики тянуло вечерним холодком, и он вспомнил, что питают эти воды айсберги. Поднял голову. Навстречу ему шла девушка. Та самая блондинка с двумя сиамскими кошками. Волосы ее были заплетены в косы и уложены в прическу наподобие короны. Неужели она весь день пробыла здесь, на пляже?.. Гремели ружья, завывали сирены, свершались убийства, разные знаменитости вещали на весь мир свои лживые байки. Толпы людей собирались, а потом пускались в бегство, оставляя на мостовых раненых. А она все это время сидела в дюнах, укрывшись от ветра, с двумя кошками у ног и расчесывала, и заплетала свои золотистые волосы в косы.

Теперь она была уже совсем близко, и Федров разглядел ее лицо. Она была молода и красива неброской, северной, редкой в этих краях красотой. Широкий лоб под валиком бледно-золотистых волос, широко расставленные ясные глаза, слегка загорелая кожа. Совершенное, округло-удлиненное, скульптурное тело, затянутое в строгий черный купальник, напоминало иероглиф. Мисс Америка, мисс Вселенная, мисс Розовая Чаша,[218] мисс Афродита, мисс Питекантропус Эректус в короне бледно-золотистых волос.

Глаза их встретились — всего на секунду. Девушка не улыбнулась, он — тоже. Просто в том не было необходимости. Главное, что она жива, что она здесь, сверкающая и высокая, молодой зверек одной с ним крови. Здорово, что она так грациозно ступает по песку, что чувствует себя как дома, здесь, между морем и землей.

Она прошла мимо него, но он не обернулся, не посмотрел ей вслед. Теперь кошки бежали впереди, вели ее вдоль берега, у самой кромки воды, под тихо шелестящий шепот пены…

Солнце почти уже зашло. Он подошел к дому. На кухне горел свет, казавшийся бледным и слабым в отблесках угасающего дня. Скорее украшением, а не источником освещения на ярком фоне вечереющего неба.

Жена и дочь возились на кухне. Он взглянул в окно, но они его не заметили. Занимались своим делом, опустив головы. Прелестное и печальное лицо жены, милое, коричневое от загара личико дочери. Волосы их сияли в свете лампы. Они символизировали собой таинство красоты, эти две женщины из его семьи, они занимались священным ритуалом — подготовкой к встрече мужа и отца.

Он продолжал смотреть в окно. Жена заметила его. И улыбнулась.

Нет, все же остались еще на земле гавани…

Федров вошел в дом через кухонную дверь. Поцеловал жену, вдохнул запах чистых волос. Поцеловал дочь — тот же запах чистых волос.

— Где пропадал весь день? — спросила жена.

— Смотрел бейсбол, — ответил он.

Ирвин Шоу

Даты жизни и творчества

1913 г.

Родился в Нью-Йорке в районе Бруклин.

1936 г.

Литературный дебют, пьеса «Предайте павших земле».

1937 г.

Пьеса «Осада».

1939 г.

Сборник рассказов «Матрос с „Бремена“» и пьеса «Бруклинская идиллия».

1942 г.

Сборник рассказов «Добро пожаловать в город».

1944 г.

Пьеса «Убийца».

1944–1945 гг.

Был военным корреспондентом в действующей армии.

1946 г.

Сборник рассказов «Акт доверия».

1948 г.

Роман «Молодые львы».

1950 г.

Сборники рассказов «Доверяй, но проверяй» и «Пестрая компания».

1950 г.

Роман «Растревоженный эфир».

1956 г.

Роман «Люси Краун».

1957 г.

Сборник рассказов «Ошибка мертвого жокея».

1960 г.

Роман «Две недели в другом городе».

1965 г.

Роман «Голоса летнего дня» и сборник рассказов «Любовь на темной улице».

1970 г.

Роман «Богач, бедняк».

1973 г.

Роман «Вечер в Византии» и сборник рассказов «Бог был здесь, но уже ушел».

1975 г.

Роман «Ночной портье».

1977 г.

Роман «Нищий, вор».

1978 г.

Сборник рассказов «Пять десятилетий».

1979 г.

Роман «Вершина холма».

1981 г.

Роман «Хлеб по водам».

1982 г.

Роман «Допустимые потери».

1984 г.

Скончался в Нью-Йорке.

1

Войдите (франц.).

2

Добрый день, мосье и мадам (франц.).

3

Intelligence quotient (сокращенно IQ) — коэффициент умственного развития.

4

Туризму (франц.).

5

Одно из воплощений индусского бога-хранителя Вишну. — Здесь и далее примечания переводчика.

6

Добрый день, господа (франц.).

7

Джин с шипучкой для дамы в кабину сорок два, пожалуйста (искаж. итал.).

8

Да, да, синьор (итал.).

9

Дос — долговременное огневое сооружение.

10

Я известный в Нью-Йорке писатель (франц.).

11

Очевидно, имеется в виду Скотт Фицджеральд, живший во Франции в 20-е годы.

12

Трое моих молодых американских красавцев (франц.).

13

Гринич-Вилледж — район Нью-Йорка, где обычно живут люди искусства.

14

Что? (франц.).

15

Добрый вечер (франц.).

16

Черный эскадрон (франц.).

17

Ярмарка (исп.).

18

Обнимаю (исп.).

19

Чудак (исп.).

20

Шумных празднеств (исп.).

21

Азартная карточная игра.

22

Милый (итал.).

23

Дорогая (итал.).

24

Не стану оспаривать (лат.).

25

Киноправда (франц.) — течение во французском кино, возникшее в конце 50-х годов под влиянием идей Д. Вертова.

26

Деревянные панели (франц.).

27

Вежливость (франц.).

28

Имеется у виду герой одноименного незаконченного романа Скотта Фицджеральда о Голливуде.

29

Еще бутылку (франц.).

30

Псевдоним (франц.).

31

Два коньяка, пожалуйста (франц.).

32

Симпатичное (итал.).

33

Очень симпатичное (итал.).

34

Перефразированные слова Ариэля из «Бури» Шекспира.

35

Будьте любезны, мосье Уодли (франц.).

36

Мосье Уодли нет (франц.).

37

Вы уверены, мадам? (франц.).

38

Да, да. Он уехал (франц.).

39

Съехал или уехал, мадам? (франц.).

40

Съехал, съехал! Съехал вчера утром (франц.).

41

Оставил он адрес? (франц.).

42

Нет, мосье, нет! Ничего! Ничего! (франц.).

43

Телефонисток (франц.).

44

Ассоциация с гомеровской Пенелопой.

45

звуковой барьер (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

46

дорогой (фр.).

47

Вот (ит.).

48

Прощай, Рим (ит.).

49

портик (ит.).

50

Женщина (фр.).

51

Пожалуйста, почистите (ит.).

52

Хорошо (ит.).

53

Кровь (ит.).

54

Сейчас, быстро (ит.).

55

макароны (ит.).

56

Добрый день, синьор Делани (ит.).

57

Сладостное ничегонеделание (ит.).

58

моя дорогая (ит.).

59

дети мои (фр.).

60

спагетти с морскими гребешками (ит.).

61

Римский киногородок, где находится ряд киностудий.

62

Американец, американец (ит.).

63

Пиджак. Пиджак синьора. Чистый (ит.).

64

Спасибо (ит.).

65

Большое спасибо (ит.).

66

Пожалуйста, пожалуйста (ит.).

67

Перевод В. Горенштейна.

68

Натан Хейл (1755–1776) — американский офицер и разведчик, казненный англичанами.

69

Джабел Эрли (1816–1894) — генерал армии конфедератов.

70

Перевод С. Шервинского.

71

Да, вы правы (фр.).

72

Нет, это точно (фр.).

73

Самый известный римский вор (фр.).

74

Итак (ит.).

75

Это самый известный гомосексуалист Рима (фр.).

76

Бенедетто Кроче (1866–1952) — итальянский философ-идеалист, историк, литературовед, критик, публицист, политический деятель.

77

Французские политические лидеры 30-50-х годов.

78

дорогая (ит.).

79

ресторанчик, трактир (ит.).

80

С пяти до семи (фр.).

81

Я лечу и пою под лазурным небосводом… (ит.).

82

Добрый вечер, синьорина (ит.).

83

Извините, синьор (ит.).

84

Отчаявшийся, безутешный (ит.).

85

Спокойной ночи, синьор (ит.).

86

Будь разумным (фр.).

87

Один из семи римских холмов.

88

Синьорина уехала (ит.).

89

Слушаю (ит.).

90

пожалуйста (ит.).

91

Полуостров на Атлантическом побережье США.

92

лапша (ит.).

93

Дуче (ит.).

94

Прекрасная (ит.).

95

Командор (ит.).

96

Извините (ит.).

97

Один из римских холмов.

98

Ну хорошо (фр.).

99

Слава (фр.).

100

тонкая лапша (ит.).

101

Кончено (ит.).

102

Таможня (ит.).

103

Лицо, заключающее пари на бегах и скачках и собирающее денежные заклады.

104

Район Нью-Йорка.

105

Один из самых престижных районов Вашингтона.

106

Термин в покере, обозначающий наличие у игрока карт в порядке старшинства.

107

14 февраля (франц.)

108

позор (итал.)

109

будьте добры (итал.)

110

да, синьора (итал.)

111

к телефону, синьора (итал.)

112

Наконец-то! (итал.)

113

хорошо, синьор (итал.)

114

добрый вечер (итал.)

115

тем хуже (франц.)

116

Старинный английский колледж, где обучаются главным образом дети из аристократических семей.

117

нет (нем.)

118

Сокращенное название Международной организации уголовной полиции (International Criminal Police Organization).

119

макароны и жареные овощи (итал.)

120

слушаю (итал.)

121

до свидания (итал.)

122

милая Италия (итал.)

123

извините (итал.)

124

Небольшой город в штате Виргиния, где в 1865 г. генерал Ли, командующий армией Конфедерации, сдался генералу Гранту. — Здесь и далее примеч. пер.

125

Период в истории США в течение 10 лет после окончания Гражданской войны 1861–1865 гг.

126

Знаменитая музыкальная школа в Нью-Йорке, основана в 1946 г.

127

Имеется в виду колледж Макалестера в городе Сент-Пол, штат Миннесота.

128

Знаменитая школа-интернат в городе Экзетер, штат Нью-Джерси, основана в 1781 г.

129

Ежегодник, в котором приводятся имена и биографии лиц, принадлежащих к избранному обществу.

130

Театрально-концертный комплекс, построенный в Нью-Йорке в 1965 г.

131

Военная академия сухопутных войск, находится в штате Нью-Йорк, на р. Гудзон.

132

Река на севере Франции, где происходило сражение англо-французских войск с немецкими войсками в 1918 г. с использованием последними газовой атаки.

133

Китон, Бастер (1896–1906) — выдающийся комедийный актер немого кино.

134

В переводе с английского «хинин».

135

Во время Венского конгресса (1814–1815 гг.) Клеменс Меттерних, министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства в 1809–1821 гг., подписал секретный договор с Великобританией и Францией против России и Пруссии.

136

Всей толпой, всех вместе (фр).

137

Крупнейший комплекс культурно-просветительских и научных учреждений.

138

В бейсболе — мяч, поданный питчером (игрок обороняющейся команды, вбрасывающий мяч в зону) вне зоны удара и зафиксированный судьей до нанесения бэттером (игрок из команды нападения, отбивающий битой броски питчера) удара по мячу.

139

Пропущенный бэттером удар.

140

Три пропущенных бэттером удара засчитываются как аут.

141

Стивенс, Уоллес (1879–1955) — американский поэт, лауреат Национальной книжной и Пулитцеровской премии.

142

Клаузевиц, Карл (1780–1831) — немецкий военный теоретик и историк, прусский генерал, последователь философии Гегеля и Канта.

143

Игрок в американском футболе, стоящий за линией схватки и используемый как атакующий или защитник.

144

Система мостов в Нью-Йорке, соединяющих его районы — Манхэттен, Бронкс и Куинс.

145

Корпорация по производству частных реактивных самолетов, основанная в 1962 году Уильямом Пауэллом Лиром.

146

Буженина, окорок (фр.).

147

Американская телеграфно-телефонная компания, одна из крупнейших корпорации США, монополист междугородных телефонных линий.

148

Поселок на юго-востоке штата Пенсильвания, где зимой 1777–1778 гг. стоял лагерь Континентальной армии, которую Дж. Вашингтон привел сюда после поражения.

149

Город на юге штата Пенсильвания, был столицей колоний во время оккупации Филадельфии англичанами.

150

В переводе с французского — «пятно».

151

окорок с петрушкой (фр.).

152

антрекот в вине (фр.).

153

Один из крупнейших универсальных магазинов Нью-Йорка, основан в 1872 г.

154

Солнечный пояс — собирательное название штатов крайнего юга, юго-запада и запада США.

155

Местное отделение организации «Ротари Интернэшнл»; ежегодно через эти клубы, членами которых являются люди самых разных профессий, осуществляется до тридцати тысяч полезных проектов.

156

Престижные частные колледжи высшей ступени.

157

Один из самых дорогих, престижных и оригинальных ресторанов Нью-Йорка.

158

От White Anglo-Saxon Protestant (англ.) — белый протестант англосаксонского происхождения.

159

От слова «winner» (англ.) — «победитель».

160

Сборник 85 политических эссе, содержащих программу защиты принципов Конституции 1787 года.

161

Короткая куртка с поясом из толстой шерстяной ткани. Названа по г. Макино-Сити, штат Мичиган.

162

Обнимаю (фр.).

163

Южная граница штата Пенсильвания, проведенная в 1763–1707 гг. английскими геодезистами Мейсоном и Диксоном. До начала Гражданской войны эта линия символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.

164

Один из рыцарей Круглого стола, воплощение рыцарских добродетелей.

165

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — философ, писатель, один из основателей американской литературы, разделял взгляды Р. Эмерсона. В жизни и творчестве опирался на идеи последнего искать опору в близости к природе и во всем надеяться только на свои силы.

166

Героиня одноименного романа Э. Портер, отличавшаяся неисправимым оптимизмом и стремлением видеть хорошее во всем.

167

Музей американского искусства Уитни, основан в 1930 г.; в нем широко представлены авангардная живопись, графика и скульптура.

168

Рыцари при дворе легендарного короля бриттов Артура, героя кельтских народных сказаний. Славились своей доблестью, благородством и неподкупностью. В их числе Камелот, Ланселот и др.

169

Юнайтед Пресс Интернэшнл, частное информационное агентство, второе по величине в США, основано в 1958 г.

170

Право господина, право первой ночи (фр.).

171

Тойнби, Арнолд Джозеф (1889–1975) — английский историк.

172

Йозефус, Флавий (37–100) — еврейский историк.

173

Полевой игрок. — Здесь и далее примеч. пер.

174

База — один из четырех углов бейсбольного поля, представляет собой квадрат со сторонами 37,5 см, заполненный мягким материалом.

175

Игрок из команды нападения, отбивающий с помощью биты броски питчера.

176

Игрок обороняющейся команды, который должен вбрасывать мяч в зону страйка.

177

Департамент во Франции, неподалеку от пролива Ла-Манш, где в июле 1944 г. состоялась высадка американского корпуса на нормандское побережье.

178

пресыщенный (фр.).

179

Иннинг — один игровой период в бейсболе, каждая игра состоит из девяти иннингов.

180

Товарный знак граммофонов и патефонов, пластинок и проигрывателей.

181

Красочное шествие по Манхэттену в честь Дня благодарения.

182

паштет из гусиной печенки (фр.).

183

Приморский курорт в штате Род-Айленд, известен как центр парусного спорта.

184

Город на юго-востоке штата Массачусетс, летний курорт, морской порт.

185

Университет в штате Алабама, основан в 1881 г. специально для негритянских студентов.

186

Город в шт. Мичиган, центр мебельной промышленности и оптовой торговли мебелью.

187

датируется приблизительно (лат.).

188

От private first class (англ.) — рядовой 1-го класса.

189

От intelligence quotient (англ.) — коэффициент умственного развития, определяется тестированием.

190

От United Service Organization (англ.) — Объединенные организации обслуживания вооруженных сил, основаны в 1941 г. с целью организации досуга военнослужащих.

191

«Дубовая комната» (англ.).

192

Американский коктейль по старому рецепту. Представляет собой виски с водой, горькой настойкой, сахаром, лимоном и вишней.

193

Рино — город на западе штата Невада, известен как место, где очень быстро можно оформить брак и развод.

194

Форт на острове, в штате Южная Каролина, захват этого форта конфедератами в 1861 г. явился первым сражением Гражданской войны 1861–1865 гг.

195

Песчаный полуостров на юго-востоке штата Массачусетс.

196

домашняя хозяйка (нем.).

197

Остров близ Нью-Йорка, в 1892–1943 гг. — главный центр по приему иммигрантов в США, до 1954 г. был карантинным лагерем. В общей сложности через него прошло около 20 млн человек.

198

Место сражения между гугенотами и католиками в 1589 г.

199

Маленькая черная коробочка для молитв, евреи носят ее на левой руке возле локтя.

200

Судный День — отмечается правоверными евреями за десять дней до Нового года.

201

Десятка. Именно вдесятером полагалось читать эту молитву.

202

Традиционный спортивный приз в Америке.

203

Чемпионат США по бейсболу среди обладателей кубков Американской и Национальной лиг.

204

Вручается за первое ранение.

205

Озеро на северо-востоке штата Нью-Йорк.

206

дерьмо (фр.).

207

Темный гой (идиш).

208

Имеется в виду Библия.

209

Софокл, античный трагик, родился около 496 г. до н. э., умер в 406 г. до н. э.

210

Античные племена, населявшие центральную и южную части Апеннин.

211

Исторический труд Ксенофонта, описавшего поход греческих воинов в Азию.

212

Два стаканчика вишневой водки, пожалуйста! (искаженная смесь французского с немецким.)

213

Большое спасибо, фрейлен (нем).

214

тетя (фр.).

215

Тупоголовый (идиш).

216

Массовые полицейские облавы на граждан, придерживающихся левых убеждений, были организованы министром юстиции Палмером в 1919–1920 гг.

217

Судья, признавший Сакко и Ванцетти виновными и приговоривший их 14 июля 1927 г. к казни на электрическом стуле.

218

Матч «Розовая Чаша», ежегодно, с 1902 г., проводится между двумя лучшими командами студенческого футбола в Пасадене, штат Калифорния.

Content

Шоу Ирвин Вечер в Византии

Ирвин Шоу Вечер в Византии

Вступление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Ирвин Шоу Две недели в другом городе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Ирвин Шоу Даты жизни и творчества

Ирвин ШОУ НОЧНОЙ ПОРТЬЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Ирвин Шоу Хлеб по водам

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Ирвин Шоу Даты жизни и творчества

Ирвин Шоу Голоса летнего дня

1927 год

1964 год

1927 год

1964 год

1927 год

1931 год — 1934 год

1964 год

1942 год

1948 год

1964 год

1936 год

1964 год

1927 год

1957 год

1964 год

1946 год

1959 год

1964 год

1944 год

1933 год

1944 год

1964 год

1957 год

1964 год

1932 год

1964 год

Ирвин Шоу Даты жизни и творчества

1