фантЛабораторная работа

Основной конкурс (5 конкурс)

Алюминиевые херувимы

Карта СССР похожа на схему разделки коровьей туши. Точь-в-точь, как та, что висит над витриной гастронома на углу.

Каждый раз, когда ты смотришь на нее – тебе страшно.

Это часть нашего национального характера. Это мы.

Мы - мясо и кровь.

Шея в районе Москвы, «челка» – Кубань, лопатка – Сталинград. Ребра – Татарская АССР, пашина и стейк – это там, где буряты, а антрекот примерно в районе Таймыра. Чукотка – «толстый филей». Камчатка – кострец.

Это наша страна. Это мы.

Ты с детства бредишь небом. Все эти сахарно-белые облака на пронзительно-голубом. Ты лежишь в лопухах, покусывая травинку. Смотришь, на что это похоже. На подлодку капитана Немо, на гордый профиль индейского вождя... Или на святого Георгия, воюющего со змеем. Или на ангелочков-херувимов, про которых так любила толковать суеверная бабка.

Мы все это давно изжили, все эти глупости. Религиозные предрассудки. Говорят, там, у НИХ – достаточно быть просто хорошим человеком. Если ты справился – в конце тебе дают пару крыльев и светящийся нимб. Ты можешь летать. Сколько угодно.

У нас иначе. В советской стране не дают крыльев кому попало.

Ты должен быть безупречен. Ты должен выдержать экзамен. Ты должен с детства бредить небом, следя, как скользит по этой васильковой глазури белый треугольник воздушного змея. Ты даже можешь сломать ногу при попытке запуска самодельного параплана из простынь и фанерных реек, с крыши сарая... Приземляешься туда же, в лопухи. С них все начинается, ими же заканчивается. Ты ударяешься носом в землю. Зарываешься в нее. Обнимаешь ее. Тебя закапывают в нее.

Это больно. Но больше ничего. Никаких там раскаленных сковородок и рогатых чертей. Никаких там парней со светящимися нимбами над головой.

Какой в них прок? Ты и так выдерживаешь все экзамены на «отлично». Тебе говорят, что ты здорово справляешься. Что ты далеко пойдешь. Это только твоя заслуга. Потому что ты и впрямь грезишь небом.

Только никто не может предугадать заранее – насколько далеко ты пойдешь.

Вот даже географически, где это? Что-то пахнущее апельсинами и солнцем, далеко за морем. Что там есть? Быки, коррида, Кармен, херес.

Еще там теперь война.

Ты едешь туда, потому что это твой долг.

Ты что-то вроде того велосипедиста из задачника. Того, что движется, с постоянной скоростью, из деревни Иваново в деревню Петрово навстречу другому парню.

Все точно так же, за исключением скорости и топонимов.

Цепляясь крыльями за тучи, вы идете раз в пять быстрей. Из Гвадалахары на Саламанку, в плотной облачности. По приборам.

На выкрашенных в защитный цвет фюзеляжах ваших «ишаков» - красные полосы. На хвостах – красно-желто-фиолетовый триколор.

У тех парней, что, как в задачке, идут вам навстречу – черные круги на белом. На хвостах – косой черный крест. Их вам не должно быть жалко. Они фашисты.

- Полоз, я Десна, пять минут до цели.

- Понял вас, Десна.

Низкий гул винта сроднился со слухом. В нем мнится позвякивание велосипедной цепи, бряцание велосипедных спиц.

Выжженный солнцем ландшафт внизу - как дачная дорога, по который ты гонял на велосипеде, охристо-желтая с колдобинами и камнями, обрамленная кустами одуванчиков и подорожника.

Распростершая крылья лиловая тень самолета внизу – совсем как тень от твоего велосипеда. Здоровенного и уродливого, но быстроходного.

Броневики франкистов на охристо-желтой неровности равнины – будто неповоротливые жуки. Поезда плетутся куда-то, там внизу, по своим делам - как трудолюбивые муравьиные цепи.

Белые бабочки-капустницы на фоне голубой синевы – они приближаются. Они идут вам навстречу. На их белых крыльях - черные круги. На их хвостах - косые черные кресты.

-Полоз, я Верста, мессеры на пять минут.

- Понял вас, Верста.

Она сказала тебе: «ты попробуй быть смелым, вдруг получится?»

Ты до сих пор ощущаешь пряный запах ее духов, сладкий вкус ее помады.

Она сказала тебе: «просто будь посмелей…»

Но тебе страшно. Как и тогда.

Та девочка, тогда, сто тысяч миллионов лет назад. Среди пестроцветья голубых васильков и солнечных одуванчиков, сказала тебе это, поглаживая раму твоего чудовищно-огромного велосипеда:

- Ты просто попробуй, вдруг получится?

Тебе было страшно, помнишь?

Хотя… что может случиться? Мы просто мясо и кровь. В конце-то концов.

Ты стал крутить педали и пошел, и понесся, и полетел – вниз по откосу, выше охристо-желтой равнины, выше подорожников, жуков, муравьев, бабочек-капустниц, рытвин и колдобин.

Ты полетел.

А дальше был – рывок через руль, разорванная рубашка, и жесткое приземление – ладонями и носом, как шасси, ты пропахал почти полметра вперед по дороге.

- Дурак, - сказал она. – Ты все сделал неправильно.

Ты сморгнул дважды, хлюпая носом. Понял, что сейчас разревешься, но не стал.

Кровь была на вкус соленой. И горячей. Всего-навсего кровь. Не страшно. Больно, да. Но не страшно.

- Давай дружить, - предложил ты.

Она посмотрела мимо тебя и вверх, на капустниц в высокой синеве, на кружево солнечных бликов между берез. Нервно теребила красные языки свои галстука.

Пожав плечами, поправила панаму.

Она всегда умела держать паузу.

- Ну, допустим, - сказала она.

И этого было достаточно…

- Полоз, я Верста, выходим на цель!

- Бомбы пошли!

- Ведущий, ведущий! Мессеры прямо по курсу!

- Огневой контакт! Огневой контакт!

Страх выходит изнутри, откуда из самого центра головы. Он просыпается.

Ты говоришь ему: «сгинь…»

Ты вспоминаешь про святого Георгия, про набожную бабку.

Не то чтобы ты веришь поповским байкам.

Просто как-то само собой получается.

Предрассудки!

Потому что это у нас профессиональное. Потому что смерть – наша работа. Потому что страх – наш профессиональный риск.

Потому что есть такая профессия.

Она сказала: «…ты пойми, ну выше головы не прыгнешь, как ни старайся».

Она сказала: «ты пойми, ну у меня своя жизнь, свои интересы. Я актриса, понимаешь? В этом – вся я. А у тебя…ну что там у тебя? Твои самолеты, твои солдаты, гарнизоны? И только?...»

Ты сказал: я попробую.

Вы гуляли по набережной Москвы-реки, в душной теплоте июньской ночи.

Ты спросил, не планируя заранее, внезапно: «выйдешь за меня?»

Она шла, молча, под руку с тобой, щипая за лепестки подаренный букет.

Потом сказала: «А ты бы смог спрыгнуть в реку прямо отсюда, с парапета?»

Ты остановился, вынул руку из-под ее локтя. Стал расстегивать ремешок на часах. Очень медленно. Очень долго. Ремешок сначала не поддавался. Но ты, наконец, снял часы. Положил их на гранитный парапет набережной. И только после этого принялся за шнурки ботинок.

«Верю», сказала она. «Знаешь… я согласна».

- Десна бери слева! Я прикрою!!

- Он горит, горит! Один есть!!

- Леха, жми, обходит!!

- Полоз, бомбы пошли, как понял меня??

Она сказала «вернешься – и тогда посмотрим. Сейчас не лучшее время для всей этой лирики. Посмотри, что творится в мире… Посмотри, какие люди едут ТУДА. Неужели ты останешься в стороне?»

Он не сказала этого, но ты понял: ты должен быть ТАМ.

Ты улыбнулся, заходя на вираж и выжимая гашетку. Не останусь в стороне. Не в этот раз.

Мы - мясо. Мы - кровь. Наше сердце – насос, качающий красную жидкость.

Она проступает ярким пятнышком на подушечке среднего пальца, когда школьная медсестра берет у тебя анализ, протыкая кожу обломком бритвенного лезвия. Почему они никогда не колют в большой? Почему именно в средний? Чтобы было больнее? Чтобы ты не расслаблялся?

Мы, как та коровья туша, Красные. Это наш цвет. Цвет нашей страны. Цвет нашего знамени.

Мы мясо. Мы кровь. И больше ничего. А все остальное – поповские байки.

Ведь правда?

Очень страшно, что будет там, за границей жизни и смерти.

Хотя куда от этого деться? Упадет на голову случайный кирпич. Стремительной блистающей стрелой сорвется случайная сосулька – прямо в макушку. Прожужжит пуля, взвизгнет осколок. Кончено. Точка. Тебя нет.

Твой первый механик, первый по-настоящему «твой», загорелый дочерна дядька в выцветшей пилотке, крестит хвост твоей машины перед вылетом.

Глупый предрассудок, в политуправлении на это смотрят косо. Но терпят. Почему? Возможно, даже они разбираются, что к чему?

Ты не можешь выкинуть это из головы.

Даже когда тебя награждают орденом. Даже когда говорят, что все закончилось. И на пути домой. И дома. Ты думаешь об этом. И тебе страшно.

И когда она встречает тебя в дверях. И в льдистой синеве ее глаз…

Потом приходит другой июнь. Тот Самый июнь.

Клочья белого тополиного пуха. Голубые россыпи васильков, солнечные – одуванчиков. Духота, жара, истома.

Она где-то очень далеко, в столице, в блеске новообретенной славы, в сумраке кулис, в черно-лоснящихся экипажах служебных машин. А ты, как она и предполагала – в гарнизоне, с солдатами, в лесах, в глуши.

Но все это ненадолго.

Все это до того мгновения, когда однажды очень рано июньским утром начинает истошно выть сирена. Слишком поздно. Как это всегда бывает.

Ваши машины остаются на полосе, в клубах дыма, грудами горелого железа.

Вы сами – остаетесь в «котле». И надо выбираться.

При бритье опасной бритвой нужен особый навык. Легко порезаться. Для заточки используют оселок, для доводки кожаный ремень абразивной пастой, для последующей правки – уже ремень обычный. К примеру, форменный.

«Ты колючий», говорила она, бывало, отворачиваясь, выставляя узкую ладонь в предупреждающем жесте.

Взяв бритву и мыльницу, перекинув через плечо полотенце, ты послушно шел по коридору, слушая стук молотка в 122-й квартире, слушая гаммы полонеза Огнинского в 123-й, слушая лай собаки в 125-й и, наконец, «утро красит нежным цветом…» из радиоточки на кухне.

Ты стоял перед подернутым парной дымкой зеркалом и убирал ту жалкую поросль, что должна именоваться бородой, но на бороду никак не походила. Сбрасывал пену в раковину, крутился так и эдак, языком изнутри подпирая щеку. А в дверь уже стучала Амалия, в халате с цветами и незажженной папиросой в зубах, спрашивала, и возмущалась и снова спрашивала: «ну сколько можно занимать, в конце концов?»

«Ты колючий», говорила она. Ты послушно уходил бриться.

Каждое утро, под бодрые хоровые напевы и позывные радиоточки, под ругань соседей, собачий лай и детский смех.

Иногда она проскальзывала к тебе в ванную, когда никто не видел. Из озорства.

Ты продолжал свой молчаливый ритуал, как будто не замечая ее присутствия, смотрел прямо перед собой, в зеркало.

И она, как будто не видя тебя, и не смотря в глаза, а только в зеркало, шарила длинными пальцами пианистки по брючному ремню… Ремню, вполне подошедшему для доводки бритвы. Да, она забиралась внутрь. Чтобы довести. Довести тебя. И ты, с намыленными щеками, с бритвой в одной руке и мыльницей в другой, пытался поймать ее губы своими губами, но она уклонялась, морщилась: «ты все еще колешься», а руки ее – узкие и холодные - продолжали жить своей жизнью, доводя, продолжали, доводя…

Ты бреешься и теперь. Каждое утро.

Среди этих болот, трясин, ельников и колючей хвои, среди стонов раненных и гула ближней канонады, набираешь воду из бочажков. Размешиваешь в тазике зазубренным ножом. Мылишь руки в этой зеленоватой бурде, хлопаешь себя по щекам. Глядишься так и эдак в осколок зеркала, лежащий на пеньке, оттопыривал языком щеку. Получается не очень, но что-то получается.

И когда вы, наконец, выходите к своим, об этом тебя спрашивают первым делом. Улыбчивый белесый малец в фуражке с синим верхом и красным околышем спрашивает тебя о щетине. Мол, было время побриться, а? Вначале это кажется шуткой, а потом ты понимаешь, что он это всерьез. Что для них это улика. Это повод. Это зацепка. Чтоб они тебе не верят.

Хотя, в конечном итоге, ты относишься к тем ценным кадрам, которыми просто так не разбрасываются. Тем более, что у тебя есть ордена и послужной список. А тот самый белесый малец внезапно, посреди допроса, достает Ее фото и говорит, что смотрел все ее фильмы. Что большой поклонник. Говорит, что она похожа на его маму.

И ты понимаешь, что все вы, и ты, и он, и она, все вы – часть чего-то целого. Хоть бы даже той самой мясной туши, висящей над витриной гастронома, что на углу.

Ты ценный кадр, им проще поверить тебе. Они дают тебе машину, дают тебе людей.

И твой механик, твой второй механик, загорелый дочерна дядька в выцветшей пилотке, крестит хвост твоей машины перед вылетом. Только пальцы складывает по другому.

При случае, ты приказываешь ему прекратить всю эту мистику. Ты говоришь убедительно и веско, как на политзанятиях. Ты честен с ним. Ту убежден в своей правоте. Только умалчиваешь о том, что с недавних пор начал молиться по ночам.

Ты молишься, чтобы она черкнула тебе хотя бы пару строк. Ты хочешь знать – все ли у нее в порядке? Как она? Хотя ты почти уверен, что он в безопасности, что она успела, и там, среди арыков и саксаула, в эвакуации, она остается всей той же, остается сама собой – пряные духи, сладкая помада, отрывистый смех, лед голубых глаз.

Ты почти уверен в этом. Почти.

Хотя бы пару строчек, Господи.

Ваша эскадрилья ходит в небо по три-четыре раза в сутки.

- Десна, справа заходи! Я прикрою!!

- Горит, сучий хвост!! Горит!

- Леха, жми, на хвосте!

Их слишком много, а вас слишком мало.

Теперь у них на крыльях - черные кресты, а на хвостах – свастики. Но все их уловочки и приемы остались прежние. Ты научился играть по их правилам. Ты можешь задвать правила в этой игре сам. Только вот незадача: у них теперь «фоккеры», а у вас по-прежнему «ишаки».

Сосновый силовой каркас, усиленный стальными уголками, одиннадцать шпангоутов, четыре лонжерона и одиннадцать стрингеров. Испанцы назвали их «крысами».

Алюминиевые херувимы.

Запрыгивая в кабину, ты каждый раз вспоминаешь свою суеверную бабку, как она, ловко постукивая спицами, перечисляет ангельские чины.

Вы бы хлопали фрицев, как мыльные пузыри. Вы бы щелкали бы их как орешки. Если бы только… Если бы не…

Но что уж теперь, вам нельзя отступать. Вам нельзя трусить. Вы ведь не просто деретесь среди облаков. Кто-то, лежащий там, внизу, на земле, среди лопухов, смотрит на небо, которые ты рассекаешь очередями пулемета, разрубаешь винтом и разрываешь плоскостями крыльев. Он пытается руками удержать в разорванном брюхе собственные кишки и видит в небе красные звезды на твоих крыльях и говорит только одно: «наши, наши, наши…»

Ты дерешься за него. Ты дерешься за то, чтоб его успела вытащить на собственных лопатках веснушчатая девчонка-санитарка. А еще - за голубые васильки и солнечные одуванчики. И за неизбывный лед Ее глаз. За приторный вкус ее помады и душный запах ее духов.

Они награждают тебя медалями, они представляют тебя к ордену. Еще одному. Они делают про тебя заметку во фронтовой газете. На твоем фюзеляже множится выводок красных звездочек.

А твой механик каждый раз берется за старое. Все то же суетливое движение тремя пальцами, сложенными на хитрый манер. Как будто ты не видишь.

Ты устал делать ему замечания. Ты уже не уверен ни в чем. На прошлой неделе Леха ушел вниз, оставляя за собой длинную черную полосу.

- Полоз, я Верста, пять минут до цели!

- Ведущий, ведущий! Фоккеры прямо по курсу!

- Огневой контакт! Огневой контакт!

Тебе по-прежнему страшно. Каждый раз. Как в первый.

Потому что кроме медалей, орденов, звездочек, васильков, одуванчиков и льда Ее глаз, есть что-то еще, что заставляет тебя жать на гашетку даже когда красное и липкое заливает глаза, а в ушах, в наушниках, истошный крик:

- Прыгай, Полоз! Полоз, прыгай! Ты же горишь твою, твою мать!

…Кажется жужжанием навязчивой мухи.

И все. Точка. Не будет меня.

Это как сон. Только из него невозможно проснуться.

Не будет моих мыслей. Моих чувств. Всей этой поповской чепухи.

Ты ничего не изменишь. Никогда больше. Это конец.

Страшно?

Они жужжат вокруг. Жужжат, нарезают круги. Бабкины херувимы. Почему они никогда не успокоятся, не присядут на землю хоть на секундочку, не отдохнут? Ах да, у них же нечем присесть. У них только крылья.

Что это так жужжит? Ах да, это же пули.

Что это такое вязкое, соленое? Ах да, это же твоя кровь.

И, набирая высоту, задыхаясь от дыма, ты видишь глаза в перекрестии прицела, за радужными переливами винта, за мутным стеклом фонаря кабины, за защитными очками. Глаза цвета плавленого льда с точками зрачков размером с игольное ушко.

И ты жмешь на гашетку, убивая свой страх.

После ты чудом цепляешься стропами за сосновые ветви. Чудом избавляешься от них, цепляя их зазубренным ножом.

Кое-как затянув ногу, которая уже даже не болит, и это плохой признак, ты бредешь к своим. Ты материшься на чем свет стоит. На мясную тушу, на мясо, на кровь, на свою страну и друзей и всю эту войну. На одуванчики, мать их перетак, и васильки, и ледяные глаза, и одиннадцать загребучих шпангоутов, с четырьмя перегребанными лонжеронами и одиннадцатью выгребанными стрингерами. И на «крыс», черт бы их побрал.

Только не на херувимов. Им не на что присесть, да. У них нет задницы, только крылья. Но зато они помогает тебе. Летают вокруг так и сяк. Вьются. Кружат. Глупо лопочат и трепещат своими многочисленными крылышками, так и крутят, так и пляшут.

Как ни странно, это помогает. С ними легче.

Когда ты не можешь уже идти – ты ползешь. Потом чьи-то руки, широкие и теплые, так не похожие на те – руки из прошлого, узкие и холодные – касаются тебя. Подносят кружку, промокают лоб, меняют повязки, гладят по слипшимся волосам.

Ты лежишь в полубреду, считая лучики, глазки, заусенчики на плохо ошкуренных бревнах стены. Они складываются в причудливые узоры и странные лица. Как в детстве… А за занавеской звучит немецкая речь и женский голос говорит что-то, по-русски, про занемогшего мужа. И сильные, злые и холодные пальцы касаются твоей небритой, бородой заросшей щеки. Вертят так и эдак. Щиплют, мнут. Затем благожелательно похлопывают по щеке. Небрежно, унизительно.

Совсем не страшно. Просто – горько. Тошно. Невыносимо.

Когда ты приходишь в себя, первым делом тебе хочется побриться.

Ты уходишь в начале зимы. На лыжах, с чудом забредшими в деревню партизанами. Они не хотят тебя брать – слишком слаб. Но ты говоришь: я выдержу. Я смогу.

Ты справляешься. Особенно хорошо выходит с теми железнодорожными путями. На них нарвался мотоциклетный разъезд вермахта – в вымазанных побелкой касках, с замотанными шарфами носами. Мозг кольнуло то холодное прикосновение, похлопывание по небритым щекам – благожелательное, без страха и неприязни. Унизительное. Тошное. Привкус желчи на губах.

Ты положил всех четверых, очередью от пуза, в одиночку. Четвертого ты догнал за оврагом и прикончил зазубренным ножом.

После того дела к тебе перестали присматриваться. Когда ты входил в землянку – уже не улыбались и не посматривали искоса – просто кивали и пододвигались, уступая место.

Раз в месяц вам сбрасывали патроны и продовольствие. До линии фронта было – как до неба.

Было холодно. Беспросветно. Страшно.

Но каждое утро ты брился.

Старик Макарыч, помнивший еще царскую муштру и выучку, приходил смотреть на это, как на спектакль. Стоял, поднося к сизым губам по-фронтовому накрытую ладонью самокрутку, посмеивался и поплевывал на сторону. Его сивая борода бритвы не знала со времен прихода Советской власти. Тщательно затоптав окурок, Макарыч ловил твой взгляд. Кивал. По-свойски. С пониманием.

Ржавая бритва зацарапала кожу до крови. Ты ругался вполголоса.

Делал так и раньше. И делал так спустя много лет, всякий раз поминая нечистого и кривясь. «А-а, сгинь ты, пропади совсем…»

Как в тот раз, на железнодорожных путях, когда пришлось тащить разом двоих наших раненных. Ты шел, цепляясь замерзшими пальцами за брезент. Ты брел, кашляя, ты спотыкался и матерился сквозь зубы, сквозь морозный пар.

Ругательства перемежая короткими молитвами, всплывавшими откуда-то из детства, доставшимися в наследство от суеверной бабки.

Потому что надо идти. Несмотря ни на что. Потому что это твоя профессия.

Ты пер по снегу сквозь бурелом, тянул за собой этих двоих. Матерился и молился – вперемешку. А херувимы лопотали что-то ободряющее, медово-глупое и в то же время радостное, правдивое, трепеща крыльями за твоим правым плечом.

Ты улыбнулся им уголком рта.

Не то чтобы ты сильно доверял поповским байкам.

Просто так легче идти.

---

Атмосферики

В подмёрзшей за ночь земле корни кочевых деревьев стали хрупкими, ломкими. Первый порыв утреннего бриза слегка наклонил лесных великанов, и они с хрустким шелестом стали высвобождаться из почвы. Летучие пузыри в их кронах раздулись, заблестели матово в лучах рассветного солнца.

Атмосферики, с ночи занявшие места на помостах, дружно закричали. Караван земляков отправился в обратный путь к подножью гор накануне вечером, и некому было отозваться на радость летунов. Новым порывом ветра лес сорвало с насиженного места. Деревья плавно взмыли в розовеющее небо, покружились в поисках подходящего потока и потянулись на юг. Путешествие началось.

Сола с любопытством разглядывала окрестности.

Долина, в которой кочующий лес провёл сезон, сверху напоминала чашу для питья – круглая, глубокая, с острым носиком. Сквозь этот узкий проход в скалах сейчас сочился тонкой струйкой горный ручей. Оставшись без леса, он не успеет набрать полную силу. Через пару дней морозы превратят его в полоску льда среди острых камней. И до весны опустевшая долина застынет без движения.

Северное небо подпирали суровые вершины, льдисто сверкающие на солнце. На западе и востоке до горизонта тянулись горные складки, прочерченные холодными речками. А внизу тем временем земля широкими уступами спускалась к синему морю. С высоты, уже набранной лесом, волны были почти незаметны. Лишь белые шапочки пены выдавали неспокойную воду. Сола вспомнила, как пронзительно пахнет морская волна, разбиваясь о берег, и ощутила жажду.

Слегка заложило уши. Сола сглотнула вязкую слюну, но это не помогло.

– Мама, я хочу пить!

– Потерпи, детка, тебе нельзя сейчас расходовать свою силу!

Атмосферики подтянули на каждом дереве связующие лианы и принялись сновать между помостами. Для всех наступило время завтрака. Едва Сола подумала об этом, то, даже не успев уловить запах готовящейся пищи, почувствовала себя ужасно голодной. Но надо терпеть, защита может понадобиться общине в любой момент.

Пить хотелось всё сильнее. В животе настойчиво урчало. Из своего плетёного креслица Сола не могла видеть, что делает мать, но характерные звуки и дрожание домашнего помоста подсказывали, что она готовит еду для младших. Обиды не было. Каждому своё: братья и сёстры Солы вырастут и станут крепкими общинниками. Они будут ловить северную рыбу, охотиться на южных зверей, заведут семьи и вырастят крепких ребятишек. Может быть, среди них даже окажется высокая ясноглазая девочка, похожая на Солу…

Наверное, ветер здесь, наверху, усилился. Иначе как объяснить слёзы, вдруг навернувшиеся ей на глаза?

***

Сола родилась настолько слабенькой, что все сразу поняли – к общине пришло спасение! Даже отец, мечтавший о первенце-мальчике, почти не расстроился. В тот год прежняя защитница лишилась своего дара перед самым началом сезонного перелёта, и атмосферики добрались до севера с большими потерями.

Община выхаживала Солу с особым тщанием. Важно было удержать в ней жизнь и в то же время сохранить тщедушность. Другого способа приманить чудесный дар не было.

Её первые желания были простыми – сладкий плод с ближайшей ветки, глоток холодной воды в жару. Но как только исполнители стали откликаться на мысленные просьбы, а плоды и вода словно сами по себе оказывались у её губ, взрослые принялись наказывать Солу. К счастью, девочка росла смышлёной и быстро научилась понимать, что именно от неё требуется.

***

– Мама, хотя бы глоточек, в горле совсем пересохло!

– Терпи, мы ещё слишком низко!

Сола вздохнула. Всё как всегда.

Атмосферики вернулись к обычным занятиям: хлопотали по хозяйству, чинили снасти на нижних помостах и, обвязавшись для страховки молодыми лианами, собирали урожай с верхних веток.

Небо вокруг было чистым, облака громоздились лишь далеко на востоке. Солнце стремилось к зениту, а снизу, выскочив из волны, к летящему лесу стремились короткие блестящие стрелы.

– Атака!!! Атака снизу на северо-запад!

Смотрящие вовремя не разглядели угрозу. Да и кочующий лес, долго набирая высоту, в этот раз прошёл над опасной отмелью чересчур низко. Так ли уж важно, отчего именно случилась беда? Подводные стрелы настигли летунов за миг до того, как защитница успела призвать исполнителей. По периметру леса с резким грохотом расцвели и тут же свернулись красно-чёрные цветы, оставившие после себя неопрятные клубы серого дыма. Полетели вниз щепки и сломанные ветки, закружилась в воздухе сбитая листва. Повисли на лианах убитые и раненные.

Сола зажмурилась, прикусила сухую губу и пожелала, чтобы стрел не стало. В сознании мягким толчком отозвался ответ исполнителей: «Будет сделано, говорящая!».

Воздух между лесом и водой мгновенно подёрнулся сизой дымкой. В ней и растворились новые стрелы. Дымка уплотнилась, потемнела, осела на воду бурлящей тучей. Исполнители не в силах пробиться ниже. Но задержат угрозу достаточно долго, чтобы атмосферики смогли убраться восвояси.

Сола всего этого уже не видела. Она потеряла сознание.

***

Мамины руки баюкали Солу. Лицо девочки было влажным от освежающей маски, прокушенную губу пощипывал целебный сок. Мать умиротворяюще пахла свежей зеленью и тёплой кожей, нагретой на солнце. Сола не спешила открывать глаза. Так легче представлять себя обычной маленькой девочкой, которую любят больше всех на свете. Хотя на самом деле всё совсем не так.

«Тебе уже почти четырнадцать, десять лет ты служишь защитницей, и твоя мать никогда не любила тебя. Она гордится тобой, жалеет тебя, ухаживает, если тебе плохо, а плохо тебе почти всегда. И всё-таки это не любовь. Это какое-то другое чувство…».

Внутренний голос появился недавно, пару лет назад. Он не имел ничего общего с исполнителями. И всегда говорил только горькие слова. Но Сола ему почему-то верила.

– Мама, пить!

– Наконец-то! Я уже начала волноваться!

Это было неправдой, и обе об этом знали.

– Марик, подержи сестре чашку!

Мать встала, переложила Солу в креслице и подтолкнула младшего сына: – Шевелись, да смотри, не пролей воду!

Круглая чаша с острым носиком дрожала в маленьких ладошках. Лицо брата было предельно серьёзным. Он старательно наклонял чашу, чтобы сестре было удобно пить. И даже попытался утереть ей рот, нечаянно потревожив больную губу.

– Спасибо, Мар, – с тихой улыбкой прошептала Сола.

– Не мешай сестре! – отпихнула его мать, – Ей ещё людей поднимать.

– Сколько? – осторожно спросила Сола.

– Двадцать три ранено, семнадцать убито, никто не сорвался.

– Это хорошо, – отозвалась защитница, – но сначала я покушаю.

– А ты успеешь? Уже темнеет…

– Сначала. Я. Покушаю! – голос девочки вдруг настолько изменился, что мать с лёгким испугом оглянулась. Сола смотрела на неё пристально и строго. Так строго, что женщина, когда-то бестрепетно сломавшая все пальцы своей трёхлетней дочери, опустила глаза и поспешила принести еду.

А после ужина был долгий утомительный труд.

Летуны бережно передавали защитницу с рук на руки. Ведь куда проще перенести одно креслице с хрупкой, болезненно тоненькой девочкой, чем четыре десятка взрослых тел. На каждом помосте Сола призывала исполнителей, желая жизни для убитых и здоровья для покалеченных. Поначалу, пока в девочке сохранялась сытость после ужина, исполнители отзывались не сразу, действовали медленно. Но с каждым разом у защитницы получалось всё лучше и лучше. А жизненных сил оставалось всё меньше и меньше. «Будет сделано, говорящая! Будет сделано, говорящая! Будет сделано»…

К тому времени, когда верхний краешек солнца утонул за горизонтом, все летуны были живы-здоровы. А защитница уснула по пути домой.

***

Дальше долго летели без приключений. День за днём кочующий лес мчался над волнами, увлекаемый мощным воздушным течением. Мужчины поднимали сети с рыбой. Женщины собирали плоды и состригали в кронах молодые побеги, чтобы избавить летучие пузыри от тени. Нагреваясь на солнце в течение дня, пузыри за короткие ночи не успевали остыть настолько, чтобы лес опустился до самой воды. Атмосферики достигли уже середины пути, опасных отмелей на пути больше не предвиделось. Поэтому смотрящие следили теперь в основном за небом.

Высоко над морем следовало опасаться только мёртвых птиц. Они летали, не размахивая блестящими крыльями. Они никогда ничего не ели, не опускались к воде и убивали беззвучными молниями. Люди боялись их сильнее всего.

– Сидите тихо и не вертитесь! – пока средний брат Сату помогал отцу вынимать сети, мать занялась воспитанием погодков Мара и Непы. Обычно с младшими занималась Сола, но сегодня она чувствовала себя совершенно разбитой. А значит, была особенно сильной.

Добившись от детворы внимания, мать повела рассказ о падении Древних. Сола сквозь лёгкую дрёму ловила знакомые слова, и перед её внутренним взором вновь вставали картины удивительного мира прошлого. Мира, в котором люди заселили землю и море, свободно парили в небе и никого не боялись, кроме себе подобных.

Древние постоянно придумывали множество разнообразных устройств, облегчающих жизнь. Новые приспособления делались в таком количестве, что для их изготовления скоро стало не хватать материала. Использованные вещи выбрасывали прочь. Вокруг Древних быстро накопились огромные кучи ненужных и потому бессмысленных предметов. Люди засорили сушу, море и даже воздух. После чего задумались, что же со всем этим делать? И создали первых исполнителей.

Совсем крохотные устройства, настолько слабые пылинки, что даже человеческая мысль могла сдвинуть их с места. Бесполезные поодиночке, пылинки обретали грозную мощь, собираясь в большие облака. Древние сделали исполнителей очень умными, научили их быстро разбирать на части рукотворные предметы. Пылинкам объяснили, как из мусора делать новых исполнителей. Так Древние думали быстро очистить мир от ненужных вещей. И это им почти удалось.

Но когда не стало брошенных вещей, исполнители вдруг принялись уничтожать вообще всё, что было сделано людьми! Или, может быть, кто-то из них решил использовать грозные пылинки как оружие? Так или иначе, но прежний мир быстро исчез. Остались леса и горы, остались моря и реки. Даже люди остались, хотя многие погибли, разучившись жить без устройств, облегчающих жизнь. Большая часть этих чудесных приспособлений была уничтожена исполнителями.

– А почему же они не разобрали, в конце концов, самих себя?! – удивилась рассудительная Непа. – Ведь они же тоже были сделаны людьми!

Сола очнулась от дремоты. Такой вопрос почему-то никогда не приходил ей в голову. Но мама словно ждала чего-то подобного и ответила сразу: – Так они и разобрали. Но только тех, первых, созданных самими Древними. Зато исполнителей, сделанных исполнителями, стало больше. Они изменились, детка. Они стали совсем другими…

***

Если отстраниться от постоянного чувства голода и собственной слабости, то полётом на юг можно даже наслаждаться. Свежий ветер ерошит волосы, тёплое солнце сквозь листву щекочет то щёку, то шею. Мир перед тобой распахнут во всю ширь и кажется, что ты можешь заглянуть за горизонт.

«А что хорошего ждёт тебя там? – нарушил идиллию горький голос. – У тебя вырастут крылья, и ты сможешь парить под южным солнцем? Или окрепнут колени, и ты станешь вместе со всеми гулять по лугам с мягкой травой?».

Голос был не совсем прав. Вот уже второй год при возвращении на юг у Солы действительно вырастали крылья. Просто никто их не замечал. Даже южный земляк Ур, при виде которого ей хотелось летать, петь и смеяться. Сола с детства привыкла к осторожному почитанию со стороны атмосфериков и земляков, к тому, что собственная семья сдержанно гордится защитницей. Но никто и никогда ещё не смотрел на девочку так, как Ур. Словно он, а не она, обязан защищать. И не всю общину, а только её, слабую девочку Солу.

Поэтому она легко отмахнулась от внутреннего голоса. На юге её действительно ожидало много хорошего. А к остальному она привыкла. Наверное, это и есть счастье – знать, что впереди всё будет хорошо. Даже если сейчас плохо.

Погрузившись в приятные мысли, Сола не сразу услышала крики смотрящих. Мёртвые птицы напали втроём, и каждая зашла со своей стороны. Кочующий лес вздрогнул под ударами беззвучных молний. Совсем близко с резким свистом сдулся летучий пузырь. Из соседней кроны раздался чей-то жалобный вскрик. Сола сосредоточилась. «Будет сделано, говорящая!». Исполнители вмиг развернули свой полупрозрачный щит, поэтому новые удары уже не повредили людям. Девочка уверенно повелевала незримыми пылинками, чувствуя особенное воодушевление. Воплощая её желания, исполнители превратили свой щит в три пепельных рукава, протянувшихся к мёртвым птицам. Те попытались увернуться, но Сола сегодня была особенно сильна. Исполнители мгновенно затянули характерной сизой пеленой хищные сверкающие крылья. Птицы, беспорядочно кувыркаясь, рухнули вниз. До воды не долетела ни одна: неживая плоть их стала частью облака, а души в птицах не было изначально.

Сола радостно улыбнувшись, без передышки занялась исцелением раненых, зарастила летучий пузырь. И лишь освободившись, окликнула притихшую Непу, чтобы та убрала с её лба взмокшие волосы.

***

Путешествие подходило к концу. Над волнами парили крылатые рыбы, в сети кочевников стали попадаться красивые, но бесполезные медузы. Каждую ночь на поверхности моря до рассвета вращались огромные светящиеся круги, похожие на отражения полной луны. Хотя она, накануне сойдя на нет, до поры скрывалась в звёздной тени. Зато на ночном небосводе появились и заняли привычное место южные созвездия. Воздух заметно потеплел, до леса временами долетали пряные, волнующие запахи близкой земли.

Мать всё чаще бросала на Солу странные задумчивые взгляды. Дочь делала вид, что не замечает их. Все серьёзные опасности перелёта остались позади, оставалось только ждать. Мысленно она была уже на мягких лугах, по которым не ходила своими ногами с трёх лет.

Атмосферики за это время навялили столько рыбы, что заранее предвкушали удачный обмен с земляками. Женщины и девочки готовились к празднику Встречи: перебирали наряды, готовили маленькие подарки для друзей и знакомых. Сола равнодушно приняла от общины новое платье из дымчатой ткани, положенное ей по статусу. Стоически перенесла непонимание Сату, которого попросила смастерить кое-что для Ура. Тайком, стесняясь самой себя, призвала исполнителей и пожелала красивый охотничий рог из кости морской коровы. Марик помог спрятать его до поры.

Никакого преступления, конечно, в этом не было. И всё же Сола ощущала лёгкий стыд – её могущество, основанное на личном бессилии, принадлежало всем. Желать чего-либо в своих собственных целях было неправильно. Но ведь она просто сделала подарок для Ура!

Перед сном мать под надуманным предлогом отправила младших к соседям. И присела рядом со старшей дочерью.

– Что-то не так, мама?

Мать тихо вздохнула.

– Нет, детка, всё именно так, как и должно быть.

– Тогда зачем наш разговор?

– Я хочу предостеречь тебя…

– От чего?! – удивилась Сола и в тот же миг ощутила, как в груди зашевелилась новая, незнакомая боль. К её слабому телу эта боль не имела никакого отношения.

– Защитница не должна просить исполнителей делать что-нибудь лично для себя. Иначе утратит свой дар.

– С чего ты взяла…

– Сола, – мать очень редко обращалась к ней по имени, – ты уже большая девочка. Ты должна думать в первую очередь о счастье других.

– Да я всё время думаю только о других! – внезапно вспыхнула дочь. – А кто подумает о моём счастье?!

Мать развела руками: – А как же я? Младшие…

– Ты… – горько улыбнулась Сола. Гнев её так же быстро утих, как и возник. Только боль в груди стала отчётливей. Больше в тот вечер они не разговаривали.

***

Древние выпустили исполнителей из-под контроля, и прежний мир рухнул. Конечно, выжившие люди не оставляли попыток вернуться к былой жизни. Но каждая вещь, создаваемая старыми методами, тут же уничтожалась вездесущими пылинками! Человеческая мысль утратила над ними власть, и казалось, что так теперь будет всегда.

Люди, лишённые могущества, вернулись к примитивной жизни. Однако теперь помимо природной стихии им приходилось опасаться и рукотворной угрозы. Умное оружие, упрятанное в прежние времена под водой и в небесах, осталось недоступным для исполнителей и время от времени атаковало поселения людей.

Подлинным спасением стал чудесный дар, внезапно открывшийся у некоторых маленьких детей. Чем слабее и бескорыстнее был ребёнок, тем сильнее была его власть над грозными пылинками. Дети даже приспособили их для сотворения! Созданные таким способом предметы никогда не разрушались исполнителями. Фантазия маленьких повелителей, направляемая расчётливыми взрослыми, породила новые чудесные вещи, облегчающие жизнь. Постепенно люди вернули себе землю, вышли в море и устремились в небо.

***

На закате кочующий лес пошёл на посадку. Летучие пузыри под специальными накидками быстро остывали, деревья неудержимо тянуло вниз. Ловко управляясь с лианами, мужчины заставили лес развернуться по ветру и плавно снизиться вдоль широкой полосы прибрежного песка. Перед облюбованным общиной мысом атмосферики сбросили якоря. Лес качнуло, помост накренился, и Мар трогательно придержал старшую сестру. Сола неуклюже погладила его по кудрявой голове. Поймала внимательный взгляд матери. И отвернулась, тут же выбросив это из головы. Впереди был праздник Встречи, радость и веселье.

И неимоверная внезапная обида…

Ур немного опоздал на праздник, появившись рука об руку с незнакомой маленькой землячкой. Прежде чем всколыхнулась в груди недавняя боль, Сола успела подумать: «А она красивая…». Затем всё вокруг померкло и поблекло, звуки шумного веселья перекрыл горький внутренний голос.

«Чего же ты ждала? – гремел он. – Что Ур свяжет свою жизнь с беспомощной калекой? Да он просто жалел тебя! И вообще, почему посторонний парень должен быть твоим счастьем?!».

Сола понимала, что голос опять неправ – Ур делал девочку счастливой уже тем, что просто был в её жизни. Но с недавних пор ей всё время хотелось большего. И потому она не смогла с прежней лёгкостью отмахнуться от ранящих слов.

Съёжившись в своём опостылевшем креслице, уткнувшись взглядом в подол дымчатого платья, из-под которого выпирали острые коленки, Сола ощущала себя совершенно никому ненужной.

Радовались жизни земляки и атмосферики. Торжественные речи и обмен подарками сменились общим застольем. Детвора уже играла среди прибрежных пальм. У кромки воды в свете звёзд танцевали первые парочки.

За общим шумом неслышно врастали в тёплую землю молодые корни летающего леса. Ему предстоял благодатный сезон: щедрое солнце, обильные ливни.

***

Слёзы струились по щекам. Остановить их не было ни сил, ни желания. Наверное, это и есть отчаяние – знать, что дальше всё будет плохо. Даже хуже, чем сейчас.

– Сола! Вот ты где! А я везде тебя ищу!

Ур…

Белозубая улыбка. Ясный взгляд. Крепкие руки, подхватившие и закружившие её вместе с сиденьем. Твёрдый голос сильного мальчишки, готового защищать слабую девочку.

– Что с тобой?! Почему ты плачешь?!

Слёзы прочь.

«Будет сделано, говорящая!».

– Здравствуй, Ур. Пожалуйста, вынь из этой сумки мой подарок…

– Какой красивый! И в руке лежит удобно. Дай-ка, я его опробую…

Звук был сильный, пробирающий до глубины души. На миг он перекрыл праздничный гул. Боль в груди девочки стала стихать.

– Спасибо, Сола! Пойдём, я познакомлю тебя с моей младшей сестрёнкой.

– Сестрёнкой?!

– Она впервые на празднике Встречи, ей тут всё в диковинку…

Сестра…

Счастье вернулось. За спиной снова выросли крылья. Сердце рванулось вверх, словно ему стало тесно в маленьком теле. Сола не понимала, что с ней происходит, никогда прежде не было в ней таких желаний…

«Я устала защищать. Я хочу быть обычной и сильной, как все!».

«Будет сделано, умевшая говорить…».

Сияющее облачко словно сгустилось из сумерек, окутало её с головы до ног, закрутилось смерчем. Ур вскрикнул, когда узкая ладошка вдруг выскользнула из его пальцев. Рванулся было к туманному вихрю, в котором растаяла Сола, но с ходу ударился о незримую стену.

Всеобщее веселье замерло, скованное зыбкой тишиной. В стороне, прижав к себе младших детей, молча плакала мать защитницы. Ур, не замечая остальных, бил кулаками по застывшему воздуху…

Раздвинув туманные пряди, к нему шагнула Сола. Стройная, высокая, ясноглазая девушка в самом расцвете сил.

Она радостно улыбнулась и сама вязла его за руку:

– Пойдём, познакомимся с твоей сестрой! А потом ты покажешь мне весь мир…

---

Все получится

Старик медленно поднялся с кровати. В углу комнаты прошуршала крыса. Остановившись, грызун посмотрел на хозяина дома и нырнул в щель под плинтусом. Сквозь приоткрытые шторы проглядывал угрюмо-серый рассвет. Тиканье старинных часов на стене было единственным звуком, нарушавшим тишину. Надев армейские ботинки, старик поднялся и подошел к столу. Глоток воды освежил горло и вызвал кашель – давала о себе знать еще не прошедшая простуда.

Задрожали оконные стекла, кружка на столе завибрировала и поехала к краю. Старик подошел к двери и, приоткрыв, выглянул наружу. По небу неслись облака, ветер трепал вывешенное с вечера сушиться белье. Неподалеку стояли несколько подростков, задрав головы. Старик подошел к ним и взглянул вверх. Два ярко-оранжевых самолета пронеслись на высоте в несколько сот футов над домом и взмыли ввысь. Из-за туч показалось солнце, пришлось прищуриться.

– Давно они появились?

Дети вздрогнули и обернулись.

– Привет, Доусон. Мы только собрались сходить на Большую свалку и тут они. Не знаешь, что это? – спросил один из подростков.

Старик достал платок и вытер пот со лба.

– Привет, Расмус. Не знаю, но похоже на воздушную разведку. Лучше скрыться, потому что мы не знаем их намерений.

– Да брось, я первый раз вижу такое. Помнишь, ты давал мне книжку про освоение космоса? Как много-много лет назад люди вышли в космос и начали осваивать другие планеты, – в глазах ребенка засверкали огоньки острого любопытства.

Старик на мгновенье прикрыл глаза. Космос, планеты, мечты о встрече с другими цивилизациями. Все это ушло в прошлое, оставшись в далекой молодости.

– Помню. Но возможно эти не оттуда. Где-нибудь завалялись на законсервированном аэродроме, и кто-то смог поднять их в воздух.

Самолеты сделали круг и, застыли в воздухе над старым заброшенным шоссе в миле от поселка. Послышался более громкий звук. Из-за туч вынырнул ярко-красный корабль размером с двухэтажный дом и через минуту приземлился на месте бывшей заправки. Самолеты снова сделали круг и, круто взмыв, скрылись в облаках. Старик вернулся в комнату и вскоре появился с большим армейским биноклем в руках. Люк корабля открылся и вышли пятеро, держа в руках небольшие цилиндрические предметы.

– Доусон, дай и нам посмотреть! – дети окружили старика и стали по очереди разглядывать пришельцев через бинокль.

– Они зеленые и у них оружие! – громко сказал Расмус.

Старик испуганно вздрогнул и побледнел.

***

– Эй, чего копошишься? – выкрикнул водитель вездехода, глядя из кабины. Карг не спешил. Он не робот-уборщик, прибегающий по первому зову хозяина. Заправщик поднял шланг и подошел к вездеходу.

– У меня времени в обрез! – окончательно разозлился здоровяк.

В потертом, покрытом бурой пылью скафандре водитель напоминал гориллу. Карг видел горилл в зоопарке, прилетавшем полгода назад. Там было много интересных животных с Земли, и все они сидели в больших стеклянных контейнерах. Тогда Каргу показалось, что он тоже в контейнере. В большом-пребольшом контейнере, а кругом надсмотрщики.

Заправщик установил на счетчике сто литров и включил колонку. Горючее с гудением наполняло бак вездехода.

– Вашу кредитку, – как можно спокойнее произнес Карг, и, сделав паузу добавил. – Сэр.

Водитель протянул серебристую карточку. Заправщик подошел к темно-синему терминалу и вставил кредитку.

– Все в порядке, можете ехать, – Карг вернул карточку и выдернул шланг.

Взревел двигатель вездехода, и огромная махина рванула с места, обдав заправщика тучей бурой пыли. Карг привык к такой благодарности, к презрительному отношению землян. Привык к нищете и постоянному поиску заработка. Потому что Карг – марсианин.

Колонизация Марса началась почти сто лет назад*. Экватор планеты заполнили купола станций. Сначала прилетели ученые и долго проводили исследования грунта. Первые станции были совсем маленькие и хрупкие, похожие на дачные домики. Потом прилетели строители и тягачи с техникой. Строили основательно, глубоко «вгрызаясь» в каменистый грунт. На Марсе появились реакторы и кислородные станции. Уже тогда пошли первые разговоры о создании новой расы, для заселения планеты.

И в одной из лабораторий появился необычный клон. Человеческий клон, дышащий углекислым газом, составляющим 95% атмосферы планеты. Внешне марсианин почти не отличался от землян, только кожа с зеленоватым оттенком. Поначалу с каждым возились как с чудом природы. В проекте участвовало большинство стран Земли и всем хотелось застолбить участок на красной планете. А марсиан становилось все больше и больше. Наступил момент, когда их стало достаточно много, чтобы перестать нянчиться и забыть большую часть радужных проектов по заселению планеты. Проектов, требующих больших денежных затрат. И зеленые человечки превратились в дешевую рабочую силу. А земляне стали высшей кастой, хотя законы для тех и других одинаковы. На бумаге одинаковы.

Карг зашел в каптерку и достал из шкафа большую щетку. За день раз десять приходилось чистить комбинезон от пыли. Хозяин постоянно обещал сделать душевую, но пока только обещал. Воду на Марсе добывали из глубоких скважин, и стоила она очень не дешево. За окном пронзительно пискнул клаксон. Карг хорошо знал этот звук, такой был только у одного джипа.

– Ты почему не на рабочем месте? – раздраженно произнес владелец заправки. – Еще одно нарушение и сниму половину месячной зарплаты.

Серебристый скафандр хозяина всегда сверкал, за что рабочие прозвали его «чистюлей». Карг быстро заправил джип, и очередное облако пыли накрыло его с головой. Заправщик чихнул и пнул ногой бесполезную щетку.

Восемь лет назад он попал в социальную программу правительства, созданную с целью привлечения марсиан к исследовательским работам. Каргу повезло – он получил образование и диплом инженера-энергетика. Но в реальности к реакторам и кислородным станциям марсиан даже близко не подпускали. Только в сопровождении служащего станции и по специальному пропуску. Поэтому Карг работал простым заправщиком.

Сзади едва слышно подкатил еще один джип.

– Чего такой грустный? – высокий всегда улыбающийся Марвин был единственным из землян, с кем Карг мог поговорить нормально. – Держи!

Он протянул небольшую зеленую коробку, перевязанную скотчем. Заправщик разрезал ленту и осторожно открыл крышку. Внутри углекислотная маска, приклеенный скотчем пластиковый пропуск и темно-синяя упаковка таблеток.

– Завтра свожу тебя на экскурсию по станции, – подмигнул Марвин.

Карг впервые за день улыбнулся и поднял вверх большой палец. Землянин ответил тем же жестом.

Полгода назад Карг со скучающим видом сидел на заправке и тут подъехал новенький джип. Пока заправлялась машина, марсианин внимательно разглядывал чертеж с карандашными пометками в руках водителя.

– Это не будет работать, – с уверенностью заявил Карг.

– Что? Ну-ка подойди поближе. А как, по-твоему, должно быть? – удивлению землянина не было предела.

Карг стер все пометки и нарисовал новую схему поверх чертежа. Через неделю незнакомец появился вновь и вручил марсианину конверт с деньгами.

– Меня там премировали за идею, так что держи, твоя часть! Я Марвин, – протянул руку землянин.

Так началась их дружба. Вскоре Марвин получил на станции пост главного энергетика. Но, даже находясь на такой высокой должности, он не мог взять на работу марсианина.

– Вот закончится контракт, слетаем на Землю, – сказал как-то Марвин. – Посмотришь, как мы живем.

Карг давно хотел побывать на Земле.

Джип плавно тронулся с места и скрылся за поворотом. Марвин никогда не обдавал тучей пыли заправщика. Пропищал зуммер, смена закончилась. Сменщик стоял рядом, подозрительно оглядываясь.

– Держи! – Карг протянул ему смятую купюру.

Один из водителей сегодня заправился за наличные. У Карга всегда оставалось лишнее горючее. И он всегда делился левой выручкой со сменщиком.

В оранжево-желтом небе медленно опускалось солнце. Приближалась ночь, и нужно было спешить домой. По обе стороны дороги зажглись яркие фонари. Карг жил в полумиле от заправки и добирался домой пешком. Подойдя к двери жилого блока, он облегченно вздохнул. Продуктовый магазин еще работал. Сегодняшних денег хватило, чтобы наполнить сумку продуктами. Все только растительного происхождения. Марсиане не разводили скот и не употребляли мясо. Карг не понимал, как можно растить животное, а потом убить его и съесть. И оттого его неприязнь к землянам была еще сильнее. Кроме Марвина конечно. Марвин тоже не ел мясо. Однажды он рассказал, что его прадед дал образцы своих клеток для клонирования. Иногда землянин шутил, что Карг один из его потомков.

Открыв дверь квартиры, Карг поставил сумку на пол и включил свет. Из спальни вышла мать, маленькая худенькая женщина.

– Как прошел день, сынок? – она поправила длинные седые волосы и устало опустилась на стул.

– Как обычно, – Карг молча выложил содержимое сумки на стол. – Как твое здоровье?

Мать грустно покачала головой.

– Марвин помог с лекарством, – Карг положил на стол упаковку таблеток.

Мать Карга заболела неделю назад. Доктор выписал дорогое и дефицитное лекарство, которое было не по карману их семье. И как всегда на помощь пришел Марвин, имеющий знакомства среди медиков станции.

– Айра заходила, помогла мне приготовить ужин и прибраться, – женщина включила плиту и поставила кастрюлю. – Такая хорошая девушка. Жениться бы тебе пора, уже двадцать лет скоро.

– Мам! – Карг открыл коробку и выложил углекислотную маску. – Я сам знаю, когда и что мне пора.

Женщина молча кивнула и застелила стол скатертью.

– Конечно. Только годы безвозвратно идут. Что это такое? – мать с интересом разглядывала подарок.

– Углекислотная маска. Знаешь, Марвин покажет мне станцию, – в голосе Карга зазвучала надежда.

– Ешь и ложись спать, – женщина вздохнула и наполнила тарелку супом. Она с опаской относилась к землянам. – Завтра рано на работу.

Карг долго не мог уснуть, прислушиваясь к завыванию ветра за окном. Стены жилого блока не боялись песчаных бурь, хотя и не были такими прочными как станция. Самыми уязвимыми были антенны – связь с другими колониями и орбитой. Прямой связи с Землей в колонии не было. Карг закрыл глаза и попытался представить себе голубую планету, с которой на Марс пришла жизнь. Огромные небоскребы, гудящий поток машин и бесконечные вереницы людей, спешащих по своим делам. Он видел это в фильме, подаренном Марвиным. Нет, он точно не смог бы жить там, даже если бы дышал кислородом.

Карг проснулся от яркого света. Рядом сидела мать и держала в руке коммуникатор.

– Сынок, твой друг звонил. У него что-то срочное для тебя.

Коммуникатор вновь запищал и Карг нажал на кнопку. Марвин был в скафандре рядом с кислородной станцией. Мимо пробегали люди с ящиками, коробками и сумками.

– У меня мало времени, поэтому слушай и не задавай вопросов.

В трубке слышались завывания ветра, и Карг с трудом разбирал слова.

– У нас приказ немедленно покинуть Марс. В течение часа грузимся на вездеходы и уезжаем на космодром. Через шесть часов на планете не останется ни одного землянина.

Марвин смолк, а Карг переваривал услышанное. Остатки сна окончательно испарились.

– По слухам на Земле разразился жестокий экономический кризис, самый сильный за последние сто лет. Правительства больше не в состоянии финансировать марсианские ста…

Завывание ветра стало сильнее и последние слова потерялись.

– Это еще не все, – продолжал Марвин. – Нам приказано деактивировать все реакторы.

– Без реакторов мы не выживем, – упавшим голосом произнес Карг. – Почему вы так поступаете?

– Мы выполняем приказ правительства. Они решили, что вы не сможете поддерживать нормальную работу оборудования, и это приведет к всепланетной катастрофе.

Марвин несколько секунд помолчал. Рядом взревел вездеход, осветив станцию ярким светом фар.

– Дружище, времени осталось всего ничего, поэтому слушай внимательно …

***

Забрав бинокль, старик внимательно рассматривал пришельцев. Из открывшегося большого люка из корабля выехал вездеход. Пришельцы быстро залезли в кабину и желто-оранжевая машина, вздымая тучи пыли, понеслась прямо на поселок.

– Уходите, здесь может быть опасно, – тоном, не терпящим возражений, произнес Доусон.

– А ты? – удивился Расмус. – А остальные люди в поселке?

– Пока еще рано поднимать панику. Возможно, мы найдем общий язык, – старик отдал детям бинокль и двинулся навстречу вездеходу.

– Доусон! На каком языке ты собрался с ними говорить?

Но старик уже не слышал прозвучавшего вслед вопроса. У него появилось странное ощущение, что сейчас он встретится с чем-то давно забытым и очень знакомым.

Вездеход стремительно приближался. Кое-где слегка подпрыгивая, кое-где проваливалась, почти не замедляя скорости. В двух десятках метров от Доусона машина остановилась. Старик тоже остановился, внимательно разглядывая гостей. Такого транспорта он еще не видел. Как не видел и опознавательного знака в виде синей птицы на фоне белого круга. Люк открылся и вышел пришелец в скафандре, следом еще один. Оружия в руках не было, и Доусон облегченно вздохнул. Из вездехода вылез третий, державший в руке блестящий металлический предмет.

Помахав рукой, он медленно двинулся к Доусону. Старика охватило сильное волнение. Не доходя трех метров, незнакомец остановился и начал нажимать кнопки на устройстве. Послышался легкий писк, и панель засветилась синим цветом.

– Я приветствую тебя, житель планеты, – голос незнакомца из-под маски прозвучал приглушенно.

Пришелец говорил по-английски, с легким акцентом.

– Я тоже приветствую тебя, – ответил Доусон. – Откуда вы и какова цель вашего прибытия?

– Мы прибыли с планеты, которую вы называете Марс. Я командир отряда Марлл. У нас мирная цель, мы проводим разведку планет Солнечной системы, – пришелец попытался улыбнуться, но улыбка вышла какая-то неестественная.

Старик обернулся. У его дома собралась большая толпа жителей поселка. Доусон помахал им рукой, давая знать, что все в порядке.

– Кроме того, президент дал нам поручение разыскать на Земле человека по имени Марвин Доусон, когда-то работавшего на Марсе. Он должен жить где-то здесь, в этом городке. Но прошло слишком много лет и наши данные сильно устарели. Может быть, вы сможете нам помочь?

Наступило минутное молчание. В памяти вновь всплыли воспоминания молодости. Станция, реактор, буро-красные песчаные бури…

– Я Марвин Доусон, – громко ответил старик.

Марлл еще раз улыбнулся и что-то тихо произнес в переговорное устройство. Пришельцы начали быстро выгружать и устанавливать какое-то оборудование. Из вездехода вынесли и поставили на опоре большой экран.

– Сэр, с вами будет говорить президент! – торжественно произнес командир, включил экран и отступил в сторону.

***

Из-за гор сквозь призму пылевых вихрей показалось солнце. Марсиане с обреченным видом ходили по территории колонии, пытаясь осознать случившееся и его последствия. Карг уверенно шел к станции. Никто не обращал на него внимания. Он надел углекислотную маску и вставил пропуск в сканер на двери. Панель замигала синим цветом, и дверь шлюза открылась. Запас углекислоты в баллоне на час и этого должно хватить. В длинном сверкающем коридоре повсюду валялись брошенные в спешке вещи. Экскурсия на станцию состоялась самым неожиданным образом. В дальнем конце коридора должна быть еще одна дверь. Карг достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Марвин успел продиктовать ему код доступа в помещение охраны. Отсюда можно разблокировать любые двери и шлюзы.

Гул заработавшего генератора заставил всех вздрогнуть. Марсиане подходили к станции, и через полчаса собралась большая толпа. Дверь шлюза открылась, появился Карг. Маска ему была больше не нужна. Толпа загудела, всем хотелось узнать, что происходит. Карг взобрался на брошенный контейнер и поднял руку, наступила тишина.

– Слушайте внимательно! Вы все хорошо меня знаете. Земляне ушли, бросив нас здесь на выживание. Но мы не сдадимся. Мне удалось запустить реактор. Есть средства передвижения и жилье. Нам нужно начать новую жизнь. Теперь мы хозяева. Нужно засучить рукава и построить новый Марс!

Толпа взревела, вплотную приблизившись к маленькому зеленому человечку. Со всех сторон сыпались вопросы. Каргу жали руки. Вокруг кричали, жаловались, плакали. Эмоции, накопившиеся за долгие годы, выплеснулись разом. Но Карг точно знал, что у них все получится. Обязательно получится. Просто не может не получиться …

***

Появилось изображение уютного кабинета. Одну стену занимал большой книжный шкаф, в центре круглый стол. Стоящий спиной худенький маленький старичок в строгом темно-синем костюме повернулся и несколько секунд молча смотрел с экрана.

– Здравствуй, Марвин. Как ты изменился. Как сильно изменился твой мир за эти годы.

– Здравствуй, Карг, – по лицу старика покатились слезы. – Я рад, что у тебя все получилось, у вас получилось. Извини, что не сдержал обещание.

Президент присел на стул, рядом появилась девушка в строгом красном костюме, и, поставив стакан, наполнила его газировкой.

– Что произошло с вашим миром? – спросил Карг, сделав глоток воды.

– Кризис, война, разруха. Мы откатились на сотни лет назад. Теперь ютимся в развалинах и питаемся остатками благ рухнувшей цивилизации, – мрачно произнес Марвин.

Президент поднялся и прошел по кабинету. Девушка поставила бокал на разнос и, улыбнувшись, вышла.

– Мы можем вам помочь, Марвин. Вы ведь наши создатели. Долг платежом красен?

– Вряд ли, Карг. Нами всегда двигала жажда наживы, мы не можем без войны. Даже если возродить цивилизацию, все равно мы закончим тем же. Жалко только детей, которым здесь жизни не будет.

– А знаешь, Марвин, у нас совсем нет войн. Мы развиваем науку и промышленность. Вышли в космос и сейчас проводим разведку планет Солнечной системы. Приглашаю тебя в гости на Марс.

– Извини, дружище, но мое место здесь, на Земле. Да и стар я для дальних перелетов.

Карг огорченно покачал головой.

– Жаль. Но всегда готов помочь. Можем взять с собой ваше подрастающее поколение. Сколько – не скажу, это определит командир Марлл. Мы дадим им хорошее образование, а по возвращении поможем возродить цивилизованное общество на Земле.

Карг скрестил руки на груди и прошел по кабинету.

– На случай если ты передумаешь, оставляю маяк. Один наш патрульный корабль некоторое время будет на вашей орбите. Ты только подай сигнал.

Экран связи несколько раз мигнул синим цветом и погас. Пришельцы собрали оборудование и погрузили в вездеход. Марлл махнул рукой на прощанье и скрылся в вездеходе. Взревел двигатель и машина понеслась обратно, вздымая клубы песка и пыли. Земля вздрогнула и задрожала. Корабль марсиан легко оторвался от поверхности и начал набирать высоту. На минуту он замер. Из облаков вынырнула пара самолетов и зависла рядом с базовым кораблем. Открылся большой люк, и самолеты медленно вплыли внутрь. Синеватое пламя из дюз ярко полыхнуло, и корабль скрылся за облаками. Старик продолжал стоять неподвижно, глядя вверх. Кто-то тронул его за руку.

– Они еще вернутся? – рядом стоял Расмус.

Марвин украдкой вытер слезу и подошел к металлическому контейнеру, оставленному марсианами. Старик нажал на кнопку, крышка неожиданно легко открылась. Внутри стояла небольшая, выцветшая от времени, с остатками скотча, кое-где поцарапанная, но все та же зеленая коробка. Маленький символ большой дружбы и доверия между двумя людьми. С разных планет, дышащих разной газовой смесью и с разным цветом кожи.

– Мы должны сами позаботиться о себе. И у нас все получится. Просто не может не получиться.

* 1 марсианский год = 686 земных суток = 1,8 земных лет

---

Голос разума

Дик вызвал его вечером, Стефан только что закончил с барахлившим авиалётом и уже собирался в душ. Чертыхаясь, Стеф поплелся к начальству, ожидая или головомойки, или вороха новой, чрезвычайно срочной работы.

На Лие он провел только год из трех, навязанных контрактом. Три года - максимальный безопасный срок, да и это по слухам сильно преувеличенная цифра. Контракт можно продлить, но тогда Компания отзовет медицинскую страховку. Рискуй мозгами на свой страх и риск, хоть и за хорошие деньги. Синдром Лии – необъяснимая болезнь, поражающая людей, слишком долго гостивших на планете. Сознание начинало вытворять странные штучки, возникали слуховые и зрительные галлюцинации, появлялись признаки аутизма. Что вызывало синдром, яйцеголовые так и не выяснили, как и то, почему около десяти процентов переселенцев обладали иммунитетом.

Сюда Стефана привел мечта вырваться из ограниченного мирка родителей-фермеров. Компания обязалась принять его в один из своих высококлассных университетов, взамен ему торчать в насквозь промокших джунглях, выращивать драгоценные сонцвы. Их экстракт произвел бум в парфюмерии и изготовлении антидепрессантов. Все бы хорошо, но запах цветов в большой концентрации действовал на человека убойно, поэтому посевы прятали в непроницаемые теплицы. Заходить туда можно было только с респиратором. Пять минут без него - и ощущение, что выхлебал несколько стаканов, да еще и закусив галлюциногенами. Стефан прекрасно помнил свою прописку на базе: его заперли в теплице и смотрели, сколько продержится на ногах. Отходняк был жуткий.

Постепенно весь ремонт стал его прямой обязанностью. Детство в отсталом аграрном мире, где технику младше пары десятков лет в глаза не видели, научило Стефана поддерживать механизмы в работоспособном состоянии с помощью подручных средств, изворотливости, а также лести и пинков. Дик однажды увидел, как применив кусок проволоки, гаечный ключ и ругань, Стефан починил серва, которому вздумалось выйти из строя в самый пик сбора соцветий, и назначил рукастого новичка техником-ремонтником. Новая должность не отменяла основной работы, на уборке и переработке он вкалывал не меньше всех: на базе числилось шесть-семь контрактников, людей не хватало, и на каждого взваливали по-максимуму.

В кабинете Дик был не один. Незнакомый тип в грязном комбинезоне смерил Стефана изучающим взглядом.

- Садись, - Дик кивнул на кресло, - Виски? Нет? Как хочешь. Стеф, знакомься - Крис, вольный охотник.

Стефан слышал о Крисе. Один из немногих, кого не тронул синдром Лии. На планете то ли десять, то ли двенадцать лет. По слухам, опасный тип, непредсказуемый. Поговаривали, вводит себе семена заелистов, и именно поэтому жив до сих пор.

Стефан поежился. Заелисты – мерзость. Забираются под шкуру животного и превращаются там во что-то вроде насекомого. Зверью семя не вредит, наоборот: стимулирует обменные процессы, повышает скорость регенерации. Потом эта жуть с крылышками вылазит и укореняется в подходящем месте. Или не вылазит: становится симбионтом, куколкой - жемчужиной жизни. Геронтологи взвыли, когда открыли их свойства. Это одна из самых доходных статей Лии, лекарства из куколок буквально творят чудеса, хоть и стоят состояние. Только ввести себе под кожу заелиста – верх идиотизма. На людей внедренное семя действует как слабый наркотик, и лечит, конечно, но меняет. До конца неизвестно, как. Да и вылупление их из тела… Бррр.

- У нас к тебе предложение, – Дик ткнул в горстку полупрозрачных камешков, - Знаешь что это?

Стефан пожал плечами.

- Это, мой мальчик, необработанные алмазы. А также твой кусочек безбедной жизни, если не сглупишь. Тебе же хочется улететь отсюда состоятельным человеком? И к черту Компанию!

- А что от меня требуется? Я не специалист по алмазам, ты в курсе.

Крис взял один из камней, покатал между пальцами.

- Специалист и не нужен. Дик расхваливал твои способности механика, так что понадобятся только твои руки, не голова. Знаешь, что такое кимберлитовая трубка? Это родительница вот таких маленьких и безумно дорогих ребятишек, - камешек полетел в общую кучу, - и одну из них я нашел в джунглях. Искал жемчуг жизни, нашел бриллианты. Смешно, да? Старички отваливают огромные деньги за жемчуг, который дает им прохрипеть еще полсотни лет. Зато старушки отвалят вдесятеро больше за маленькие блестящие побрякушки на их сморщенных шеях. И мороки меньше – уж получше, чем вырезать жемчужину из мяса громовика. В общем, твое дело маленькое – помощь в установке железа, потом дежурство неделя через неделю. Неделя на обогащении, неделя на добыче и подвозе.

Дик кашлянул:

- Оборудование получилось достать не ахти какое, списанное, поэтому нужно приводить его в порядок. Это тоже на тебе. Взамен – полтора процента. Да и на базе будешь числиться, монеты от Мамочки капать не перестанут, я прослежу.

Рискованно, но заманчиво. Теплицы Стефану уже осточертели.

- Десять, - Стефан налил себе виски. - Дик, я знать не хочу, каким образом вы нашли машины. Даже не буду гадать, как вы собираетесь сбывать алмазы. Пятнадцать – за то, что я такой нелюбопытный. Надеюсь, с местными проблем не будет?

- Ушлый малый, - ухмыльнулся Крис. - Пять и по рукам. За местных не волнуйся, разберемся. Не хватало еще слушать этих чешуйчатых мартышек. Теперь детали…

***

Дику удалось заказать автономный комплекс К-253, или, как говорили среди старателей, лопаточку. Когда Стефан узнал о размерах «лопаточки», то решил, что у ребят отличное чувство юмора. Но по сравнению с серьезными машинериями К-253 действительно оказался сущей игрушкой из детской песочницы. Рассчитан на команду из двух-трех человек, для небольшой карьерной разработки самое оно. Все компактно сложено на гусеничном самоходе для транспортировки. А после развертывания самоходку можно использовать для подвоза руды на обогатительный блок.

Он уже неделю не высыпался, все свободное время штудировал схемы дробилок, скрубберов, мельниц и прочей начинки комплекса. И спрашивал себя, не слишком ли сглупил. Понятно, что весь план слегка незаконен: официально все права на разработку полезных ископаемых принадлежали туземцам. На это можно было бы закрыть глаза, но вот Компания, которую прозвали Мамочкой за неустанную «опеку», не терпит, если ей пытаются залезть в карман.

Стефан вяло ковырялся в тарелке с супом, вылавливая разваренные кусочки овощей и пытаясь вникнуть в слова Сары. Штатный медик, она же ксенобиолог базы, с энтузиазмом вещала о своем увлечении – культуре и верованиях аборигенов. Ради них она и подписала контракт: копила данные для новой книги. Сара только утром вернулся из трехдневного похода в джунгли, где собирала образцы для Компании – исследовательские лаборатории требовали все больше и больше материала – заодно наведалась в одно из поселений.

Стефан стряхнул сон и попытался вникнуть в разговор:

- … и это было поразительно! Представь: я только немного отклонилась от тропы, а этот дранч с рычанием появляется у меня на пути как будто неоткуда. Матерый, верхние клыки сантиметров тридцать. Я даже пистолет не успела схватить. Тут мой аб становится прямо перед зверем и поет ему. И дранч просто разворачивается и уходит! Нет, в теории знать, это одно. А видеть на практике….

- Везение. Или дранч прирученный, - Дик чертил вилкой узоры в картофельном пюре и растягивал удовольствие от отдыха. - Ты же не веришь в чушь насчет их развитости? Как эти чокнутые из секты Гармонии? Смотри, а то щелкнет в голове – и вылавливай тебя потом по джунглям. Я не спорю, абы разумны по-своему, но из них не скоро получится что-то стоящее. Примитивные дикари. Если бы не чертов синдром, мы бы уже полпланеты перепахали.

Сара пожала плечами:

- Они другие, Дик. Не хуже нас, просто другие. Их мало исследовали по понятным причинам. Но абов легенды довольно интересны. Ты знаешь, что вся лиийская культура направлена не на развитие вовне, как наша, а на внутреннее воспитание и поиск собственного места в мире? Ведь дранч напал на меня, когда я отклонилась с тропы. Аб знал, где безопасно. Следовала бы указаниям, прошла бы спокойно мимо.

- Дурь гармоническая, - фыркнул Дик. - Тупые, ленивые, трусливые. Их даже к работе не приспособишь. Стеф, ты согласен?

- Мне они нравятся, - заметил Стефан, - не помогают, но и не мешают же. Да и поют очень красиво.

Стефан мало знал о лиийцах. Абы иногда приходили на базу. Стояли у ворот, пока их не впускали, глазели на земных животных в загонах, шатались по территории. Если им было интересно – то помогали. Однако полагаться на них не стоило – заскучав, аб мог бросить дело и без объяснений удалиться в джунгли. Туземцев не привлекли стекляшки-блестяшки, на металлические изделия они тоже не повелись, как и на всё остальное. Попытки принудить силой терпели поражение – если абы не собирались чего-либо делать, заставить их было невозможно. Они садились на землю и начинали петь, прикрыв глаза чешуйчатыми веками, не реагируя ни на крики, ни на уговоры, ни на удары.

- Да, красиво, и это только в том диапазоне, который мы слышим. Ладно, упертые расисты, думайте, как хотите, но есть у меня одна теория…

Браслет Стефана разразился противным писком. Из пятого сектора опять пошел сигнал о неисправности. Второй за десятидневку. Стефан выругался, выключил зуммер и вывел данные о поломке. Снова загородь, будь она неладна, в одном из оснований уже давно полетела катушка.

- Пятый? Помощь дать? – вопросительно поднял брови Дик, взглянув на цифры.

- Не нужно, сам справлюсь.

- Ну смотри, к восьми я жду тебя у ангара.

Натянув рабочий комбинезон прямо на трусы – из-за постоянной жары и влажности в жилом блоке все ходили практически голые – Стефан побрел в мастерскую. Побросал в сумку инструменты, взвалил на плече тяжеленный огнемет. Еще одна причина, из-за которой поломка загороди его особенно бесила – в дыру проникала вездесущая флора, стремясь занять свободный кусочек поверхности. Не среагируешь вовремя – окажешься по уши в солнцелюбивой зеленой массе.

***

Обогатительный блок решили развернуть у реки, благо она протекала всего в десятке километров от месторождения. Оказалось, что входящая в состав «лопаточки» насосная установка для закачки грунтовых вод состоит из нерабочей рухляди более чем полностью, но К-253 мог использовать и речную воду, фильтр оказался в порядке.

Когда Стефан с Диком прибыли, самоходка уже стояла неподалеку от берега, а охотник очищал площадку. Сервы вгрызались в чащу, перемалывая заросли в мелкую труху, оттаскивали стволы в кучу, где Крис с упоением поливал их из огнемета. Перед отлетом Дик загрузил несколько бочек с горючкой в авиалёт – специальный состав, вязкий. В комплект лопаточки не входила силовая ограда, поэтому решено было попросту выжечь почву и по мере надобности огнем держать территорию более-менее чистой.

Стефан помог сгрузить бочки и ящики с провизией и инструментами, после чего Дик отправил его запускать программу развертывания, а сам улетел обратно. Крис, который остался следить за вырубкой, ободряюще хлопнул Стефана по плечу и завалился спать в свой авиалёт. К рассвету роботы на еще дымящейся земле установили каркас обогатительного блока с пристроенным жилым модулем. Крис ввел сервам задание проложить к кембирлиту просеку, которая послужит дорогой для самоходки, и тоже отбыл.

Стефан остался один – заканчивать развертку, проводить диагностику, латать вылезшие неполадки. Как ни странно, вынужденное одиночество ему понравилось, да и работы оказалось не слишком много. Наладка комплекса не требовала особых умений – К-253 предназначался для полуграмотных старателей. И у Стефана, наконец, появилась возможность выспаться вволю, почитать и присмотреться к окружающему миру, не искаженному завесой силового поля загороди.

Стефан все больше времени проводил за стенами, оборудовав себе подобие рабочего места на свежем воздухе. Наблюдал, как похожая на птиц пестрая мелюзга с визгом дралась за остатки его обеда. Следил за длиннохвостыми зверьками, что суетились в верхушках.

Приходили абы. Стефан поначалу настороженно относился к их появлению, запирался в жилом модуле, держа под рукой винтовку. Но туземцы, казалось, были не против его присутствия. Молча сидели у кромки зарослей, наблюдая за роботами, некоторые подходили поближе, разглядывая диковинных металлических животных, а после, будто разочаровавшись, возвращались в полумрак джунглей.

С одним из них Стефану удалось завязать что-то похожее на дружбу. Иди, или Идущий Тропой, живо интересовался механизмами людей и следовал за Стефаном как привязанный, внимательно рассматривая раскрытое нутро обездвиженных машин. Непонятно откуда, но Иди довольно прилично говорил на лингве, правда, не всегда было понятно, какой именно смысл вкладывает аб в то или иное слово. Стефан попытался овладеть лиийским, но практически сразу бросил пустую затею. Сложно выучить язык, половину звуков которого даже не слышишь, и где изменение высоты тона и продолжительности звучания кардинально меняют значение сказанного.

Иди появлялся почти каждый день, Стефану нравилось с ним разговаривать, хотя иногда четырехрукий туземец ставил его в тупик. Например, он поражался умению аба предугадать, какое животное покажется из кустов, или точно указать на поверхности реки место, куда выплывет вздохнуть неповоротливая змеерыба.

- У всего есть голос, – терпеливо объяснял Иди. - Голос дерева, голос мохнонога, голос камня. Я слышу, вижу мелодию.

- Так, понятно, - кивнул Стефан, ничего не поняв, - и у меня есть голос? И у тебя?

Иди встряхнул нижней парой рук в знак согласия.

- То есть, мы одинаковые? Я, ты, камень, дерево?

- Нет, человек, камень звучит просто, на его мелодии нет узлов. У дерева есть, но совсем мало. У тебя много-много узлов, все сразу не увидеть, не узнать. Совсем как у меня. Только твой голос часто рвется, выплетается из песни всего, будто у вылупившегося детеныша.

- Ладно, а почему я не слышу? Если я как ты, то тоже должен.

- Ты слышишь. Немного, но слышишь, - Иди коснулся трехпалой ладонью стены блока. - Живой металл, ты знаешь его мелодию. Вы, люди, слышите песню всего, но слабо, очень слабо. И совсем не умеете петь вместе.

- Хм, а вы, значит, умеете?

- Мы учимся, - снова встряхнул руками Иди, - мы взрослеем в созвучии, чтобы сплести свой голос с… - замялся, - нет слова. С общим, настоящим, взрослым. Остальное – не важно. Не будешь готов - не вольешься, станешь тишиной.

Стефан начал припоминать учение секты Гармонии, чьи члены рвались на Лию в поисках предполагаемого бессмертия. Секта образовалась после возвращения первых пострадавших от синдрома Лии, и бред, что порождал их пораженный мозг, многое приняли за истину. Всемогущие многомерные Боги, рождающиеся от слияния душ, новая ступень эволюции, недоступная людям. Чушь, конечно. Но Иди, похоже, верил в свои слова.

- Хорошо, - решил подтвердить свою догадку Стефан, - а я могу научиться, если очень постараюсь?

Иди помолчал, отвернулся в сторону и указал на желтохвоста в ветвях.

- Голос есть, но не слышит, - указал на себя. - Есть голос, есть слух, есть созвучие. Я вплетусь в общую песнь взрослого, когда придет время, если ничто не нарушит чистоту моей мелодии, – поднял ветку, дотронулся до Стефана. - Есть голос, есть слух, нет созвучия. Ты не вплетешься, твой голос не знает, как правильно звучать, он просто… - ветка треснула в его руках пополам, Иди уронил деревяшки на землю и дотронулся пальцем до лба Стефана. – Он уже гнется, пытаясь подпеть одному из яиц взрослого.

Стефан подобрал разломанные куски.

- Да уж, что-то мне не хочется никуда вплетаться. Стало быть, по лиийскому мнению мы, люди, только ненамного превзошли животных?

Иди опустил веки и вздохнул совсем по человечески:

- Многие наши детеныши вылупляются без созвучия. Они не становятся взрослеющими, их убивают, иначе общий, настоящий, взрослый не родится целым. Никто из вас не сможет влить голос, человек. И животных превзошли не все, многие хуже. Ваши голоса рвут мелодии нашего мира.

***

Через пару недель, когда работы по отладке подходили к концу, прилетел Дик с новым запасом еды. Быстро осмотрел собранный блок, невнимательно выслушал отчет и вспылил из-за начинающей зарастать побегами площадки. Потом извинился, устало потер лицо ладонями.

- Похоже, все немного задержится.

- Что? – Стефан поставил ящик с концентратами на землю и уселся сверху.

- Небольшие проблемы с абами, и лесорубные сервы испорчены, - поморщился Дик, - но ничего непоправимого, я утрясу. Дорога почти проложена, в принципе, самоходка сможет пройти. Так что у тебя есть дополнительное время довести все до ума. И, Стеф… Если прилетит Крис, постарайся не попадать ему под горячую руку. Он сейчас немного расстроен.

Стефан пожал плечами. Расспрашивать не стал. Ждать, так ждать. Лучше здесь, чем на базе.

Ждать пришлось недолго.

Авиалёт Криса грохнулся на площадку, пропахав пару метров при посадке. Обшивка корпуса зияла дырами и вмятинами, вся в грязно-красных пятнах.

Крис вывалился из кабины и с безумным ожесточением начал загружать на борт бочки с горючей смесью.

- Что случилось? – Стефан не понимал, что происходит. Но что-то явно шло не по плану.

- Эти твари напали на меня! – брызгал слюной Крис. - Ублюдки, жаль, что мало успел перестрелять. Помогай носить!

Стефан отступил в сторону.

- Зачем тебе столько горючки? Ты же сожжешь половину джунглей.

Крис захохотал, глаза его стали совершенно белыми, в прорехи комбинезона на груди были видны вздутия заелистов.

- Сожгу! Всех! Всех в пепел! Твари, сломали сервов, натравили зверье. Никто безнаказанно не угрожает на Кристиану.

Стефан не мог поверить в то, что слышал. Крис сумасшедший! Попытался оттолкнуть охотника, выкатить бочки из авиалёта. И оказался на земле, сбитый ударом кулака, в лоб ему упирался ствол винтовки.

- Не смей мне мешать, - процедил сквозь зубы Крис. - Никогда! Тащи горючку, пока я тебя не пристрелил.

- Ты же понимаешь, что нам это не сойдет с рук, - перекатывая груз по пандусу, Стефан пытался достучаться до здравого смысла. - Я не спорю, абы перешли черту, но нельзя же так. Давай поговорим с Диком, посоветуемся.

- Дик? Да во всем он виноват! Расстилается перед мартышками, дипломат хренов. Дрожит за свою шкуру, - сплюнул Крис. - Нужно было сразу показать силу, они бы и не вякнули. Я все деньги вложил в это дело! И начхать мне на гребанные права гребанного коренного вида и остальную слюнявую чушь, - Крис со злостью пнул гусеницу самоходки. - Приспичило им нестись на моем месторождении. Устроили сопливый детский сад. Ничего, огонь алмазам не помеха. А я еще похохочу, когда их звереныши будут дымиться, и старших ублюдков не забуду. Я знаю, где их деревни.

Стефан запнулся и чуть не упал. Боже, во что он ввязался? Кладка на залежах алмазов, и детский загон рядом, неудивительно, что абы напали. Нужно остановить это, нужно обезоружить Криса. Мысли лихорадочно метались в голове, пока удар прикладом не окунул Стефана в темноту.

Когда Стефан очнулся, площадка была пуста. Перед глазами плыло. Слабый запах дыма заставил внутренности сжаться – чудовище добилось своего. Корчащиеся в пламени дети, чешуйчатые тела, мечущиеся от одной пылающей хижины к другой, сдирая вязкий огонь вместе с плотью. Многоголосый вой абов, гибнущих в жутких мучениях.

Провел ладонью по щеке. Кровь. Не стоять! Еще можно попытаться помочь, должны же быть выжившие, раненые.

Стефан бросился к рации, и тут его накрыло.

Время остановилось. Кто-то огромный, бескрайний заполнил Стефана. Бесконечно чужое, непостижимое сознание, полное гармонии множества чистых голосов, и разрывающееся на части от диссонирующих воплей других. Одержимое болью и страхом, оно прошло насквозь. Стефан почувствовал, как пространство внутри него начинает перекашиваться, выворачиваться наизнанку. Тело сминалось, как кусок пластилина. А потом все прекратилось.

«Взрослеющий», - шепотом пропел умирающий Бог, и отступил.

Стефан, спотыкаясь, брел через джунгли. Не зная, найдет ли на базе хоть кого-то из людей.

Прикосновение бесконечности оставило его опустошенным, дрожащим и изумленным. И только неуместное, отстраненное любопытство пробивалось сквозь пелену шока. Скольких же из нас, представителей великолепного человечества, самоуверенных венцов творения, избалованных идиотов, сочли достаточно разумными, для того, чтобы жить?

---

Дар напрасный, дар случайный

Вован чалится третий срок – человек опытный, хоть и молодой. И когда этот дар в нём снова проснулся, и поднял его со шконки к потолку, в тот же самый миг накопившийся на дне души его житейский опыт обречённо загундосил: «Хана тебе, Владимир, всё, теперь полная хана». Летун проплыл в воздухе к чёрному льду окошка и вгляделся в посыпанное сахаром небо. Луна затаилась где-то сбоку, за тучкой. Повисел он перед стеклом несколько минут и вернулся к месту сна, закутался в шершавое одеяло. В жилах медленно гасла полузабытая огненная сила, треклятый опыт ворочался на дне души и твердил мерзенько: «Хана тебе, Владимир, теперь и отныне хана…»

Впервые свой нелепый и не нужный для жизни дар Вован испытал в пятилетнем возрасте. Как-то зарубили чёрную курицу – в суп. А Вованчик случайно рядом топотался – ну и увидел, как дёрнулась птичья тушка, всколыхнулись перья куцего хвоста, услышал, как с деревянным стуком сверкающее лезвие топора вонзилось в колоду. Кто же думал, что у сельского парнишки, росшего среди людей, похожих на животных, и среди животных, похожих на людей, окажется столь слабое сердце? Впал малыш в истерику, прорыдал ночь; утром рано, с весёлым солнышком родители ушли в поле, а его заперли в избе на амбарный замок. Вован очухался поздно; на столе кринка молока, да лепёшка, да пара яиц… Поел кое-как, разложил на половичке нехитрые игрушки, делом занялся. И второй день, и третий. Вроде забылась несчастная, съеденная семьёй курица. Бегает Вован по избе с кошкой наперегонки или один, сам по себе, то кавалеристом, то лётчиком себя воображает; но чувствует – громадные плахи над ним вроде покачиваются; потолок-то крепкий, из осины да лиственницы, но страшновато всё одно – мнится мальчишке, что рухнут доски, придавят. На четвёртый вечер попросился:

- Возьмите с собой, скучно мне одному…

Отец пошевелил усами, посмотрел тревожно:

- Лады. Только подъём рано, по-солдатски.

Окучивают родители картошку, мокрые от пота, а линии соток к горизонту бегут, кусты картошки словно великан рассыпал щедро, до края неба. Посуетился Вовчик, попробовал потяпать возле мамки – не получается, не по рукам мотыга. Тяжела! Побрёл в ближайшую рощицу.

- Не ходи далёко! – мать кричит.

За первым же рядком берёзок раскинулась полянка. Слева муравейник чёрный шевелится, а по всему кругу поляны – ромашки белоснежные, и в сердце каждой будто маленькое жёлтое солнце горит. Набрал полную грудь лесного воздуха мальчонка – и закружилась голова, кувыркаются в глазах цветные пятна: много ли пятилетнему пацану надобно? То ли счастье жизни, то ли мира красота, то ли другая неведомая сила толкнула его в спину, пробежал он шажок-другой – и взлетел. Не испугался ни капельки, а в восторг пришёл, поднялся на уровень вершин берёзовых и замер. Смотрит сорока любопытно с ветки, усмехается вроде. А чуть в сторонке чёрная курица парит, растопырив неподвижно, словно коршун, короткие крылья, - смешная, толстопузая курица. И смех чей-то ласковый… Обернулся мальчонка и видит: фея из сказочной книжки ему рукой машет, шепнуть что-то хочет. Подогнулись колени у Володьки, и полетел он вниз, но не ушибся нисколечко, а приземлился плавно.

Никому ничего не рассказал. И позднее, уже парнем ставши, не проболтался ни по дружбе, ни по пьянке, хоть и не раз и не два ещё подымала его в небо сила нездешняя.

Что характерно – летал он только на воле, а во время отсидок ничего подобного с ним не происходило. Да и как в лагере, где для приватности места вовсе нет, где на виду каждый шаг, где вся жизнь проистекает под пристальными взорами соглядатаев – караульных по службе и караулящих по доброй охоте, как на зоне сохранить, уберечь секрет подобный? В том, что ничего хорошего, доброго, полезного в случае обнародования его загадочных полётов не выйдет, Вован был уверен твёрдо. Зачморят, изуродуют, отобьют крылья и почки так, что ползать не захочешь, не то что летать. Всякий талант на зоне блатари и мусора используют в своих интересах, и редкий человек выворачивается из-под их пресса. А Вован что – в блатные не лезет, с козлами не шушукается, ведёт себя правильно, как и полагается трудовому серому мужику. На еду не жадный. Мамка его, тётя Нюра, посылочки строго по расписанию шлёт – всё своё, деревенское; даже табачишко на огороде выращивает, махорка знатная – все в бараке уважают его курево. Что маловато – плохо, а вот что регулярно – сильно хорошо. В общем, идёт жизнь путём, катится по нормальным рельсам. И вот надо же – залетел. В буквальном смысле, можно сказать, залетел. В тот вечер отряд рано угомонился, и Вован тоже, как все. А очнулся – под потолком, и житейский опыт гундосит противно: «Хана тебе, Владимир, теперь хана…»

Разоблачили его на третью ночь. Опять он парил в лунатическом блеске над спящими братанами, слабо перебирая пальцами ног, и душа его пребывала не в этом душном, страшном, лагерном мире, а в другом, заворожённом, и не травы, не цветы, не синее-пресинее небо волшебны в том мире, чувствовал Вован, а доброта и воля, щедро разлитые по мириадам молекул бытия.

- Падла – домовой! Падла – домовой! – сдуру, со сна заорал козёл Муха на тумбочке, и рухнул от этого вопля Вован, растянулся на центральном проходе.

Смотрящие по бараку Гриня и Минай, зло позёвывая, разборку учинили. Потупился Вован, переминается с одной босой ноги на другую. У Грини на плече татуировка синеет зловеще: «Идущий в ад попутчиков не ищет».

- А ну покажь! – велят смотруны Вовану.

Что делать? Ослушаться невозможно. Медленно взмыл Вован, медленно проследовал вдоль брёвен маточных; дышит острой смесью табачного дыма, испарений сотни потных тел, постиранного белья. Лица арестантов приняли детские выражения.

- Твою мать через семь ворот да с погонами!

- Ёксель-моксель, да он по проволке это!

- По какой такой проволке, ёптерный ты малахай?

- По этой… едрёна-макарона… во! чубайсовской проволке! Нано которая!

- Идэ эта проволка? В рот тебе ноги! Ты ея пошугай!

- Астрал! Ёперный балет, чистый астрал!

- Чегой-то?

- Ну, ёшкин пистолет, когда человек помират, я-то знаю, то душа его, значица, отлетает с астральным телом к звёздам. А он, Летун то исть, зуб даю, его душа, конечно, летат живьём, ещё не умерши, вроде по ошибке… Аномалия, короче.

- Магия это, господа! Чис-та-я ма-ги-я! По-научному говоря, волш-ба!

- Не-е… Энто гипноз. Вот у нас у цирке, помню, один артист цельный зал гипнотизировал, пока евонные подельники кассу брали. И часы у Фильки Киркорова скрали – на миллион! Едва нашли потом. Цыгане работали.

- Так у тебя, Летун, погоняло Летун поэтому?

- Не, кликуха тут ни при чём. Я на одной работе долго не мог. Неделю – и сматывал удочки. Начальство возьмёт трудовую – а, летун, мол. Так и пошло – Летун.

Много ещё чего в ту ночь говорили в бараке, однако в конце концов угомонились, улеглись заново, а смотрящие решили так: ни гу-гу ни-ко-му! Минай, тяжёлый бритый полутатарин, кулак большой над круглой головой воздел, и Гриня толстым пальчиком грозит – не шуточки шуткуют. Вовану же велели:

- Не буди людей по ночам, не шляйся по воздуху, не пугай братву. Придёт твой час.

Час пришёл через пару дней. В барак подселили Малика. Удивительно было видеть среди грубых вещей и убогой обстановки зоны этого лощёного арестанта. Он – наверное, единственный из двух тысяч жильцов колонии – щеголял в белоснежной рубашке тонкого шёлка. Кожа у бандита молочная, в тон сорочке, и такая нежная, что крохотные ниточки сосудиков просвечивают. На зоне две тысячи серо-зелёных и жёлто-коричневых морд, а тут одна – цвета сливочного пломбира. Глаза у Малика светлые до прозрачности, но прочесть в них что-нибудь невозможно, потому как вся мысленная и чувственная работа в нём происходит по другую сторону непроницаемой маски. Холёная кожа и прозрачные глаза надёжнее металла скрывают внутренний мир, который бандит раз и навсегда выделил для себя из остального мира. Выделил – и очертил, огородил, замкнул намертво.

Малик не признаёт никаких законов, кроме собственных. Кто он, откуда – не ведает доподлинно никто. Менты зовут его по фамилии Маликом – так он проходит по документам. Воры, верхушка преступного мира, цедят сквозь зубы – Малой. От рядовых зеков Малик требует, чтобы к нему обращались загадочным словом Нагваль. Один профессор, севший за взятки от студентов, объяснял: мол, Нагваль – это древний маг то ли ацтеков, то ли майя, который имеет от природы двойную энергетическую силу и способен сдвигать точку сборки других людей. Какая такая точка сборки? Лагерная братва этого не понимает и за глаза кличет Малика чисто по-русски Колдуном. Но профессору из уважения и на всякий случай определили двойную порцию сахарку.

И вот Колдун оказался в бараке Миная и Грини.

Сказать, что Малика боятся, будет не совсем правильно; это более сложное чувство, как смесь разных ароматов – запахов роз и полыни, тройного одеколона и мужского пота, женских духов и мочи, рысистых лошадей и росистых ландышей. Боялись, восхищались, уважали, презирали – всё разом. Людей по-настоящему умных на зоне мало, а впечатлительных хватает. Колдун имеет несметные богатства; поговаривают – сотни миллионов долларов. Денежки упрятаны в импортных банках; упрятаны, однако же не спят, а работают: на Малика трудятся бригады лучших международных бухгалтеров и адвокатов. Он легко греет любую зону, за что и не трогают его паханы; любому менту Малик может купить квартиру - и покупает избранным. О происхождении его капиталов говорят разное, но сходятся в том, что грабил он по молодости, в лихие девяностые, банки, обменники, инкассаторов. Проделывал это жестоко и цинично, трупами устилал пути отхода. Однако при нем самом живых денег сроду не находили: каким-то образом весь хабар он немедленно переправлял за границу, а там уж добыча оседала в респектабельном банке. И оружия огнестрельного Малик в руках не держал. Банда его, случалось, за один вечер в нескольких местах жгла, взрывала, убивала, но стволами и прочими опасными игрушками заправляли парни Колдуна, а при нём – лишь одна финочка безобидная. При арестах лично ему убийства или руководство бандой предъявить не могли, тем более что адвокаты зверьми, на задние лапы вставали, и получал Малик то пять, то шесть, то семь годочков. На зоне Колдун мгновенно выкупал у мусоров приличное помещение – какой-нибудь домик завхоза, окружал себя компьютерами и умело командовал из-за колючки своими капиталами. Его финансовая империя росла; деньги он жутко любил, до нервной дрожи.

- Вот, на дембель пошёл, - усмехнулся Малик мокрыми губами Грине и Минаю. – Надо в ваших краях добить полгодика. Мне в библиотечке кой-какой ремонт шаманят, аппаратурку ставят, так что денечка два у вас перекантуюсь. Не против?

Смотруны не возражали искренне. А что – знатный постоялец. Лакеи ему уже шконку свежим бельём заправляют, притартали раскладной столик, кожаный баул с личными вещами, спортивную сумку с припасами. Колдун первым делом вынул из баула зеркало, любовно отёр; затем хрустальные стаканчики, коньяку бутылку; горкой из спортивной сумки высыпал апельсины.

- Вот, вроде прописываюсь! – и для забавы десяток апельсинов швырнул наугад братве – кто поймает. Финкой знаменитой с наборной ручкой рассек несколько плодов. Об этой финке легенды в воровском мире ходят. Рассказывают, что Малик с ней с тринадцати лет не расстаётся: то ли брат старший, погибший, ему её задарил, то ли он первого фраера этим ножичком завалил ещё в пацанском возрасте. Сколько уж раз финку изымали при арестах, но Колдун всегда выкупал любимую игрушку. Так и объяснял ментам: перо берегите, дорого дам; а исчезнет – и детей ваших не пожалею. Понты понтами, а в последний раз полковнику-сыскарю вроде бы Малик «мерс» новый пригнал из Германии за этот ножичек. У богатых свои причуды.

- Ну, с новосельицем!

Выпили по второй.

- И где же, - говорит вдруг Малик, - ваш парень-акробат?

Переглянулись Гриня с Минаем: кто продал? Не иначе Муха-козёл! Ну, ответит гнида за парашу. Делать нечего, крысятничать поздно – зовут Вована.

Летун явился, глянул тревожно на апельсиновое золото, на гашишные огни в родниковых глазах Колдуна, на мерцающее сквозь капли сока лезвие бандитского талисмана, на узкий мокрый рот. Змеились, извивались зловеще губы Малика, ломались углом.

- Какая ходка? За что страдает?

- Третья, - Гриня отвечает. – Тяжкие телесные. Он у нас к животине больно слаб. То птичку спасает, то собачку, то… хе-хе! В последний раз на драндулете типа мопед из деревни в деревню ехал. А по обочинам проселочной дорожки стадо паслось. В том числе кобылица с одной стороны, ну а жеребенок, значица, с другой. Драндулет-то напугал дитя лошадиное, оно и кинулось к мамке через дорогу, аккурат под колеса нашего Летуна. Получился маленький цирк: грохнулся наш ездун через руль в дорожную пыль. Лежит, глотает ее. А пастух с перепугу схватил бич и давай охаживать жеребенка, а тот за мамку прячется. Летун поднялся едва, выплюнул передние зубы вместе с дорожной грязью, вырвал у конюха кнут да как звезданет его – за жеребенка, значица, мол, не обижай маленьких. И ударил-то всего разок, но в конец кожаного бича был вшит свинцовый шарик; вот и вылетел у пастуха глаз со косицею. Несчастный случай, в общем, но – тяжкое телесное…

- Жалостливый! За жеребенка томится! Что ж! Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Из ничтожества воззвали сельского идиота, а вот достойные люди, я к примеру, летать не могем! Ну что ж, Летун жалостливый, пей - заслужил.

Малик влил в хрустальный чистый стакан жидкость чайного цвета, поднял свой стакан на уровень родниковых глаз. С конца финки подал Вовану дольку апельсина. Выпили чинно.

- А раз даден тебе, дураку, дар необычайный силой враждебной, Летун-акробат, то вот тебе заданьице: слетай-ка ты, мужик, по вечернему небу в лавку гражданскую, да принеси-ка нам не пойло поганое, водку российскую, а виски из Шотландии. «Белая лошадь» зовётся. Давно не пил. Твоя-то кобыла какой масти была?

- Каурая, - только и сказал слово Вован. Да и то как сказал – прохрипел, протолкнул набор звуков сквозь слипшееся горло.

Ведёт себя Колдун вроде спокойно, а в жилах кровь стынет. Минай заикнулся было, мол, опасно, не стоит мужика гонять, расшибется или заметут, но Малик губы скривил презрительно, засмеялся, как зашипел, протянул купюру Вовану и манием руки двинул его прочь.

Вышел Вован в локалку: тихо темнело. На вышке маячил часовой, искал от скуки звёзды, выползать которым в небо ещё было рановато. Тропкой позади барака Летун неслышными шагами пробежал к запретке. Трехметровый забор из металлического профиля обильно украшала поверху спираль Бруно. Через каждые пять-семь метров колючку подпирали железные штыри-копья. Эти копья установили по просьбе самих зеков. По осени, а особенно в зимнюю непогоду, ветер в спиралях колючки завывал и грохотал над зоной страшнее сотни волчьих стай, наизнанку выворачивал сидельцам души. Смотруны пошли к хозяину, сказали: не надо неприятностей, позволь мы эту музыку сами заглушим. Хозяин позволил, и блатари организовали работу. Специальные люди ходили вдоль запретки, слушали, думали, спорили и говорили: здесь! Мужики бетонировали в указанном месте штырь, подпирая колючку. С тех пор кошмарные симфонии ветра прекратились.

Запретка – полоса вспаханной и разровненной граблями земли между двумя рядами заборов. Вован вздохнул, поправил на себе гражданскую рубашку, снял кепи – едва не забыл, мог бы засветиться, - и каблуками оттолкнулся от зоны. Взлетел слишком высоко – метров на шесть выше колючки, на часового не глядел, отчаянно грёб руками и ногами. Шлёпнулся в заросли черёмухи – далеко от лагерного забора. Выбрался на дорогу, носовым платком тщательно протёр лицо и шею, крякнул, кашлянул и бодро побёг по колее к магазину. Окрестности он знал по рассказам, как и всякий зек их знал – в деталях. На кассе продавщица с бейджиком «Яна» на скромной груди внимательно глянула на Вована, на его рубашку, на две колбообразные бутылки шотландского вискаря «White Horse», сунула под лампу его пятитысячную купюру и фыркнула:

- Чего ж без закуски-то?

- Да есть там закусь, - тоскливо ответил Летун. – Апельсины. Золотые. А вот белых лошадок нет. И девушек нет. Ни одной.

Он взял пакет с бутылками, сгрёб сдачу, поклонился загрустившей продавщице и вышел в ночь. Да, уже цвела ночь. Господи, что это была за ночь! Это была нечеловеческая ночь, то есть это была ночь, вовсе не предназначенная для людей. Люди не были и никогда не будут достойны подобной красоты. Вован отошёл от дороги, от магазинского фонаря в тень, под ближайший вяз, опустился на колени и начал молиться. Лбом он иногда касался мокрой травы. Слёзы капали в ту траву. Он касался собственных слёз, и слёзы казались ему звёздами. Запахи звали его вдаль.

Но думал Вован: Колдун найдет способ за свои пять тысяч наказать и Миная, и Гриню, и весь отряд. Вован открутил пробку и сделал маленький глоток: никакой белой лошадью напиток не пахнул – вроде клевер, немножко пырея, овёс, чуть полыни, васильки и корень… он хлебнул ещё… да, корень лопуха, шорт побери! Вован весело вскочил и побежал по дороге. Его сердце – после молитвы и виски – смеялось.

Бац! Оказывается, он бежит не в ту сторону – прочь от лагеря. Потому что прямо перед ним упала с неба река. А откуда же ещё, если не с неба, падают реки?

Река не шумела привольно, а шелестела, словно и не вода это изливается, а шёлк струится промеж зеленых берегов. Мостик железный, старый перекинут через русло, узкий – два человека с трудом разминутся. Настил из ржавого, дырявого металла, как в детских конструкторах; ограждения в нескольких местах рыбаками проломлены – для удобства. А у самого всхода на мостик, на подъеме, сидит на перилах девица, юная – лет шестнадцати. Джинсики, волосы короткие, личико миловидное, ногу в кроссовке на колено другой ноги закинула кокетливо, из наушников едва слышно музыка сочится.

- Слышь, Летун, пора тебе уже, заждалась…

Вздрогнул Вован, смотрит во все глаза – она не она? Вроде она – фея из далекого-дальнего детства, из белого кружева ромашек, из дыма зеленых березок.

- Куда… пора?

- Смешной! В наш мир! Забыл?

- Забыл… Мне братве надобно… только отдать. Я быстро…

- Жду! – и смеется серебристо, наушники на шею сбросила, голову запрокинула. – Давай, Летун!

…Когда железный штырь распарывал ему брюхо, в самый последний, сакральный миг он увидел себя, парившего над ромашковой поляной, увидел изумленный глаз наглой сороки, увидел чернопузую курицу в позе коршуна и услышал крик матери: «Не ходи далёко!..»

…Гулко, как сорока на плече, застрекотал автомат. Ещё один. С молочным, как обычно, лицом Малик поднялся из-за столика, на котором золотились апельсины и всеми цветами радуги играла наборная ручка финки.

- Это что? Они ж угрохают его. Идиоты! – недоверчиво прошептал Малик и бросился к выходу. За ним бросился весь барак. Лишь Минай на миг замешкался возле столика, сжимая и разжимая в пальцах желтую кожуру.

Четыре пса роняют жёлтую пену с белых клыков, задушенно кидаются на трехметровый забор, слизывают с рифленого железа ниточки крови, выскребают темные капли из августовской задубелой земли… Полукругом стоят зеки, в середине бесятся овчарки, а на заборе неживой тряпкой висит оно – Летуна тело, насквозь пробитое штырем, как средневековой пикой, и текут по забору полосы крови – черные в лунной полутьме и бегающих лучах прожекторов.

- Что он вдруг, когти-то рвать?

- Через запретку? Задом наперед?

- Не, тут другое…

- Пипец спокойной житухе!

Тихо переговариваются зеки; майор матерится семиэтажно и орет:

- Стремянку тащите, суки! Две!

Глухой удар о землю: будто кто свалил с грузовика шестиведерный мешок картошки. Только где тут мешок, какая картоха… Расступились люди: лежит ничком, вниз лицом в белой рубашке труп, а из белого полотна торчит между лопаток наборная рукоять любимой игрушки, пластмассовые кубики перламутром отсвечивают… Сверху, с темной рубашки неба пялится бледный круг Луны – на лагерь, на собак, на толпу зеков, словно отражается белая Луна черным кровяным пятном на белой рубашке убитого.

- Колдуна замочили! – выдыхают зеки и пятятся, медленно увеличивая расстояние между собой и тем, кто перестал быть человеком, если и был им когда-то.

---

Дневник гробокопателя

Третий день кассельской четверти

Меня назвали гробокопателем. Думал, обижаться мне или нет – казалось бы, такая ерунда. Взял себя в руки (забавное старинное выражение) и в ссору ввязываться не стал.

Оно и правильно. Все взвинчены до предела. Каждая мелочь оборачивается для нас катастрофой вселенских масштабов. Психометрические показатели зашкаливают, превышая безопасный порог на добрую сотню. Рекомендовано дальше стен не ходить и посылать всюду роботов. Эмпатическое здоровье, как же.

Я, конечно, почитаю своим долгом везде лезть первым. Лин каждый вечер толкает мне предлинные морали на тему того, что я сойду с ума, сверну себе шею в очередном тоннеле и т.п. Но он, бедняга, и сам прекрасно понимает, что это бесполезно.

Чувствую себя пожирателем младенцев. (Еще одно милое старинное выраженьице)

Днем сочинял статью для еженедельного научного обозревателя. Приятно, что дружество так пристально интересуется нашими раскопками. Пытался втиснуть в заданный формат уйму рассуждений обо всем и сразу – и проблему происхождения затронул, и слегка проехался по «теории» т-л. Лересселя, и даже разошелся на парочку соображений литературного характера.

Вот брошу все и уйду в сочинители. Думаю, тогда Лин будет доволен.

Вечером спорили о том, что же за место мы все-таки копаем. Что это было? Стойбище? Оборонительный центр? Религиозный комплекс? Всякого рода глупости вроде т.н. «тюрем» или «заводов» в расчет не берем, конечно.

Ничего не решили. Я говорил, что где-то поблизости должен быть город, меня обозвали гробокопателем (этот Тиссеон, он до сих пор не понимает разницы между терминами «кладбище» и «город»).

Огонь Силмета, у нас слишком мало данных, чтобы спорить научно.

Четвертый день кассельской четверти

Сегодня Креатохийский Центр покончил с расшифровкой. Ну и возились они, однако! Можно было с десяток новых языков сочинить.

(Устыдился. Конечно, это потрясающее открытие, и работа было проделана огромная. Видимо, гнетущая атмосфера этих мест меня доканывает. Становлюсь раздражительным).

Как только наша аппаратура получила код к языку, места раскопок преобразились. Это выглядело так, будто кто-то неспешно стер пыль со стекла, и мир открылся нам во всем своем шуме и многоцветье. Мы читали названия улиц, вывески учреждений, выбитые на огромных плитах молитвы; металл заговорил с нами, а камни и вовсе сделались невыносимо болтливы.

Ну наконец-то! Наконец-то! Мне до смерти надела эта унылая, глухая тишина. Многоголосый гам прошлого куда приятнее.

Есть надежда – правда очень тощая и призрачная – что теперь мы лучше сможем их понять. По крайней мере, добрая половина экспедиции свято в этом уверилась. Глупость, разумеется.

Они были очень похожими на нас – что внешне, что внутренне. Но вообще-то и обезьяны очень на нас похожи. Однако же идиотов, возжелавших понять обезьяну, нет. Между нами и объектами нашего исследования слишком большая пропасть. Понять их мы не сможем. Но изучить – вполне.

Какая, однако, душещипательная чепуха с этим пониманием. «Ах-ах, братья по разуму! Бедняжки вымерли, как грустно, я не смогу сегодня заснуть».

Совершенно ненаучный подход.

Пятый день кассельской четверти

Погода сегодня отвратительная. Солнечная активность усилилась, и не помогает даже защитное поле. Сидим затворниками, спорим о результатах конференции «Агрессия в ранние периоды истории», скучаем.

Весь день занимался своей монографией. В кои-то веки решил разобрать завал с накопившимися черновиками и набросками. К вечеру понял, что о монографии думать пока рано – все упирается в пресловутые «Три Спорных Вопроса», и нет никакой возможности их обойти.

Итак, для начала. Почему они исчезли? Если уж вспоминать «Агрессию в ранние периоды истории», то и вторую конференцию надо упомянуть – «Отрицательные факторы внешней среды». Сторонники обоих гипотез готовы друг друга сгрызть. А тут еще и общественное мнение о себе заявляет, дескать, и его эта проблема касается.

Я твердо убежден, что истина где-то посередине (традиционное для нее местоположение). Да, несомненно, они вымерли под давлением естественных причин. Но отрицать, что наши предки были самой весомой частью упомянутых причин – глупо.

Полно ведь свидетельств каннибализма (что с нашей, что с их стороны), массовых убийств и прочих милых вещей. Полевые исследователи изрядно портят себе нервы, постоянно натыкаясь на следы беспощадной борьбы «братьев по разуму».

Но у нас же принято делать праведные лица и заламывать руки. Как можно! Мыслящие, чувствующие существа! Здесь важно вот что. К древним временам, как и к истории вообще, неприменима современная мораль.

Да, наши предки убивали их, обращали в рабов, даже охотились на них – но таковы факты. Дело было много сотен лет назад. И они поступали с нами не лучше.

Кажется, это было у достославного Роси-но-сим: «Два тигра не могут ужиться на одном холме».

Такова природа.

Первый день кассельской половины

Ситуация с солнечной активностью кое-как пришла в норму. И все равно приходиться ходить в защитных костюмах. Видимо, я чересчур костляв даже по северным меркам: клятый «скафандр» сидит на мне как-то не так, и грация у меня теперь совершенно слоновья.

Кстати, о превосходстве. Они, в отличие от нас, не боялись солнца, не прятались под куполами, не носили многослойные защитные одежды и не умирали от каждого пустяка.

Они были низкорослыми, крепкими, мускулистыми – можно сказать, любимые дети природы. А эта потрясающая способность выживать в любых условиях! И существовать, что показательно, без помощи технологий, легко осваиваясь в естественной среде.

С точки зрения эволюции как раз мы - ущербный, донельзя хрупкий и нежизнеспособный продукт мутаций.

(Очень важный аспект. Надо уделить ему побольше внимания в монографии).

Сегодня мы обнаружили одно из их последних убежищ. Вероятно, здесь они жили на протяжении тысяч и тысяч лет – от начала своей истории и до ее конца.

Как прочувствованно высказался Тильхен, «колыбель послужила им саркофагом».

Жутко, если вдуматься.

Мы нашли здесь целый подземный город. Да-да, из тех, почти легендарных муравейников на миллионы жителей. Невозможно представить, как такое огромное количество людей сосуществовало на столь маленькой площади.

Все здесь пропитано страхом и мутной безнадежностью. Мрачные строения в сотни этажей глядели на нас пустыми глазницами окон. Воздух был тяжелый, спертый, с запахом глины и соли.

Очень по-пещерному.

Наши аппараты шныряли над затопленными улицами, и свет от их прожекторов причудливо отражался в синей воде. Довольно скоро один из «мотыльков» наткнулся на здание с изолированным подвалом. Ученым тоже иногда везет.

Это оказалось религиозное строение – «храм», как принято у нас их называть. Невысокое, кубической формы, без окон и с замурованной дверью. Замурованной изнутри.

Материал, из которого были сделаны стены, содержал, вероятно, какие-то органические соединения. Под воздействием хлынувшего с нашим приходом кислорода они начали выделять липкую, чуть светящуюся слизь. Я отнюдь не брезглив, но заходить в храм мне расхотелось.

Внутри здание было заполнено угловатыми обломками неясного происхождения. Возможно, какие-то аппараты? Или части внутреннего убранства?

Тильхен направил прожектор вверх, под потолок. Там красовались огромные буквы:

СПАСИ И СОХРАНИ НАС МИЛОСТЬЮ СВОЕЙ ОТ ЧУДОВИЩ

Чудовища – это, надо полагать, мы.

Из-за проклятого скафандра я запнулся об какой-то ящик и обрушил целую гору ржавых железок. К моим ногам выкатилось что-то круглое и гладкое. Это был типичный череп взрослой особи их вида.

Мы подключили к поискам «мотыльков». Они обнаружили не меньше полусотни целых скелетов, взрослых и детских, в отличной сохранности. Огонь Силмета, вот теперь действительно чувствую себя гробокопателем.

Они, несомненно, прятались здесь от чего-то. И погибли все до единого.

Второй день кассельской половины

Сегодня целый день занимались исследованиями внутри «храма». Терять нельзя было ни часа – пока воздействие кислорода не превратило все в труху. Мы спасали росписи, скульптуры, разного рода милые религиозные безделушки, даже пару книг нашли.

Культура у них была совершенно потрясающая. Я предполагаю, что таким образом, через искусство, они пытались спроецировать на мир свою личность. Других способов обрести понимание у них не было.

(Вот Лин говорит, что сводить все к одной причине неправильно. Пожалуй. Были ли другие предпосылки?)

Тут-то выныривает, как и водится, главный вопрос. А именно: почему мы? Почему они проиграли и исчезли, а мы остались?

Если отложить в сторону всякие страдания на тему нашего чрезмерного людоедства, или аргументы наподобие «мы лучше», то дело обстоит так:

Они нам ни в чем почти не уступали. К вечеру я получил результат комплексного исследования одного из скелетов – он подтвердил мои догадки. Большая мышечная масса, крепкие кости, безупречная система иммунитета. Объем мозга немногим даже больше нашего. Состав пищи был самый разнообразный – по-видимому, они могли есть вообще все, что вздумается. Налицо идеальный синтез между хищником и травоядным. Такое существо можно назвать, не убоявшись пафоса, вершиной эволюции.

Теперь посмотрим на себя. Ага. Зрелище неутешительное. Надо думать, чудовищами называли они нас не зря. Средний рост у нас больше, за счет чего кости очень ломкие и хрупкие. Физически мы не особо сильные; иммунитет, не способный противостоять любому мало-мальски приличному вирусу, держится только благодаря достижениям медицины. Пищеварительная система капризна, полностью справляется только с белком. Для того, чтобы существовать, нам нужен особый рацион.

Итог прост и ясен: с точки зрения выживания в природной среде у них перед нами масса преимуществ. Или, скажем проще – тотальное превосходство. Без технологий на вообще не протянуть. (Хотя, будем честными, никто не пробовал).

Вопрос «почему мы?» ученые задают уже как не один десяток лет.

И нечего удивляться тому, что прогресса как не было, так и нет. Не так давно мы избавились от представления о них как о примитивных полу-зверях, полу-монстрах.

Третий день кассельской половины

Сегодня плюнул на правила безопасности и пошел в «храм» без защитного снаряжения. Через полчаса потерял сознание, и если бы роботы меня тут же не вытащили – все, распрощался бы с раскопками на месяц. В результате, весь день провалялся в постели. А вечером приехал Лин, заставил пройти обследование, и я получил, плюс ко всему, курс регенеративных процедур.

Такого идиота как я еще поискать.

Ночью Лин сел на мою кровать и очень сухо принялся мне выговаривать насчет сегодняшнего происшествия. Он уже не злился. Он слегка тревожился, и был полон какой-то особой, покровительственной нежности. Он всегда чувствует что-то подобное по отношению ко мне. Ощущаю себя маленьким и глупым.

Лин положил ладонь мне на лоб, и тогда-то меня осенило. Эмпатия! Все дело в ней. Мы до сих пор брались лишь за аспект физический и умственный. А что, если фундаментальное различие относится к сфере психологии, социального и межличностного взаимодействия?

Сложно представить мир без эмпатии. Да что там – почти невозможно. Не могу вообразить, как бы мы общались друг с другом, не ощущая все оттенки чужих чувств, не примеривая чужую душу на себя. Как можно передать все это иначе? Речью? Речь не совершенна, и в процессе передачи допускает разночтения.

В этом свете становится куда как понятен термин «ложь». (Трактовка почтеннейшего рон. Шиттеля, видимо, неправильна.) Ложь – сознательное искажение действительности через речь. (Так и вставлю в монографию).

Кроме того, надо учитывать систему условностей и запретов. Известно, что о многих вещах говорить было не принято; некоторые чувства, движения души считалось похвальным скрывать. Отсюда, думаю, вытекают всякие прелести вроде тотального недоверия или всепоглощающего одиночества, которыми пронизана их культура.

И, кстати, не отсюда ли такой болезненный, почти нездоровый страх смерти?

Четвертый день кассельской середины

Лин, за завтраком выслушав мои научные сомнения, высказал одну любопытную мысль. Дескать, страх наших предков перед ними – все эти сохранившиеся в фольклоре монстры, злобные могучие дальвы – дань отсутствию у них эмпатии. С одной стороны, мы воспринимали их как разумных существ; но с другой – не могли впитать их чувства, как если бы они были животными.

Лин у меня умница.

Я соблюдаю постельный режим. Отчеты о находках, равно как и результаты разных исследований, отсылаются мне почти тут же, так что жаловаться не приходиться.

Утром экспедиция обнаружила огромное хранилище с документами и различными текстами. Радость по этому поводу стоит необычайная.

Я тоже доволен. Как раз недостающий для монографии материал. Разве что я предпочел бы вместе со всеми бродить по старинным руинам, а не лежать под грудой одеял. Ну да ладно, сам виноват.

У нас теперь тонны статистики. Удивляюсь тому, как их все-таки было много. Миллиарды. Огонь Силмета, миллиарды на одной небольшой планете! Теперь понимаю, почему они ютились в своих городах-муравейниках.

Подтвердилось, что жили они действительно немного. Восемьдесят, очень редко сто лет. Против наших двухсот восьмидесяти-трехсот. Совершенно иные возможности по развитию личности, накоплению опыта, культурному обмену, взаимодействию поколений.

Моя теория касательно наших преимуществ получает все новые подтверждения.

Под вечер явился Тиссеон и принялся извиняться за «гробокопателя», о котором я уже и думать забыл. Принес коробку персиковых трубочек – знает, чем угодить! – и с полчаса расспрашивал о моем здоровье.

Мы разговорились. Он рассказал, что пишет статью о том, как они воспринимали наших предков. Я спросил, какой материал он использует для этого. Потому что с адекватным отображением их менталитета имеются изрядные трудности. Тиссеон сделал загадочное лицо и сообщил, что раздобыл кое-какие художественные тексты. Внутри он так и лучился довольством. Пообещал поделиться сведениями со мной – дескать, вдруг пригодятся в моей монографии.

Пятый день кассельской половины

Сегодня наглотался лекарств, одел «скафандр» и отправился в Хранилище. Хватит отсиживаться.

Подобрал себе достаточно документов для того, чтобы хоть как-то разобраться со структурой общества. Удивительно! При таком количестве населения они предпочитали скрепляться в совсем маленькие группы. (Не очень понимаю, что значат все эти термины: «семья», «род» но вероятно, речь идет о каких-то кровных союзах?)

Если так, то они недалеко ушли от животных. Продолжение рода как основа для общества? Видимо, в этом повинен короткий срок жизни.

Еще один не до конца понятный термин – «война». Они так называли борьбу с нами. Но «войны» встречаются и раньше того времени, когда мы сформировались как вид. Я немного даже в тупике. Они уничтожали друг друга? Звучит откровенно глупо. С какой целью? Возможно, здесь надо учесть фактор того, что их было очень много. (Форма естественного отбора?)

Наконец, я столкнулся с понятием, которое вообще никуда не приткнуть. «Ненависть». Ну вот что этим, спрашивается, они хотели сказать? Как будто крайнее отвращение, но как будто и нет. То ли страх, то ли злоба, но определенно – желание уничтожить.

Ладно, с этим еще работать и работать.

Зато моя теория «почему мы» получила пару серьезных доводов. При всей свой «разумности» они были очень неразвиты в плане межличностных связей, строения общества и внутриличностной эволюции. Того, что я бы назвал «внутренней культурой» в противовес внешней, вещественной.

Забавно.

Такой высокий уровень развития технологий и столь примитивная «внутренняя культура»? Думается, что они бы и без помощи наших предков самоуничтожились.

Хотя, кто знает – возможно, они бы неспешно развивались в нужном направлении, не появись мы.

Шестой день кассельской половины

«Ависен у нас фантазер».

Чудно! Не хватало мне выслушивать подобное от людей, которые по одному сколотому черепу строят гипотезы о всепланетных катастрофах.

За обедом все спорили так увлеченно, что забыли даже толком поесть.

Кое-кому моя версия пришлась по душе. Но все больше шумят насчет того, что «ты их записываешь в животные» (никуда я никого не записываю); «ты преувеличиваешь их физические данные» (а так сложно почитать выводы генетиков или хотя бы исследования скелетов).

Ничего, это даже хорошо, что много возражений. Учту их в своей монографии.

Вечером Тиссеон прислал целый восторженный трактат, посвященной своим изысканиям. Он, кажется, решил поломать всю научную традицию. Утверждает, что наш вид сформировался не в Начальной Эре, а куда как раньше. Опираясь на данные из художественных сочинений (идиот, нашел на что опираться) пишет, что мы являемся не следующей ступенью эволюции, а видом, развивавшемся одновременно с ними.

Мне даже стало смешно. Подумать только, он обнаружил свидетельства о каких-то монстрах (долго живут, при том хрупкие, болезненные, существовать могут только в искусственно улучшенной среде, боятся солнечного света, зовутся «вампирами») и утверждает, что это ранние свидетельства о нас!

Конечно, я тут же отписал ему предлинный перечень контраргументов. Начиная с того, что теплокровные животные не могут питаться одной кровью, и заканчивая тем, что у этих самых «вампиров» нет тех социальных и психологических преимуществ, которые помогли нам выиграть в эволюционной борьбе.

Лин тут заглянул мне через плечо и прочитал последнюю запись. Сказал, что совпадение с «вампирами» забавное, но не полное. И не в видоопределяющих чертах.

«Это лишь доказывает, что все, однажды выдуманное, может где-то существовать на самом деле».

Иногда я думаю, что Лин для меня даже слишком умный.

---

Дом железного лосося

Первую чешуйку подбросили в тот день, когда Пиийто, за исключительную мелочность прозванный Воробьем, привел вторую жену.

Новость облетела замок и добралась-таки до Высокой башни, вынудив Кертту отложить чертежи. Она заперла в сундук железные трубки и склянки с маслом, а пустой бочонок выставила за порог – не подходит. Бочонок унесут, как уносили глиняные горшки, шелковые сеточки, обмазанные дегтем, рыбьи тонкие пузыри и многие иные сосуды. Они не годились для задуманного Кертту точно так же, как сама она не годилось в жены Пиийто.

Все это знали.

- Добро пожаловать, дорогая, - сказала Кертту дебелой девице в скромном сером платье, излишне узком в груди и на животе. Девица пахла рыбой, что, впрочем, не слишком удивило Кертту. Во владениях Пиийто рыбой пахло все, кроме, пожалуй, самой рыбы.

- Видишь? Вот такой должна быть женщина! Она родит мне наследника, - Пиийто ущипнул новую жену за бок. – Ее старшая сестра родила восьмерых. И все – мальчишки.

Девица молчала.

Круглолица. Толстогуба и щекаста. Ее шея коротка, плечи покаты, тело округло, а кожа смугла, жестка на вид.

- Покажи ей дом. И это… надень ее, чтоб перед людьми не стыдно. Праздник скоро, - велел Пиийто, потирая руки.

Он выглядел довольным, и Кертту поняла, что за жену запросили сущие гроши. А может статься, что родня ее и вовсе приплатила Воробью за право пририсовать к родовому древу серебряного малька.

Звали девицу Ванамо.

Было так: в начале не было ничего, кроме головы лосося. Но упал с небес железный гвоздь, который прозвали Мааннэла, и расколол голову. Хлынула кровь лосося и стала водой. Выклевали птицы все мясо и слепили Линнумаа, верхний мир. Люди забрали большие кости и построили Похьялу. Получилась земля от края до края мира, да только все равно не хватило места всем. Жила среди людей ведьма по имени Сюэятар. И была она столь уродлива, что даже деревья отворачивались, не желая видеть ее. А люди вовсе камни вслед бросали.

- Хорошо, - сказала ведьма. – Живые от меня отворачиваетесь, так мертвыми ко мне придете.

Вырвала она из Похьялы кусочек грязного лососевого зуба и бросила в море. Так возникла темная страна, прозванная Туонелой. А из плевка Сюэятар родились Туони, железнозубые стражи…

Кертту не успевала. Она торопилась, ввинчивала трубки в слабое тело, стирала ветошью прозрачную кровь, замазывала раны смолой и скулила, отсчитывая чешуи. Выгравированные имена царапали пальцы, врезаясь в память. Их с каждым днем становилось больше. А тело по-прежнему не желало родниться с железом.

Когда на башне вспыхнул сигнальный огонь – лосось идет! – Кертту расплакалась.

От злости.

…было так: пролегла между Похьялой и Туонелой огненная река, а реку перегородили круглые ворота. Сторожил их Туонен-укко, хромой старик, а помогала ему Туонен-акка, безглазая жена его. Породили они множество сыновей и дочерей, малых ростом, черных лицом и свирепых, как одичалые псы. Денно и нощно носились они по Туонеле, крича от голода, но не находили пищи и сильные ели слабых, а слабые – прятались…

Лосось шел от моря. Старые рыбины с разъеденной солью чешуей заполонили русло реки. Масло кипело и выплескивалось на берега, оставляя на камнях потеки ржавчины. Хрустели плавники и скрежетали тела, сталкиваясь друг с другом.

Лосось шел.

Позади остались Малые пороги и Гольин перекат. Узкая жерловина Сулова вала в очередной раз создала затор, к которому загодя послали жестянщиков с разрешением брать рыбу. Ее и брали. Цепляли крюками за острые жаберные дуги, тащили и уже на берегу вспарывали брюхо, вываливая яркий металл недозревшей икры в корзины.

Но лосось шел.

Выше и выше. Ближе и ближе.

К Туонен-пяхьо, к Водяным воротам, к желтой озерной глади, из которой подымались сланцы островов.

В последний раз для Кертту сшили платье нарядного кумжевого колера. Просторные юбки его прикрыли стыдную сутулость фигуры, а заодно и железные трубки, которые крепко вросли в тело. Шрамы ныли, но эта боль уже не мешала.

Платье сшили и для Ванамо. С фижмами. Из-за них нелепая массивная фигура новой жены гляделась еще более нелепой и массивной. Кертту весьма искренне похвалила наряд и неискренне сказала, что выглядит Ванамо самым лучшим образом.

Пиийту, расщедрившись, преподнес женам одинаковые фероньерки с синими рыбьими глазами. Естественно, прошлогодними.

- Как это мило, - сказала Кертту, роняя очередную поминальную чешуйку в кошель.

…было так: тесно стало людям на земле, потому как плодились вольно, селились по лесам, горам, а умирать никто не умирал. И затрещала Похьяла под тяжестью людской, голодно стало, тесно. Вышла тогда к людям ведьма Сюэятар.

- Ваши дети досыта не едят, и мои голодают, - сказала она. – Отдайте нам старых и болезных, хилых и уродливых, слабых и ненужных. Всем хорошо станет!

Долго думали люди, но ничего не придумали.

- Хорошо, - ответили они. – Отдадим тебе старых и слабых, какие самим не нужны. Напишем их имена на чешуе лосося и пустим по реке. Но только боимся мы свирепых Туони. А ну как не станут они договор блюсти и всех заберут?

Долго они спорили, ругались, и порешили-таки, что ходить за ворота будет самая слабая из дочерей Сюэятар – белокосая Калма, и брать ей разрешено лишь тех, чье имя на лососевой чешуе написано…

Толпа у ворот волновалась. То тут, то там раздавались крики или гортанные завывания кликарей. Скрипел древний фонтан, расплескивал горькую брагу, которую по нынешнему, праздничному, дню дозволялось черпать невозбранно. У фонтана толклись старухи в островерхих колпаках распорядительниц.

- Много, - одобрительно сказала Ванамо и, словно опасаясь, что ее не поймут, указала на толпу. – Людей много.

Удел Воробья и вправду был богат. Взгляд Кертту скользил по желтым колпакам ювелирных дел мастеров, рыжим – жестянщиков, мареновым – лудильщиков, зеленым – ткачей… Пришли и прядильщики, и кузнецы, и пекари. У самой стены, сторонясь прочих, держались золотари да скотоводы. И все эти люди, каждый из которых был знаком Кертту, теперь глядели не на нее – на Ванамо, которая ничуть не смущалась этих взглядов, но вдруг распрямила плечи, вздернула подбородок, делаясь выше, стройней.

- Хороша, - раздался шепоток, нарочито громкий, обидный. И Кертту проглотила эту обиду, как глотала все прочие.

Она уступила Ванамо путь и протянула заветный рыбий нож, который до этого дня носила, не снимая. Ножны из старой лососевой шкуры. Тонкая рукоять в виде криворотого омуля и длинный клинок с зазубринами.

- Молодец, - одобрил Пиийто. – Знай свое место.

Сказал так, чтобы все услышали. И рокот толпы не заглушил этого мерзковатого голоска. Что же касается места, то Кертту знала его с самого первого дня своей жизни.

Многие полагали, что этой жизни и вовсе не должно было быть. Все слышали историю благосотворенной Айники, которая оступилась на узкой лестнице и упала, тонкую шею сломав. И помереть бы Айники с приплодом вместе, но старый нойто-акко, человек великой учености и скверного характера, взрезал белое брюхо.

- Ежели лососю дозволено, - говаривал он потом, - то и людям можно.

Так случилось небывалое – мертвая Айники родила тройню. Двоих крепких, зубастых мальков и Кертту, которой бы до родов точно не дожить. После-то начали шептаться, что, дескать, девчонка, чуя скорую гибель, вцепилась в материну печень, отчего и случилось Айники упасть.

Кертту падения не помнила, как не помнила и разговора, случившегося на второй день ее никчемной жизни. Беседа состоялась в Гадальной башне, в крохотной коморке, которую ученый нойто отвел под жилье. Позже Кертту освоится и в этой комнатушке, и во всех прочих, заполненных книгами и весьма удивительными вещами.

- И чего с ней делать-то? - спросил отец, оглядев тощее тельце новорожденной. Ему был неприятен вид ее кожи – розоватой и мягкой, разукрашенной кровоподтеками и следами зубов. Крупная голова младенца крепилась на тонкой ниточке шеи. Еще день-два и перегрызли бы ее старшие мальки. А старик взял да вмешался. Спрятал младенца в костяном коконе, куда налил поровну масла и перебродившей лососевой крови. Смесь булькала, девочка шевелилась, глотала воздушные пузыри губенками и явно не спешила отправляться к белокосой Калме.

- Пусть живет, - пожалуй, нойто-акко в тот миг любил не это бесполезное в общем-то существо, но собственные знания, позволившие соорудить колыбель. – А там Калма решит.

На том и постановили.

Кертту – имя дали спустя полгода, когда стало очевидно, что странный младенец выживет – росла медленно. Она слабо ела и редко спала, выбирая для отдыха малопригодные, но безопасные места. Она быстро поняла, что братья ее ненавидят, почитая живым свидетельством собственной слабости. Но тут же поняла, что ничуть не меньше – а то и больше – их ненависть друг к другу. Главной причиной ее была поразительная одинаковость братьев.

- Из-за тебя все! – шипел первый – Кертту никогда не называла их по именам.

- Из-за тебя! – подхватывал второй. – Если бы ты не толкнула нашу матушку…

- Нашу дорогую матушку…

-…я бы тебя…

-…съел…

-…и стал сильнее…

-…стал бы сильнее его!

Потом Кертту надоело их слушать, и братья умерли. Подрались, выясняя, кто ж все-таки сильней, и невзначай побили друг дружку до смерти.

Кертту для себя решила, что оба сильней. Но какой с этого прок?

- Вот же отродье живучее, - сказал отец после похорон, и эта была единственная похвала, которая Кертту от него услышала.

Спустя месяц – Кертту исполнилось двенадцать – ее отдали замуж.

- Смотри, - отец расщедрился и выделил Кертту лодку с паланкином. – Бездетных вдов и бесплодных жен к Калме отправляют. Имена везти.

Это был дорогой совет, куда дороже лодки, которую ко всему пришлось вернуть.

…было так: рыжая белка, спасаясь от охотника, вскарабкалась на вершину дуба, а оттуда – на небесную твердь скакнула. Кинул охотник копье, но не докинул. Стрелу пустил – не долетела стрела. И тогда появилась за плечом охотника Калма, спросила:

- Хочешь белку добыть?

- Хочу! – воскликнул охотник. – Проси, чего желаешь!

Ничего не попросила Калма, но вырвала из косы три белых волоса и отдала охотнику. Сделал он из одного лук, из другого – тетиву, а третий в стрелу превратился. Полетела стрела выше дуба, выше Мааннэла, вошла в небесный свод. Он и треснул. Посыпались на Похьялу огонь-звезды, плеснули белым, злым пламенем, а следом из дыры и чернотой ледяною потянуло. Загорелся мир, затрещал в огненных зубах и тут же вымерзал весь, как был, до донышка. Реки. Озера. Сама земля переставала быть.

И тогда поднялся из глубин морских Сампо – Великий Лосось. Открыл он пасть и проглотил людей, сколько сумел. Раздулось его брюхо, искривились челюсти, а шкура сделалась толстой, каменной. Проплыл лосось сквозь всю Похьялу и дошел до темной страны…

Лосось ломился в ворота. И воды не было видно по-за толстыми спинами. Толклись тела, давили друг друга, и слабые самки выметывали икру прямо в воду, а сильные спешили глотать ее.

Выпуклыми глазами глядела на все это Ванамо, оглаживала кривой нож. Улыбалась.

Скоро уже…

Вышел Пиийто на площадку, распростер над толпою руки, и стихли люди. Стало слышно, как трещат стены, сдерживая напор лосося, как скрипят веревки на во?роте, и ворота вот-вот хрустнут, разойдутся прогнившей тканью.

Пиийто подали рог в виде крылатого тайменя.

Ванамо – белое копье.

Замерло сердце Кертту. Сжались пальцы, обнимая незримую рукоять. Рука поднялась, повторяя движение Ванамо, но тут же опало. Не Кертту теперь над вратами стоять.

-…а предупреждали, что порченая она… последыш…

-…надо было сразу лососю отдать…

-…Пиийто – добрый слишком… дотерпит до…

Хриплый вой трубы заставил шептунов умолкнуть. Навалились кузнецы на во?рот. Застонали коноплевые канаты, и Кертту захотелось, чтобы лопнули они, чтобы не дали лососю пройти в Туонен-пяхьо, темное озеро. Но нет, дрогнули створки, выпуская соленую, смешанную с кровью да икрой воду.

Белой молнией слетело копье с руки Ванамо.

…было так: сидела на воротах безглазая старуха Туонен-укко, пряла кривыми пальцами пряжу из загубленных душ. А дочь ее, Ловитар огненноротая, ткала из пряжи реки и озера, земли и небеса Туонелы. Носился по пустошам медноклювый Туонен-пойка, искал добычи и не находил, плакал он горько, роняя огненные слезы на свежевытканный мир. И Калма спешила дыры латать.

- Пусти меня, - попросил Сампо-Лосось.

Ничего не ответила ему старуха.

- Гибнет Похьяла. Стонет. Разве не слышишь ты?

- Слышу. Но что нам за дело до верхнего мира? Нам туда хода нет.

Голос у Туонен-укко скрипел, как старая осина на ветру.

- Разве не оттуда дочь твоя носила души для пряжи? Разве не из них ткали Туонелу? Разве не ими кормился сын твой и прочие твари, из чрева твоего вышедшие?

Заухала Ловитар, дыхнула пламенем, да только погасло оно, едва коснувшись шкуры лососевой, ведь была она теперь тверже камня, крепче железа.

- Что будешь делать ты, если не станет душ? Пусти меня за ворота, и мертвые озера твоей страны оживут. Будут в них нереститься мои дети. Будут кормить твоих.

Сказала тогда Калма матери и сестрам:

- Долго ждать его детей. Откроем ворота. Пустим Лосося. И съедим его…

Вошло копье аккурат в жабры и раскрылось четырьмя острыми крючьями. Струна-веревка натянулась, вырываясь из цепких пальцев Ванамо, да не вырвалась. Тотчас вцепились в трепещущую нить, на которой бился, теряя силы, лосось, десятки рук. Поволокли, выдергивая из кишащего рыбой прохода. Тяжелое тело ударялось о стены, оставляя влажные отпечатки. И люди, высовываясь из бойниц, спешили прикоснуться к благословенному следу.

Лосося вытащили на мост. Навалились, уже не боясь испачкать дорогие наряды, прижали к камню зубатую голову с искореженной пастью и мощный мускулистый хвост. Ванамо не спешила. Она словно давала прочувствовать всем и каждому – отныне она хозяйка в доме Лоухидов.

Но вошел клинок в светлое рыбье брюхо, с легкостью распорол толстую шкуру. И вывалилась спелая золотая икра на камни. Зачерпнула Ванамо полные ладони и, раскрыв рот, вывалила икру на широкий язык. Сглотнула.

Зачерпнула.

Вывалила.

Сглотнула. Она ела так жадно, как никогда не получалось у Кертту. Толстые икринки налипли на губы, подбородок, шею. Лиф платья пестрел многими пятнами. А живот Ванамо раздувался.

Одобрительно гудела толпа. И Пиийто, прозванный Воробьем, довольно усмехался: хорошую жену он купил…

…было так: прошел Сампо-Лосось за ворота и поднялся в самое далекое, самое глубокое озеро Туони. Там и умер. Слетелись Туони на небывалое пиршество. Кричали они. Били друг друга острыми клювами. Рвали когтями. Лилась по миру горькая кровь детей Сюэятар, мешалась с мертвыми водами, питала грязную землю. Дрались Туони за сладкое лососевое мясо, за кровь рыбью, а пуще всего – за жирную золотую икру.

Только Калма одна не стала Лосося есть.

А икры было так много, что выросли от нее животы. Лопнули. И вышли на свет новые люди, которые уже не были людьми, а были немного рыбой и еще малость – Туони.

Вольно ходила по замку Ванамо, гордо носила круглый живот, который с каждым днем становился все круглее. И Пиийто Воробей ни на шаг не отступал от жены.

Каменные стены шептались, что недолго осталось Кертту сидеть в Высокой башне, и тяжелые воды озера готовились принять украшенную пустоцветом ладью. Нагрузят ее свежими лососевыми шкурами, посадят на весла слепца, а Кертту дадут воды столько, сколько поместится в рыбьем пузыре.

У ног же поставят кувшин, именами наполненный.

И спешили слуги уважение выказать, несли Кертту чешуйки, пихали под дверь, оставляли на столе, щедро пересыпали сырые простыни. Диковинная бутыль с дюжиной узких горловин – семежды семь дней стеклодувы трудились, прежде, чем изготовили такую, какую Кертту нарисовала – и та была расписана именами.

Эти Кертту читала, заучивая наизусть.

Читать лучше, чем плакать.

…было так: Построили новые люди дома и расселились по всему нижнему миру. Щедро женщины метали икру, а мужчины спешили чертить границы, делить озера да земли. Вот только вскоре поняли, что нет в мире никого, кроме людей, и что родятся дети в великом множестве, а кормить их нечем – пусты озера, бесплодна земля.

Заплакали они тогда горько, стали звать Лосося, но на зов их спустилась с безымянной горы Калма. Сказала она людям:

- Дам я вам жизнь, если вы мне смерть отдадите…

Пиийто, прозванный Воробьем, любил горячее вино и заячьи почки с чесноком и травами. Травы Кертту собирала сама. Сама же грела вино и бросала в серебряный кубок драгоценную корицу. Сама и пробовала, показывая, что нет яда ни в вине, ни в кубке, ни в корице. Пиийто, счастливый тем, что скоро избавится от надоевшей жены, благосклонно улыбался и от щедрости неслыханной преподнес Кертту серебряный пояс.

Без ревности глядела на это Ванамо, оглаживая живот.

Сон сморит Пиийто ближе к полуночи. Сон будет крепок, и не оборвет его скрип двери, легкие шаги по ковру и шелковая подушка, прижатая к лицу.

Кертту сядет на подушку, опасаясь лишь одного – что чересчур мала, легка, чтобы удавить быстро. А ну как очнется Пиийто?

Не очнется. Дергаться будет долго, как жаба под камнем, но все ж затихнет. Кертту посидит еще немного, после придаст телу пристойный вид, а подушку положит к иным. Дверь она прикроет аккуратно, и сонный страж, заметив Кертту, лишь крепче сомкнет веки.

…было так: собрала Калма людей и велела копать глубокие ямы, а в ямах раскладывать костры. Горели они слепым огнем, которого ни один зрячий увидеть не мог. И плавилась на том огне земля, отдавала пролитую кровь Туони. Хватали ее кузнецы костяными щипцами, кидали на желтые солончаковые камни и били молотами.

Дым наполнял Туонелу. Грохотали раненые горы, засыпали озера камнепадами. От жара нестерпимого сползала с людей шкура, ложилась на кости огромной рыбы и сразу прирастала.

А как улегся жар, то увидели люди, которые в живых остались, что лежит на берегу огромный Лосось. Был он сделан из земли и железа, кости и камня, шкуры и горючей воды. Всего в нем было, кроме жизни.

Подошла тогда Калма к лососю, открыла пустое его брюхо и забралась в него. Ожил лосось, махнул огромным хвостом и смел множество людей. Раскрыл пасть и проглотил еще больше. А после исчез, чтобы вернуться через год.

Не обманула Калма. Принес лосось железную икру, которую оставил на первых порогах. И родились из нее рыбы, а также гады и всякие травы. Отдал серебро в узком жерле гор, и появились в горах звери да птицы. А людям золото досталось…

Длинная швейная игла войдет в выпуклый глаз Ванамо и утонет в нем. Расплывется по глазу кровяное пятно. Дернется Ванамо в постели, да застынет – ни жива, ни мертва.

Будет стучать сердце, будет шевелиться живот. Будут мелькать под прозрачной тонкой кожей тени мальков. И Кертту залюбуется их танцем.

Много… сто или больше… двести? Триста?

Кертту положит ладони на живот и, закрыв глаза, насладится теплом. А потом возьмет нож – тот самый, в ножнах из старой лососевой кожи – и пробьет в животе дырочку. Хлынет прозрачная маслянистая кровь Ванамо, понесет крохотных мальков из материнской мертвеющей утробы в прозрачный сосуд.

Широкие ремни из мягкой кожи привяжут сосуд к Кертту, и та согнется под непривычной тяжестью его. Трубки пройдут сквозь стекло, скрепляя железо с плотью, плоть – со стеклом, чужое со своим.

И прикрыв мертвые глаза Ванамо, Кертту встанет у зеркала.

Полированная бронза отразит новый облик.

Тонкий стан. Узкие плечи. И стеклянный шар живота, оплетенный железной сетью. Скудный свет лампы будоражит мальков. Мечутся тени.

Тают.

Выгравированные на стенках сосуда имена исчезают под пальцами Кертту.

…и стало так: год от года возвращался лосось в реки Туонелы.

Ели женщины золотую икру. Рожали детей. Здоровых. Сильных. Злых.

А всех прочих, поименованных, забирала Калма…

Мальчик? Девочка?

Кертту оставит троих.

---

Здравый смысл

— Да, он сперва сел на диван, а потом закричал во всё горло: «Как ты посмела связаться с этим драным гуманитарием!..»

— Лида, ты снова перепутала. Гуманитарии — это вы с ним, а я — рационалист.

— Ой... Ну ты ведь понял... Стою и дрожу, а он: «Не дочь ты мне больше, уходи к своему...»

— Лида, я устал слушать эту историю. Ты повторяешь её раз восьмой, наверное, И каждый раз ошибаешься в том же месте, и каждый раз всё слово в слово. Уши вянут, давай поговорим о другом.

— Ну милый, извини... Меня до сих пор трясёт... Фух... Не говорила тебе раньше. Знаешь, что он потом сказал? Что у рационалистов нет души.

— Что??? Тьфу, какой бред! Вообще, не доказано, что душа у кого-то есть или что её у кого-то нет. Смешно! Откуда он сделал вывод, а?

— Не знаю. Вообще, это не он придумал, про вас что только не услышишь в западной Москве.

— А что, например?

— Например, что вы без нас не проживёте, а мы можем и без вас, но просто жалеем.

— Пхаха!.. Это почему мы без вас не можем?

— Потому что гуманитарии создают то, ради чего стоит жить: стихи, песни, книги. А бытовое само собой сделается.

— Ахаха, вот это да! Интересно, а водопровод кто построил, а электричество кто провёл? Или гуманитарии настолько одухотворены, что не пользуются презренными достижениями прогресса? Или нет! Наверное, они считают, что вода сама к ним приходит, а свет сам загорается при виде гуманитарской... шеи.

— Почему шеи?

— Не знаю, подвернулось слово... Так вот... А кто бы вас лечил?

— Саша, у нас есть доктора...

— Да какие у вас там доктора! Шарлатаны какие—то. Тут наука нужна и логика, а у вас какая логика? Чувствами нельзя человека вылечить.

— Саша, ты ошибаешься...

— Нет, Лида, это вы без нас не можете, и мы вас жалеем. Даже в футбол обыгрываем не сильно. Терпим и надеемся, что научитесь здравому смыслу...

— Тьфу, лучше бы я не говорила...

— Ох, Лида... Ну не отворачивайся, прости, занесло. Это же не тебе, это тем, кто сочиняет...

— Всё равно, мне противно. Ты говоришь, как они! Отойди!

— Прости, пожалуйста, Лида, не плачь... Лида, ну...

***

— Саша, расскажи мне про свою работу. Ты целыми днями сидишь, а я ничего не знаю.

— Да что рассказывать. Сейчас вот работаем над совместимостью протоколов... Хочешь расскажу, что это? Вкратце, конечно.

— Ну, наверное.

— Протоколы описывают, как будут передаваться данные между разными устройствами. Вот, например, компьютер и плеер. Ты передаёшь какую-нибудь песню...

— Здорово, понятно, больше не надо! Лучше расскажи что-нибудь про своих друзей или коллег.

— Что рассказать... Ну, есть Фил. Он у нас начальник, но хороший парень.

— У него большая голова?

— Хм, нет, а с чего ты взяла?

— Отлично звучит: «Фил – большая голова».

— Бред какой-то.

— Забавно же. Нет, ты продолжай. Кто ещё? Помню, Эндрю звонил. Эндрю – руки, как у краба.

— С тобой всё в порядке?

— Ну это тоже шутка...

— Странные у тебя шутки. Мне неприятно слышать их про друзей.

— Да я по-доброму же, не хочу никого обижать! Просто ассоциации. В голову приходят слова, а я их говорю. Давай если не с друзьями, то просто с вещами. Назови какую-нибудь вещь.

— Лида, ты меня пугаешь.

— Лида, окей. Лида играет в пинг-понг. У неё наряд из апельсиновых корочек, на голове шапка-пулёмёт, а в желудке — сковорода. Она ездит на сломаном велосипеде в Анадырь и в четверг. Она косит траву на лужайке у Бозона Хиггса и ест унылые помидоры. Удивляет вся гигроскопичность этой ситуации.

— Ты знаешь, что такое бозон Хиггса?

— Хм, думала, это не «что», а «кто» — человек какой-то. Бозон Хиггс.

— Да уж...

— Что, я не права? Только не смейся, дорогой, расскажи лучше! Я хочу образовываться!

— Бозон Хиггса — это такая элементарная частица. У неё название «бозон», а названа она в честь Хиггса. Ты ведь знаешь другие частицы: электрон, протон?

— Знаю, знаю. А кто такой Хиггс?

— Ну, учёный какой-то был, наверное. Всех не упомнишь.

— Понятно всё с тобой.

— Что это со мной понятно?

— Ладно, ничего особенного. А история тебе как?

— Эм... Честно говоря, прослушал. Только на бозоне включил внимание. Повторишь? И, кстати, откуда ты про него узнала?

— Не помню. Может, на рекламном щите мелькнул... Гигроскопичность точно оттуда. Вообще, у вас забавная реклама, много смешных слов. А такую историю я сейчас не повторю, жди. И ответь на звонок уже, совсем заработался.

***

— Саш, какой сегодня день?

— Вторник.

— А знаешь, почему он так называется?

— Очевидно, потому что он второй в неделе.

— Неееет! Во вторник изобрели фтор.

— Что??? Ты знаешь, как «фтор» пишется? И... И ты понимаешь, чем «изобрести» отличается от «открыть»?

— Фу, ну ладно-ладно... Это же шутка.

— Извини, Лида, но это не шутка, а ерунда. Ни разу не смешно.

— Хорошо, постараюсь так больше не шутить при тебе.

— Ты так сказала, будто я какой-то чопорный.

— Хе, ну есть немного.

— Ну всё, я теперь виноват. Ладно, можешь шутить и при мне, так и быть. Ты же не кто-то, а Лида.

— Саша...

— Да?

— Знаешь, я всё-таки люблю отца и скучаю по нему.

***

— Слушай, Саша. Если у нас будет ребёнок, как мы его назовём?

— Как хочешь, только не паровозом. Слышал, один парень...

— Ааа, ты тоже видел этого человека?

— Да все видели, наверное. Правда, я удивлён, что у вас — гуманитариев — его показывали.

— А что тут странного? Это же рацик.

— Что?

— Ой, ну рационалист.

— Да я не о том... Он ведь художник, гуманитарий. Его картины показывали даже.

— Нет-нет, он программист. Так и сказали. А потом показали его за компьютером, он что-то писал с серьёзным лицом, как у тебя...

— Ох, ты смеёшься? Может, он в чатике общался на серьёзные темы?

— Не думаю. А картины любой может рисовать пальцем на телефоне, ты ведь знаешь.

— У него красивые картины были.

— Ты разбираешься в живописи? Давай, расскажи, чем отличается импрессионизм от экспрессионизма? Съел?

— Не знаю, чем отличается, но профессиональную картину от непрофессиональной отличу.

— Ага, отличишь, конечно. Кстати, картины могли подсунуть ваши журналисты. И вообще, отчего гуманитарию называть сына — Паровоз? Понимаю, Букварь. А тут совсем не годится.

— А программисту зачем? Понимаю, если бы Процессор, а тут совсем не годится.

— Ладно тебе. Представляю: «Букварь, ты не забыл букварь?»

— Или: «Процессор, что ты так медленно считаешь?»

— Ужас. Вообще, кто-то наврал: либо наши, либо ваши.

— А может и те и другие.

— А может быть, что и те и другие сказали правду?

— Хм. Для этого тот человек должен быть гуманитарием, рационалистом, программистом и художником одновременно. Это вряд ли возможно. Кстати, слово «рацик» будто из детского сада, не произноси его при мне, пожалуйста.

— Окей.

***

— Лида, вот замечательная задачка. Слушаешь?

— Да, милый.

— Докажи, что все котятки у нас холодильнике жёлтого цвета.

— Ужас какой. Милый, у нас в холодильнике нет котяток.

— Подумай.

— Ты меня за кого принимаешь, дорогой?

— Всё в порядке, это не шутка. Доказывай, жду через пять минут.

— Саша, через пять минут котятки в холодильнике не появятся. Эта фраза неверна.

— Нет же, Лида, верна, включай воображение! Или давай я тебе объясню по-научному. Что значит, все котятки жёлтого цвета?

— То и значит, разве можно по-другому сказать?

— Да, можно. Давай идти от противного.

— Да, давай пойдём. Хотя против котяток я ничего не имею.

— Погоди, так вот... Если не все котятки жёлтого цвета, то есть какой-то котёнок не жёлтого цвета, так? Синий или зелёный, например. Понятно?

— Вроде как да.

— Но разве он есть? Его же нет. Значит, все котятки жёлтые.

— Стой... Ты меня пугаешь... Тут что-то не так. Их же нет!

— Вот, Лида, в этом вся суть. Котяток в холодильнике нет, и слово «все» означает пустоту.

— Котятки и пустота. Мило.

— Слушай, это же интересно. Все котятки из пустого множества могут быть любыми: синими, жёлтыми, белыми. Но если мы спросим: «Есть ли хотя бы один котёнок жёлтого цвета?», ответ будет: «Нет». Это парадоксально, но это логично. Думаю, в этом и есть свобода математики, свобода логики.

— Как-то непонятно. Если у нас ничего нет...

— То у нас есть пустое множество чего-то. В нём ноль предметов. И если мы говорим: «Все предметы в этом множестве жёлтые», это означает: «Ноль предметов из этого множества — жёлтые». И это правда.

— Да, похоже я поняла. И правда забавно, хотя поначалу странно и сложно.

— Ну, ты ведь гуманитарий...

— Фу, Саша, не говори в таком тоне!

— Хех!.. Ну ладно, извини.

***

— Саша, знаешь, отчего коты боятся пылесосов?

— Отчего?

— Оттого, что раньше на Земле жили существа, похожие на пылесосы, и они воевали с котами. Коты проиграли и скрылись в подземельях (отсюда их отличное зрение в темноте), а потом пылесосов убило метеоритом, и коты вышли наверх. Сейчас же при звуке пылесоса в них просыпается генетическая память.

— Ерунда, Лида. Каким образом коты могли проиграть?

***

— Саш, у тебя проблемы какие-то? Ты целый вечер хмурый. На работе что-то случилось?

— Да, Лида, неприятность одна...

— Расскажи, пожалуйста.

— Да ладно, Лида...

— Нет уж, расскажи!

— Хорошо. Помнишь, ты решала задачку про котят? Так вот, я дал похожую своим знакомым по работе. И они сказали, что это — бред.

— Наверное, их смутили котята.

— Нет же, я заменил котят на мониторы.

— Тогда, может, они хотели именно котят?

— Лида, ирония тут ни к чему. Это логика, а они говорят, что это бред. Они — рационалисты! Что они вообще думают?

— Зачем им думать обо всём, у них есть работа, где им не нужно решать задачи про котяток.

— Но они же рационалисты! Им нужно думать логично, а они используют какой-то...

— Здравый смысл. Это обычный здравый смысл, Саш. То, что мне не нужно — бред.

— Если и так, то здравый смысл — бред. Кому он нужен, если есть логика?

— Скорей наоборот, логика никому не нужна, потому что она сложная. А здравый смысл простой. Он нужен всем, с ним легко. Вот у нас, гуманитариев, о чём пишут стихи и песни? О любви. Нельзя сочинять про что-нибудь другое, про бедных людей или войну — никто не будет слушать. А любовь всем нужна. Хотя, какая там любовь... Ещё надо сочинять стихи так, чтобы каждая строчка была понятна. Если у читателя сомнения, стих никому не нужен, его не примут. Вот так, это обычно, нечему удивляться.

— Может, у вас обычно, но...

— И у вас тоже.

— ...ведь мы стремимся к истине, хотим, чтобы разум был чист от мыслей, которые противоречат логике. Но в ответ на суждение, которое лежит в её основе, говорят: «Это бред». Как так? Кто вообще эти люди?

— Эх, они обычные люди.

— Может, я стал параноиком, но после сегодняшнего между мной и приятелями... или знакомыми... будто возникла пропасть. Теперь я не вижу в глазах людей желания искать что-то новое, восторгаться красотой математики. Все забыли, кто мы такие, ради чего существуем. Всем здорово оттого, что технологии дали нам триста шестьдесят шесть способов развлечься, и мы можем чередовать их каждый день. Вот что я вижу. И это не только у нас на работе, а вообще!

— Мм, милый, не принимай это так близко. Просто работай. Не обращай внимания на других, в крайнем случае, у тебя есть я. Да ведь?

— Да, Лида, конечно. Но мне скверно. И, похоже, я где-то подхватил простуду...

— Саш, ой, у тебя горло болит? Температура? Подожди, я сейчас...

***

— А потом он закричал во всё горло: «Как ты посмела...»

— Лида, один из моих преподавателей ненавидел теорию вероятностей.

— Хм. К чему это?

— Представь, по ней может случиться событие, вероятность которого равна нулю. А это, наверное, нехорошо. Получается, нулевая вероятность ни о чём не говорит.

— Не поняла. Как может случиться событие с нулевой вероятностью?

— Вот я смотрю в потолок. Моё зрение направлено в какую-то одну точку, я выбрал её произвольно. А всего точек — бесконечность. Один делить на бесконечность — это ноль, и вероятность, что я смотрю в свою точку — нулевая.

— А почему на потолке бесконечность точек?

— Потому что точка очень мала, у неё нет длины и ширины. А у потолка — есть. Нужна бесконечность точек, чтобы заполнить потолок.

— Ладно, а к чему всё это?

— Лида, шанс остаться на работе больше вероятности того, что я смотрю в ту точку, в которую смотрю. Это радует.

— Что? Дорогой, что это значит? Тебя могут уволить?

— Уже уволили.

— За что?

— За то, что я высказался Филу, как тебе вчера. Он ответил, что я не смогу работать в команде с таким настроением и посоветовал мне забыть эту «чушь». Представь, он сказал «чушь»! Ну я ему слегка нагрубил... Эх, зачем...

— Милый, и что теперь?

— Теперь придётся надеяться, что я всё-таки останусь. Может, Фил позвонит и скажет, что поспешил... Верить, когда вероятность больше нуля, очень просто. Хотя, не знаю, что лучше... Как работать дальше, если смешные котята из форумной задачки перевернули весь мир? Уже не существует ни рационалистов, ни гуманитариев — есть только люди, живущие здравым смыслом. Он всем нравится, он скрывает всех от парадоксов, от неизвестного и непонятного. Если логика допускает событие даже с нулевой вероятностью, то здравый смысл призывает всех расслабиться и не верить в то, во что можно не верить. Так людям проще, так людям приятней... Лида, как это противно! Хочется выйти на улицу и закричать: «Просыпайтесь, мир интересней, чем вы думаете!», но это же... Фух...

— Дорогой, телефон! Фил!

— Ох! Алло... Лидию? Лида, это... тебя...

— Боже, кто?

— Твой отец.

---

Из «Записок о великих и малых»

Раздел третий, список восьмой. О силе незаметных

В год Белой Собаки три безводных сезона последовательно сменялись в пустыне Ханын: сухая осень, бесснежная зима и жаркая весна. Чилан, единственное озеро на тысячи ли вокруг, пересохло полностью. Перелётным птицам негде было остановиться и передохнуть: замертво падали они с неба. Дождь из птичьих тел шёл несколько недель, Ханын была вся усеяна мёртвыми тушками. Кому сие пошло на пользу, так это кулямам, норным грызунам. Благодаря обилию дармовой пищи они в тот год расплодились десятикратно. Когда пришло лето, голод погнал полчища грызунов на запах дыма. На перевале Табагай стоял город жунов. Кулямы затопили город своими телами, заставив людей в панике бежать оттуда. Многие были покусаны — начался мор. Когда жуны с перевала Табагай рассеялись по всей стране — кто к родственникам, кто поближе к столице, они всюду распространили ядовитую слюну кулямов — на одежде, на ранах, на колесах кибиток. Царь жунов Горогой находился по осени в походе. Ему сильно досаждали северные кочевники, которых он, наконец, собрался покорить. Стотысячное войско заперло варваров в ущелье Кам; Горогой уже праздновал победу, когда ему донесли, что в стране мор. Вымирают целые города. Государство в опасности. Донесли не только ему одному — в войске началось брожение, варвары же воспрянули. Победоносная кампания превратилась в избиение жунов. Горогой попал в плен к хакану кочевников и пять лет служил тому подставкой перед лошадью. Однажды Горогою, в очередной раз принявшему привычный четвероногий вид, попался на глаза кулям. С диким воплем вскочил он, опрокинув хакана, и принялся топтать ненавистного ему зверька. Подоспевшие слуги, подумав о неповиновении, до смерти забили нагайками владыку жунов. Такую роль в человечьей судьбе могут сыграть мёртвые птицы и грызуны…

***

Лан Гошон отложил кисть и прислушался. За окном раздавались пронзительные крики: «Дорогу государю! Великий хаан покидает ставку!» Гошон знал, куда отправился правитель — поклониться духам предков на горе Гоян. Что ж, это тоже нужно занести в официальную «Хронику деяний Бугоран-диюка, солнечного императора Лашура». Многое уже успел совершить великий, как солнце, хаан. Завоевать двадцать три княжества Северной Тун, прорыть канал через Вегейские степи, построить новую столицу — в сотню раз краше и больше прежней. И всюду Лан Гошон сопровождал своего повелителя как преданный советник и летописец. Даже злейшие враги — цари Чинга и Кумени — признавали: Бугоран-диюк — из тех, кому благоволит Небо и кем гордятся предки. И потомки будут гордиться — уж об этом постарается кисть Лан Гошона.

Ну да ладно. Пока государь на горе Гоян, у Гошона есть пара часов, чтобы поработать над своим любимым детищем — «Записками о великих и малых». Эта рукопись в триста свитков (а будет ещё больше!) призвана прославить уже самого Лан Гошона. В ней он решил собрать все сведения о великих мира сего — царях, полководцах, святых, разбойниках — с седой древности до наших дней. И не просто изложить, а — и в этом была главная задумка! — противопоставить им деяния малых и незаметных, дабы видна стала относительность любых замыслов и поступков, свершений и трагедий. И последние станут первыми, как сказано в одном старом писании. Хорошая идея, ещё никем не развернутая. Лан Гошон вновь обмакнул кисть в чернильницу.

***

Раздел пятый, список второй. О хитростях малых

Общеизвестно, что ичиуты — самый хитроумный народ. Живя в небольшой долине в горах Пхумо, они издревле подвергались нападениям могущественных соседей, но никогда никому не подчинялись. Причиной тому невероятная изобретательность даже самого последнего из ичиутских крестьян. Так, в год Черной Лисы в их владения вступила армия Думаня, коворейского владыки. Ичиуты отступили без боя, но распустили слух, будто со дня на день ожидают подхода мезомейских войск — лютых врагов Ковореи. И точно — их лагерь в горах каждую ночь увеличивался на сотни огней, пока все предгорье не заполыхало кострами. Уверенный, что мезомейцы-таки пришли на выручку ичиутам, Думань спешно отступил. Однако хитрые горцы всего лишь жгли пустые костры. В другой раз их главный город был осажден войском гимаров. Эти искусные лучники не давали ичиутам и носа высунуть за стену, не говоря уже о полноценных вылазках. Казалось, дни ичиутов сочтены — скоро им нечего будет есть. И тут некий крестьянин придумал следующее. Ичиуты сделали из соломы фигуры воинов в человечий рост и тёмными ночами спускали их на веревке со стен, имитируя вылазку. Меткие гимары превращали эти куклы в ежей из стрел, ичиуты же, как ни в чем не бывало, поднимали их обратно и таким образом пополняли свой стрелковый запас. Когда же гимарам надоело дарить стрелы врагу, ичиуты совершили настоящую вылазку и перебили множество осаждавших. Те вынуждены были отступить. О хитростях ичиутов можно говорить ещё много.

***

Уже два месяца лил, не переставая, холодный дождь. Войско Бугоран-диюка тяжело продвигалось по непролазной грязи на восток, к отрогам Чоулеза. Это были земли Кумени, прежде вассального государства, которое лет сорок назад, с приходом к власти визиря Пуцу, быстро возвысилось до большой державы. Но вот умный и смелый Пуцу отошёл к праотцам — разве может представиться более удобный случай, чтобы восстановить статус кво? К сожалению, так думал не только великий, как солнце, лашурский хаан. С юга нагрянули «овощееды» Праттака — презренный народ, питающийся древесными плодами, словно макаки какие. Да и император Чинга проявлял повышенную заинтересованность в вопросе куменского престолонаследия, намереваясь посадить на оный любимого сына. Противостояние четырёх армий затягивалось. Все медлили, ожидали ошибки соперников, темнили настолько, что порой обманывали самих себя. Бугоран-диюк собирал уже третий Совет за неделю.

Лан Гошон сидел во втором ряду. Перед его почтительно склонённой головой маячила косичка Тубарея, старого и туповатого генерала, который постоянно сопел, потел, украдкой утирался шелковым платком и то и дело бессвязными выкриками прерывал говорящих. «Ну да!.. Ещё чего!.. Чушь!.. Ха-ха!» Своё слово «Наступать!» он уже давно сказал, прозвучало оно неубедительно, как только могут быть неубедительны пафосные слова после двух месяцев тяжелой кампании. Прочие сановники высказывались уклончиво; мол, и отступать, конечно, нельзя, и продолжать поход становится всё труднее. Отдохнуть бы полгодика на тёплых квартирах.

— А что скажет нам сиятельный Лан Гошон, мудрость которого, настоянная на книгах, как чай на травах, видит много дальше обычного мнения? — разнёсся по шатру зычный голос хаана. Гошон тряхнул головой и поднялся. Он был как никогда уверен в себе. Прочитанная накануне «Книга правителя страны Зод», редкая настолько, что о ней в стране Зод даже не слышали, мягко перекатывалась в его голове отточенными афоризмами и поучительными историями. Воздав должное предыдущим ораторам, летописец тут же напомнил, что осторожность на войне сродни поведению крыс в амбаре: пока одни всё нюхают в тревоге воздух, другие уже давно набивают брюхо. От сравнения с крысами Бугоран-диюк поморщился; заметив это, Гошон поспешил уподобить хаана великим полководцам древности, которые долго запрягали, зато быстро ехали. Настало время, убеждал Гошон, совершить хитроумнейший маневр, о котором он прочёл в древних свитках. Пусть псы грызутся за кости Кумени; мы же совершим неожиданный бросок на север и ударим по столице Чинга. Их армия, завязшая в сражениях с куменцами и праттакцами, не успеет вернуться; заняв Уфань, мы не только ослабим чингцев, но и отвлечём их от куменского вопроса; решить его затем будет значительно проще.

— Но как же наши солдаты?! — удивленно воскликнул Оромэй, министр по снабжению. — Они истощены, изголодали, такого перехода не выдержат!

— Ерунда! — Гошон триумфально обернулся на голос. — Посулите им тройное жалование, а в случае неповиновения казнь каждого седьмого — и откуда только силы появятся.

— Так делал великий завоеватель Римаск, — пояснил он, обращаясь уже к хаану. Тот смотрел на Гошона заинтересованно. «Всё, подумал летописец, место первого советника обеспечено! Не забыть потребовать себе Мечиску — милейшее именьице! А может, и на дочке Бугорана жениться?» Тут он кинул на государя столь дерзкий взгляд, какого себе не позволял даже по отношению к книжным торговцам с площади Тепунк; на его счастье хаан, всецело погружённый в предложенный проект, не заметил этого взгляда. На следующий день смелый план Гошона был принят.

***

Раздел двенадцатый, список первый. О порядке вещей

Все силачи мира не смогут протащить быка за хвост, ибо это противно порядку вещей. Но даже маленький мальчик, взяв быка за уздечку, мирно проведёт его хоть через всю страну, так как будет следовать порядку вещей. Поэтому мы не купаемся в огне, не жжём воду, не едим камни, не строим дома из яблок. Порядок вещей — основа подзвёздного мира.

***

Поход Бугоран-диюка на столицу Чинга стал наиболее бесславной страницей деятельности этого в общем-то достойного правителя. Поначалу двинулись бойко; кстати закончился и проклятый дождь. Но затем неудачи посыпались одна за другой: дикие газры отбили половину и без того тощего обоза, от плохой воды люди стали желтеть и просиживать в кустах дольше, чем собственно идти, ошиблись в расчетах и вышли не к броду Илуш, от которого до Уфани рукой подать, а много южнее — эта оплошность позволила уфаньцам подготовиться к обороне, а армия Чинга успела вернуться домой. В результате лашурцы оказались зажатыми с двух сторон. Катастрофа ждать не замедлила. В отчаянной битве Бугоран-диюк был полностью разгромлен, подписал унизительную и разорительную капитуляцию и в диком гневе возвратился домой — зализывать раны. Одну из них звали, как можно легко догадаться, Лан Гошон.

Все как один, даже недруги (эти первее всего) советовали ему бежать. Но побег в неизвестность страшил сильнее домашней кары. Поэтому Гошон заперся в своей библиотеке и, трясясь от ужаса, перебирал свитки. Это чуть успокаивало. Он попытался было составить речь в свою защиту, подобрал с десяток крепких аргументов, настоянных, как чай на травах, на примерах из старины; но не смог вымолвить ни слова, когда предстал перед сверкающими очами хаана. Все, Гошон в том числе, ждали смертной казни. Но Бугоран не был бы правителем, если бы плохо разбирался в людях. Снести голову книжному червю? Невелика заслуга. Настоящим наказанием будет заставить червя самому потерять голову; пускай корчится в дорожной пыли тот, кто ещё недавно наслаждался пылью книжной. Лишить Лан Гошона всех привилегий и имущества, особливо книг и свитков, выгнать на улицу и следить, чтобы никто в стране не давал ему никакой работы, связанной с чтением, письмом, обучением, советами и прочими умственными вещами. Пусть пашет землю, вяжет лапти, продаёт пончики — да мало ли на земле трудных, но достойных занятий! Таков был великодушный указ Бугоран-диюка, пятнадцатого императора Лашура. Таково отныне проклятие Лан Гошона — хуже смерти, горше презрения, отвратительней опалы. Забвение имя ему.

***

Раздел семнадцатый, список шестой. О выживании никчемных

Если ты на что-то годен, то можешь, стремясь к успеху, потерпеть неудачу. Если ты ни на что не годен, откуда взяться неудаче? Над кривым Бяо смеялись в деревне все: и вид у него был дурной и тщедушный, и из рук всё валилось, и двух слов связать не мог. А как нагрянула война, ушли и не вернулись все мужчины деревни. Лишь кривой Бяо по-прежнему бегал по улицам и пел свои глупые песенки. Если человек не знает, в чём ценность жизни, он не потеряет жизнь ни при каких обстоятельствах.

***

Нищий старик медленно брёл по дороге. Солнце яростно поливало одинокую фигуру жаром, словно негодуя, что нет других свидетелей его могущества и великолепия. Окружающая местность была суха и пустынна; только на горизонте белевшие горы обещали нескорую прохладу. Похоже на страну Фэйлап, медленно подумал старик. Где-то здесь, как уверял Жилон Географ, водятся Жёлтые звери — у них тело лошади, вместо ног змеи, а голова птичья. Если выпить их слюны, будешь жить тысячу лет. Но старик не хочет жить тысячу лет; он хочет скоро умереть. Память — всё, что осталось от многоучёного Лан Гошона. Ни имени, ни книг, ни друзей — только память, да и та слабеет день ото дня. Всё бы забыл старик, но главного не забыть: того, как несправедливо обошёлся с ним проклятый хаан и как сладка будет ему месть: на этом свете или на том. Только как может отомстить ничтожный попрошайка великому правителю, уже давно оправившемуся от поражения под Уфанью и победоносно воевавшему на равнинах Эзгиль? Никак, а всё ж хитроумный план есть — лишь бы на этот раз сработал.

Ох и побросала злая судьба Лан Гошона по городам и весям! Он ел суп для бедняков в Чуруе, поденствовал в Марже, страдал от лихорадки в Коворее. Его били в Огоме, травили огромными псами в Рузе, сажали в тюрьму в Кае. Вшей он уже давно по-философски не замечал, чувства голода тоже; с собаками и людьми было сложнее. Первые, все как один, считали своим долгом вцепиться в его штанины, приводя их и без того рваный вид в совсем уж предосудительное состояние; вторые — слава богам, не все! — или лениво замахивались на просящего подаяние старика, либо с браным криком прогоняли его — то ли знали о проклятии Лан Гошона, то ли по всегдашнему бессердечию своему. Гошону было утешительнее думать, что по бессердечию. Несколько лет продолжалась его трагическая одиссея, в которой он познал жизнь сильно не такой, какой она описывалась в книгах; а познав, намеревался уже наконец тихо скончаться, как однажды, на ночевке в хлеву у постоялого двора, одна сумасшедшая мысль заставила его взвиться в воздух и издать яростный крик, переполошивший ослов. Ну конечно! Как же он не вспомнил раньше!

Эту книгу он купил в год Железного Дракона у странного торговца. Был тот крив, а хорошо видел, хил, а таскал много, слаб умом, а настоящую цену знал. Впрочем, Гошон и не торговался. В ту пору хаан ещё платил золотом за каждую страницу «Хроники», чего ж мелочиться. Торговец шепнул, что в книге содержатся редкие рецепты, редкие заклинания, а ещё важнее — редкие сведения о нужных местах и людях, что в тех местах проживают. Заинтересованный, в тот же вечер Гошон книгу прочёл. Было там действительно немало любопытного, немало и сомнительного, но верхом и того и другого было сообщение о горе Читань, где в пещере живёт тысячелетний шаман. Водит он знакомство с духами Семи Вод и Восьми Огней, может отвести человека в иной мир и вернуть обратно, знает, как превращаться в бесплотного призрака-гура и нежить-макци. И за услуги свои не берет ни лана; только не перед каждым является; лишь перед тем, с кого и взять-то нечего. И живёт тот шаман за страной Фэйлап, за горами Щюз.

***

Раздел двадцать третий, список десятый. О победах проигравших

Даже смерть может послужить делу, даже поражение может принести победу. В царстве Сога пришёл к власти Батод — человек подозрительный и жестокий. Он отправил в трудный поход всеобщего любимца, молодого генерала Хая, а когда тот возвращался домой с победой, не придумал ничего лучшего, как объявить его вне закона и казнить всю его семью. Добродетельный Хай не стал воевать со своим же народом; он заперся в комнатке трактира с намерением принять яд. Но его успел разыскать Юпан, тайный посланник царства Фирс — давнего врага Сога. Юпан спросил Хая, хочет ли тот отомстить за свою честь и свою семью. Больше жизни, вскричал Хай, но не знаю, как это сделать. Я знаю, сказал Юпан. С детства я учился убивать с трёх шагов; чтобы подойти к Батоду на такое расстояние, мне нужно показать ему нечто очень ценное. Что же это? — спросил генерал. Вашу голову! — ответил посланник. Хай всё понял. Покорнейше прошу принять мою голову, сказал он, встал на колени и одним взмахом меча лишил себя жизни. После этого Юпан завернул голову Хая в скатерть и повёз в Сога. Там его пропустили к Батоду. Пока тот жадно рассматривал голову своего врага, Юпан обнажил клинок и проткнул тирана. В суматохе ему удалось скрыться. Прибежавшая охрана нашла возле трупа Батода голову и окровавленный меч генерала Хая.

***

— Можешь не говорить, что привело тебя ко мне, ученый Лан Гошон. — Шаман, благообразный старичок с белыми бровями по грудь, усмехнулся. — Это знает даже собака, что порвала тебе штаны вон там, чуть ниже пояса. Но не бесстыдство просвечивает в дыре, нет, там сверкает жажда мести. Мести столь ярой, что поневоле удивляешься, откуда она в теле и разуме книжного человека?

— Давно нет книжника Лан Гошона, ценителя старинных историй и мудрёных хроник, — устало ответил пришедший. — Есть бродяга и пария, у которого несправедливо отняли всё. Теперь я хочу всё вернуть. Ты мне поможешь?

— Нельзя дважды сжечь одни и те же дрова, нельзя зажить той жизнью, которую уже прожил, — покачал головой шаман. — Даже смерть Бугоран-диюка не утолит твоё мщение, не вернёт тебе прежнюю жизнь.

— Это верно! — загорелись глаза Гошона. — А ты сделай меня гуром, призраком, что бродит в ночи. Стану я вечным проклятием царского дома Лашура, сведу с ума Бугорана и его потомков!

— Ты готов пожертвовать своей вечной душой в обмен на вечное посмертие? Застрять посередине между этим миром и тем, без надежды на новое, лучшее воплощение?

— Да!

Шаман изящным жестом забросил свои длинные брови за плечи. Гошону показалось, что за спину полетели и какие-то искры, струи дыма, туманные нити.

— Хорошо, мне это по силам. Но вынужден огорчить тебя, летописец, что стать боевым духом у тебя не выйдет. Книжная ты душа, ею тебе и оставаться навеки. Гур из тебя получится такой: шуршать листами бумаги, оставлять чернильные кляксы, разворачивать свитки, ронять со стола кисти… В общем, только мышей пугать. Согласен ли на это? — лукаво улыбнулся шаман.

Чёрное лицо Гошона исказила страшная гримаса; совладав с собой, он выдавил:

— Д-д-а.

— Хорошо. — Только теперь шаман с интересом посмотрел на собеседника. — Хорошо. Быть по сему.

Искры и нити вылетели из-за спины шамана и помчались к Гошону, на ходу превращаясь в чудесных зверей. Пронизали они его болью и светом, покоем и тьмой, силой и забвением. Погасли глаза Лан Гошона… Загорелись глаза призрака-гура…

***

Раздел сороковой, список первый. Об умелых

Хулон сказал: «Никакое мастерство не стоит недооценивать. Правитель может погубить недруга властью, но и умелая швея способна убить иголкой. Знающий рыбак заведёт в топь, искусный возница затопчет и мулом, а скромный писарь составит смертельную кляузу».

На дворе стояла лунная ночь. В царской библиотеке никого не было, только шуршали листы бумаги, катались по столу свитки, падали кисти… Стоп, это не весенний ветер, это… гур! Бесплотная тень, которую можно увидеть, только если принять настой ягод фоллак, скользила между стеллажами, любовно поглаживала книги и даже, кажется, слегка подвывала от радости вновь читать и писать. Лан Гошон, точнее то, что когда-то было им, вернулся в свой рай. Здесь ему было спокойно и приятно, здесь под его взглядами оживали древние герои и кипели великие битвы, здесь мудрецы прошлого нашептывали ему свои мудрости и почтительно внимали его мудростям, ещё более мудрым. Здесь он был полновластным государем, и горе тому, кто восстал на него!

***

Вот она, «Хроника деяний Бугоран-диюка», смотри-ка, сколько понаписали всего! А вот ещё том — «Летопись царского дома Лашура», свежий. Бедняги, строчат, небось, высунув языки от усердия, а мы раз — и поправим. Не сейчас, позже, когда придёт время. И станет Бугоран-диюк в глазах потомков черным тираном, угнетателем народа, душегубом и кровопийцей, уничтожившим двадцать три свободных княжества Северной Тун, погубившим тысячи людей при прорытии ненужного канала, разорившим страну постройкой нелепой столицы. Проклянут потомки его имя и его семя, восстанут тут и там, скинут с трона внука, может быть, даже переименуют страну. Велика сила слова, Гошону ли не знать, а ещё больше велика сила слова написанного, слова из умных и древних книг. Как он раньше до этого не додумался? Ну ничего, впереди ведь вечность…

Гур устроился поудобнее в одном из кресел (приятная фраза, хоть и не соответствует действительности) и развернул последний свиток «Записок о великих и малых». Многое нужно внести сюда, чем сейчас и займёмся…

---

Иудины груши

Жанне

1.

В кабине пахло сероводородом, и Онгут едва сдерживался, чтобы не выключить кротомашину. По прозрачным трубкам, расползшимся по операторскому креслу, струилась густая черная жидкость, динамики громко шипели, стрелки манометров бились в истерике. Кротомашина всё глубже вгрызалась в землю в поисках червивых королей. Бедняге Онгуту приходилось работать на пределе своих сил. Все его восемь рук были в движении: щелкали по тумблерам, крутили рычаги давления и проверяли прочность трубок.

Кости кротомашины трещали, готовые вот-вот сломаться. Не дай бог что-то откажет: можно будет проститься с миром. На такой глубине никто не придет на помощь. Онгуту останется только отсоединить от себя трубки, соединяющееся с Кротом, и сдохнуть от потери биологических жидкостей… Однако кротомашина жила: еще молотилось огромное сердце, еще двигались передние лапы-лопаты, извивалось тело, и работали компьютеры. Динамики изрыгали шипенье, словно под их кожистыми мембранами обитали змеи.

У Онгута было круглое лицо, черты которого казались размытыми из-за глубоких, как ущелья, морщин. Левая бровь выгорела, тяжелый подбородок выпирал вперед. Восьмиметровое тело потеряло форму после первого симбиоза с кротомашиной и живот раздулся до гигантских размеров. Если бы Онгут рискнул подняться с операторского кресла, то он бы напоминал морщинистую грушу. Когда-то давно у него бугрились мышцы, но те времена канули в лету. Все восемь рук напоминали цыплячьи ножки. Спасибо Матери, что они не потеряли своей ловкости. Ноги его стали короткими и похожими на обрубки, пальцы соединились перепонками.

Онгут мысленно подбадривал себя тем, что на такой умопомрачительной глубине червивых королей будет как блох на бездомной собаке. Казалось, надо преодолеть еще несколько метров и твари сами наскочат на Крота. Их биологического материала хватит, чтобы не только наполнить баки, но и накормить Онгута.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, Онгут бросил взгляд на прозрачную капсулу, находящуюся рядом с операторским креслом. Капсула была заполнена биологической жидкостью и в желтом свете ламп жидкость напоминала мочу. Лежащее в ней существо мирно спало: грудь периодически вздымалась, подрагивали веки. Шесть лап были привязаны ремнями к стенкам на тот случай, если тварь проснется и начнет буянить. В капсуле пугающе извивались механические щупальца. Когда концентрация сотота упадет до минимума, они убьют существо.

Онгут нахмурился. Дожил, подумал он. Жизнь кротомашины поддерживает полудохлая личинка червивого короля. И скоро личинки закончатся. А дальше что? Неужели придется пожертвовать Люси? При этой мысли по телу пробежала дрожь. Онгут так сильно впился в подлокотники операторского кресла, что побелели костяшки пальцев. Воображение рисовало картины мучений Люси: щупальца протыкают тонкую кожу, из капсулы выстреливают иглы и впиваются в мозг несчастной, по трубкам начинает течь кровь, изменяясь в сотот.

Неожиданно глаза твари распахнулись. Онгута словно током ударили. Он отвел взор от личинки, но все равно успел увидеть боль вперемежку с мольбой во взгляде. Загудели сервомоторы в механических щупальцах. Раздался всплеск. Прошло несколько секунд – и тварь вновь уснула.

2.

Люси подкралась незаметно. Она встала за спиной Онгута и закричала. У него чуть сердце не разорвалось от неожиданности. Он вскочил с кресла, натянулись трубки, обвивавшие тело. А Люси давилась от смеха. Еще бы: ей удалось напугать вечно серьезного Онгута! Девушка-мотылек расправила кожистые крылья, готовясь взлететь.

Онгут состроил сердитую мину. Он нажал на один из рычагов на пульте и позволил кротомашине самой продолжать путь. Испуг еще не прошел: сердце бешено молотилось, руки дрожали.

Когда Люси приходила к Онгуту, то голые лампочки, висевшие в операторской, то тускнели, то становились ярче. Девушка-мотылёк походила на человека лишь формой тела. Однако врожденные уродства многое исказили: шрамы покрывали каждый сантиметр её тела, на тонких губах виднелись гнойники, правое плечо находилось выше левого. Лицо у неё было опухшим, в его складках прятались добрые бусинки-глаза. Люси напоминала тростиночку, сломать которую может даже слабый ветер.

– Испугался! Испугался! – веселилась Люси. – Такой огромный, а боишься меня!

Онгут замотал головой. Не хватало, чтобы эта шмакодявка возомнила себя невесть кем. Он протянул руку, чтобы схватить Люси, но та ловко отскочила.

– А вот и не дамся, – сказала она и принялась бегать вокруг операторского кресла.

Онгут рявкнул, но девушка-мотылек продолжала скакать и махать крыльями. В эту минуту он пожалел, что у него нет языка. Угомонить Люси сейчас будет сложно. Не успокоится, пока не станцует для него. Поэтому он расслабился и позволил себя щипать.

– Ты посмотри на кого похож, – тараторила Люси. – Кожа на руках висит, горб торчит. А волосы? Ты видел свои волосы?

Онгут дотронулся до макушки.

– Не чувствуешь их? Так я тебе скажу: ты опять позволил этой махине побрить себя под нуль! Онгут, тебе не идет лысина.

Ему ничего не оставалось, как сделать грустное лицо. Наверное, со стороны мерзкое зрелище: и без того морщинистая кожа становится еще морщинистее.

– Хочешь, я для тебя станцую? – спросила Люси.

Вот он – момент. Онгут кивнул.

Для него операторская была большой, но какой она казалась для Люси? Наверное, для неё каждый уголок Крота представлялся царством великанов. Компьютеры, кресла, манометры, комнаты, трубки, зубья – и всё со словом «гигантский». Операторская Онгута как нельзя лучше подходила для танцев девушки-мотылька. Здесь ничего не мешало ей для выражения своих чувств, только здесь она позволяла выплеснуться внутренней силе.

Люси улыбнулась, обнажив несколько рядов акульих острых зубов, и захлопала в ладоши. Онгут заучил каждое её движение в танце. Сейчас она поднимет руки над головой, вскинет голову, присядет и…

Но сегодня танец начался необычно.

Люси подошла к операторскому креслу, провела ладошкой по запястью Онгута. Кожистые крылья распахнулись, и тело пришло в движение. Такая худая, такая безнадежно хрупкая и маленькая, она закружилась в танце. Костлявая девушка-мотылек стала живым огнем. Безудержная в движении, неумолимая в стремлениях выразить красоту. Под шипение динамиков Люси создавала свою реальность.

От волнения у Онгута пересохло в горле. Боясь пошевелиться, он завороженно смотрел на создание рук своих. Был ли он собой без Люси и её ежедневных танцев? Оставался бы бездушной машиной? Смог ли бы чувствовать радость или боль? Ясно лишь одно: без Люси его кротомашина была бы бездушным комком из мяса, мышц и костей.

Онгут нахмурился. Девушка-мотылек должна находится на поверхности и кружится в танце под солнечными лучами в парке, где много цветов, где ветер будет играть с её крыльями. Она рождена не для того, чтобы прозябать в кротомашине и ловить червивых королей.

Она рождена дарить счастье другим. Вопреки здравому смыслу Люси оказалась у Онгута.

Девушка-мотылек в последний раз махнула крыльями и присела в реверансе.

– Как тебе? – тяжело дыша, спросила она.

Онгут захлопал всеми восьмью ладонями. Он делал вид, что ему хорошо и весело, но в голове роились беспокойные мысли. Сотот был на пределе. Чтобы кротомашина смогла добраться до поверхности, будет необходим новый источник энергии.

Похоже, придется пожертвовать Люси…

3.

Сорок лет жизни Онгут обходился базовыми алгоритмами и инстинктами, заложенными Матерью. Он не умел чувствовать. Красивый цветок не ласкал взгляд; художественная книга не переносила в воображаемый мир. Мысли были заняты только работой: найти десять червивых королей, обработать их и довезти до Матери, потом прием пищи, симбиоз с кротомашиной, обучение и четырехчасовой сон. И так день ото дня.

Без мыслей о будущем, без мечты. Возможно, если бы Онгут не нашел Люси, он так и остался бы безымянным восьмипалым, что копается в земле в поисках энергии. Судьба распорядилась иначе. Геном одной из найденных личинок червивого короля был испорчен. Выжить личинка не могла, не говоря уже о развитии. Но все равно Онгут без колебаний опустил её в капсулу и забыл. Первые изменения с кротомашиной произошли через месяц, с Онгутом – через два.

Эмоциональный калека с детства, он не сразу осознал, что его грубая и ничтожная жизнь переменилась. Личинка в капсуле росла, умудряясь кормить и преобразовывать кротомашину. Она приспособилась к тому, чтобы перерабатывать биологическую жидкость под свои нужды.

Онгут начал замечать, что стал относится к окружающим вещам иначе. Например, сердцебиение Крота приносило удовольствие, а визги червивых королей – давление в груди. На первых порах он боялся, что заболел, но просить помощи у Матери не хотел.

Все чаще перед сном Онгут смотрел на капсулу, любуясь изменениями личинки. Она из склизкого и пахнущего ацетоном шара с россыпью гнойников у круглого рта превращалась в удивительно красивое создание. У личинки сформировались ручки и ножки. День ото дня она все сильнее походила на человека.

Онгут читал о людях в книгах и в Сети и знал, что они вымерли много лет назад. Он увлекся человеческой культурой. И если раньше в художественных книгах людей переживания героев были ему неинтересны и скучны, то теперь они оставляли глубокий след в душе. Онгут не понимал, почему его собратья так слепы к красоте.

Между тем, личинка росла: появились крылья, наконец-то сформировались черты лица. Решив, что нельзя больше мучить существо в капсуле, Онгут освободил его. Создание, такое крохотное по сравнению с восьмипалым, такое худое, оно словно просило, чтобы о нем позаботились.

Онгут научил существо пользоваться обручем знаний. Через месяц оно стало ей – Люси. Онгут до сих пор не понимал, как в голову мутанту пришла мысль, что она – женская особь. Люси по природе своей была беспола.

Еще через месяц она стала называть себя девушкой-мотыльком, хотя её крылья скорее походили на крылья летучей мыши.

Но Онгут не стал переубеждать существо. Зачем? Ведь Люси обладала уникальным даром – она божественно танцевала…

4.

Сердце бьется часто-часто, гоняя биологические жидкости по тонким сосудам. Каждая клетка кожи выбрасывает в мертвую землю гной – отходы жизнедеятельности – и с этим ничего не поделаешь. Слепые белесые глаза со скрипом крутятся в глазницах.

Кротомашина рвется под холодную землю.

В норе мертвая тишина и глухая тьма – на такой глубине нет даже червей. Все живое ползает и шевелится, совокупляется, жрет где-то там на поверхности. А здесь, в норе, благодать для нежизни.

Кротомашина рвется под каменную землю.

Лапы-лопаты работают, но каждый новый камень подтачивает острые когти. Длинный хвост опухает, чтобы сделать стенки норы более крепкими, однако с каждым пройденным метром делать это сложнее.

Где-то поблизости должны быть червивые короли. Спят себе без сновидений. Спят, чтобы потом, когда сотот будет буквально выплескиваться из них, родить очередного вонючего ублюдка. Ублюдок подрастет, сожрет родителей и уснет. Бесконечный круговорот.

Кротомашина рвется под обетованную землю.

Мать называет червивых королей иудиными грушами. Сладкими в своей непристойности. Там, на поверхности, не хватает пищи и сырья. Жизнь погибает. Чтобы протянуть хоть еще чуть-чуть, приходится искать тех, кто богат сототом и способен им поделиться с другими. Червивые короли прячутся под землей, они не хотят отдавать сотот. Они предпочитают тратить его на своих безмозглых детенышей.

Поэтому иудины груши нужно доставать. Пусть они будут помятыми и потрескавшимися – важен истекающий блестящий сок.

Мать говорит, что нужно найти всех червивых королей. Как только последняя личинка окажется в капсуле с биологической жидкостью, так больше не надо будет рыть норы.

Кротомашина рвется под землю...

***

В кабине пахло безнадегой. По экранам компьютера прыгали окошки, предупреждавшие об отсутствии связи с Матерью и другими Кротами. Однако Онгуту было все равно. Нахмурившись, он сидел перед пультом и тер виски.

Секунды растягивались в минуты, минуты – в часы. Вот-вот должна была появиться Люси, чтобы исполнить свой последний танец. Онгут тяжело вздохнул. Личинок больше нет. Крот копает на остатках биологической жидкости.

Онгут скучал по Люси даже тогда, когда девушка-мотылек находилась у себя в каюте. Знала бы она, насколько его сердце обливалось кровью при мысли, что он собирался с ней сделать. Все то время, которое они провели вместе, казалось Онгуту счастливым. Из глубин памяти всплывали воспоминания: их беседы, игры и секреты. Онгута удивляло, насколько сильно Люси и её танцы стали частью его. Душевная боль не давала сосредоточиться на управлении кротомашины. А в редкие минуты для отдыха он не мог сомкнуть глаз. Душа больше не принадлежала ему.

…Этот приятный запах её тела… Голос, что так ласково шепчет: «Не бойся! Ты сильный»…

– Онгут!

Люси вбежала в операторскую, держась правой рукой за грудь. На лбу выступили градины пота, нижняя губа подрагивала. Кожа побледнела. Но в глазах играло пламя, мешая разглядеть их выражение. Левое крыло раскрылось и болталось по полу.

– Я себя плохо чувствую, – прошептала Люси, – но это ничего. Видимо, съела что-то не то. Я все равно станцую для тебя, мое великанское чудовище.

Онгут опустил глаза. Он не хотел встречаться с взглядом Люси. Какая несправедливость: он такой огромный убивает эту мелочь только ради того, чтобы добраться до дома. Ирония судьбы.

– Ты сегодня какой-то грустный, – заметила Люси и попробовала улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и ненастоящей. – Совсем никого не поймал? Да и нестрашно: завтра обязательно кого-нибудь найдешь. Не переживай.

Девушка-мотылек вскинула голову, подняла правую ногу для танца и… упала. Тело с глухим стуком ударилось о пол.

Онгут боялся бросить взгляд на Люси. Сердце молотилось о ребра так, словно решило вырваться наружу. Все внимание приковал шуршащий звук, доносящийся из динамиков. Хотелось вырвать трубки из тела, сдохнуть и унестись прочь из этого подлого несправедливого мира…

Люси еще была жива. Шумно втягивая воздух, она билась в конвульсиях. Онгут всего лишь усыпил её с помощью механических щупальцев.

…Зеркало её глаз цвета нефти… Тонкие длинные пальцы, что касаются его кожи… Её горячее дыхание… Этот танец, наполненный страстью и желанием… Божественный танец…

Онгут мотнул головой, прогоняя наваждение. Люси больше не будет танцевать. Никогда. Звучит как приговор.

А что если...

5.

Капсула в желтом свете ламп напоминала пустующий гроб. На стенках пузырилась биологическая жидкость, пройдет час и она испарится. В трубках еще струилась вязкая черная кровь кротомашины. Но в очищенном кондиционерами воздухе чувствовались печаль и запустение.

Онгут восседал в операторском кресле, словно старый царь на троне. Новые морщины расползались по его телу, кости теряли драгоценный кальций. Но ему было наплевать. Крот умрет, и только чудо могло его спасти. Но чуда не произойдет. И пусть. Судьбу не изменишь. Он выбрал свою участь.

Люси бегала вокруг Онгута и без умолку тараторила. Восьмипалому не хватило сил убить её. Но спас ли он Люси? Скорее он убил и её, и себя, и кротомашину.

Огромный и могучий Онгут не смог тронуть такое крошечное существо. Не мог.

И ему оставалось только одно – молиться Матери и надеяться на безболезненную смерть.

---

Квант Конфуция

«Завершается важный этап в жизни государства, а вы не справились с возложенной на вас задачей!» - холодный обвиняющий голос резал без ножа.

«Владимир Владимирович, я не могу объяснить гравитонам, что ваше время почти истекло», - начал оправдываться Виктор и проснулся.

Судорожно вздохнул, включил настольную лампу, взял стоявшую у дивана бутылку минералки. Чтобы успокоиться, пил маленькими глотками и старался размеренно дышать.

Президента за эту ночь Виктор видел уже трижды. С каждым разом тот становился всё более недовольным.

«Однако… Вчерашнее совещание напугало меня больше, чем кажется», - признался себе Быков.

Накануне он в очередной раз распинался перед военно-промышленной комиссией, объясняя, почему до сих пор не может предъявить им свой двигатель.

Виктор с отвращением вспомнил, как старательно подбирал понятные слова, рассказывая про использование гравитации. Какую ненаучную чепуху плёл про слабейшую из сил, которая определяет движение планет. Как увлёкся, когда дошёл до ускорения гравитонов; как размахивал руками, показывая их превращение в поток Z-бозонов. Как начал описывать реакции, происходящие в двигателе в условиях вакуума. Быков стиснул зубы: дурак, метал бисер!..

Его ругали, словно двоечника, опозорившего весь класс.

«Вас обеспечили всем необходимым. Научная лаборатория, оборудованная лучшей техникой. Конструкторское бюро, для которого вы лично отбирали специалистов. И что же? - Председатель комиссии с каким-то отчаянием уставился на Виктора. – Вы знаете, что Китай начинает испытания опытного образца?! Двигателя, работающего на этой вашей гравитации?! Мы, мы должны быть первыми! Первый гравитонный двигатель в космосе должен быть из России! Придуманный русским человеком! Построенный русскими мужиками! Это последний шанс вернуть стране звание космической сверхдержавы! Мы ждём результатов! И впредь никакой научной бредятины: мы не обязаны разбираться в тонкостях вашей работы!» - визгливо закончил председатель.

Припомнив эту фразу, Быков замычал от злости.

- Старпёры чёртовы… «Мы не обязаны разбираться!..» - передразнил он председателя. – Если даже моя жена разбирается в фундаментальных взаимодействиях – вам точно не повредит.

Он посмотрел на календарь, уже два месяца показывающий февраль, и поправил себя:

- Бывшая жена.

Виктор не переворачивал листы календаря - врал себе, что забывает делать это вовремя. Девушка, похожая на его Лину, протягивала бородатому старику цветущую ветку. Дед не смотрел в её сторону – он разворачивал свиток, открывая строчку иероглифов.

«Утром познав истину, вечером можно умереть», - перевела ему Лина надпись на свитке и, фыркнув, сказала, что это про него.

Самым главным для Виктора была наука. Самым главным для Лины - Виктор.

Вместо букетов Быков приносил на свидания новости о бозоне Хиггса. Лина качала головой и говорила, что стандартная модель должна объяснять устройство мира, а не запутывать его. Вместо объяснений в любви Виктор взволнованно говорил ей о природе ядерных сил. Лина улыбалась и хвалила названия странных и очарованных частиц.

Вместо свадебного путешествия пришлось ехать в Казань: Виктор хотел провести серию экспериментов на детекторе гравитационного излучения. Лина взглянула в окно на красивый незнакомый город и сказала, что хочет быть рядом с мужем. Чтобы не отвлекаться от работы, он попросил первого попавшегося сотрудника показать ей Центр гравитационно-волновых исследований и рассказать всё, что она захочет.

Через четыре года супруга лауреата нобелевской премии Виктора Быкова терпеливо разъясняла журналистам принципы созданной им теории квантовой гравитации.

- В планах дальнейшей работы – разработка единой теории поля, - любезно диктовала она стандартное окончание интервью.

Но работу над моделью великого объединения пришлось отложить. На торжественном приёме в Кремле какой-то чиновник ехидно упомянул модель сферического коня в вакууме. Словно собака, услышавшая команду «фас», Виктор накинулся на недалёкого комментатора. Быков яростно перечислял практические возможности, которые даёт людям его открытие. Когда импровизированная нобелевская лекция закончилась, стоявший в нескольких шагах от него президент задумчиво покивал и спросил:

- А что нужно вам – лично вам - чтобы разработать этот принципиально новый двигатель для межпланетных перелётов?

Виктор получил карт-бланш на создание своего научного центра, объединяющего лабораторию и конструкторское бюро. Тогда он впервые задумался о времени, которое на это уйдёт, и взвыл от нетерпения.

Ему самому пришлось заниматься поисками подходящего помещения, которое можно было бы отобрать под будущий центр. Выбор оборудования для лаборатории и встречи с потенциальными сотрудниками тоже некому было перепоручить.

Через два с половиной долгих года он, гордый и счастливый, принимал поздравления в честь открытия Российского научного центра исследования проблем квантовой гравитации. Благодарил, выслушивал пожелания успехов и ждал, ждал, ждал, когда уйдут надоевшие чествователи.

Серия экспериментов по оценке энергии гравитонов была начата за несколько минут до полуночи – Виктор, мучившийся целых тридцать месяцев, отказался терпеть несколько часов до начала рабочего дня.

Ещё три года заняли бесконечные эксперименты по разработке условий, при которых гравитационное поле превращается в движущую силу космического аппарата.

Уже был готов эскизный проект и спецификации материалов. Уже завод-изготовитель выпросил незавершённый технический проект и начал выпускать рабочую документацию, а Виктор всё никак не мог остановиться, вычисляя значение энергии гравитонов. Его сводило с ума расхождение расчётных и экспериментальных данных.

- Всё дело в масштабе эксперимента… мизерная энергия... ничтожное сечение взаимодействия... слишком большая погрешность измерения …

Лина не выдержала:

- Сомневаешься в эксперименте – опирайся на результаты расчётов! Скорректируешь после испытаний опытного образца.

Выкрикнув что-то оскорбительное, Виктор запустил в Лину смятым листом, покрытым зачёркнутыми лагранжианами. Сердито хлопнув дверью, ушёл в лабораторию. Когда через полчаса Виктор вернулся подобрать черновик, Лины в кабинете уже не было.

Выругавшись, он долго ползал по полу, разыскивая бумажный комок. Чтобы повторить утраченную цепочку вычислений, пришлось до позднего вечера просидеть за письменным столом. Заночевал здесь же. На следующий день Лина попросила прислать её вещи со служебным водителем. Возвращаться домой стало бессмысленно.

Виктору показалось, что с уходом Лины он потерял нечто поважнее семьи. Вероятно, именно жена вдохновляла его на научные открытия. Много лет была преданным другом, от которого можно не ждать предательства. Через несколько дней он с раздражением решил, что на самом деле просто потерял своего доктора Ватсона, чьи наивные и глупые вопросы помогают найти верные идеи.

Работа застопорилась. Не находя объяснения противоречивости данных, он день за днём просматривал расчёты. Не закончив с расчётами, проверял модель превращения гравитационного поля в поток бозонов. Забросив программу, дал команду о повторной серии экспериментов, оценивающих энергию гравитонов.

Рассчитывая на государственные награды, премии и персональные пенсии, руководство военно-промышленной комиссии забеспокоилось. Чиновники настаивали, чтобы космический аппарат с гравитонным двигателем стартовал задолго до окончания четвёртого президентского срока.

«Вчерашнее совещание было похоже на массовую истерику, - задумался Виктор, крутясь на неудобном диване. - Если Китай успеет вперёд России, эти старые пердуны могут уже ни на что не рассчитывать. А мне повезёт, если не посадят за саботаж и государственную измену», - печально усмехнулся он.

Вчера, когда председатель комиссии выговорился, он практически выгнал Виктора из зала заседаний, сказав, что больше его не задерживает.

«Что-то он ещё сказал странное… «вам будет оказано содействие»?... Или «предоставлена дополнительная информация»?.. – вдруг вспомнил Виктор.- Дождёшься от них помощи, как же… Спасибо, хоть нашу космическую станцию обещали задействовать».

Выбросив из головы загадочные слова председателя, Виктор попробовал прикинуть, какие этапы создания двигателя можно сократить.

«Если отказаться от изготовления и испытаний полномасштабного образца, можно всё-таки успеть до Китая… Чёрт… Почему я должен участвовать в этой гонке?.. Почему нельзя просто заниматься наукой?..»

Он завернулся в тонкое покрывало и снова заснул.

Чей-то голос настойчиво прорывался в сознание:

- Виктор Игоревич! Доброе утро, Виктор Игоревич!

Он вскинулся, чуть не свалившись со своего узкого дивана.

-Что? Кто вы?..

Двое незнакомых мужчин сидели на стульях, подставленных перед диваном, и укоризненно качали головами.

- А мы боялись, что помешаем: от важных дел оторвём, - сказал тот, что сидел слева.

- А вы, оказывается, отдыхали… Не отрываясь, так сказать, от работы, - подхватил второй, сидевший справа.

Виктор смутился: в самом деле, нехорошо - спит в одежде на незастеленном диване. Но тут же спохватился: какого лешего? Вломились без предупреждения, расселись без приглашения!

- Представиться не хотите? – мрачно поинтересовался он.

- А смысл? – улыбнулся левый тип.

- Раз пришли, значит, имеем полномочия, - буркнул правый.

Быков молча переводил взгляд с одной незапоминающейся физиономии на другую среднестатистическую морду.

- Нас попросили поделиться собранной информацией, - доверительно признался левый.

- Кого это – вас? – сварливым голосом спросил Виктор. – Какой такой информацией?

- По поручению правительства мы аккумулируем, так сказать, сведения о последних разработках в значимых для государства направлениях, - туманно выразился правый.– Короче говоря, не сидим, сложа руки, в отличие от вас. Держите, - он протянул темноватый листок.

Виктор поморщился, взглянув на некачественную копию с каких-то вводных данных, но тут же забыл о своей демонстративной сдержанности.

- Откуда это у вас?!!

- «Это» у нас из Национальной ядерной лаборатории Китая, - со значением подчеркнул правый. - От тех самых парней, которые хотят нас опередить.

- Десять в минус тридцать третьей электронвольт, - задумчиво протянул Виктор. – Удивительно! Совпадает с моими расчётными результатами...

- Вот и славно! - подмигнул левый.- А чтобы личные проблемы не мешали работать, мы взяли на себя смелость кое-что поправить.

- Всё! Больше не отвлекаем, можете вернуться к работе, - рубанул правый, и они вышли из кабинета, оставив открытой дверь.

Быков покачал головой, потер лицо и подумал, что надо бы умыться. Он спрятал в карман краденую подсказку и шагнул из кабинета в маленькую ванную. Засунул голову под кран раковины; холодная вода залила нос и уши, потекла за шиворот. Виктор зафыркал, как лошадь, начал хватать ртом струйки, встряхивал намокшими волосами, пытаясь брызгами разогнать этот бред. Через несколько минут он вернулся в комнату, чувствуя себя более бодрым, более мокрым, и всё таким же растерянным.

- С лёгким паром, - произнёс тихий голос.

Виктор подскочил от неожиданности. Не веря своим глазам, он уставился на Лину, стоявшую на пороге.

- Ты?! Вот что они имели в виду… Как ты здесь оказалась?

- Привезли,- пожала она плечами.

- Тебе сказали приехать ко мне, и ты согласилась? – со злобным недоверием уточнил Виктор.

–Что-то в этом роде, - хмыкнула Лина. - Понимаешь, добрым словом и пистолетом по-прежнему можно добиться большего, чем одним добрым словом.

- Тебе угрожали?!

- Это шутка такая, милый! - она с усилием хохотнула, подходя к нему. – Кстати, они бессовестно соврали: сказали, что ты без меня работать не можешь, - с виноватой улыбкой Лина развела руками.

Виктор всё также стоял столбом. Всхлипнув, Лина обняла его и зашептала на ухо:

- Прости меня, дуру такую… Я давно поняла, что ошиблась… Сразу поняла… Не знала только, как исправить... Мне сегодня снилось, что мы снова вместе, и всё у нас хорошо. Когда проснулась, даже заплакала… И вдруг приходят серьёзные люди, объясняют, что я была неправа, говорят, что должна вернуться. Даже подвезти предложили, чтобы не заблудилась.

- Эти придурки тебе угрожали…

- , Конечно, придурки, - легко согласилась она. - Представляешь, они знают слово «муза», но думают, - она хихикнула, - что так звали жену Пушкина! Да плюнь ты на них, говорю же – сама хотела к тебе вернуться. Расскажи лучше, что там у тебя с гравитонами.

На него снова нахлынуло противное чувство беспомощности захваченного врасплох человека. Быков не стал рассказывать Лине о том, что случилось перед её появлением.

- Оценка закончена, - он отвернулся к столу. – Статистически значимые результаты совпали с моими предварительными расчётами. На днях конструкторское бюро сдаст технический проект.

- Когда надеешься опытный образец увидеть? – полюбопытствовала Лина.

- Никогда, - помрачнел Виктор. - Сразу на этап промышленного изделия переходим.

- Так не бывает! – от изумления её лицо некрасиво вытянулось. – А как же тесты?! Работоспособность, ресурс… Безопасность, в конце концов! Ты же хотел тестовые испытания проводить на орбите?.. Сам говорил о проявлениях гравитации, которых в земных условиях не обнаружить?..

- Не бывает? Значит, будет! И… сделай мне кофе!

Очередная девушка протягивала старику розовый цветок, но у деда снова были заняты руки.

- Что это?

- Лотос.

- Нет, что написано?

- «Если тебе плюют в спину – значит, ты впереди», - засмеялась жена.

Виктор самодовольно ухмыльнулся.

- Лина, откуда ты знаешь китайский?

- Выучила, чтобы цитировать тебе Конфуция! - Лукаво посмотрела на него и покачала головой. - А ты не замечал, что там перевод напечатан?

На заседаниях комиссии Виктора продолжали костерить. За то, что пришлось просить о помощи службу внешней разведки. За то, что бессовестно пользовался вниманием президента к своему проекту. За то, что нарастающая суета стала вызывать у всех чувство обречённости.

Для установки двигателя он выбрал самую маленькую из космических капсул «Русь». На российскую космическую станцию её должен был доставить старый добрый «Прогресс».

Команда станции терпеливо выслушивала бесконечные инструкции Быкова о правильном запуске техники наступившего будущего. Забросив текущие эксперименты и исследования, персонал настраивал бортовую аппаратуру для наблюдения за полётом новой игрушки президента до Луны и обратно.

Виктор забраковал «Байконур» и отказался ехать на новый космодром «Свободный». Выбрал «Плесецк» и заставил оборудовать там для него специальный наблюдательный пункт.

В календаре расцвели хризантемы. Конфуций отчего-то нахмурился: «Тот, кто совершил ошибку и не исправил её – совершил ещё одну ошибку».

- Чушь какая, - рассеянно отозвался Виктор.

Он лично проследил за установкой мониторов, на которые выводились показания детекторов всех типов излучений. Изображения с телескопов и радары вызывали у него гораздо меньше интереса.

На космодроме начались предстартовые испытания «Прогресса». Виктор изнывал от нетерпения:

- Это идиотизм! Можно сделать корабль, который долетит до Альфы Центавра за четыре часа, но Роскосмос перед каждым полётом будет месяц его тестировать!

Лина старалась держаться подальше от раздражённого мужа.

Круглосуточные проверки всех систем проходили успешно. На четвёртый день ожидания довольный Виктор разыскал жену на площадке стартового комплекса, чтобы похвастаться:

- Президент заставил госкомиссию дать «добро» на запуск! Скоро стартует!

Лина вспылила:

- Ты не должен был его просить!.. Нельзя сокращать ни на час!.. Это…- она задохнулась, не находя нужных слов, - это опасно!

Виктор надулся:

- Они тупые перестраховщики! Готовы неделями ковыряться, изображая занятость. Могли бы проверить всё за пару дней.

С детским восторгом он наблюдал запуск «Прогресса». Вспыхнуло пламя заработавшего двигателя, и корабль скрылся в густых облаках. Посидев пятнадцать минут у радарного экрана, Виктор снова заскучал.

- Блин… Ещё сорок шесть часов ждать… Лина, может, пора переделывать мой двигатель? Сделать так, чтобы он мог стартовать из атмосферы?

- В самом деле, - вяло подтвердила Лина, - ты не должен останавливаться достигнутом. Не ограничивай себя вакуумом.

«Прогресс» успешно состыковался со станцией. Несколько часов, не давая никому отдохнуть, Быков контролировал действия космонавтов, которые выгружали капсулу и готовили его детище к полёту.

Закусив губу, Лина, не отрываясь, наблюдала, как маленькими реактивными двигателями будущую гордость России увели на безопасное расстояние от космическую станции.

- Поехали! - искрясь от счастья, скомандовал себе Виктор, запуская преобразователи гравитационного поля двигателя. Капсула медленно набирала скорость.

- Нет!.. Вы не должны были стать первыми!…- вдруг вырвалось у Лины.

- Лина? – удивился он, не отводя глаз от экрана.

- Опоздали… Совсем чуть-чуть опоздали… - По её лицу потекли слёзы.

- Лина?!!

- Я не Лина!!! - с внезапной яростью выкрикнула она. – Как же мне всё это надоело! Я не Лина! Меня зовут Лин!!!

- Ааах… - захватило дыхание у Виктора. - Нет! Не может быть… – не обращая внимания на жену, Виктор уставился на вспыхнувшие мониторы.

- Взорвался… - голосом потерянного ребёнка прошептал он.

Мгновенно собравшись, Лина показала на пустой чёрный экран радара:

- Взорвался? А где засветка? Когда объект разваливается на кусочки, радиолокатор их отражает. Он не взорвался, Виктор. Он свернулся…

В молчании оба перевели взгляд на монитор детектора гамма-излучения, где медленно распускалась игольчатая хризантема.

- Почему?.. – Быков схватился за голову. – Двигатель не даёт такой плотности поля! Почему он сколлапсировал? Энергии гравитонов недостаточно для образования чёрной дыры! Откуда она взялась? Её же к Земле притянет! Где я ошибся?!! Лина, её же гравитацией к Земле притянет!

- А наш? Наш корабль тоже ?… - Лина горестно прижала ладонь к губам.

Виктор стукнул себя кулаком по лбу:

- Китай не считал энергию гравитона?! Ты отдала им мои расчеты, так?.. Мои предварительные расчёты… Два порядка разницы! По результатам экспериментов энергия была больше! Это была не погрешность … А двигатель сделали по расчётным цифрам. И Китай тоже?.. Когда старт?

- Через несколько часов…

Быков истерически засмеялся:

- Отлично!.. Сегодня!.. Сегодня и только у нас... вы можете получить две чёрных дыры по цене одной!

Не замахиваясь, Лина сильно ударила его ладонью по одной щеке, потом по другой. Виктор потряс головой, заморгал, беспомощно посмотрел на жену.

- Притянет к Земле… Вот и всё, Лина… Вот и всё… Утром узнав истину, вечером можно умереть…

---

Кёгутама

Ветер гнал по долине волны песка. Несмотря на зной, мальчишка упрямо шагал вперед. Наконец, укрывшись за камнем, он сел прямо на горячий песок и внимательно посмотрел вокруг.

Долина издавна считалась запретным местом, и мальчик отлично знал об этом. И, тем не менее, уже пятый час он шел по ней, пристально вглядываясь в каждый бугорок, в каждый камень.

Старики рассказывали, что некогда здесь был громадный город, в небо устремлялись высокие шпили изящных зданий, чудесные механизмы служили древним, защищая от любых бед. А потом с неба пролился огненный дождь, стерший прекрасное место с лица земли.

Не то, чтобы Ган Бо верил в сказки, но некоторые камни и впрямь походили на оплавленные стены и арки. А еще только в долине можно было найти Кёгутама. Оружие душ. Осколки могущества древних.

Ган Бо открыл флягу, сделал длинный глоток и удрученно вздохнул. Запасы воды подходили к концу, так что времени на отдых не было. Неподалеку, возле диковинно изогнутой скалы, что-то блеснуло, и он побежал туда.

На этот раз ошибки не было, из-под песка выглядывал приклад ружья, богато инкрустированный самоцветами. Торопливо достав лопатку, мальчик принялся откапывать находку, стараясь не прикасаться к ней. Вскоре показался короткий, широкий ствол, также украшенный драгоценными камнями.

Отложив лопатку в сторону, Ган Бо сел рядом и осторожно взял оружие в руки. Солнечные лучи вспыхнули яркими искрами в серебристых лепестках цветка.

- Что тебе нужно?

Мальчик вздрогнул, едва не выронив ружье.

- Я пришел заключить соглашение.

- И для чего тебе понадобилась моя помощь?

- Завтра начнется Королевский турнир, - немного осмелел Ган Бо. - Сильнейшие бойцы встретятся на арене в борьбе за исполнение желания. И я тоже хочу победить.

- Но далеко не все рискуют использовать нас. Разве ты не слышал историй про Кёгутама, демонов, пожирающих души? Неужели не страшно?

- Страшно, - с трудом признался Ган Бо. - Но я плохо стреляю, а дерусь на мечах и того хуже. Без тебя.., - он сжал зубы, чтобы сдержаться.

- Похвальная целеустремленность, - усмехнулся голос оружия. - Может, ты и подойдешь мне. Я давно уже не сражалась. Положи руку на цветок.

Один за другим лепестки начали светиться, переливаясь всеми цветами радуги. Когда загорелись все пять, оружие вновь заговорило.

- У тебя достаточно сил, чтобы использовать меня. Так что..., пожалуй, я не против.

- Тогда, я, Ган Бо, прошу твоей помощи на время Королевского турнира!

- А я, Акуму, принимаю твою просьбу и обещаю, что сделаю все, что смогу. Если, конечно, ты выдержишь, - вновь усмехнулась она.

Ган Бо поднялся, аккуратно завернул ружье в припасенную для этого ткань. Тени удлинялись все быстрее, а ему еще предстоял обратный путь.

***

Стеклянная крыша арена пылала в рассветных солнечных лучах. Ган Бо щурился, пытаясь разглядеть других бойцов, выстроившихся полукругом. Здесь были и стрелки, и мечники, мелькнули лук и топор, на дальнем краю виднелась рукоять чьей-то катаны.

Мальчик едва слышал, о чем говорит распорядитель, дряхлый старик, напоминающий грифа тощей шеей и трясущейся головой. Тот бормотал что-то о доблести и отваге, а Ган Бо нервно перебирал пули, думая, хватит ли одиннадцати на все пять раундов. Акуму молчала, не спеша что-то подсказывать, словно висящее на плече ружье было обычным оружием.

Наконец, дали сигнал к первому бою. Ган Бо вытянулся, но мало что смог рассмотреть. Высокая стена, ограничивающая арену, мешала бойцам видеть, что происходит внутри. Зрители кричали, подбадривая сражающихся.

Что-то с грохотом разлетелось, гул усилился. Через минуту ворота, ведущие на арену, распахнулись. Громадный верзила ввалился, поправляя длинные цепи с тяжелыми шарами на концах. Второго бойца не было, и Ган Бо затошнило, когда он заметил пятна крови на железе.

- Успокойся, - прошептала Акуму. - От тебя требуется только полная собранность. Ты должен ясно видеть свою цель, чтобы зарядить меня. Помни, все мысли о победе.

Ган Бо кивнул, с трудом понимая ее. Он не мог оторвать взгляда от хохочущего здоровяка и красных пятен на его шарах. Неужели и его тоже не станет? А как же мать и сестра...

Его подтолкнули к воротам. Рядом шел соперник, тощий и длинный парень, один из бандитов. Волки Свалок, называли они себя. Остальные звали их крысами.

Ареной оказалось круглое пространство, метров сто радиусом. Повсюду торчали обрубки труб разных размеров. На грязном бетоне громоздились горы мусора. Ган Бо встал у стены и затравленно огляделся. Противника поставили на противоположном краю площадки. Ударил гонг.

Бандит тут же метнулся в сторону, укрываясь за кучей ящиков. Ган Бо неуклюже отступил за широкую трубу и поднял ружье. Нападать сам он боялся, решив ждать врага. Камни на стволе блестели, весело подмигивая мальчишке.

Справа послышался шорох, и пуля звонко ударила в трубу. Ган Бо едва успел присесть и отползти в сторону, как выстрел повторился. Он осторожно выглянул и заметил, как бандит движется перебежками, сжимая револьвер.

Мальчик попытался прицелиться, но его постоянно отделяли от парня какие-нибудь препятствия. Пуля вновь щелкнула, обдав его фонтаном искр, и Ган Бо отпрянул, прячась за переплетением труб. Руки его тряслись от страха, по спине стекали ручейки пота.

«Я ничего не смогу сделать», - обреченно подумал он. Пальцы вцепились в приклад. «Это конец, бандит играючи прикончит меня».

- Эй, щенок, - донеслось до него. - Лучше выйди сам, не заставляй меня бегать. Такому слабаку, как тебе, все равно крышка!

Ган Бо сжал зубы, вспомнив, как смеялись бандиты, отнимая у его семьи деньги. Как они веселились, избивая мать. Пот заливал глаза, мешая смотреть. Ужас отнял все мысли. Парень уже добрался до толстой трубы, еще шаг и ему даже не придется целиться.

- Приготовься, - тихо звякнуло ружье. - Просто подними меня.

«Я боюсь, боюсь. Я слабак. Я боюсь!»

Руки сами подняли ствол, но мушка прыгала из стороны в сторону. Бандит показался из за трубы, и Ган Бо прикрыл глаза. «Мама!!» - успел подумать он и нажал на спусковой крючок.

Мальчик не видел, как засветился цветок на ружье. Не видел, как изменился в лице бандит. Как из дула вырвался черный сгусток, ударивший в трубу...

Пахло чем-то жженым и горячим железом. Ган Бо открыл глаза и увидел разбросанные ошметки трубы. За ней виднелось что-то бесформенное, изуродованное до неузнаваемости.

- Я...

Раздался гонг, и ворота открылись перед ним.

- Я..., убил его?

- Мы убили, - поправила Акуму.

Не разбирая дороги, Ган Бо добрался до отведенной ему на время турнира комнаты и рухнул на кровать.

***

Поднявшись утром, он недоверчиво коснулся ружья. Вчерашние события походили на жуткий сон. Но бандит уже не казался страшным. Ган Бо погладил теплый приклад. С таким оружием ему ничего не страшно.

Солнечные лучи каскадом ниспадали с крыши на арену, дробясь на мелкие пятна. Закованный в тяжелые доспехи человек спокойно вышел против мальчика. Тот рассмеялся, глядя на него. С мечом против ружья!

Прозвучал гонг, и Ган Бо вскинул Акуму, старательно целясь. Враг должен умереть, все ясно и просто. Красная игла ударилась о щит и бессильно разбилась.

- Не может быть!

Рыцарь глухо расхохотался.

- Я заплатил за свои доспехи целое состояние. Они выкованы из звездного металла по древним рецептам. Их невозможно поразить!

Он шел твердой походкой, обходя руины, которыми на этот раз наполнили арену. Камни хрустели под его тяжестью, меч легко разрушал стены.

- Сосредоточься, - велела Акуму. - Совершенной брони не бывает.

Ган Бо попятился. Он не чувствовал страха. Да, этот враг силен. Еще бы не быть сильным, когда у тебя есть деньги. Когда не знаешь голода! Когда сестра не плачет, прося хлеба! Когда у тебя есть все, что ты пожелаешь! И бесценные доспехи...

Мальчик направил ружье точно в грудь рыцаря. Тот захохотал, поднимая щит. Цветок наполнился ослепительным светом. Красная струя огня вырвалась из черноты дула. Яростное пламя легко прожгло металл и жадно впилось в мягкое тело. Рыцарь истошно завопил, рухнул и, завывая от боли, покатился по земле.

Ган Бо замер, глядя на него. Переполнявшая его ненависть куда-то исчезла, оставив усталость. Издав последний вопль, рыцарь затих, меч выпал из ослабевшей руки.

Мальчик бессильно опустился на землю, зачем-то поднял лежащую рядом страницу.

«Если он приобр… весь…, а… своей повредит», - машинально прочел он.

«Что за ерунда?»

***

На следующий день бойцов было гораздо меньше. Ган Бо внимательно рассматривал их лица, оружие, снаряжение. Вот равнодушно прикрыл глаза парень с катаной, старик баюкает свою тяжелую винтовку. Мальчик перевел взгляд на следующего и обомлел от удивления. Прислонившись к стене, стояла, проверяя тетиву лука, Лилиа.

Ее лицо было чуть бледным, коротко постриженные волосы топорщились, словно после бессонной ночи. Затаив дыхание, Ган Бо нерешительно шагнул к ней.

- Твоя знакомая? - поинтересовалась Акуму.

Мальчик смущенно кивнул.

- Привет, - попытался улыбнуться он.

В ответ девушка бросила на него испепеляющий взгляд.

- Чего тебе? - холодно процедила она.

- Я..., не ожидал увидеть тебя... здесь, - замялся Ган Бо.

- Я тоже не ожидала, что ты свяжешься с этой тварью, - указала на Акуму Лилиа.

- О чем ты?

- Знаешь, я считала тебя более умным. Ты что не понимаешь, что такое Кёгутама? Эта тварь сожрет все, что тебе дорого, все, что есть в тебе, не оставив ни капли души! - сорвалась она на крик. - Пошел вон отсюда, вместе со своей...

Ее прервал гонг. Распорядитель озвучил имена следующей пары, и Ган Бо вздрогнул, услышав их:

- На арену выходят Ган Бо и Лилиа!

За ночь площадка превратилась в настоящий лес. В нем даже щебетали птицы и порхали бабочки. Ган Бо тут же потерял из вида девушку, она словно растворилась в чаще.

- Учти, - заговорила Акуму, - стрелы твоей подружки смазаны ядом. Ей хватит даже царапины, чтобы убить тебя.

Мальчик судорожно сглотнул. Теперь у него не было иного выхода, кроме как ударить первому. Но он не мог решиться убить Лилиа. Она жила на соседней улице. Ган Бо видел ее почти каждый день, мечтая однажды сказать заветные слова. Участие в турнире было и ради нее тоже, а теперь...

«Я не смогу».

Вдали послышался шорох. Ган Бо замер, задержав дыхание. Обманутая его неподвижностью бабочка села на плечо.

- Лилиа, подожди!

Тишина и щебет птиц.

- Лилиа, я не хочу в тебя стрелять!

Звонкая трель прервалась.

- Лилиа, пойми же, я...

Длинная стрела вонзилась в ствол дерева возле его лица.

- Люблю тебя!!

Цветок ярко вспыхнул. Ган Бо отшатнулся, оступившись. Его рука дрогнула, и ружье выпалило в небо. Яркая белая искра взмыла вверх, под самую крышу, и взорвалась, пролившись на лес множеством мелких блесток. Одна коснулась бабочки, и та, дернувшись, скорчилась и рухнула на траву.

- Я думаю, тебе не стоит видеть ее, - участливо заметила Акуму. - Так будет лучше.

Рев толпы гремел, словно гром. Снаружи рыдал дождь, а Ган Бо смотрел на мертвую бабочку, чувствуя лишь леденящую пустоту в груди.

***

После вчерашнего дождя небо прояснилось. Ган Бо хмуро шагал к своей отметке, пристально следя за противником. На душе было неприятно пусто, лишь воспоминания о матери и сестре успокаивали мальчика.

Под ногами шуршал песок. Арена превратилась в пустыню. В центре поднимались несколько барханов, из отверстий в стенах дул слабый ветерок.

В этом раунде Ган Бо сражался с подростком своих лет. И у того тоже был Кёгутама. Небольшой шестизарядный револьвер с тонким узором, похожим на паутину.

- Распорядитель сошел с ума, сводя вас на такой арене, - проворчала Акуму.

Прозвучал сигнал к началу, и Ган Бо тут же вскинул ружье. Он и противник выстрелили одновременно, голубой луч столкнулся в яркой вспышке с красным.

Противника это не смутило. Он выстрелил вновь, и Ган Бо чудом увернулся, нырнув за холм. Быстро перезарядив Акуму, он осторожно высунулся и быстро пригнулся, когда в песок ударила красная игла.

Подросток ухмылялся, ничем не выдавая страха или тревоги. Словно все это было детской игрой. Игрой, победой в которой потом хвалятся и гордятся. Игрой, от победы в которой нет никакого проку, кроме минутного торжества.

Ган Бо сжал зубы, вспомнив о ждущих его дома сестре и матери. Если он сейчас погибнет, что станет с ними? Кто позаботится о них, защитит от бандитов? Кто накормит вечно голодную сестренку? Если он и пришел сюда, то не только ради славы, но и ради родных.

Мальчик зарядил ружье и вышел из-за холма навстречу противнику. Раз так получилось, что он оказался единственным мужчиной в семье, то у него нет иного выхода, кроме как победить.

Акуму выстрелила на долю секунды позже. Но свет, исходящий от ее цветка, был намного ярче того, что излучала паутинка на стволе револьвера. Голубая вспышка мгновенно поглотила красную, но не рассеялась. Крохотная игла пронзила грудь подростка. Тот пошатнулся, упал на колени и безвольно осел на песок.

- Превосходная победа, - одобрила Акуму.

Ган Бо тупо кивнул. Эхо выстрелов набатом раздавалось в голове. Его усиливал гул зрителей, и мальчик едва не упал, выходя с арены.

***

За ночь головная боль так и не прошла. Наоборот, даже стала сильнее. Ган Бо приходилось прилагать усилия, чтобы не выдать плохого самочувствия. В комнате перед воротами стоял лишь один боец. Рослый парень невозмутимо чистил катану, не глядя по сторонам.

Услышав знакомый голос, Ган Бо не поверил своим ушам.

- Братик!

Светловолосая девочка с разбега прыгнула ему на шею.

- Мне разрешили повидаться с тобой!

Ган Бо неуверенно поставил ее на пол.

- Братик, мама волнуется, очень-очень! Возвращайся!

Слова девочки глухо тонули в пустоте комнаты. Какие-то мысли упорно пробивались сквозь звон в голове Ган Бо. Но боль от этого лишь усиливалась.

- Я верю, ты победишь!

Он едва сдержался, чтобы не прикрикнуть на нее. Удар гонга стал спасением. Ган Бо даже обрадовался, выходя на площадку.

Миновав высокие колонны, он приготовился к последнему бою. В кармане остались три пули.

Звон.

Толпа гудела, словно улей.

Звон.

- Возвращайся, - донеслось от ворот.

Опять звон.

Парень вынул катану из ножен и вышел вперед.

- Послушай, тебе самому не кажется, что пора кое-что изменить? Ты ведь не глуп, раз дошел до финала. Разве то, что творится за стенами, правильно?

Звон заглушал речь, оставляя отдельные слова.

- Вокруг нищета, разгул банд, голод. Неужели тебе это нравится? Пропусти меня, мне не нужна твоя жизнь. Победа даст возможность все изменить. Слышишь меня?

«Это моя победа! Моя и только моя!»

Горячий приклад ружья приятно грел кожу. Словно рука друга.

«Я не отступлю, теперь, когда столько позади».

Ган Бо попытался вспомнить, что именно, но не смог. И неважно. Он все равно не отступит.

Золотая игла разлетелась вдребезги под ударом катаны.

- Мне жаль. Я не хотел твоей смерти, - сказал парень.

Сияние цветка усилилось. Еще одна игла и вновь бесполезно. Ган Бо сжал последние две пули. Звон в голове и пустота в груди сводили его с ума.

- Боюсь, мне не разбить его катану, - призналась Акуму.

Мальчик попятился, не сводя глаз с блестящего лезвия. Перевел взгляд на колонны. Новая игла взвилась в воздух, но катана ее не задела. И золотая искра ударила в основание колонны. Камень дрогнул и стремительно рухнул на парня. Раздался хруст.

Ган Бо выпрямился, схватился за голову. Ему казалось, что его сознание стало хрупкой вазой, только тронь и разобьется.

Ружье выпало из ослабевших рук. Ваза взорвалась осколками. Мысли рассеялись, утонув в бесконечности.

«Я..., я...».

- Прощай, - прошептала Акуму.

Король резко повернулся к вошедшим в ложу слугам. Те ввели мальчика и отошли к дверям. Взгляд победителя метался из стороны в сторону. Глаза блестели безумием.

- Вот его оружие, - склонился распорядитель.

Король взглянул на блестящее ружье.

- Снова ты?

- Увы, для меня никто не устраивает игр. Приходится брать свое хоть так. Не беспокойтесь, мне хватило и этого. Давно я так хорошо... не сражалась, - хихикнула Акуму. - Страх, ненависть, любовь, забота, гордость — прекрасное угощение!

- Возьмите ее, - махнул король, - и отвезите обратно в долину. И не забудьте хорошенько закопать!

- А что делать с мальчишкой? - шагнул вперед распорядитель.

Сейчас он как никогда походил на грифа.

- Верните родным и назначьте пенсию. И проследите, чтобы не болтали. Мне не нужны слухи.

***

Вечерело. Жители примыкающих к дворцу районов торопились домой. Встречая на своем пути странную пару, мальчика и девочку, они отстранялись, провожая их настороженными взглядами.

Светловолосая девочка осторожно вела высокого подростка, который послушно брел за ней, как-то неумело переставляя ноги.

Обычно они шли к площадке, с которой открывался прекрасный вид на город и окрестности. Там девочка садила подростка на скамейку. Поправляла его куртку — вечером с гор дул свежий ветер.

- Братик, отзовись. Я знаю, ты слышишь меня.

Тишина. Невнятное гуканье.

- Мы теперь живем в хорошем доме, и маме больше не нужно работать. Только она плачет по ночам. Думает, что я не знаю. Лежит и плачет.

Солнце, медленно опускающееся к горизонту. Красные пики, за которыми лежит запретная долина.

- Знаешь, братик, я верю, что ты вернешься к нам. Все должно заканчиваться хорошо. Ведь, правда?!

Ветер робко играл прядями ее волос, напоминая об ушедшем.

- Брат, когда я вырасту, то выиграю турнир. И попрошу короля, чтобы он вернул прежнего тебя! Обещаю! И мы снова будем вместе, слышишь?

Но лишь холодный ветер слышал ее пылкие слова.

---

Когда наступает Время

И мы по-прежнему красивы и молоды.

Вы ошибаетесь, мы вовсе не умерли.

Uma2rmaH

С мерным шуршанием мы со скейтом прорезаемся сквозь извечно не успевшие сгуститься сумерки. Светофоры мигают насмешливым жёлтым, а на душе тревожно, будто что-то приближается. Это не паранойя. Многие вытаскивают на улицу тряпки, газеты и мелкий мусор, а толпа моих знакомых отморозков даже катит со склада несколько бочек с горючей гадостью.

– Время настаёт! Время… Время… Оно идёт! Беги! Круши! Сжигай! Готовься! Время! Время… – доносится из разных концов улицы, и многоголосным эхом прокатывается по всему Потустороннему миру.

Лица у всех при этом такие, будто кто-то хорошо приложил их кирпичом. Верх собранности, пик сосредоточенности, кульминация логической мысли. Я улыбаюсь и разгоняюсь до предела. Несусь по городу, раскинув руки в стороны и будто бы случайно цепляя отморозков по пути. Сильные пальцы сжимаются вокруг моей кисти, и здоровенный бугай – любитель поэзии «серебряного века» по прозвищу Стражник – притягивает меня к себе явно не за тем, чтобы пламенно признаться в любви.

- Что, брат, остаешься?

Он настойчиво вглядывается мне в глаза, и я пожимаю плечами.

– Ещё бы! Никак не могу избавиться от любви к вечно жёлтым светофорам и птичьему помёту, – шепчу проникновенно, шаря при этом в его кармане. Дело нелёгкое: велика вероятность нащупать что-то не то. Пока что моя добыча – всего лишь изрядно помятая пачка сигарет. – А лужи и белые мельтешащие точки перед глазами повергают меня в неописуемый восторг. Не говоря уже о…

– Хватит, – прерывает он, разжимая свою граблю. Пачка сигарет давно перекочевала ко мне в карман, так что я спокойно вскидываю руки и отвечаю:

– Как скажешь!

Его шайка молчит, и я осматриваю их, скорее, по привычке, чем из интереса. Они одинаковые, как большие серые панельные дома с пустыми окнами, по коридорам которых, гулко отбиваясь от стен, гуляет ветер. Упорные монолиты, выдерживающие любой ураган. Как и все, кто пытается уйти, когда приходит Время. Я на их фоне выгляжу совсем хилым. Такой себе гранжевый гаражик, маленький, но атмосферный.

– А остальные? – интересуется Стражник.

– И они. Без нас отсюда исчезнет хорошая музыка.

Стражник кивает, и мне кажется, что этот верзила-панк видит себя, как минимум, рыцарем в сверкающих доспехах, а меня – чумазым бездомным пацанёнком. Хилым трусом. Кудрявым мальчишкой, которому ещё предстоит вырасти. И, наверное, он прав даже больше, чем я думаю.

Стражник мудр и если бы здесь у кого-то были хоть какие-то возрастные признаки, то он наверняка был бы стар. Вполне возможно, что в его версии Потустороннего мира мимо светофоров проезжают кэбы. И близнецы, играющие на перекрестках «Нирвану», вызывают у прохожих когнитивный диссонанс. Не удерживаюсь и, нагибаясь за своим скейтом, отвешиваю Стражнику галантный поклон.

– В общем, бывай. И держи, – он вытаскивает из рюкзака блок сигарет и бутылку какой-то бодяги, которую намешивают в здешних барах. – Даст… - Стражник замолкает и вглядывается в серое небо, – не свидимся, – вздыхает он, протягивая всё мне. Зацапываю дары и киваю:

– Надеюсь. Ни пуха, ни пера и попутного ветра!

Плывущие перед глазами белые точки начинают медленно растворяться, и я понимаю, что нужно спешить. Это у меня получается хорошо.

В нашем доме открыты окна. Забросив ноги на подоконник, Джун размеренно курит. Она умеет это делать – курить красиво. Спешащие прохожие сворачивают шеи и перешёптываются, но никто не опускается до низких замечаний. Пресекать пошлости взглядом Джун тоже умеет, как никто другой.

Поджигаю груду мусора перед домом и пролезаю внутрь через окно. Не слишком люблю возиться с дверью. Близнецы появляются практически сразу. Арк запрыгивает следом за мной, а Арс, за плечами которого болтаются две гитары, проникает в дом стандартным способом.

Вот и всё. Все трусы в сборе. Можно зажигать костры, закрывать окна, баррикадировать двери и рассказывать истории под звуки гранжевых пластинок. Так и пройдет моё семнадцатое Время. Так проходили все шестнадцать.

Мы все появляемся одинаковыми. Запутанными, растерянными, не знающими, что делать и куда идти. Нам всем здесь холодно и неуютно, как бывает, когда ждёшь автобуса на промозглой остановке, а он и не думает приходить. Мы все чувствуем, что надо двигаться дальше, только вот куда? Ответа нет.

Я пришел вместе со Временем. Обычно так не бывает, наверное, что-то где-то глюкнуло или сломалось. Мне, потерянному и ничего не понимающему, довелось стать свидетелем местного Апокалипсиса. Всё горело и рушилось, люди сталкивались друг с другом и кричали на все голоса, не видя и не слыша ничего вокруг. И – что самое страшное – в этом массовом сумасшествии каждый был сам за себя.

Джун вытащила меня из-под обгоревшей бочки, под которой я трясся от ужаса, даже не предпринимая попыток подняться, и потянула за собой. Вся в грязи и с исцарапанными ногами, она показалась мне ярким маяком посреди шторма. Впрочем, тогда я был готов идти за кем угодно, лишь бы очутиться в безопасности.

Наше недолгое путешествие завершилось в канализации. Там, в тусклом свете костра, близнецы перебирали струны гитар, а Мих голосил:

Я не единственный!

Я не единственный!

Презирай меня,

Делай это снова и снова...

Чистая агрессия разливалась по затхлым коридорам, очищая всех нас, ограждая от ужаса, творившегося на улице. Что-то светлое и теплое рождалось в сырой вони из ненастроенных гитар, спутанных волос, небритых подбородков и просвечивающих сквозь дыры в потертых джинсах коленей.

А когда Время ушло, мне предложили убраться вон. Я послал их к черту и остался.

Вскоре я узнал, что здесь нет ни ночи, ни дня, а есть лишь серые сумерки и лужи, в которых отражаются здания: настоящие или те, что вижу я.

Белобрысые, тощие и долговязые близнецы Арс и Арк, откровенно косящие под Курта Кобейна - две башни, соединенные галереей. Со множеством комнат, заваленных разным хламом, приветливыми жёлтыми окнами и открытыми нараспашку дверями. Крепкий Мих – заброшенная школа, в которой когда-то было шумно и весело, но теперь слышна лишь крысиная возня. Джун… Джун всегда была разной, изменяясь от маяка до маленькой лодочной станции, от мрачного подъезда до особняка в викторианском стиле. Длинные прямые волосы, ровная чёлка, тёмные веснушки, зелёные насмешливые глаза, нарочно выставляемые напоказ ноги в синяках, привычка красиво курить, умение передавать настроение одним взглядом – в Джун было так много всего, сочетаемого и не очень, что мне оставалось только удивляться тому, сколько разных помещений может уместить в себе такая хрупкая девчонка.

За день в лужах мелькают тысячи отражений, и в них мучительно не хватает чего-то теплого.

А иногда наступает Время. Чёрными птицами, заслоняющими небо, оно несёт с собой темноту и запах свежего помёта. И мы поджигаем все, что может гореть. Что нам в том мире? Что нам в этом? Мы просто знаем: надо прятаться, пока другие отчаянно бегут. Глупо спрашивать, куда и зачем.

Войти во Время – единственный способ выбраться отсюда, снова начать играть в жизнь. Только не предугадаешь, удастся ли. Может, ты просто будешь сходить с ума и переживать конец света ещё и ещё, пока твоё Время не придет за тобой. С меня хватило. Каждый раз бороться непонятно за что – удел сильных, а мы из другого теста. И гордиться можем лишь небольшой победой над законом улиц, что гласит: «Никогда ни к кому не привязывайся». Здесь не принято сбиваться в стаи. Ведь когда приходит Время, ты остаешься с ним один на один. Даже те, кто ходит толпами, идут не друг о друге, а сами о себе.

Мы же учились уживаться вместе. Это было непросто.

Миха я помню плохо. Он был грубым и резким, носился со своими трагедиями, как последний Гамлет, и ушёл в моё третье Время. Просто вышел на улицу, даже не сказав никому ничего на прощание – и исчез. О нём старались не говорить. Так было легче.

Лишь из намеков и оговорок я узнал, что сюда Мих попал с кем-то. Этого кого-то Время забрало раньше, а его оставило. Впрыгнуть в следующий поезд у Миха не получилось. И в тот, который шёл за ним, тоже.

Тогда я понял, почему каждый раз закрываются в доме близнецы. Яркие, шумные и уверенные в себе – меньше всего они походили на слабаков, просто им было что терять. К тому же, оба неровно дышали к Джун. Сначала мне казалось, что от любви страдает кто-то один, и я пытался угадать, кто. А потом оставил это бесполезное занятие и втрескался в Джун тоже, за компанию.

Все любили Джун, и Джун любила нас всех, но при этом с ней не был никто. Потому что, если б был – хрен бы что от нас осталось.

Мы сидим на сваленных в кучу матрасах. Джун пытается спать, а я протираю свой скейт под мерное бренчание настраивающихся гитар близнецов. В колонках Курт спрашивает, насколько мы несчастны.

Мы счастливы до безобразия.

Птицы потихоньку улетают, догорают последние костры, пустеют улицы. Становится тихо. Скейт сверкает чистотой, а я зеваю и подлезаю к Джун, чтобы уснуть. Ненароком пытаюсь пристроить руки туда, где помягче, но женский голос укоризненно шепчет:

- Марси! Кыш!

Вообще-то меня зовут Марком, но их вариант мне нравится больше. В нём и моё имя, и моя сущность. Тот, кого принесло Время. Пришелец. Марсианин. Марси.

– Когда-нибудь мне повезёт, – убеждённо говорю я, пряча руки под подушку. Улыбаюсь, закрывая глаза. Повезёт. Во сне так точно.

– Или не повезёт. – Чувствую чьё-то дыхание возле своего уха, пытаюсь перевернуться на другой бок, но и там меня не оставляют в покое.

– Парней тут двое…

– Девушка – одна.

– Так что, жеребёнок, рискуешь наткнуться не на то, – прыскают близнецы, а я запускаю в кого-то из них подушкой.

– Да идите вы!

Они никуда не идут, и вместо этого начинают тыкать своими граблями, куда достанут. Достают они много куда, и словосочетание «ласковое обращение» им явно не знакомо. Дезертирую с лежбища под громкое ржание. Эти двое на что угодно пойдут ради Джун, никакой мужской солидарности.

О Джун мы не знали практически ничего, кроме того, что она рассказывала сама.

Джун танцевала на улицах, развлекая прохожих, на это и жила.

Ноги у Джун были в синяках от постоянных встреч с асфальтом, а в доме хранилась целая коробка потрясных пластинок.

На вопросы о Джун никто не мог ответить ничего вразумительного. Людей она держала на значительном расстоянии. Даже нашу разросшуюся шведскую семейку, хоть и ближе у неё никого не было.

Джун была самой весёлой и одинокой девушкой, которую я знал, а её прозвище было окутано тайной. Прекрасно помню, как спросил у близнецов, что оно значит.

– Джун? – Арс многозначительно почесал подбородок. – Дирижабль жизни уносит небо, – изрек он и замер, глядя вверх.

– Чего?

– Дрянные журавли улетают навсегда.

– Куда?

– Драчливые жирафы улепётывают назад!

– Зачем?

– Думай, жеребенок, умнеть надо, – Арк потрепал меня по голове, и я догадался, что они несут полный бред.

– Очень смешно! А серьезно?

– Дихлорсилан... – начали они синхронно, но я заткнул уши. Надолго меня не хватило. Любопытство оказалось сильнее.

– Даже.

– Жутко.

– Узнавать.

– Наверное, – сжалились надо мной близнецы. И я понял, почему они не пытаются докопаться до правды. Кто станет допрашивать девчонку, которой хочет понравиться?

Я люблю ставить чайник, но ненавижу его выключать. Мне нравится наблюдать, как он потихоньку чернеет, шипит и выпускает клубы сизого дыма, будто сказочный дракон.

– Марси, садюга, когда ты прекратишь издеваться над посудой? – спрашивает меня Арс. Арк ещё спит, а Джун принимает душ. Когда она выйдет, мы будем дружно на неё пялиться, надеясь, что полотенце спадёт. И то, что оно скрывает от нас гораздо больше, чем сарафан, который Джун обычно носит, никого не будет волновать.

Именно на это я и рассчитывал, но подлый Арс нарушил все мои планы, выключив чайник и засунув его под холодную воду. Комната сразу же наполнилась запахом гари.

– Эй! Подожди! У меня новая жалоба! – ору я, подражая Курту, но Арсу уже не до меня: он натягивает на руки брата грязные носки. И так всегда. В этой недошведской семье я какой-то приемный.

Наши коллективные попытки проснуться и пожрать прерывает настойчивый стук в дверь. Близнецы косят под отчаянных флегматиков и не отрывают задниц от стульев, Джун задумчиво курит. И только мне здесь есть дело до того, что происходит в мире.

Высовываюсь в окно. На улице настоящий панк-парад во главе со Стражником, чьи руки перемотаны грязным тряпьём.

– Сочувствую. Надеялся, больше не встретимся. Крепко же тебя приложило в этот раз! На бочку нарвался? И тебе не хватает рупора, ну, знаешь, для солидности, – заявляю я ему. В общении со Стражником главное – болтать сразу обо всём, тогда есть хоть какая-то вероятность, что на что-то он ответит. Хотя это иллюзия. Стражник не разговаривает, он говорит. Что хочет и кому хочет.

– Всё пройдет, как с белых яблонь дым, – туманно изрекает он. – Джун дома?

– Опаньки!

– И зачем тебе наша Джун, жереб… обознался, прошу прощения, мудрый конь?

Патлатые просовываются в окно, потеснив меня с двух сторон и я чувствую себя крайне обиженным жизнью. Мне, конечно, тоже не нравится, когда к нашей общей девчонке заглядывают всякие с официальными визитами, но это не повод заставлять ближнего чувствовать себя шпротом в банке.

Еле-еле мне удается втиснуться обратно на кухню. Джун там уже нет. Судя по тому, что близнецы начинают промывать мозги хмурым панкам, она все-таки отошла в укромное место перетереть со Стражником.

Я зажигаю сигарету, закрываю глаза и отключаюсь от звуков. По двум башням ползут разноцветные змеи-гирлянды, освещая все вокруг. Даже в мой гараж попадает радуга. Панельные дома равнодушно глядят пустыми глазницами и растворяют цветные огни в темноте.

Джун появляется достаточно быстро.

– Ну, чего там? Что-то случилось? Приснилось? Привиделось? - налетаю на неё я, пока этого не сделали близнецы.

– О, чего там только не... Нас зовут на свидание. В следующее Время. В программе: галлюцинации, массовая истерия, птичий помёт и запах гари. И как я могла от такого отказаться? Ах! – Джун картинно прикрывает рот ладонью. Мы дружно вздыхаем. Успокоившиеся близнецы подхватывают гитары и уходят нести правильную музыку в массы, а я остаюсь докурить. Не люблю дымить на ходу. На кухне горит свет, и я вижу отражение Джун в стекле. Она выглядит как обычно, только руки подрагивают. Это я могу понять. Стражник – странный тип. Вроде и поговоришь с ним спокойно, а потом тебя полдня телепает и дурь разная в голову лезет.

– Эй, ты чего? – подхожу к Джун и взъерошиваю ей волосы. Вместо ответа она притягивает меня к себе за ворот футболки и целует. Губы у Джун обветрившиеся и шершавые, но меня это ничуть не беспокоит, потому что большего кайфа я не испытывал никогда. Она отстраняется, а я опираюсь о тумбочку, потому что голова слегка кружится, а эмоций столько, что я бы мог заразить ими всю флегматичную шайку Стражника.

Наклоняюсь к Джун снова, но получаю легкий шлепок по щеке.

– Не перегибай.

Джун самым бессовестным образом докуривает мою сигарету, а я подхватываю скейт и выбегаю на улицу, улыбаясь, как последний придурок.

Радоваться мне расхотелось очень скоро. Как только в воздухе снова забурлило тревожное ожидание и обычно стоящий на паузе мир в очередной раз начал движение в сторону пропасти.

Два Времени подряд. Такого при мне ещё не случалось.

Я несусь по улицам так быстро, что из-под колес летят искры. И чем ближе становится дом – тем сложнее пробираться сквозь толпу смельчаков, желающих испытать свои силы. Разные здания вырастают перед глазами, смешиваются, путаются и разбиваются на тысячи обломков. И если бы не успокаивающее шуршание скейта – клянусь, я бы свихнулся на месте. Домой прилетаю последним. Близнецы затаскивают меня внутрь, и мы закрываем окна.

– Этот мир сходит с ума. Да пошел он к чёрту! – говорю я, плюхаясь на матрасы. За окном сгущается темнота. Арк и Арс спорят, какую песню сыграть первой, а Джун где-то на кухне варит кофе.

Приди таким, какой ты есть и каким ты был,

Таким, каким я хочу, чтоб ты стал.

Как друг, как друг, как старый враг.

Не торопись, поспеши… – заводят они. Гитары сливаются, охрипшие голоса перебивают шум за окном. Песня подходит к концу, а Джун не спешит к нам присоединяться. Бегу на кухню, чтобы узнать, чего это она, и замираю в проходе. Кухня пуста, на плите угрожающе шипит почерневший чайник, а входная дверь болтается на петлях, будто нечто совсем недавно подохшее. Так уже было. Когда пропал Мих.

Как старая память, – поют близнецы.

Как старая, черт возьми, память.

На подкашивающихся ногах вбегаю в комнату и пытаюсь что-то им сказать, но голос меня не слушается. Так и стою, бессмысленно открываю рот и машу руками, как бледная обезьяна. Наверное, машу убедительно, потому что близнецы без всякого трепа бросают гитары и бегут посмотреть, из-за чего же меня так прибило.

Теперь мы пялимся на дверь вместе.

– Нельзя её там бросать, – переглянувшись, заявляют они.

– Жеребёнок, побудь тут… – командует Арк, но я не слушаю и несусь к выходу со всех ног. Заветная дверь приближается. Там, за порогом, все мои страхи, и я зажмуриваюсь, боясь, что иначе так и не смогу пересечь этот рубеж. Помню только одно: у меня больше шансов вернуться, чем у близнецов, ведь терять мне нечего.

Не знаю, смог бы я на самом деле выскочить один на улицу, и не узнаю никогда, потому что в дверном проёме нас трое.

На улице, мы сами себе не хозяева: здесь беснуется Время. Я вижу людей, в панике налетающих на горящие бочки, вижу птичий помет, приземляющийся прямо на их головы, вижу Стражника, смиренно ждущего своего часа.

– Джун! Джун! Твою налево, Джун, отзовись! – перебивая друг друга, кричат близнецы. В этом сумасшествии можно найти все, что не нужно, но почти невозможно – то, что действительно ищешь. И все-таки каким-то чудом я вырываю из этого безумного мельтешения знакомый силуэт.

– Сюда! – киваю я близнецам, и мы, крепко вцепившись друг в друга, подбираемся к ней. Это непросто, спасает только то, что мы – довольно приличного размера препятствие, которое остальным проще обойти, чем взять на таран. Джун стоит спокойно и смотрит себе под ноги.

– Джун! Джун! Очнись! – я протягиваю ей руку и пытаюсь продвинуться немного вперёд, но не могу.

– Арк, не смей, слышишь! Даже не думай!

Голос Арса за спиной заставляет меня обернуться. С идущим последним Арком творится неладное: что-то пытается забрать нашего друга наверх. Я изо всех сил вцепляюсь в него и тяну обратно к земле, Арс делает то же самое. Может, мы и слабые, зато упорные.

– Только попробуй исчезнуть, чёртов придурок. Только попробуй! – кричит Арс.

Мы вцепляемся друг в друга сильнее и сильнее, и мне уже не понятно: где я, а где близнецы. Вскоре не остается ни чувств, ни мыслей, ни меня самого. Есть только мы. И мы держимся изо всех сил.

Прибейся к стае. Уткнись носом в блохастый бок соседа и не скули. Ты не единственный. Я не единственный. Арк – тем более.

Через какое-то время держаться друг за друга не составляет никакого труда. И я с удивлением замечаю, что больше не слышу криков и запахов. Очертания мира смазываются, как залитый водой акварельный рисунок, и сбивчивое дыхание близнецов бьет по ушам своей громкостью. Мы будто очутились в большом пузыре.

– Эй, жеребёнок, мы светимся!

Арка больше не уносит от нас, его губы шевелятся, но голос звучит в моей голове. Не сговариваясь, мы пытаемся найти Джун в белой туманной размазне. Это на удивление легко: её образ настолько четкий, что даже режет глаза.

– Эй, Джун, давай сюда! Тут круто! – зовём её мы, но она улыбается и качает головой.

– Вы уходите,– отвечает Джун, и улыбки сползают с наших лиц, – а я остаюсь.

– Но почему?

– Другая жизнь, удивительная, начинается…

Мы пытаемся рвануть ей навстречу, но что-то относит чертов пузырь вверх, выше и выше. Где-то вдалеке гитара играет ненавязчивый гранж. Мы поднимаемся над городом. Горят костры, хаотично кружат по улицам смазанные серые тени. И лишь две фигуры остаются четкими, незыблемыми: Джун, машущая нам рукой на прощание, и Стражник, провожающий нас взглядом. А за спинами у них колышутся огромные белые крылья вечных проводников из одного мира в другой.

Мне становится легко-легко и совсем не страшно. Ведь что бы ни случилось, я не единственный. Я больше не один.

Прим.: в тексте использованы переводы песен группы «Nirvana»

---

Лето пришло

Дрожит руль под ладонями, пылит зажатая между картофельными полями июльская дорога. Солнце жарит, повиснув над сосновой рощей Дядюшки Тома.

- Эге-гей! - кричит Еремей, изо всех сил крутя педали. Скрипит несмазанная цепь, стрекочет по спицам пластиковый красный флажок, а с полей вторят ему вездесущие цикады.

Лето пришло. Теперь можно точно сказать, что лето пришло. Два дня назад Еремей приехал в деревню на старом, вечно чихающим пикапе Мориловых. Всю дорогу от станции в голове роились восторженные мысли и мечты. Лето... Еще одно лето! Мимо проносились такие знакомые дома, такие родные. Заброшенная бензоколонка, тайное место встреч Клуба Четырех. Спрятавшееся среди зелени тополей унылое здание администрации и милиции в одном лице, в ста метрах от магазина «Рдукты». О, сколько он повидает в этот раз! Проверит все свои древние закутки и закоулки. Обязательно наведается к Пяти Мостам, спрятанным в чаще Дядюшки Тома. Прогуляется по ночным полям в компании с Джекки Соломенная Шляпа, который вечно заикается и боится котов. Будет вставать рано-рано утром, чтобы взяв бамбуковую удочку в руку - уехать на ближнее озеро и ловить там окушков. А потом, когда вода согреется, купаться-купаться до того момента, когда не останется никаких сил. И вместе с Рианом Добрословом они будут валяться на песчаном берегу и смотреть в небо, предаваясь размышлениям и рассуждениям совсем нетипичными для обыденной жизни простого ребенка.

Риан едет чуть впереди, его велосипед очень стар, но у него замечательный спортивный руль, рожками-барашками, украшенными синей изолентой. Солнце блестит на его загорелой спине.

- Эй-е-ей! - кричит Риан. Пластиковое ведерко для рыбы висит у него на руле слева и качается из стороны в сторону. А бесстрашный велогонщик смотрит через плечо на Еремея и восклицает:

- Ты надолго к нам?!

- На целый месяц!

- О! Добро! Добро! Тобби на следующей неделе хочет поехать на дальние озера, в Большой Поход! Ты как?!

- А его отпустят?!

- Кто же удержит Большого Тобби?! - смеется Риан.

Тобби, улыбающегося мальчика лет шестнадцати, действительно невозможно остановить. Если он за что-то берется, то это получается именно Большим, и всегда, абсолютно всегда остается в памяти до следующего лета. Только вот родители Тобби тоже не так просты и достойны собственного сына. Об их противостоянии у костров рассказано немало легенд.

Но Большой Поход! О, как это будет здорово!

- Будем жарить сосиски и играть в карты! Да здравствует Большой Поход! - душу Еремея переполняет счастье. Все будет хорошо. В крайнем случае, ранним утром, еще до восхода солнца, Тобби выберется из запертого дома через окошко, пройдет вдоль живых изгородей до дачи Риана, у которого в сарае стоит запасной велосипед - и они вчетвером поедут на дальние озера, увозя в рюкзачках заготовленные вечером бутерброды, сосиски, спички и настоящий термос с горячим чаем! А там, на дальних озерах, Джекки будет рассказывать про книги, которые читал, Тобби громко смеяться, а Риан задумчиво улыбаться, глядя на друзей.

Лето...

- Кто последний будет у пляжа - тот хвост дохлой кошки! - кричит Еремей, и Риан склоняется чуть ниже, бешено вращая педали. Он выигрывает. У самого пляжа Еремей почти догоняет загорелого приятеля, но тот уверенно опережает его, тормозит, совсем как полицейские в американских фильмах и как-то странно смотрит на Еремея.

- У меня нога сорвалась, - пытается оправдаться тот.

- Поехали на Звездочку? – говорит вдруг Риан, и Еремею становится страшно. По картине мира пробегает рябь, за которой нет лета. Словно помехи на экране телевизора.

Он дико боится этого изгоя среди озер. Мимо Звездочки проходит шоссе. Когда-то он там был. Когда-то он…

- Я не хочу… - вырывается у Еремея.

- Там доброго подлещика можно поймать!

В глазах Риана появляется непонятный огонек.

- Поехали, Еремей! Пожалуйста!

- Давай завтра? – там, на Звездочке, живет зло. Еремею стыдно признаваться в своем страхе перед приятелем, но ноги становятся ватными. Он готов на все, лишь бы отодвинуть час встречи с демонами темного озера.

- Надо сегодня, - очень серьезно говорит Риан и улыбается. – Струсил?!

Это обвинение прогоняет страх.

- Еще чего! А подлещик на тесто клюет?! - бурчит Еремей. Садится на велосипед и обреченно крутит педали, направляясь к песчаной дороге, ведущей к шоссе.

- Клюет! – Риан чудесным образом оказывается впереди.

***

Над озером носятся стрижи, иногда чуть ли не задевая воду. Еремей и Риан сидят на поваленном дереве, уткнувшись взглядами в поплавки. За их спинами вздымается склон, ведущий к шоссе и таящий в себе несколько темных уголков. По краям шумят кусты, скрывающие рыбаков от лишних глаз. У каждого в руках по пучку пахучей травы, которой они отгоняют ленивых комаров и противную мошкару. Не клюет. Жара загнала рыбу на глубину, и Еремей то и дело касается кончиком удилища своего поплавка, то притапливая его, то склоняя набок. Безмятежное озеро быстро гасит круги, расходящиеся по сторонам.

- Джекки вчера под домашний арест посадили, - делится Риан. – А еще его батя забрал шнур от магнитофона.

- Ого! - удивляется Еремей столь суровому наказанию. - А за что его так?

- Не знаю. Да только Джекки этой ночью на поле выходил все одно, картофельных воров с дедом Пантелеем гонял. Но вот магнитофон, по добру, зря. Он же собирался записывать хит-парад этого лета!

- Самый летний хит-парад! - хором воскликнули они любимую присказку Джекки и рассмеялись.

Наверху раздался какой-то шум, какой-то гудок. Вниз по склону посыпались мелкие камушки. Приятели ненадолго замолчали, переглянулись, и через пару минут уже весело вспоминали как Тобби и Джекки ругались в прошлом году о первом месте хит-парада. Джекки раскопал где-то странную музыку без слов, и говорил что это будущее, а Тобби уверял, что нет ничего сильнее группы «Кино». Еремею же нравились обе песни.

На пляж, метрах в трехста от засады Еремея, выехала большая машина.

- Смотри-смотри! - зашептал Риан, потянув приятеля за рукав. Еремей отвлекся от поплавка и посмотрел на черный, забрызганный грязью автомобиль. С водительского места выпрыгнул крупный мужчина средних лет, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. В сердце больно кольнуло. Еремей знал этого мужчину. Он определенно знал его и внутренности холодели от знания. Кто это?! Незванный гость огляделся по сторонам и открыл пассажирскую дверь. Еще раз обернулся и потащил наружу...

Еремей задохнулся, забыв про все.

Незнакомец столкнул бледное тело в воду, еще раз огляделся по сторонам, и зашагал куда-то вдоль озеро, прочь от рыбаков.

- Что это, Риан? Что это? - прошептал Еремей. Но приятель не ответил. Мир словно повернулся. Дернулся и стряхнул с себя привычную реальность, в которой не было удочек, не было стрижей. По ту сторону озера дымил завод, и радужная пена грязных вод оседала на мертвых черных корнях прибрежных деревьев.

Здесь же не было и Риана. Поднявшись, Еремей пошел к машине.

Когда он добрался до внедорожника - незнакомец вернулся. Теперь он сидел в лодке, неторопливо взмахивая веслами. Увидав Еремея, мужчина дернулся, но затем расслабился и продолжил заниматься своими делами. Подгреб к сброшенному телу, склонился над ним, держа в руках моток веревки. Седовласый хозяин внедорожника то и дело смотрел на Еремея, и в глубине его бороды таилась насмешливая улыбка стальных зубов.

Стоп, откуда Еремей знает о стальных зубах?!

- Что вы делаете?!- севшим голосом спросил он.

Седовласый перестал улыбаться, внимательно посмотрел ему в глаза, а затем, обвязав ногу скрытого под водой покойника, погреб прочь от берега. Там, на глубине, он привязал к веревке кусок тракторного трака и сбросил вниз. Булькнула вода, навеки приняв в себя мертвеца. Убийца закурил, глядя на Еремея, и вернулся на берег.

- А ты чего это... Очухался?! - спросил он

- Вы... вы убили?! Вы убийца?

- Ну надо же... Очухался все-таки... - задумчиво пробормотал мужчина, покачал головой и погреб к заброшенному причалу. Еремей пошел за ним. Ему было неуютно здесь, на холодном берегу, среди останков резины и ржавеющих бочек. У него болело в груди и ныло колено. На небе за плотными облаками едва угадывалось пятно солнца. Июль окончательно растворился.

- Это будет даже интересно, - проговорил убийца, не сводя глаз с преследующего его Еремея. Скрипели весла в уключинах, постукивало что-то о днище лодки. – Показать бы тебе щекотку, от греха. Ну да кто тебе поверит, Еремей-дурачок. Еремей-безумец. Слабый трусишка. Твои дружки были сильнее.

Мир сжался еще больше. На пристани из прогнивших досок, поникнув головой, сидела фигурка, лицо которой закрывала широкополая заплесневевшая шляпа. Еремей понял, кто это.

- Пожалуйста, нет... - прошептал он.

Джекки поднял голову. Распухшее синюшное лицо едва ли не лопалось от скопившейся в теле воды. Вместо глаз чернели провалы, из которых сочилась противная слизь.

- Он поймал меня в поле. Ночью. Вы ждали меня у костра, а я не дошел. Он держал меня у себя в подвале неделю, прежде чем убил. Ты помнишь Николаевых у Северяг? Он каждый год снимал там дачу. А потом он привез меня сюда. Он всех привозил сюда. И привозит до сих пор.

- Я хочу назад... В лето... - проговорил Еремей. Глаза защипало, к горлу подкатил комок горьких воспоминаний. - Назад.

Убийца причалил, не замечая понурого Джекки. Привязал лодку к цепи, навесил замок и остановился, мусоля губами мятую сигарету.

- Может, все-таки пощекотать? А? Понимаешь меня, дурачок?

Сзади зашевелились кусты, послышалось тихое "Добро...". Риан, с разрезанным горлом стоял у скрюченной березы и смотрел на Еремея. Он булькал кровью и сдавленно хрипел, пытаясь сказать что-то еще. Он так не был похож на Риана Доброслова, оставшегося в далеком июле очередным пропавшим мальчишкой. Мертвый мальчик показывал черными пальцами в сторону водителя внедорожника.

Убийца с притворной ленцой сошел с мостков и подошел к Еремею, глядя на него сверху вниз. Толкнул легонько в грудь.

- Ну так что, понимаешь?

Еремей отшатнулся, не сводя взгляда с Риана. Губы задрожали.

- Или опять потерялся, а? - продолжал мужчина. Он постоянно оглядывался по сторонам, словно боялся свидетелей. - Ау?

Следом за ними шел Джекки, и с рукавов рубахи капала на старые доски темная вода. Джекки Соломенная Шляпа, Ди-Джей Джекки… Четырнадцатилетний Евгений Куреев, пропавший там, в другом мире без июля, много-много лет назад. Первая жертва.

- Я хочу обратно... - опять вырвалось из груди Еремея. У него хриплый голос. У него другие руки. Он посмотрел на бледные ладони, на грязную и потасканную одежду. На правом запястье красовался зеленый браслет, с вложенной запиской. Трясущимися пальцами он развернул бумажку.

"Здравствуйте. Меня зовут Еремей Савушкин, к сожалению, я очень болен и могу не понимать вас. Если вы видите, что рядом со мною никого нет, то, пожалуйста, отведите меня по адресу...". В горле щелкнуло, земля поплыла перед глазами, а на лбу выступил холодных пот.

- Ладно, дурачок. Живи, - улыбнулся стальными зубами расслабившийся мужчина. - Ты неинтересный. Твои дружки были вкуснее.

Словно кукла Еремей побрел вслед за убийцей. Позади хлюпал Джекки, слева ломился сквозь кусты молчаливый Риан.

- Пошел вон, - оглянулся на него мужчина. - Уйди от греха! А не то все-таки проверю тебя на щекотку.

Еремей его не слышал.

У внедорожника, у пассажирской двери, стоял Тобби. Из вырезанных глаз сочилась кровь, бурыми дорожками рассекая его белое лицо на части.

- Ты помнишь тот день, Еремей? Ты помнишь? - шевелит губами мертвый друг.

Еремей пошатнулся от черной волны памяти.

-Пожалуйста, не надо. Пожалуйста! Помогите! – слышен детский крик в темноте затхлого подвала. Здесь воняет гнилью и страхом. Сквозь узкую щелочку Еремия видит залитую солнцем лужайку "по ту сторону мира".

-Заткнись, щенок. Заткнись! А ты смотри, смотри! Вот что такое щекотка. Ты боишься щекотки? Боишься?! – он ненавидит этот хриплый голос невидимого человека. Ангела тьмы, схватившего их на дороге.

-Еремей, пожалуйста! Помоги!

-Тобби, не трогайте Тобби! - кричит Еремей, не в силах оторвать глаз от сломанного велосипеда Тобби, валяющегося у дороги.

-Заткнись, щенок! До тебя очередь еще дойдет. Я еще проверю тебя на щекотку! - Еремей не видел того, кто их схватил. Не видел. И не хотел видеть.

Когда крик Тобби перешел в звериный вой - Еремей шагнул в лето.»

Сегодня же он вернулся. Спустя годы.

- Пусти нас, Еремей, - сказал Джекки. – Пусти.

Что значит "пусти"?

- Я не могу. Я…

Убийца остановился, обернулся. Тобби, переваливаясь с ноги на ногу, будто ему сильно натерло в промежности, подошел к мужчине и встал по левую руку от него. Еремей чувствовал взгляд Миши Тоббова. Это был его прежний, такой знакомый взгляд, вселяющий уверенность в праведности любых проделок.

- В озере становится тесно, - замогильным голосом сказал Тобби, и из приоткрытого рта на берег озера закапал черный ил.

- Я не хочу…

- Чего ты бормочешь, а? – убийца скрестил на груди руки. Облизнулся нервно, посмотрел по сторонам. Где-то наверху шумело шоссе. Гудели дикие механизмы загадочного завода на той стороне озера. Пахло грязью и затхлостью умирающего озера.

Озера – хранящего совсем не детские тайны.

- Ты их не видишь? – спросил Еремей у мужчины. Тот усмехнулся, махнул рукой и попытался сесть в машину.

- Стой! Разве ты их не видишь?

Убийца обернулся, совершенно не замечая мертвых мальчиков, окруживших его.

- Знаешь, - спустя паузу произнес мужчина. У него был приятный, глубокий голос. – Все эти годы я наблюдал за тобой. Это возбуждало. Ты единственный, кого я отпустил. Маленький безумец, которому пришлось наблюдать за тем, как я играюсь с его дружком, как топлю эту слепую тварь. Ты тот, кто знает правду. Это действительно заводит. Стоишь в очереди за молоком, с бидоном, посреди этих тупых свиней и коров, не знающих ничего кроме жратвы и отдыха. Слушаешь их разговоры вполголоса о Еремее Дурачке, которого каждый год привозит сюда родная тетка, и тот бегает по дорожкам, словно он все еще ребенок. Слушаешь, смотришь - и знаешь правду. Знаешь что этот вот дурачок единственный, кто может показать на тебя милиции. Единственный, кто знает больше всего этого быдла, до сих пор убежденного, что мальчики утонули. Что девочка сбежала в город, что мужчина переехал к любовнице, что женщина ушла во все тяжкие. Это восхитительно, наблюдать за ними, и знать, что этот вот дурачок видел гораздо больше чем они. Что обо всех тех мертвецах знает кто-то еще, кроме меня. Но сейчас я смотрю, что ты стал слишком болтлив.

Он вытащил из машины бейсбольную биту.

- Мне кажется, теперь я все-таки рискую, отпустив тебя. Так что пора присоединиться к друзьям, малыш. Спустя двадцать лет….

- Дай мне руку, - говорит Тобби и протягивает гниющую кисть.

- Дай мне руку, - хлюпает Джекки, и с пальцев мертвого друга стекает плоть.

- Добро… - хрипит Риан.

Еремей зажмуривается. Он не понимает, чего хотят его друзья. Он не понимает слов убийцы. Но протягивает в сторону мертвецов трясущиеся руки и чувствует, как его касается холодное, мерзкое, тягучее нечто. Как немеют пальцы, и ледяные волны распространяются по телу.

Еремей падает на колени, чувствуя, как режет горло жуткая память, как горит в паху, и жгутся огнем глаза, как легкие наполняются водой. Открыв глаза, он видит, что его руки сами перехватывают биту убийцы. Сейчас он Тобби, он Джекки, он Риан, но никак не Еремей. Он отмщение мертвых и беспомощных детей.

Глаза мужчины расширяются в изумлении и ужасе. Изо рта Еремея стекает ил, а глаза переполняют кровавые слезы. Убийца пятится, спотыкается и падает возле своего автомобиля. Пытается отползти прочь от приближающегося к нему Еремея-Тобби-Джекки-Риана.

- Кто ты? Мать твою, кто ты такой?!

Из темного озера выходят мертвецы. Один за одним они настигают Еремея. Он становится Светой и Николаем Дмитриевичем, Машенькой и Еленой Петровной. Он впитывает в себя каждую жертву, обрастая их чертами и ранами. Тело рвется на части от мук. Но боль скоро должна уйти. Еще секунда, еще две. Руки Еремея все ближе к убийце.

Все меркнет. Мир становится черно-красным, на грязь внедорожника липнут алые капли, и дикий визг умирающего мужчины бьется в оврагах и повисает над затхлой водой. Где-то наверху шуршат колеса пролетающих мимо безразличных автомобилей. Гудит по ту сторону Звездочки завод.

Крик превращается в бульканье. Еремей чувствует теплое и мокрое в своих руках, отбрасывает его прочь. Ему хочется плакать, хочется перестать делать то, что он делает. Он смотрит в небо, и видит, как солнечный луч прорезается сквозь угрюмое небо. Он хватается за него взглядом, чтобы оторваться от зрелища растерзанного голыми руками мужчины со стальными зубами.

С каждой секундой свет становится все ярче. Все нестерпимее. Еремей улыбается.

***

- Поехали отсюда, - говорит Риан. Он выглядит довольным, несмотря на отсутствие поклевок. – Недоброе тут все. Надо на ближнее. Зря я тебя сюда вытащил.

Еремей сидит на бревне, уставившись испуганным взглядом на поплавок. Ему почудилось? Ему показалось?! В горле сухо, словно в африканской пустыне.

Ну, конечно, показалось! Жара! Напекло голову и все.

От этой мысли хочется улыбаться и кричать во все горло от радости. Одна простенькая идея – и мир становится прежним. Среди кувшинок играет рыбешка, от лилии к лилии носятся стрекозы. На далеком пляже стоит черный и большой автомобиль. Наверное, кто-то из соседней деревни приехал. Но клева тут нет, Риан прав!

Еремей сматывает удочку, тщательно, и непонятно зачем моет руки, а затем идет к велосипеду. Риан ждет его наверху, смотрит испытующе и настороженно улыбается:

- Скоро Большой Поход! Вот там мы вдобре оторвемся! Ух!

Что-то в этих словах кажется Еремею неправильным, но он старательно гонит прочь странные мысли. Он умеет не думать о плохом. У него такой дар.

- Это если Тобби отпустят, - с трудом говорит он.

Взгляд Риана теплеет, друг оглядывает приозерные заросли и касается рукой горла.

- Кто же его удержит… - произносит он, наконец.

Июль продолжается.

---

Лиана

Вышли с закатом, когда дневная пыль осела, и в небесах загорелся Наконечник стрелы — самая яркая звезда, вокруг которой крутится мир.

Здесь, невдалеке посёлка, ещё вились дорожки, по которым пустынники каждый вечер ходили за горючим волосом и широкими листьями слон-дерева. Лес ушёл отсюда давно, и горячие ветра загладили ямы и борозды.

Свет, как искатель и мужчина, шёл впереди. На перекинутом через плечо ремне из кожи личинки прыгунца висели полные воды пузыри перекати-поля. Била по бедру котомка с лесными снадобьями. Дядька Людмил не пожалел, отдал в поход большую часть. В дороге и лесу они нужнее. Юра ковыляла следом, тащила провиант. И ругалась сквозь зубы.

- Кто дурак?! - не выдержал Свет.

- Настасий, кто ещё! - прошипела Юра. - Захотелось ему в огородники.

Вот глупая. Что значит — захотелось? Старшие выбирают, кому кем быть. Этому — в искатели, тому — в пустынники, а кому — в манящие.

- Чего сама в огородницы не пошла? - пробормотал Свет и тут же пожалел.

- Дурак!

Понятно. Теперь про него. Расстроена девчонка. Как Настасий на неё смотрит! Лестно ей. Сама тоже поглядывает, в ответ. Только идти с ним, Светом, приходится. Огородники за лианой не ходят. Обидно. И Свету обидно. Хорошая девчонка, хоть и курносая. И чего задирается?

- Юрка, кончай ругаться! Приведём лиану, и катись к своему Настасию!

- У-у-у, дурак!!

Снова не так. Что, почему? Ох, женщины, вспомнил он присказку наставника, и дальше пошёл молча.

Начались ямы и ямины. Лес сидел в этом месте долго, понаделал дыр.

- Под ноги смотри! - скомандовал Свет.

Не успел, конечно.

Юра пискнула и скатилась в здоровенный ухабище. Слон-дерево сидело. Долго сидело, вон какие рвы прокопало.

- Сказал, под ноги смотри, - он подал девушке руку.

- Дурак, - буркнула. – Темно же.

- По моим следам иди.

Теперь не пустыня вокруг была, сплошное рыхление. Канавы чередовались с ухабами, воронки с провалами. Старый лес, хороший. Семь дней через посёлок проходил. Горючего волоса в обрез хватило, дымы вокруг землянок пускать. Силища. Теперь догнать только. Дальше Юркина забота. Людмил так и сказал: «В походе и в лесу — ты главный. Лиану найдёте — дальше её работа, а ты помогай». Он поможет, пусть сама не мешает. Курносая.

Отсчитав десять тысяч шагов, Свет взял левее. На два пальца. Теперь шли шесть пальцев вправо от Наконечника.

- Куда это мы?

Надо же, следит! Что мне, говорит, ваша пустыня. Песок и пыль, ничего больше. Но заметила ведь?

- Да. Старый сказал дойти до Зуба. От него повернём.

- Крюк же!

- Старый сказал, значит, идём. Найдём Хижину первых — хорошо, нет — тоже ладно. Нету её, скажем, на восемь пальцев вправо от Наконечника.

- Дурак. И Старый твой тоже дурак. Лиана нужна, дома воды всего на неделю, а мы должны Хижину искать! Нет, наверное, никакой Хижины. Мало ли, чего Старый скажет. Он из ума выжил уже. Точно.

Юра шла и бурчала. Бубнила и бормотала.

Она боится, понял вдруг Свет. Вот и ругается, страх гонит.

- Не ругайся, говорю! Доведу до леса. Завтра к вечеру, край к утру. Не подведи только.

- Не подведи, не подведи, - передразнила Юра и замолчала. До самого Зуба.

Зубом называли скалу с плоской вершиной. Отсюда начинались все пути искателей. Шли каждый раз по-новому. Наставник рассказывал: когда он с Сергеей, будущей женой, за лианой ходил, брал на семь пальцев вправо. Двадцать лет прошло, Свет не родился ещё. По уму, и сейчас бы Людмилу идти, но свалился с песчаной лихорадкой. Сергея тяжела, третьего ждёт. Куда им в пустыню?

Странное дело. Что лиане эти годы? Они долго живут. В лесу лет до ста. В посёлке меньше, но ещё десять протянула бы. Старый объяснил: личинка прыгунца испортила. Лес близко кочевал, вот и перескочила. Так-то прыгунец обитает на слон-дереве, у него корнехвост руками не обхватить, что ему одна личинка!

На четвёртом часу Свет объявил привал.

Юра достала сушёные гем-опята, Свет нацедил воды из перекати-поля.

- Слушай, Юрка, - спросил он, - оно совсем на слона не похоже. Почему так назвали?

Семь крупных звёзд созвездия Слона мерцали над кромкой дюн. Семь огней, названных именами древних героев: Слева Таисий, Ивана, синяя Рудольфа и колючий красный Марф. Правее внизу Федора, выше - Николая и совсем низко справа Людмил.

- Людмил, наверное, тоже искатель был. За лесом ходил, подальше. И звезда в сторонке.

- Нет, - Юра помотала головой. – Манящей рядом нет. Таисий или Марф. А почему не похоже?

- Два корня получается, - показал Свет. – Таисий и Людмил.

- Кто их знает, первых, - Юра зевнула. – Назвали и назвали. Долго нам ещё идти?

- До утра. Станет жарко – на днёвку встанем. Устала?

- Сам ты устал!

- И я устал, - решил не спорить Свет. – Пошли?

Скажет, тоже, устал. Разве это работа, по холодку прогуляться? В пустыне ночью тихо, безопасно. Твари без леса не живут, беречься некого. Только случайно встретить можно, если под ноги не глядеть. А он на что? Не работа, отдых. Не то, что воду в акведук поднимать. За день умаешься – руки отваливаются.

Беда случилась, когда небо уже порозовело, и солнце готовилось выпрыгнуть из-за дальних барханов.

Стожалка. Они вообще баб не любят, или любят слишком сильно, смотря как посмотреть. Чтобы мужика укусила, наступить нужно. А женщину.… Сами сбегаются, будто чем намазано. Говорили ей – Отвернусь, тут садись! Застеснялась, понесло её за бугор! И он хорош. Нет бы, прикрикнуть, остановить!

Юра была в обмороке. Сначала ноги. Так и есть, вот она! Зелёный плоский кругляш прилип сбоку, чуть ниже колена, и кожа вокруг начала краснеть. Свет ухватил стожалку и резко дёрнул. От боли Юра пришла в себя и застонала:

- Что…

- Подожди.

Ножки стожалки мерзко шевелились. Свет присмотрелся, и от сердца отлегло. В ране осталось только одно жало. Он откинул тварь подальше и достал острый нож.

- Кричи, только не дёргайся, - сказал девчонке, навалился сверху и тут же сделал быстрый разрез. Юра охнула и обмякла. Жало не успело зарыться глубоко, Свет вытащил его и раздавил в пальцах. Крепко стиснул перекати-поле и промыл рану. Достал из котомки жгучего ежевичного порошка и присыпал разрез. Кровь остановилась и запеклась. Подождав, пока подсохнет бурая корочка, Свет замазал место укуса целебной смолой. Потом срезал с рубахи широкий лоскут и плотно завязал девушке ногу.

Успел!

Осталось день пережить, а там и до леса недалеко. Ветер уже пах близкой зеленью. В лесу они не пропадут, не зря Людмил учил его снадобьям. Первое – свежей смолы набрать, потом от жара. Но сначала - дойти.

Видимо, он не успел. Или что-то не так сделал. К тому времени, как Свет натаскал слоновьих листьев и наладил в удобной яме лежбище, Юре стало совсем нехорошо. Нога распухла, от любого касания Юра кусала губы, и Свету пришлось резать штанину, чтобы девушка не страдала напрасно. Ничего страшного ещё не случилось, достаточно лишь раздобыть свежей смолы. Дело за малым — дойти до леса. Только куда ей с такой ногой!

Потом Юру стало знобить, и она скрючилась на дне ямы. Солнце жарило, воздух в яме стал горячим, но Юре было зябко. Свет укутал девушку высохшим мхом, в изобилии оставленным ушедшим лесом, накрыл широкими листьями, и даже навалил по бокам горячего песка сверху. Не помогло. К полудню она впала в забытьё.

Свет смотрел на девичье лицо, то бледное, то горячечно-пунцовое, и ему было страшно. Она не сможет встать к вечеру, понял парень. Она не сможет дойти до леса, ей нужно время, несколько дней покоя. Нужно свежее лекарство, а для этого нужно идти. Им обязательно надо идти вперёд, но это невозможно! А позади ждёт посёлок, ждёт и надеется. Если они не дойдут... В жаркой пыльной яме будто подуло полуночным ветром, но легче не стало. Мороз заполз внутрь и стал медленно глодать внутренности. Скоро в животе стало холодно и пусто. Сидеть и ждать нельзя, но и двигаться нельзя тоже. Надо решить, но что?

Замереть, смотреть и ничего не делать? Ждать, когда паника погубит тебя, Юру и всех остальных? Свет увидел посёлок, безлюдный, заметаемый песком, представил пересохший общинный бассейн, в который он уже никогда не накачает воды, представил... и решился.

- Потерпи, маленькая, - сказал и стащил накрывавший девушку лист.

Нужно, чтобы Юра выдержала дорогу.

В первом перекати-поле осталось немного воды. Свет развёл ею весь ежевичный порошок, взбодрить сердце, добавил уксуса и остатки тех снадобий, что могли бы сбить лихорадку.

Потом он раздел девушку и как следует натёр её всю получившейся мазью. Выступили слёзы, и это было хорошо. Чтобы не глазеть. Она не узнает, но не хотелось прятать глаза, когда всё кончится. Если всё кончится удачно.

Не смей сомневаться, приказал себе Свет.

Сверху палило. Пыль скрипела на зубах и сушила горло.

Пыль, вестник близких самумов. Пройдёт недели три, и солнце скроется в чёрной туче, ударят ветра и будут терзать посёлок несколько дней. К этому сроку лиана, которую они приведут, должна укорениться.

Свет обмотал голову тряпкой, оставив только щели для глаз, и двинулся в сторону леса. Сыпучая труха хватала за ноги. Сзади, на волокуше из слоновьих листьев, в обнимку с холодным блином перекати-поля спала Юра.

Жара звенела и плыла. Солнце, когда он поднять взгляд, рисовало в выцветшем небе круги и кольца, ослепительные до черноты. Песчаная взвесь осела на лице и руках серой колючей коркой. Очень хотелось пить. Свет знал, что рано, он решил пить через каждые пять тысяч шагов, а миновали только три. Или уже больше? Может быть, замороченный пустыней, он сбился и зря мучает себя? Нет. Пустыня любит жестокие шутки, ей нельзя верить. И Свет выждал эти шаги, а потом позволил себе ровно три глотка, и снова вложил перекати-поле в Юрины руки. Девушка, не просыпаясь, цепко схватила прохладную лепёшку.

От воды стало чуть лучше, и Свет прожил следующие пять тысяч шагов почти хорошо. Он снова попил, напоил девушку, и тронулся в путь. Скоро, миновав дальние барханы, он увидит кромку леса.

Похоже, он сбился с пути. За дальними барханами появились новые барханы, без конца и края, одинаковые, жёлтые, знойные.

Однажды Свет оступился и съехал в глубокий ров. Волокуша с Юрой осталась наверху, и Свет долго шёл, радуясь свободе и внезапной лёгкости. Потом из марева вышел Старый и молча встал поперёк дороги. «Уйди прочь, - кричал Свет, - ты мешаешь!», но Старый не двигался, хмурил брови, и всё время оказывался на несколько шагов впереди. Свет заплакал, размазывая по щекам горячие слёзы, развернулся и пошёл назад, где на краю рва осталась Юра.

Общинный бассейн безмерно расширился, борта исчезли вдали, и Свет брёл теперь по колено в воде. Он нагибался напиться, и влага превращалась в тягучую слизь. Лианы вырастали то слева, то справа, но рассыпались тысячами стожалок, стоило Свету протянуть руку. Стемнело, и вокруг зажглись костры. Поселковые жгли горючий волос, отгоняли шагающий лес; тот пёр напролом, вдавливал кострища в песок, душил мокрыми мхами; пахло зеленью.

Впереди было пусто, только бескрайнее море бугров, рвов и ям, но что-то мешало идти, будто среди пустыни выросла невидимая стена.

Свет заколотил в неё кулаками… и очнулся.

Ночь повисла над миром. Сзади стонала в забытьи Юра, а под руками гнулся толстый лист дерева-ограды.

Он добрался.

Дошёл сам и дотащил манящую.

Свет зацепил на ощупь край листа, потянул на себя: открылся узкий проход. Шипя от боли в обожжённых плечах, он втащил внутрь волокушу с Юрой.

В лесу царила темнота. Воздух, напоённый резкими запахами и влагой, дразнил пересохшие ноздри. Свет ещё успел напоить девушку и напиться сам. Потом упал лицом в мох и потерял сознание.

Пришёл в себя он от тихого Юриного крика. Девушка, измученная за последние сутки, даже не кричала, а обречённо подвывала вполголоса.

- Там! - круглыми от ужаса глазами она смотрела на больную ногу.

Фиолетовое мохнатое существо, примерно с кулак, сидело на её колене и что-то быстро-быстро собирало с кожи суставчатыми передними ногами.

- Не кричи, - попросил Свет. - Это мохнач. Мусорщик. Больно?

- Голова гудит, - ответила Юра, со страхом глядя на мохнача, - ногу дёргает. Мы в лесу? Как мы сюда попали?

Осторожно, стараясь не спугнуть тварь, Свет размотал повязку. Края разреза опухли, из раны сочилась сукровица. Не очень страшно, он всё-таки успел.

- Лежи тихо, и ничего не бойся, - Свет подал девушке шкурку перекати-поля. - Допей, я схожу, свежей наберу. И не бойся, только не бойся! Лес живёт сам по себе, мы ему не нужны. Мохнача не пугай, пусть ногу вычистит. Он не укусит, нечем.

Солнечный свет сочился через этажи и ярусы леса, и внизу всегда был полумрак. «Смолу, сначала — найти смолу», - твердил Свет, пробираясь среди толстых стволов, обходя заросли горючего волоса, перешагивая через дорожки лесных тварей. Тонкая летучая пыль танцевала в солнечном луче, случайно нашедшем пусть сверху. Дядька Людмил рассказывал: когда пыли станет много, бабье дерево откроет устьица и напоит воздух терпкими запахами. Тогда волнение охватит окрестные лианы, и скоро лес тронется с места.

Толстую лепёшку бабьего дерева на его пути облепили сотни стожалок. Значит, лес пойдёт совсем скоро, через десяток-другой часов. Или через сутки с небольшим. Надо спешить.

Сумрак сгустился. Свет поднял голову и потрясённо замер. Лиана!

Если положить две глиняные миски друг на друга, донышками наружу, а сверху кинуть спутанный клубок оранжево-зелёных побегов с мелкими, прижатыми к стеблю листочками, то это и будет лиана.

Ну и огромина, удивился Свет. Ободок дерева, поившего посёлок, был ему по пояс. Две гигантские чаши здешней лианы сходились на высоте полтора или даже два человеческих роста. Такой ни одна личинка не страшна! Вот бы приманить! Свет коснулся бугристой, прохладной коры. Буро-зелёный ствол покрывали трещины и дупла. В одно из них Свет сунул руку, и она ушла в дерево по плечо. Там, в глубине, он нашёл нежное шелковистое утолщение на деревянистой стенке, забрал в горсть и сжал.

Лиана задрожала, по огромному телу пробежала судорога, и из ближних трещин на юношу хлынули потоки прохладной воды. Под ногами захлюпало, и Свет бросил в лужу сморщенные шкурки перекати-поля. Сухие мешочки сразу начали круглеть, наливаться влагой. Пусть напьются, не жалко!

А вот и ажурные, ярко-зелёные шары сосны, утонули во мху у подножия слон-дерева. Если отломить мягкие иглы у самого основания, там появится капля прозрачной смолы.

Когда Свет вернулся к волокуше, Юра опять спала. Мохнач поработал отменно, выел из раны всю грязь и остатки зелий. Свет нанёс на рану пахучей живицы и заново перевязал. Остатками он натёр себе плечи, подхватил девушку на руки и побрёл к лиане. Манящая обняла его за шею, но не проснулась.

Возле дерева Свет выбрал сухое место, уложил девушку в мягкую зелень, близ заветного гиганта, и сел рядом. Лиана шевельнулась. Или ему показалось, но ведь не зря в посёлке женщинам запрещено подходить к лиане ближе ста шагов?

«Я всё правильно сделал, - лениво думал Свет, глядя на спящую девушку, - привёл манящую к лиане. Дальше она сама. Как это будет?» Они собирались в спешке, и Людмил не успел, или не захотел рассказывать. В дороге они сначала ссорились, а потом стало не до того. Так Свет и заснул, думая о секретном женском навыке.

Он качал воду. Зачерпывал ведром в лохани возле лианы и поднимал в акведук. Свет всегда работал с рассветных сумерек и до тех пор, пока дневной жар не загонял его домой. Обычный урок – наполнить общинный бассейн. Оттуда её разберут женщины: для хозяйства, полить гем-опята в подпольях. Сегодня он совсем не устал, и полные вёдра не оттягивали рук. Потом рядом оказалась Юра. «Зачем ты пришла? – удивился Свет. – Женщинам нельзя быть здесь!» Юра отмахнулась и принялась доить лиану. Дерево распустило побеги, вода побежала с них весёлыми струями; девушка сразу вымокла насквозь и стала раздеваться. Вот она скинула куртку, и волосы сразу рассыпались по груди, потом принялась за штаны. Они пристали к телу, Юра схватила нож - его нож - и стала пилить ткань снизу вверх. Вместо ноги оказался чёрно-зелёный корнехвост; нож чиркнул по коре, и брызнула кровь. «Нога!» - вспомнил Свет и открыл глаза.

Наступил вечер, и лесной сумрак стал красно-фиолетовым от лучей заходящего солнца. Манящая, припадая на правую ногу, плавно вышагивала вокруг лианы; загорелые по плечи руки терялись в темноте; матово белели спина и ягодицы.

Свет затаил дыхание. Конечно, он видел, как купались девчонки в бассейне перед сном. Огородники вечерами набирали бассейн, для репы. Юра плескалась наравне со всеми. Он лечил девушку в пустыне, но это было совсем, совсем не то! Творилось тайное! Юра то прижималась к дереву всем телом, то отступала назад и будто приглашала его идти за собой. Лиана дрожала, шевелила побегами, по серединному ободу пробегала волна, но не больше. Раз за разом начинала манящая свой танец, потом упала в мох и заплакала.

- Он спит, не видит, не поможет мне!

Свет присел рядом и робко дотронулся до девичьего плеча. Щекотная волна пробежала от кончиков пальцев и закружила голову.

- Как помочь? Скажи?

- Мне одной не справиться!

Свет понял, и ему стало жарко. Как глаза открылись. Искатель и манящая всегда рядом. Как дядька Людмил и Сергея. Не зря его Юрка дураком называет! И сама такая же...

- Тебе же Настасий нравится!

- Я тебя, дурака слепого, дразню! Ты меня не замеча-аешь… - заревела Юра.

- Как тебя не заметить, - прошептал Свет.

Лес зашумел. Бабье дерево выпустило множество гибких ножек, и первое засеменило на восток, прочь от грядущих горячих ветров. За ним, на толстых тумбах-ногах топали слон-деревья, пузатые дубы, лианы, прочие и прочие. Мягкими покрывалами струились мхи, катились сосны и шары перекати-поля.

Двое, что сплелись на остатках мохового ковра, не заметили исхода. Ни посёлок, ни пустыня, ни лес не занимали их, но только отсвет звёзд в глазах напротив, только трепетный ответ на касания губ, только извечная дорога страсти, по которой ходят женщины и мужчины. Всегда вместе, никогда не порознь.

Лиана-исполин тоже собралась в путь. Выпростала из песка мощные лапы и приподнялась. Как ножка чудовищного гем-опёнка, полез наружу бесконечный корнехвост. Кольцо за кольцом обвивал он тело лианы, пока не показался влажный зев, ещё недавно пивший воду подземной реки. Лиана развернулась в сторону ушедшего леса, и не тронулась с места.

Что-то растворённое в воздухе звало её за собой, но нечто подобное, и даже сильнее, держало на месте. Пошевелив, словно в сомнении, ветвями, лиана стала покорно ждать, пока это нечто сдвинется укажет новое направление.

По ночной пустыне, крепко обнявшись, шли двое. Сухой ветерок задувал в лицо, сзади медленно переваливалось огромное дерево-водочерпий.

- Ты не прогонишь меня к Настасию? - прильнув к Светиному плечу, лукаво спрашивала Юра.

- Нет, - отвечал парень, - и не надейся!

«Пусть только подойдёт, - думал он, - руки оторву!»

---

Лучший друг герра Флейшмана

Парижское утро похоже на цыганскую юбку. Сотканное их десятков разноцветных лоскутов, звуков и запахов, оно кружится в медленном танце. Невидимая цыганка, звеня обручами открывшихся бистро, взмахивает руками. Одна за другой пробуждаются квартиры, раскрывая зевающие рты окон. И вот улицы наполняются людьми. Радостные лица молоденьких девушек, спешащих на работу, насупленные физиономии еще не проснувшихся мужчин – в этом разнообразии совсем теряется сморщенное лицо пожилого господина…

Господин Флейшман не спешит на работу. Он не в том возрасте, чтобы трудиться. Он мог бы вести докторскую практику, но зачем ему это? Скромный уголок на окраине Парижа в не самом шумном доме – у господина Флейшмана есть все для счастливой старости. И если что-то и выгоняет его из Эдема по утрам, так только любовь к свежей зелени. Старик не любит яблоки, его зубы давно не могут справиться с этим запретным плодом. Флейшман предпочитает мягкие груши, которые продает женщина в зеленой косынке. Старик не помнит её имени, хотя она всегда приветствует его. Флейшман покупает груши, немного бобов и брокколи. По дороге домой он не смотрит по сторонам, пряча лицо за драповой ширмой поднятого воротника.

У дверей его дома стоит парочка. Их имена Флейшман помнит.

- Что, Жиль, дышите свежим воздухом?

Парень смущенно опускает глаза. Девушка убирает руки с его плеч и поправляет юбку. Флейшману нравятся её глаза. В ту же секунду он понимает, что прямой взгляд его пугает.

- Нет, доктор, - улыбается Жиль. – Поссорился с маман.

- Мадам Венье не приглянулась такая прелестная девушка? – вскидывает брови Флейшман.

- Мадам Венье не приглянулось, что какая-то женщина кроме неё может приглянуться мне, - угрюмо отвечает Жиль.

Флейшман разводит руками, показывая, что такие сложности отношений удивляют и его. Он открывает дверь в парадную и поднимается по лестнице. Где-то в глубинах его разума по точно такой же лестнице, ведущей к просторной комнате сознания, поднимается одно старое воспоминание…

***

… робкий стук в дверь кабинета. Герр Флейшман не любит, когда его беспокоят во время работы, но, тем не менее, приглашает войти. Кроме Герты в этот час посетителей быть не может. Так и есть – в кабинет заходит покрасневшая от смущения Герта, держа за руку высокого парня. Флейшман хмурится при виде гостя.

- Я же четко выразил свое желание, - встает из-за стола доктор. – Ему запрещено появляться в этом доме.

- Папа, ты должен помочь, - не поднимая головы, говорит Герта. – Франц пострадал из-за твоего… Пострадал из-за меня.

Флейшман делает вид, что не заметил дочкиной оговорки. Ей еще предстоит серьезный разговор о послушании и уважении к мнению родителей.

- Пострадал, каким образом?

- Мы договорились встретиться субботним вечером. Помнишь, когда… Я была занята.

Флейшман помнит субботний вечер. Герта, действительно была занята. Она плакала, получив от него запрет на свидание. В любом случае, от слез еще никто не умирал. Ему, как доктору, это хорошо известно. А вот, после погромов, на улицах Дрездена нашли тела многих евреев. Флейшману не хотелось, чтобы в подобную ночь его Герта оказалась рядом с этим Францем.

- Папа, так вышло, что Франц прождал до утра. Он дурно себя чувствует уже третий день.

- Ясно. Выйди, я его осмотрю, - доктор говорит сухо, чтобы у дочки не закралось сомнений насчет его отношения к этому еврею.

Франц молчит, стараясь ничем не разозлить Флейшмана. Он понимает, что ему здорово повезло. Денег на хорошего врача у Франца нет, да и мало кто в эти дни взялся бы за такого неудобного пациента. Осмотр длится не более нескольких минут.

- Боюсь, молодой человек, что у вас пневмония, - резюмирует Флейшман.

Франц бледнеет, судорожно застегивая рубашку. Теперь его зачесанные на пробор волосы кажутся еще темнее. Флейшман даже с некоторой жалостью смотрит на непутевого ухажера своей дочери.

- Молодой человек, я думаю, не стоит объяснять, что в ближайшие дни вам нужен покой, - говорит доктор. – Я напишу, какие препараты вам понадобятся. Как и где вы достанете медикаменты, меня не интересует.

Франц тихо благодарит Флейшмана, дрожащей рукой опускает бумажку в карман пиджака и выходит из кабинета. Через несколько минут входит Герта.

- Спасибо, папа, - шепчет она.

Флейшман не отвечает, погруженный в изучение последнего номера медицинского вестника. Скоро ему предстоит выступление перед большой аудиторией…

***

… старик заходит в свою маленькую пыльную квартиру. В свое время доктор не допустил бы такого, но силы уже не те, а нанять горничную он не в состоянии. Да, и если бы у Флейшмана были средства, он никогда бы не решился на такие открытые контакты с окружающим миром. Он идет на кухню, чтобы положить продукты на стол. Одну грушу он моет в ведре и вытирает тряпкой. Последнее воспоминание, заставшее его врасплох на лестничной площадке, было лишь первой каплей, предвещающий долгий меланхоличный ливень.

Флейшман открывает окно и смотрит на улицу. Жиль со своей пассией уже куда-то ушли. Солнечный свет почти не пробивается во дворик. Длинная улица, тянущаяся от дверей парадной вдаль, напоминает вывалившийся язык покойника. Флейшман морщится, поймав себя на такой аналогии. Ему хочется выпить чего-нибудь покрепче. Доктор подходит к серванту, открывает его правую створку. На полке стоит графинчик с прозрачной жидкостью. Старик прищуривается, рассчитывая, насколько хватит запасов, затем взмахивает рукой и щедро наливает себе водки в стаканчик, стоящий рядом с графином.

- Доктор, - насмешливо говорит старик. – Излечи себя сам.

Слова эти кажутся ему такими же горькими, как и питье. Какой он доктор? Он крыса, прячущаяся в тени. Впрочем, какой у него был выбор? С его репутацией великолепного хирурга и человека, преданного партии. Флейшман садится в кресло, стоящее напротив серванта и, прикрыв глаза рукой, вспоминает…

***

… белые стены медицинской палаты. Красное и белое – все, что осталось ему в эти тревожные дни из цветовой гаммы. Солдатам, впрочем, достается и того хуже – красный и черный. Все же белые стены лучше черной земли. Флейшман пытается найти что-то позитивное даже в таких мелких деталях быта. Но его усилия тщетны и тогда доктор с головой погружается в работу. С головой… Флейшману становится смешно от такой мысли.

- Герр доктор, - в палату заходит какой-то солдат, имени которого Флейшман не помнит. – Новый экземпляр.

- Подготовьте, - коротко бросает доктор.

Пока он моет руки и надевает перчатки, за стеной раздаются вскрики. Доктор морщится, представляя, что там происходит. На происходящее можно было смотреть с двух сторон. Если они все подопытные крысы – не стоит переживать, как они пройдут свой путь до страниц в учебниках биологии. А относиться к ним не как к крысам Флейшман боится. С каждым днем, с каждым новым экземпляром – все меньше, но боится.

- Быстро, - приказывает солдат, вталкивая в палату сгорбившегося человека.

Флейшман оборачивается, и шприц выпадает из его рук. Это не крыса, это далеко не крыса…

***

… тяжело вздохнув, старик ставит стакан обратно на поднос. При этом он задевает графин, оглашая комнату хрустальным звоном.

- Опять используем спирт не в медицинских целях? – ехидный голос обращен к Флейшману.

- В медицинских, - бурчит Флейшман. – У меня по утрам мигрень. Только это и спасает.

Доктор ложится на диван и смотрит в потолок. Известка потрескалась, и поверхность похожа на пустынный пейзаж. В жарких безлюдных землях Магриба увидеть такое не редкость. Флейшман часто думает о северной Африке. Именно оттуда пришли те секретные депеши. Флейшман повидал многое в первые годы войны. Десятки и десятки лиц заключенных концлагерей. Но такого не ожидал даже после всего увиденного.

- А правда, что твои приятели вербовали ведьм в Алжире? – назойливый голос продолжает задавать вопросы.

- Они мне не друзья, - ворчит Флейшман. – Это было временем тотального помешательства. Я все время думаю о том, как мне не повезло с профессией. Был бы археологом – отправили бы искать Шамбалу или строить очередной Рейх где-нибудь в Египте. Вполне в их духе…

- Бросьте, доктор, - голос становится более язвительным. – Это же так скучно. Не то, что у вас – такой контакт с людьми. Тесный.

- Алжир, - громко продолжает Флейшман, положив руку холодной тыльной стороной на горячий лоб. – Там, действительно верят, что ведьма может задушить ребенка и высушить его тельце. А еще говорят, что если она высушит его голову, то получит ценный талисман. Я не знаю, что там видели пьяные солдаты Роммеля, но…

Флейшману неприятно в сотый раз вспоминать этот день. Но он вспоминает…

***

… в углу палаты, обняв колени руками, сидит Франц и грустно смотрит на доктора.

- Здравствуйте, герр Флейшман, - спокойно и тихо говорит юноша. – Рад, что представился случай поблагодарить вас за консультацию. Как видите, меня вылечили.

Доктор вздрагивает и поворачивается к подносу, на котором разложен инструментарий. Первым делом предстоит усыпить подопытного. Флейшман прокручивает в голове процедуру операции. Раньше ему не составляло труда собраться перед работой. Но в это раз он не видит перед собой крысу. Тогда он должен будет признать, что эти крысиные губы, быть может, целовали его милую Герту. Эти крысиные лапки обнимали её тонкую талию. Флейшман тяжело дышит и садится на больничную койку, на которой уже должен лежать подопытный.

- Как ты здесь очутился? - доктор делает усилие и все-таки выдавливает из себя имя. – Франц.

Теперь он точно не сможет нормально работать. Крыс не зовут по именам, им просто присваивают номера.

- Так же как и все, - пожимает плечами парень. – Не успел сесть на нужный поезд в нужное время. Если вы меня понимаете.

- У тебя были родственники за границей? – спрашивает доктор, глядя в пол.

- Нашлись бы, - усмехается Франц. – Правда, мне хотелось обрести родственников здесь. Стоит признать, что я не угадал с эпохой и местом появления на свет.

Флейшман кивает, не поднимая взгляда. Родственные связи – то о чем он думал меньше всего в последнее время.

- Герта…

- Погибла при бомбардировке, - безучастно заканчивает за него фразу Франц. – Странное время. Странное и жестокое.

- Да. Мы все с ним не угадали, - кивает Флейшман.

Франц встает и, пошатываясь, идет к койке. Флейшман несколько потерянно смотрит на юношу и уступает ему место. Берет с подноса шприц и заворожено смотрит на иглу.

- И что со мной будет? – спрашивает Франц. – Другие говорят, что в овраге за госпиталем закапывают тела. И еще мешки с грязным бельем. Только это ведь не белье, верно?

- Нет, - отвечает Флейшман, не понимая, зачем он рассказывает это подопытному. – Там органы. И медные пластинки.

Франц удивленно смотрит на доктора.

- По протоколу – работы по изучению активности мозга, - продолжает Флейшман. – На основе… Древних учений, скажем так.

- Терафим? – хохочет Франц.

Этот звук так не естественен, что в палату вбегает солдат, охраняющий госпиталь. Убедившись, что все в порядке, он выходит, не сказав ни слова.

- Не желательно использовать этот термин, - заученно говорит Флейшман.

- Потому что он связан с евреями? – нагло спрашивает Франц. – Если Гитлер хочет разобрать человека, как игрушку, чтобы посмотреть, что внутри – так и скажите. Если он хочет оживить высушенную голову, спрятав под языком пластинку… Ну, пусть это будет арийский терафим, если так приятнее звучит для фашистов. Но я не пойму, вы действительно пускаете столько людей на мясо ради этого?

Флейшман взволнован и раздосадован. Еще не хватало бесед о нравственности с подопытным. Он уважаемый доктор, а не мясник.

- Ты бы все равно умер в лагере, - кричит доктор. – Не я, так молоденький солдат с автоматом – какая разница как умирать. Но тут ты хотя бы послужишь науке. Бесценные сведения о работе мозга…

- Все, что я знаю о голове, герр Флейшман, - снова перебивает доктора Франц. – То, что она должна быть на плечах.

Доктор тяжело вздыхает и вкалывает разговорившемуся юноше два кубика препарата. Предстоит долгая работа, грозившая занять всю ночь. Франц не сопротивляется, его грустные глаза еще глядят на мучителя, но юноша уже спит. Флейшман, берет с подноса инструмент и пытается успокоиться. Перед операцией необходимо избавиться от всех лишних мыслей. Может быть, хоть в этот раз получится…

***

… стучат в дверь. Доктор встает и плетется, чтобы открыть. На половине пути останавливается, настороженно прислушивается. К нему не так часто кто-либо приходит. Конечно, сейчас не первые годы после войны, когда в каждом коридоре Флейшману мерещились люди в форме. Но, с другой стороны, немного осторожности не помешает. Неизвестный гость стучит вторично. Старик на цыпочках подходит к двери. Не удержав равновесия, Флейшман оступается и доска предательски скрипит.

- Доктор, это я, - раздается голос Жиля.

Флейшман облегченно выдыхает и открывает дверь. На пороге стоит его молодой сосед. В руке у Жиля полусфера, детали которой подслеповатый Флейшман не может различить.

- Извините, доктор, - смущенно обращается к нему Жиль. – Можно оставить это у вас?

Старик берет протянутый ему предмет и рассматривает с легким интересом. Теперь он понимает, что это декоративная игрушка, какие можно увидеть в сувенирных лавках. Домик, накрытый стеклянным куполом. Если встряхнуть игрушку, то под куполом пойдет снег.

- Лили подарила, - объясняет Жиль. – У нас месяц отношений.

- Понятно, - бормочет Флейшман.- Мадам Венье не одобрит?

- Разобьет, - устало разводит руками Жиль. – Ничуть не сомневаюсь. Я обязательно заберу, когда появится возможность.

Флейшман кивает и закрывает дверь, не обращая внимания на благодарную реплику Жиля. Старик дважды поворачивает ключ в замке и ковыляет к серванту. Миниатюрный домик находит свое место около графина. Флейшман пристально смотрит на игрушку.

- Вот она – жизнь, - вздыхает доктор.

- Ты о чем? – раздается недоумевающий голос.

- Я под куполом. Два десятка лет под стеклом, - Флейшман опирается на сервант. – Они смотрят на меня. Все они смотрят.

В соседней квартире кто-то стучит в стену. Они здесь такие тонкие, что слышно практически все, что происходит у соседей. Флейшману это не нравится. Особенно сейчас, когда мадам Венье решила выказать свое недовольство.

- С кем вы разговариваете, доктор? – её зычный голос из-за стены заставляет Флейшмана поморщиться.

- Со сверчком, - раздраженно кричит старик.

Мадам Венье прекращает разговор, но старик слышит, как она смеется в своей квартире. Доктор берет графин и наливает себе еще один стакан. Затем встряхивает полусферу. Под куполом идет снег, заметая дорожку, ведущую к дому.

- Ага, сверчок, - усмехается некто, скрытый второй створкой серванта. – Как в «Пиноккио». Может быть, откроешь? Погляжу на твою жизнь, раз уж ты её нашел.

- Нет.

Флейшман отвечает коротко, потому что знает, как иногда Франц любит поболтать. Старику совсем не хочется при этом смотреть на темную сморщенную кожу, высохшие губы и сизый язык. Он подходит к окну и пристально смотрит на дорогу, тянущуюся вдаль.

- Мне снятся плохие сны, - говорит он. – Головы. Множество голов, катящихся вниз по улице, словно перекати-поле. Ветер становится сильнее, я не могу сопротивляться, и меня тащит вслед за ними. Они смеются, выпучивают глаза и высовывают длинные языки из своих мертвых ртов.

Флейшман смотрит в окно и видит не тихую парижскую улочку, а неведомые дали. Дожидаться вечера – это такая мука.

- Не переживай, доктор, - бодро вещает голос из серванта. – Ты же, как там… Поработал на славу науки. Почему ты не напишешь обо мне работу?

- Боюсь, - ворчит Флейшман.

- Как в Праге? – спрашивает голос. – Когда ты прятал меня в саквояже.

- Не так, - отходит от окна доктор. – Да и что удивительного в говорящей голове? Будущее ты не предсказываешь, клады не ищешь. Шутки и те – весьма неудачные.

- Суховатый юмор, - соглашается голос. – Как и все остальное, что мне осталось.

Из серванта доносится приглушенный смех. Флейшман злится и подходит, чтобы открыть створку. В последний момент он останавливается. Берёт со стула пальто и осматривается в поисках ботинок.

- Куда собрался, доктор?

- Воздухом подышу, - нехотя отвечает Флейшман и выходит из квартиры.

Помещение погружается в тишину. Тени танцуют на стенах, поднимаясь все выше и выше с каждым часом. И вот они уже под оранжевым потолком, окрашенным закатом. Комната похожа на таинственный лес под янтарным небом. Дверь отворяется и в эту обитель теней заходит Флейшман. Кидает на стол стопку бумаг и раздевается.

- Подышал?

- Да, спасибо.

Старик привычным движением берет с подноса графин и наливает себе в стакан алкоголь. Снег всё так же идет под стеклянным куполом. Флейшман не может вспомнить, тряс он игрушку в последнюю минуту или нет. Со стаканом в руке он подходит к окну. В дворике темно, только где-то вдали фонари перемигиваются между собой, не без помощи качающихся деревьев.

- Ночь будет ветреной, - шепчет доктор.

В комнате тихо, ни скрипа, ни шороха. Однако даже если бы некто обратился к доктору, Флейшман не отреагировал бы. Старик смотрит на улицу, что так напоминает вывалившийся язык покойника.

Они уже здесь. Наверняка, они пришли из-за ветра. Кто-то наверху забавляется, встряхивая его домик под куполом. Поэтому все они здесь – стоят под его окнами, но не смотрят на него. Им нечем смотреть. Безголовые тела, одетые в пальто старомодного покроя. На некоторых лагерная роба. Они ждут, и Флейшман знает, что должен сделать. Старик открывает окно и встает на подоконник.

- До свидания, Франц.

В ответ тишина.

***

Детектив Боден осматривает квартиру без особого интереса. Ничего ценного или интригующего. Практиканту, которого к нему приставили, явно веселее. Мерещится кровавый заговор, не иначе.

- Что думаешь, Жак? – оборачивается Боден к юноше.

Тот снимает отпечатки со стакана, стараясь ничего не перепутать.

- Не похоже на убийство. Хотя обстоятельства странные. Что его связывало с этим парнем?

- Соседом? Черт его знает, - Боден пожимает плечами. – Просто старикан, свихнувшийся от одиночества.

- Мне бы такого соседа, - ухмыляется Жак. – Почему на меня никто не переписывает квартиру? Добрый дедушка.

- Ага, - кивает Боден. – Такой добрый, что во время войны прирезал кучу народа.

Жак, открыв рот, смотрит на старшего товарища. Он понимает, что зря не ознакомился со всеми данными о погибшем.

- Военный преступник?

- Врач, - уточняет Боден. – Никаких улик и документов, указывающих на причастность к преступлениям, не сохранилось. Обвинений не выдвинули. Но кто его знает, чем эти мерзавцы занимались в те годы. Бьюсь об заклад, не искали средство от перхоти.

Закончив снимать отпечатки с графина, Жак принюхивается к содержимому.

- Водка, вроде бы. А эта часть закрыта. Как думаете, что там?

Боден стоит у окна, но видит не улицу. Он смотрит на усталое лицо, небритые щеки и такую знакомую родинку около уха. Ему не нравится собственное отражение в стекле, и детектив отворачивается.

- Зеркало. Я думаю, что там зеркало…

---

Мишкин секрет

– Пойдемте же, пойдемте скорее, я вам такое покажу! – мальчишка возбужденно махал руками, пытаясь уговорить друзей пойти с ним.

Его друзья – двое мальчиков, явно братьев, и одна девочка, которых оторвали от игры в мяч, недоверчиво посмотрели на него.

– Далеко идти? – спросил мальчик постарше.

– Не очень, но придется выйти за купол.

Девочка нахмурилась, закусила нижнюю губу и начала теребить подол платьица:

– Мне мама запретила выходить наружу без взрослых. Она боится, что со мной что-нибудь случится.

– Да ладно тебе, Свет, никто и не узнает, мы мигом обернемся. Туда идти-то всего полчаса. И обещаю, оно того стоит. Но если ты боишься, можешь остаться играть. Димка с Игорем тебе потом все расскажут, – ответил мальчишка и с нетерпением посмотрел на братьев. – Вы ведь пойдете, да?

Два осторожных кивка были ему ответом.

– И ничего я не боюсь! Просто в последний раз мне от мамы здорово досталось за испачканные в битуме сандалии и разорванное платье. К тому же, когда мы вернулись домой, мой респиратор был почти пуст. И мама мне строго наказала не выходить за купол «с этими Кругловыми, а особенно, с этим Мишкой», – это явно была цитата, девочка даже попыталась скопировать взрослую интонацию.

Мальчики смущенно переглянулись: в прошлый раз они лазили встречать рассвет на крышу самого высокого здания, которое осталось за куполом в пределах получаса ходьбы. Но кто же знал, что крыша покрыта толстым слоем битума, который очень пачкается. И кто же знал, что Димка споткнется о какую-то трубу на обратном пути и вывихнет лодыжку. Да так, что мальчикам придется тащить его на себе почти весь обратный путь. Когда они вошли под купол в тот день, респираторы у всех были почти на нуле.

– Я могу дать тебе свой респиратор, – примиряюще сказал Мишка, – он у меня полный, утром как раз заправил. И обещаю, что сегодня мы ни на какие крыши не полезем. И не будем ничего исследовать. Зато можем совершить открытие века, – в глазах мальчишки плясали чертики.

– Ладно, – сдалась девочка, – но обещай, что мы вернемся до темноты!

– Обещаю! – мальчик буквально подпрыгивал от нетерпения. – Ну, идемте же!

Несмотря на явное желание Мишки выдвинуться немедленно, они сделали это не сразу: сначала всем нужно было зайти домой за респираторами. Правда, они договорились, что Мишка даст Свете свой, а сам возьмет отцовский, чтобы родители девочки не догадались, что она выходила наружу. Но ей все равно нужно было вернуть домой мяч и сменить сандалии на кроссовки. Так как все жили на разных улицах, встречу назначили на конечной остановке флаеров через два часа. Димка с Игорем, которым нужно было в другую сторону, уехали первыми. А Мишка со Светкой сели в свой транспорт только через три минуты. Несмотря на полдень, людей в вагончике было битком, так что разговаривать было неудобно – ехали молча. По радио шла новостная передача, где в очередной раз говорили о важности контроля над рождаемостью и о постройке еще одного города, недалеко от нынешнего в связи с перенаселением купола и возможным кислородным кризисом. Разговоры о строительстве нового города велись уже около года, но пока дальше них дело не шло: слишком много было трудностей. Поезд доехал до центра, и половина людей вышла. Мишка тут же занял освободившееся место рядом со Светой.

– А ты бы хотела жить в другом городе? – спросил он девочку.

– Не знаю.... Наверное... – она задумалась. – Это же будет так не скоро.

– Мои родители сейчас работают над этим проектом. Они говорят, что если все получится – это будет прорыв!

– И ты уедешь туда с ними?

– Не знаю. Я не хочу… – голос Мишки был непривычно грустным. – Но ты права, это случится не скоро, – он тряхнул волосами, словно отгоняя печальные мысли, и голос его заметно повеселел.

– Как думаешь, – задумчиво спросила девочка, – родители родят мне сестренку, когда многие переедут в другой город? Ведь тогда воздуха будет на всех хватать.

– Обязательно, – голос мальчика был уверенный, хотя и несколько удивленный. – А ты очень хочешь сестренку?

– Очень, – девочка потупилась и шмыгнула носом, – А то у Димы есть Игорь, у тебя тоже есть двоюродные братья, а я совсем одна…

– Эх ты, Светка, – Мишка крепко сжал ее ладошку, – у тебя же есть все мы.

– Правда? – заулыбалась девочка.

– Абсолютная! – мальчик улыбнулся в ответ и кивнул с самым серьезным видом. – Ой, моя остановка! Не грусти, до встречи, – он махнул рукой и выбежал из вагона. Светка помахала ему вслед. Ее станция была следующей.

Мальчики ждали подругу на месте встречи уже лишние полчаса и откровенно начинали нервничать. Каждый по-своему убивал время: Мишка развлекался тем, что кидал камушки с обочины в стоящий поодаль рекламный щит. Игорь скучал, и чтобы занять себя хоть чем-то, сосредоточено сковыривал болячку с коленки. Димка рассматривал шнурки на своих кроссовках, периодически кидая встревоженные взгляды в направлении, откуда должен был прилететь флаер. Через пять минут он, не выдержав, спросил:

– Может, ее не отпустили?

– Да нет, она просто опаздывает, наверное, стоит в очереди, ведь флаеров на всех не хватает, – возразил ему Игорь.

– В общем, я думаю так: ждем, когда прилетит еще один, а потом идем без нее, иначе не успеем вернуться до темноты, – резюмировал Мишка.

Через пятнадцать минут на остановке приземлился очередной флаер. Из него выскочила Светка и незнакомые парень с девушкой. Молодые люди пошли в сторону домов, а девочка помахала рукой ожидающим ее мальчишкам и направилась в их сторону.

– Ты где была? Мы чуть не ушли без тебя! Если бы тебя не оказалось в этом флаере, ты бы нас уже не застала! – набросились на нее мальчики.

– Ой, простите, пожалуйста, – в голосе Светы звучало искреннее раскаянье, – я хотела быстрее уйти, но мама сказала, что если я хочу пропасть до вечера, то мне нужно поесть. Я спешила, как могла.

– А она не поинтересовалась, куда ты собираешься?

– Ну, она удивилась, что я так быстро вернулась из парка, но я сказала, что иду смотреть кино с девочками и вернусь поздно. Вроде бы мама не должна ничего заподозрить.

– Ну, хорошо. Все готовы? – спросил Мишка у своего маленького отряда.

Дружное «да» было ему ответом. Дети еще раз взглянули друг на друга и направились в сторону выхода.

Они тихо выскользнули из купола и пошли в сторону холма, за которым скрывался заброшенный город. Мир снаружи не был гостеприимным. Несмотря на то, что было лето, стояла прохладная погода: дул ветер, и дети слегка ежились под его порывами – все, кроме Димы, на котором была легкая курточка. Дорога встретила их привычным пейзажем: камни, земля, кое-где остатки железобетонных конструкций и ни единого растения. Ни одной травинки, которую мог всколыхнуть ветер, поднимающий пыль с обочин. Пустое белое небо равнодушно смотрело на идущих. Там, где оно смыкалось с землей, была проведена четкая граница, как будто рука неизвестного художника раз и навсегда отделила одно от другого. Они добрались до вершины холма, и Света оглянулась – внизу расстилался город, из которого они пришли. Купол радужно переливался, сквозь него были видны разноцветные дома, дуги мостов, зеленая дымка парков и аллей, точки летящих флаеров… Он был красив и манил к себе, но он так же чуждо смотрелся на буро-серой равнине, как капля варенья на белом платье. Девочка вздохнула и обернулась туда, где резким контрастом возвышался брошенный город: серый, абсолютно пустой, без единого движения, но, как ни странно, органично вписывающийся в окружающий пейзаж.

Дети уже не раз были в нем: играли в прятки, исследовали старые подвалы и квартиры, прятали «секреты» на память, поэтому трое из четырех ребят недоумевали, про какое открытие века говорит Мишка. Но все попытки выведать у него подробности заканчивались одним: «Подождите немного, сейчас дойдем, и вы сами все увидите».

Через полчаса они добрались до первых домов. Города, подобные этому, не были редкостью. Полуразрушенные строения из бетона, стекла и железа – памятник человеческому тщеславию – они производили тягостное впечатление, даже спустя столько лет. Обветшалые громады серых бетонных блоков, некогда бывших зданиями, высились по обеим сторонам улицы. На фоне белого неба они казались фантастическими гигантами, замершими в вечном ожидании, безразлично взирая своими пустыми глазницами-окнами на тех, кто осмелился их побеспокоить. Кое-где бетон полностью обветшал, и обнажился жесткий каркас строений – словно кости, проступившие сквозь шкуру умершего существа. Где-то на домах сохранилась мозаичная облицовка, но в массе своей краску смыло дождями или выжгло солнцем, и красивый некогда город превратился в серое грязное пятно на поверхности планеты. Абсолютную тишину улиц нарушали только шаги идущих детей.

– Сколько раз ни прихожу сюда, всегда как-то тревожно, – прошептала Света, чтобы нарушить молчание.

– А мне не тревожно, а тоскливо, – Дима пнул кусок кирпича, лежащий на дороге, – ведь здесь больше никогда не будут жить люди. Он так и будет стоять, пока совсем не разрушится со временем.

– А помните, как мы пришли сюда первый раз? – спросил Игорь. – Мы тогда боялись заходить в дома, думали, что все обвалится, если побеспокоить.

– Ага, помним, как Мишка уронил книжки в одной квартире, потому что полки сгнили, а ты, когда услышал шум, бросился наутек, потому что подумал, что дом падает, – мальчишки необидно засмеялись. Игорь шмыгнул носом и покраснел, он не любил вспоминать ту историю.

– Ладно тебе, – весело сказал Мишка Димке, – я тогда тоже знаешь, как испугался? – он подмигнул Игорю. – Ага, вот мы и пришли.

Улица вывела их к старой детской площадке – здесь они тоже как-то были, пытались покататься на качелях и карусели, но все оказалось настолько проржавевшим, что двигалось с большим трудом и ужасным скрипом. Да к тому же краска, которой были покрыты качели, осыпалась при касании, и ржавчина пачкала руки и одежду. Поэтому тот раз был единственным. К тому же мальчикам больше нравилось лазить по старым чердакам и подвалам: там можно было найти больше интересных штук. А Света любила квартиры: ей было интересно придумывать, как в них жили люди, куда ходили, что любили. И обязательно во всех историях у них все заканчивалось хорошо. Иногда в квартирах обнаруживались оставленные фотографии и книги. Тогда девочка могла подолгу вглядываться в лица, перелистывать пожелтевшие, пыльные страницы… одну фотографию она даже забрала себе на память, на ней была изображена очень красивая женщина с букетом ромашек. Беззаботная и счастливая, она не подозревала о том, что через несколько лет на Земле не будет ни ромашек, ни вообще цветов.

Мишка подвел их к старой карусели и зачем-то лег на живот, заглядывая под нее. Потом обернулся на стоящих рядом ребят и сделал приглашающий жест рукой: «Ложитесь, смотрите!» Игорек тут же плюхнулся рядом с Мишкой, Димка оценивающе посмотрел на Свету, снял с себя курточку и положил на бетонные плиты рядом с мальчишками: «Ложись на куртку, так ты не испачкаешься», – сказал он девочке. Она благодарно улыбнулась и аккуратно, стараясь не помять платье, легла. Димка тоже плюхнулся рядом с братом, и все удивленно уставились в полумрак, где вдалеке, пробиваясь сквозь бетон, в кольце ржавой стружки стоял маленький росток какого-то дерева. Над ним в карусели была дыра, проделанная временем, и сквозь нее можно было видеть кусочек неба. Мишка повернулся к друзьям.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он. Ребята неуверенно переглянулись и пожали плечами. – Мои родители – биологи, и они мне не раз говорили, что, когда на земле за куполами начнет что-то расти, у нас всех появится надежда. Здесь семьдесят пять лет ничего не росло. С момента катастрофы и до сегодняшнего дня.

И вот он – первый росток после семидесяти пяти лет неудачных попыток что-то посадить за куполом. Понимаете? Мы совершили открытие века. Мы первые его нашли! Еще никто не знает, я даже родителям не сказал. Я обнаружил его неделю назад, был здесь один и вдруг решил заглянуть сюда еще раз, проверить, смогу ли я заставить эту карусель крутиться, если хорошенько ее раскачать. И увидел его. Потом ходил сюда каждый день, всю неделю, смотрел, проверял – живой ли. И вот сегодня решил показать вам.

Дети посмотрели на росток с возросшим уважением.

– Но он кажется таким слабеньким, – тихо сказала Света.

– Да, но представь, какой силой нужно обладать, чтобы пробить бетон, – возразил Димка, – а он сумел это сделать и вырастет большим, я уверен.

– Семьдесят пять лет он ждал своего часа, – прошептал Мишка, – вы только представьте.

Четверо детей лежали и смотрели на росток – такой слабый, такой хрупкий. Сила, благодаря которой он взошел, была поистине огромной, но еще большая сила таилась внутри, ожидая своего часа – сила, которая может вернуть миру былую красоту и подарить такой нужный людям кислород.

Надежда всей Земли, высотой пятнадцать сантиметров, тянулась к солнцу, и дети улыбались, глядя на нее.

---

На Луну

Лёгкий ветерок пронёсся над землёй, неся с собой жёлтый урожай осенних листьев. Травинки пугливо пригнулись, что-то заворчали старые ставни. Рувьер улыбнулся и привстал на задние лапки, вдыхая ароматы леса, что принёс с собой ветер. Над его мохнатой головой распростёрлось бескрайним одеялом предзакатное небо ослепительной красоты. Такое спокойное и величественное, полное умиротворения, неги и чистоты. Чуть дальше от нашего героя раскинулась деревня, словно сошедшая с праздничных открыток: с маленькими аккуратненькими домиками, ухоженными палисадниками и широкими добротно умощёнными улочками. За деревней сверкающей лентой вилась река Ром, давшая ей своё имя. Солнце, висевшее ещё высоко над горизонтом, отражалось в зеркале речных вод, окрашивая его волшебным мерцанием.

Рувьер вздохнул и ещё раз обвёл взглядом всё это великолепие, подставляя мордочку под ласковые порывы осеннего ветра. Внезапно со стороны деревни раздался звон – это старинные башенные часы, главная достопримечательность Рома, били седьмой час. Рувьер встрепенулся, собрал все семена, за которыми Семья посылала его на Луг, и двинулся в путь. Следовало поторопиться.

Мышонок быстро спустился с холма, и побежал в направлении одного из дальних домов. На улицах Рома было пустовато – для людей уже поздно, для крыс ещё рано. Потому Рувьер беспрепятственно миновал пару улочек и проскользнул сквозь щель неплотно запертой двери внутрь дома.

Там, в гостиной, сидя на кресле, покуривал трубку Человек. Рядом с ним посапывал, завернувшись в плед, Детёныш, уже который месяц, живший здесь.

Стараясь держаться вне поля зрения Человека, Рувьер осторожно засеменил к крохотному пуфику, с которого открывался прекрасный вид на тумбочку со стоящим на ней ящиком. Ящик тот был непростой – в нём мелькали картинки, и обычно каждый день в семь вечера в него заглядывала Луна.

И Рувьер с нетерпением ждал этой встречи. По ночам он засматривался на чёрное как смоль небо и на подмигивающие с него звёзды. Наслаждался приятной прохладой и слушал шёпот ветра, несущего отовсюду разные вести. И мечтал о том, что когда-нибудь попадёт на Луну и съест хоть чуточку лунного сыра.

И сейчас мышонок заворожено глядел на представление, начавшееся в диковинном ящике – панорама звёздного неба сменилась картиной Луны и скачущего по ней Человека. Следующая картинка, демонстрировала пара белых мышей в клетке, живших на Луне. Рувьер им сильно завидовал и хотел оказаться на их месте. Потом снова лунные пейзажи…

Рувьер, даже и не заметил, как человеческий детёныш приподнял голову, потянулся, причмокнув губами, и уставился на мышонка.

-О! Мышонок! – с интересом сказал мальчик, стараясь рассмотреть его поподробнее.

Только тогда Рувьер и вернулся в реальность, со страхом глянув на детёныша, он перевёл взгляд на, внезапно вскочившего с кресла, старика с тростью наперевес, хромашего прямо на мышь.

-Дедушка, не трогай его! – крикнул мальчонка.

А Рувьер уже, вильнув хвостом, что было сил бросился к Норе, к заветной щели меж стеной и плинтусом…

И успел.

Внутри его встретил укоризненным взглядом чёрных бусинок-глаз, Салли – его попечитель.

-Зёрна собрал? – сразу перешёл к делу он.

Рувьер только сейчас понял, что оставил семена на том самом пуфике, с которого открывался такой замечательный вид на коробку с картинками. Поэтому, вздохнув, он покачал головой. Салли выругался и отвесил ему подзатыльник.

-Болван!

Рувьер, потупив взгляд, промолчал.

-Как бы то ни было, готовься – завтра идём в поход за едой на Кухню. И чтобы без твоих штучек!

Круто развернувшись, Салли засеменил вглубь Норы. Рувьер всхлипнул, и последовал за ним, стараясь как можно чётче запомнить те лунные пейзажи, что он сейчас увидел. Ведь, никто в Семье не разделял его мечтаний и грёз о небе и Луне. Все были озабочены делами насущными и смеялись над Рувьером, попрекая его витанием в облаках. Никто его не понимал, и все обходили его стороной, как будто боясь подцепить от него его мечту. Поэтому у маленького мышонка не было друзей. И в Семье он чувствовал себя чужим.

И сейчас мечты снова сменились рутинной работой, и не было видно этому ни конца, ни края…

***

На следующий день, как только солнце озолотило верхушки деревьев, утреннюю тишину разорвал звук аэромобильного мотора. Новейшая модель, парящая на доработанной воздушной подушке и блестящая каждой своей деталью, она со свистом перемахнула через мост и, обогнув деревню Ром, остановилась возле дома Жана Фьерро.

Тот уже с улыбкой встречал гостя, опираясь на трость и закрывая глаза от слепящего света.

Дверь аэромобиля отворилась и из него, навстречу Жану, вышел сияющий улыбкой мужчина, в, переливающимся всеми цветами радуги, костюме.

-Прогресс-шмогресс, - заворчал Жан Фьерро. – А машины эти как ревели так и ревут. Всех птиц вон распугал.

-Ну, папа, будет тебе ворчать, - ответил мужчина, не переставая улыбаться. – Здравствуй что ли.

-Здравствуй.

И они шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись.

Потом Жан пригласил сына внутрь дома. Как только они вошли, костюм-хамелеон померк, превратившись в обычную классическую клетчатую двойку.

-Ишь, какой костюмчик то у тебя модный, - хихикнул Жан.

-Свет включишь – снова засверкает, - ответил мужчина, - А Саша где? Спит?

Фьерро кивнул.

-Жан, - обратился он к сыну. – Может на кухоньку да чайку?

-Не откажусь.

Они вместе прошли на кухню, где сын сел за круглый столик, а отец начал колдовать у плиты.

-Чего ты себе новую-то не купишь? Давай я тебе куплю. Выкинь ты уже это старьё, - сказал Жан-младший отцу.

-А зачем мне новая? Мне и этой, - дед дрожащими руками зажёг спичку и поднёс её к горелке, - хватит.

-А руки чего дрожат?

Газ вспыхнул, Жан-старший поставил на конфорку чёрный эмалированный чайник, а потом прошёл за стол и сел напротив сына.

-Старость - не радость, - улыбнулся он.

Жан-младший нахмурился, начал постукивать пальцами по столу. Его отец, достав из кармана трубку и кисет с табаком, спросил:

-На сколько приехал-то?

-На день, - после недолгого молчания ответил Фьерро-младший. – Вечером уезжаю.

Отец разжёг трубку, пыхнул несколько раз дымом.

-Сашу с собой забери, - сказал он, - нечего ему со мной делать. Он по вам с Оливией скучает.

-Как я его заберу? Ему же ещё нет двенадцати ле…

Жан-младший осёкся под грозным взглядом отца.

-Как?! – с недоверием спросил он. – Уже есть?

-Даже тринадцать есть, - сухо ответил Фьерро-старший.

Жан-младший снова нахмурился и принялся тарабанить пальцами по столу. В это время на плите весело засвистел чайник. Фьерро-старший, опираясь на трость, поднялся, снял его с плиты и разлил кипяток по двум фарфоровым чашкам. Потом снова уселся напротив сына.

-Пакетики с чаем на верхней полке, - сказал он, - будь добр – достань сам.

-Ты всё ещё пользуешься этим старьём? Это же прошлый век! – снова удивился его сын.

Фьерро-старший не ответил, растирая правую ногу. Жан глянул на отца и заботливо спросил:

-Как твоя нога?

-Саша хочет на Луну, - пропустив мимо ушей вопрос, сурово сказал отец.

Жан вздохнул, встал, прошёлся по кухне.

-Но детям не место на научной базе, - наконец ответил он.

-Дети не могут жить без родителей, - парировал Фьерро-старший.

-Ты, как будто, мне очень много времени уделял! – вспылил Фьерро-младший.

-Уж, во всяком случае, точно больше, чем вы с Оливией Сашке уделяете, - невозмутимо ответил отец.

Жан замолчал, и продолжил мерять кухню шагами.

-Ладно! - Наконец сказал он. - Я заберу сегодня с собой Сашу.

-Вот и отлично, - сказал отец, пустив в воздух колечко дыма. – Он будет очень рад. Он очень хочет побывать на Луне. Но ещё больше он хочет побыть с вами.

-Я понял, - ответил Жан, прихлёбывая кипяток. – Я всё понял.

Из гостиной послышался какой-то шум. Фьерро-старший улыбнулся.

-Кажется, Саша проснулся. Иди, поговори с ним, а я пока отлучусь ненадолго.

Он подхватил трость и, хромая на правую ногу, направился к выходу.

-Куда ты?

-Я скоро вернусь. Иди к сыну.

-Уже иду, - вздохнув от волнения, сказал Жан Фьерро-младший.

***

Жан-старший раз за разом перечитывал каждую строчку заветного письма, по-прежнему, не в силах поверить в своё счастье.

Рядом стоял перерождённый, но всё-таки старый добрый Роджер, бок о бок с которым Жан столько всего прошёл – «Харлей-Дэвидсон» старой модели, гость из тех времён, когда ещё не было модно пересаживать весь транспорт на воздушные подушки. Большой, могучий, величественный американский чоппер стал французу Жану как родной. И тем радостнее было ему его восстанавливать: заменять покорёженные детали, заделывать малейшие царапины.

А письмо, которое Жан сейчас перечитывал уже в сотый раз, говорило, что Роджер скоро снова вступит в дело. И не только Роджер, сам Жан Фьерро, спустя столько лет воссоединится с «Ночными ковбоями»: Пьером, Жераром и Луи - милыми друзьями, с которыми Жан так давно не виделся. Воссоединится ради того, чтобы наконец…

Ногу снова кольнуло, да так, что Жан, выпустив от боли трость, осел наземь. Всё бы хорошо, но нога. Нога…

Жан повернул ручку газа, Роджер одобрительно зарычал. Публика ревела, все «Ночные ковбои» с одобрением смотрели на своего друга. Он подмигнул им и понёсся вверх по трамплину. Скорость всё больше и больше, ветер бьёт в лицо, улыбка всё шире расплывается на лице… И вот он и Роджер уже в воздухе. Все замерли в ожидании, казалось, даже время приостановило свой ход, но…

Падение. Скрежет металла, вспышка боли и темнота…

Воспоминания нахлынули неожиданно. То, что Жан не мог забыть уже многие годы, то, что не давало ему спокойно спать по ночам. Его мечта – совершить тот самый «Прыжок на Луну», в прошлый раз окончилась аварией. Полёт прервался внезапно. Жан до сих пор не знал, что тогда ему помешало – секундное замешательство, страх? Что-то выбило его из колеи. А «Ночные ковбои» после этого распались, и их раскидало по миру. Роджер разбился вдребезги, а нога… Покалеченная во время той аварии нога не даёт Жану Фьерро покоя и по сей день, заставляя его таскаться с этой унизительной палкой.

Но нет! Он сможет! Он должен!

Внезапно снаружи послышались шаги. Фьерро-старший в страхе, хватаясь за мотоцикл, чуть приподнялся, и быстро скомкал заветный лист бумаги, спрятав его в кармане жилетки, а затем набросил, валяющийся рядом, тент на Роджера. Как раз вовремя – в дверях гаража уже стояли его сын и внук.

-Ну, что папа ты здесь забыл? – с укоризной спросил Фьерро-младший, подходя к отцу, и, помогая ему встать.

-Разве не может старик потосковать по былым денькам?

Жан-младший улыбнулся.

-Какой старик? Ты у меня ещё молодой!

Он помог отцу подняться и опереться о накрытый тентом мотоцикл. Потом наклонился за его тростью, и, подняв её, протянул отцу.

-Спасибо, - сказал Жан-старший, беря трость в руки. – А теперь оставьте меня ненадолго одного.

-Но…, - начал было Фьерро-младший.

-Пожалуйста, - нажал отец.

-Ладно. Обещаешь больше не падать? – улыбнулся сын.

Фьерро-старший изобразил улыбку в ответ и, подождав, пока сын и внук скроются из вида, снова достал письмо из кармана. Распрямил его, пытаясь выровнять складки, а потом аккуратно сложил и убрал в карман. Тяжело вздохнув и ласково погладив Роджера, с ненавистью взглянул на трость. И широко замахнувшись, бросил её в дальний угол гаража.

Из глаз Фьерро-старшего текли слёзы.

***

Вечером все вещи Саши были собраны, и вся мужская часть семейства Фьерро присела в гостиной «на дорожку».

-Ну, в добрый путь! – хлопнул в ладоши Фьерро-старший.

-Тебе точно ничего не надо? – обратился к нему Жан-младший.

Отец покачал головой, подмигнул Саше.

-Ну, что, - сказал он ему, - готов к путешествию на Луну?

Сияющий счастьем мальчуган закивал.

-Ты точно не хочешь поехать с нами? – снова обратился к отцу Фьерро-младший.

-Нет, у меня здесь есть кое-какие дела, да и стар я для этого…

-Какие дела? – нахмурился Жан-младший.

-Ничего фантастического – схожу к Розе, проведаю Поля, - улыбнулся Фьерро-старший, держа в кармане брюк пальцы крестом.

Сын хмыкнул и, приобняв Сашу за плечи, поднялся с кресла.

-Ну, тогда в путь, - сказал он.

-В путь, - вторил ему отец.

И они, взяв несколько сумок, вышли на улицу. И, как раз в этот момент, из щели меж плинтусом и стеной одна за другой выскользнуло две мыши: Рувьер и Салли.

-Всё чисто, - сказал Салли, обнюхивая воздух – Пошли на Кухню.

И он быстро засеменил в коридор. Рувьер не двинулся с места.

-Ты чего столбом стоишь? – пискнул на него Салли.

-Ты слышал? Они говорили про Луну!

Салли выругался.

-И что?! Нам нужен сыр! Пошли быстрее, пока Люди не вернулись!

Он снова заспешил на Кухню, но Рувьер и не подумал следовать за ним.

-Рувьер! – начал выходить из себя Салли. – Быстро за мной! Кому говорят!

Мышонок покачал головой.

-Они летят на Луну!

-И что?! Быстро за мной, на кухню…

Рувьер, не дослушав, пошёл в сторону одной из сумок, с наполовину расстёгнутой молнией. Салли сразу понял, чего он хочет.

-Рувьер! – закричал он ему вслед. – Рувьер! Не вздумай!

Но Рувьер, казалось, не слышал его – как только он дополз до сумки, то сразу в неё заскочил. И тут, почти мгновенно, со стороны коридора послышались шаги. Салли, было уже рванувший к той сумке для того, чтобы вытащить из неё Рувьера, бросился обратно к Норе. В гостиную вошёл Жан-младший, поднял её вместе с другими оставшимися и ушёл на улицу.

-Идиот, - только и выдохнул Салли.

***

Не прошло и часа, как уехал Фьерро-младший с сыном. На улице стоял вечер, такой же красивый, как и накануне. Жан Фьерро старший, одетый в свой старый кожаный костюм «Ночных ковбоев», стоял на пороге гаража и, крутя ус, любовался, блестящим на предзакатном солнце, Роджером.

-Ну, что, дружище? – сказал он своему мотоциклу. – Снова в дело?

Опираясь о трость, он подошёл к мотоциклу, провёл рукой по рулю, постоял немного, собираясь с силами. Потом, достав из кармана ключи, повернул зажигание и осторожно забрался «в седло». Мотоцикл радостно зафырчал.

-Я тоже рад скорой встрече с «Ковбоями», Роджер, - ответил ему Жан, отбрасывая трость.

Правую ногу кольнуло, причём довольно ощутимо. Жан, убрав подножку, сжал зубы и вывернул ручку газа до упора, ставя Роджера на дыбы. Тот послушно исполнил приказ. Так Фьерро-старший и выехал из гаража на одном колесе, и кличем «Ночных ковбоев» разворовал тишину, охватывавшую деревушку Ром, спугнув птиц и вечерних гуляк.

***

Жан Фьерро младший, держа за руку своего сына, стоял в стабилизирующей камере ракеты «Наполеон-6», готовящейся к запуску.

-Ну, Саша, как ты? Волнуешься?

Чуть бледный сын кивнул.

-Не бойся. Ничего страшного не произойдёт, это раньше давление при запуске нас в пол впечатывало, сейчас в стабилизирующей камере всё нормально будет. Ну… Максимум – коленки чуть подогнутся.

Саша снова кивнул.

Рядом с ними валялись и их сумки, в одной из которых сидел Рувьер, ловя каждое слово.

Послышался сигнал к запуску. Пол задрожал, Жан крепче сжал руку своего сына.

-Всё будет хорошо…

Ракета оторвалась от Земли, вслед за полом задрожали стены, но Фьерро-младший не обманул – никаких сильных перегрузок в стабилизирующей камере не было. Ну, чуть коленки подогнулись – что с того?

Отец и сын обернулись к иллюминатору, ракета, к этому времени, успел покинуть Землю и вышел в открытый космос, и за ним уже была видна Луна. Так близко, как никогда прежде.

-Скоро мы будем там, - сказал Жан, - ты рад, Саш?

Румяный улыбающийся Саша поднял глаза на своего отца.

-Да, папа! Очень рад!

***

Ветер бил в лицо, душа ликовала, а боль в ноге улеглась. Ночь накрыла собой Землю и на небе взошла полная Луна, так похожая на большой кусок сыра. А Жан Фьерро-старший был совсем близко к цели своего путешествия – в конце трассы уже виднелась огромная толпа народу с разноцветными плакатами и транспарантами.

А вот и они: трое «Ночных ковбоев», осыпаемых бурными аплодисментами. И никто бы не подумал сейчас, что им всем уже за шестьдесят, как молодо и круто они выглядели, верхом на своих верных стальных конях.

Сопровождаемый радостным гулом толпы, к своим напарникам подъехал и Жан Фьерро, лихо, встав на дыбы рядом с ними.

А потом… Потом было что-то. Они все соскочили со своих мотоциклов и принялись обниматься, и, смеясь, рассказывать о жизни и событиях, произошедших с ними за последние тридцать лет. Жан даже расплакался от счастья на глазах у радостно ревущей толпы.

Но толпа эта требовала и зрелищ тоже. Тогда «ковбои» принялись выполнять разнообразные трюки, за которые их все любили. И выполнять без сучка и задоринки, так, что даже никто не усомнился, что перед ними именно «Ночные ковбои», а не какая-то кучка стариков. Те самые «Ночные ковбои», что тридцать лет назад дарили народу первоклассное зрелище.

Но вот настал черёд Жана. Спустя тридцать лет вновь попробовать осуществить свою мечту. Совершить «Прыжок на Луну», который до него никто не делал.

-Может не стоит, - заботливо спросил у друга Пьер Гюссо – вожак «Ковбоев».

Жан похлопал его по плечу и улыбнулся. Потом сосредоточенно глянул на трамплин. Нога- странное дело! – совершенно его не беспокоила, да Фьерро и не думал о ней… До этого момента. Неожиданно её кольнуло. Но Жан, не смотря на это, сжал зубы и вывернул ручку газа до упора, Роджер одобрительно зарычал. Публика ревела, все «Ночные ковбои» со смесью страха и заботы смотрели на своего друга. Он подмигнул им и понёсся вверх по трамплину. Скорость всё больше и больше, ветер бьёт в лицо, улыбка всё шире расплывается на лице… И вот: он и Роджер уже в воздухе. Все замерли в ожидании, казалось, даже время приостановило свой ход, и…

Несколько кувырков и приземление.

Удача! Он смог! У него получилось!

Толпа радостно ревела, все «Лунные ковбои» кинулись к Жану и принялись обнимать его и поздравлять с триумфом и осуществлённой мечтой. Но ему до этой мечты сейчас не было дела – он, конечно, очень хотел совершить «Прыжок на Луну», но еще больше все эти тридцать лет он желал увидеться с этими людьми, поговорить с ними и послушать их. И наконец-то этот день настал. Исполнилась его мечта. И счастье захлестнуло его без остатка…

***

Саша и Жан-младший стояли в дезинфекционной комнате. Как только они услышали сигнал, знаменующий окончание процедуры, перед ними открылась дверь в ослепительно белое помещение, на пороге которого стояла с распростёртыми объятиями женщина с длинными каштановыми волосами.

-Мама! – крикнул Саша и кинулся к ней навстречу, выронив по пути все сумки.

-Вот тебе сюрприз, Оливия, - улыбнулся Фьерро-младший.

А из Сашиной сумки, грохнувшейся на пол, пока её обладатель обнимался со своей мамой, ослеплённый ярким светом выполз Рувьер, шатаясь из стороны в сторону.

-Мышонок! – с радостью крикнул Саша, указывая на Рувьера.

Сашины родители с удивлением уставились на него, а он съёжился, совершенно не представляя, что с ним будет дальше.

-А давайте его оставим, - предложил Жан-младший, улыбаясь. – Дезинфекцию он прошёл, так что не заразный. Вот будет тебе домашний питомец.

Оливия улыбнулась, подошла к такому же белому, как и всё остальное столу. Открыла контейнер, стоящий на нём, и, достав оттуда кусочек сыра, протянула его Саше.

-Ну, покорми его.

Мальчик взял у мамы сыр и, присев на корточки, положил его рядом с Рувьером. Тот с недоверием подошёл к нему, обнюхал и принялся есть. Саша радостно рассмеялся и начал гладить мышонка по его мохнатой голове.

И, казалось бы, Рувьер осуществил свою мечту – попал на Луну и отведал настоящего лунного сыра, сделанного из молока, выросших на Луне, коров. Но ему до этой мечты сейчас не было никакого дела. Конечно, он очень хотел всё это сделать, но ещё больше он желал обрести дом, где все бы ему были рады и любили его. И он обрёл этот дом. И счастье захлестнуло его без остатка.

---

Непараллельные миры

или кое-что о терапии депрессии

Костер догорал. Люди сбились теснее, и кто-то, отстукивая ритм по кожаной фляге, тихо начал, подбирая летящие по ветру слова:

«В ночь перед казнью, он не видел решетки.

А видел яркие звезды, и звездочки рос на травах».

Люди сдвинули круг. Никто не задумывался, о ком поется песня. Каждый помнил, кого уже много месяцев не видели у костров в широкой степи. Казнь или случайная гибель – как знать, но этот человек стоил песни.

«В ночь перед казнью, - вел дальше певец, – он не слышал шагов за дверью,

А слышал как свищет ветер, высвистывая фанаданго».

Другой голос подхватил:

«В ночь перед казнью,

Он не думал о казни,

А думал о том, что сыну,

пора сшить новую куртку.

Старая совсем изорвалась,

И из прорех торчат локти».

Люди тихо кивали в такт, и тут третий голос резко, отчетливо отчеканил, на заботясь ни о ритме, ни о мелодии:

В ночь перед смертью,

Он не забыл, что нужен.

И знали звезды и травы.

Что тот, кто нужен, вернется!»

Первый раз она умерла года в четыре. Это было чудесно: не стало удушья, зудящего хрипа в груди, боли, ломающей виски – просто погас свет, и все. Но потом, когда она ожила и увидела пустой мамин взгляд, стало страшно, очень страшно. Мама не ругала ее – носила по комнате, укачивала, но она навсегда запомнила, что сделала что-то очень-очень плохое. Хотя и приятное. Это осталось навсегда: память, что можно погасить свет и избавиться от всего плохого – и вина, не умещающаяся в теле, переполняющая грудь и голову черной водой.

Кажется, вскоре после того она впервые ушла в свой мир. Потом, повзрослев, она усмехалась про себя, сообразив, как спутались в детском уме два ярких впечатления. Старшая сестра рассказывала ей про лагеря, в которых фашисты брали у пионеров кровь, чтобы перелить себе. Сестра ходила в садик и, должно быть, оттуда принесла версию детской легенды-страшилки: почему пионерский галстук алого цвета. А с лета на даче запомнилось другое: зеленый забор, обсаженный изнутри густыми елочками. Это тоже был «лагерь», и заходить туда было нельзя, а за забором жили дети, которые, сколько она могла видеть, никогда оттуда не выходили… В том, первом своем мире она, маленькая и тощая, пробралась между досками забора и из-за елок подозвала к себе двоих больших ребят. Неизвестно откуда взялись имена: Юра и Лида. И был тайный заговор под колючими еловыми ветками, и по одному они выводили детей из страшного лагеря и помогали им перебираться через забор. Но – самое главное – она должна была остаться, чтобы те, безликие фашисты – она еще не представляла их, не видела ни фильмов, ни картинок – могли взять кровь у нее. Вот когда она спасет всех, можно будет умереть – ради хорошего дела можно, это она уже знала. Надо было только дождаться, пока все выберутся, просто потерпеть.

Она очень рано научилась различать два мира: раньше, чем научилась жить там, оставаясь здесь. Однажды бабушка застала ее за разговором с Лидой и услышала, как внучка, лежа в кроватке, говорит вслух сама с собой. Она сказала тогда: это я так играю. И навсегда назначила себе название другого мира: Игра. Игра писалась с большой буквы и никогда не путалась с игрой в лото или в прятки с мальчишками во дворе. И еще очень скоро она научилась уходить в Игру только тогда, когда было «свободное время». А времени было не так уж много: мама с папой старались не оставлять больную дочку одну, брат тоже находил время поболтать или почитать ей вслух. А понемногу и ребята со двора стали приходить к ним в гости: порассматривать вместе с ней рыб и бабочек в «Жизни животных», сыграть во что-нибудь настольное, просто поболтать и полакомиться испеченными мамой печенинками – мама всегда пекла столько, чтобы хватило на всех…

К четырем годам она умела читать – научилась, заглядывая через плечо маме и брату – и почти сразу полюбила читать про себя. Оказалось, что книга очень часто – вход в Игру. И Игра стала большой: теперь так многих надо было спасать: утешить лиса и маленького принца, отбить у мальчишек оловянного солдатика и пробраться с ним в дом к бумажной принцессе… выбежать на арену, где злые люди забрасывали больного измученного Овода грязью. Закрыть собой, вылечить, увезти домой. Она не сомневалась, что растить того бездомного мальчугана куда важнее, чем возить через границу ружья, и никак не могла понять, чем так виноват несчастный кардинал Монтанелли, что с ним нельзя помириться. И еще надо было убедить Красса, что нельзя казнить Спартака и его товарищей, и еще, и еще…

Спасти надо было многих, а время в Игре шло медленно. Куда медленнее, чем в жизни, где она понемногу начала вставать, выходить во двор. Мальчишеская компания приняла ее легко – давняя знакомая. Никто не смеялся, что она не может пробежать и трех шагов, не задохнувшись. Санька со Славой втаскивали ее на деревья, куда ей в жизни бы не влезть самой, а уж там, в штабе на ветке толстой ивы все были равны в важной серьезной беседе. Пожалуй, здесь она даже выигрывала: про индейцев и мушкетеров эта девчонка с рыжими косичками знала куда больше пацанов. Известное дело, в кино показывают не все, а она порой проговаривалась и о том, чего не пишут в книжках.

Еще год или два: она пошла в школу. Ходила, как смеялись учителя, по принципу: месяц пишем, два в уме. Книжная девочка легко справлялась со школьными учебниками. Месяца за четверть вполне хватало, чтобы получить четвертные отметки, а вот завести друзей в школе она не успевала. И не сказать, чтобы ее доводили или задразнивали: просто сама она так и не успела разобраться в премудростях школьной жизни, и вскоре стала классной диковинкой – пожалуй, даже любимой, но уж точно не своей. Ребят можно понять: что прикажете делать, когда стайка мальчишек решает забросать девчонку снежками, а рыжая шмокодявка в клетчатом драповом пальтишке, вместо того, чтобы с визгом удирать, бросает на землю портфель, подхватывает снежок и, развернув тощие плечики, пискляво декламирует: «Все на одного, синьоры? Ну что ж, вперед, если не боитесь замарать вашу честь!». Признаться, с честью у пацанов оказалось все в порядке, ни один снежок не полетел ей в лицо, но с того раза в классе пошел слух, что рыжая – бешеная, и лучше держаться от нее подальше.

Двенадцать лет она сходила с ума от головных болей и общего непонимания происходящего. В то, что от чужой боли кому-то может быть хорошо, поверить было невозможно. Совсем. Но на ее глазах люди, не книжные, а живые, то и дело причиняли друг другу боль. На попытки понять уходило столько сил, что она опять свалилась всерьез и надолго. Уйма свободного времени. И высокие ворота, сложенные из множества книг.

Королевская стража не взяла ни единого заложника: поселок был пуст. Но возвращаясь обратно разъяренные неудачном рейдом солдаты наткнулись на местного мальчишку – не деревенского, а из вездесущих, а значит, и всезнающих степных бродяг. Мальчишку прихватили с собой.

Если бы пришельцы из-за моря хоть немного понимали жизнь на степном материке, им следовало бы порадоваться, что селяне успели уйти. Смирись они тогда, король еще много лет мог бы считать себя властелином далекой равнины. Когда отряды стражи словно ветром сдуло в море вместе с грозными башнями, тот упрямый офицер, быть может, еще успел пожалеть, что приказал пытать двенадцатилетнего мальчишку. Но блестящий стражник слишком презирал дикую землю, чтобы интересоваться ее обычаями. И Рэд, лежа в камере и бессильно поскуливая от боли, с надеждой ждал обещанного к рассвету расстрела.

Когда снаружи прозвучали голоса и резко лязгнул засов, он только чуть повернул голову – и удивился. Паренек в мундире корнета стражи был немногим старше его самого. Нет, старше конечно, но ненамного. Лет пятнадцать-шестнадцать. Красавчик в мундире с привычной властностью отослал сторожа и наклонился к лежащему.

– Попробуй не орать.

Присев, он за руки втащил изломанное, сочащееся кровью и сукровицей тело Рэда к себе на плечо, придержался за склизкую стену и, разогнув колени, понес к воротам башни.

Табуны вольных скакунов никогда не подходили к башням на расстояние выстрела, но боль они чувствовали издалека и по самой своей природе не могли отказать в помощи. Рыжий конек, никогда не позволивший бы себя взнуздать, сам выбрал место, где раненого легче было усадить ему на спину. Но тут Рэд как видно, опамятовался и принялся отбиваться, вцепившись в спасителя пальцами уцелевшей руки.

– Ты со мной!

– Нет. Я вернусь

– С ума сошел! И что с тобой сделают?

– Это не так уж важно. – корнет поморщился. – Я сделал то, что велела честь, а теперь исполню долг. Я давал присягу и отвечу за то, что сделал.

– Черта с два ответишь! Тогда тащи меня обратно, понял!

Переругивались шепотом: один от слабости, второй – от страха потревожить дальний пост: часовых у ворот корнет сумел отослать – там стояли солдаты его роты.

–Ты понимаешь, что это самоубийство?!

– Я все равно не мог бы жить, если бы у меня на глазах убили ребенка.

– Сам ребенок! А я смогу?

Долго состязаться в благородстве не приходилось, но маленький упрямец, когда старший попытался силой усадить его на коня, нарочно скатился на землю, наверняка добавив себе сломанных костей. И тогда корнет предложил жребий.

– Но только условие: уж кому достанется длинная травинка, тот пусть живет, пока может – без дураков. Слово?

– Слово…

Рэд так никогда и не узнал наверняка, честно он вытянул длинную или старший мальчишка ловко воспользовался темнотой и тем, что у него мутилось в глазах. Но доказательств не было, и корнет, снова взвалив его на коня, привязал своим шарфом, а потом и хлопнул рыжего конька по крупу:

– Вези к людям, друг!

Конечно, на геологический ее не взяли- с таким-то букетом диагнозов. Брат-геолог давно закончил институт и жил далеко, а она пошла в педагогический – извечное пристанище недотеп и романтиков.

Она была на втором курсе, когда маму разбил паралич. Дежурили в больнице по очереди – семья была большой и дружной, да и друзей у мамы хватало. Врачи осторожно готовили их: «После таких инсультов не встают», но мама встала – на полупарализоанной ноге и с мертвой рукой. И тут, как раз когда дома она была не просто нужна – необходима – ее прихватило так, что и в больнице долго не могли привести сознание. Потом навалилось все сразу. Мамина болезнь – конечно, это из-за нее. Сколько сил на нее потрачено. И брат уехал. И сама она ни на что не годится… Она всем запретила ее навещать, лежала на койке, свернувшись в клубок. И слушала, как к голове подступает черная вода.

Таблетки назепама медсестры раздавали свободно – чтоб страдающие бессонницей больные ночью не будили. Она лежала месяц, и все это время копила – еще сама не зная, зачем. Когда пузырек наполнился, приняла все сразу, удрала с отделения в парк, забилась под кусты. Вспомнила, что должно быть стыдно, но стыдно не было: стало спокойно и мирно. Она полежала минут десять и вырубилась.

И услышала:

– Без дураков! Слово?

Слово…

Оказалось, она проспала двое суток. Забавно, что никто ничего не заметил: она подгадала на выходные, обхода не было, а соседки по палате решили, что она моталась домой и прикрыли, как могли. Еще три дня в голове был туман, и ее шатало от стенки к стенке, а потом она сказала врачу, что выписывается. На свою ответственность.

Слово есть слово – где бы ты его не дал.

Жить куда труднее, чем умереть, но надо было учиться.

Нельзя сказать, что в жизни не было радостей. Из школы пришлось уйти – учителям не прощают пропусков по болезни – зато из нее вышла недурная гувернантка. С утра, когда отец был на работе, она сидела с мамой, а вечером бегала по урокам. Летом они с папой отпускали друг друга на месяц. Она попробовала турпоходы, поняла, что держит группу, и стала ходить одна. Однажды набрела на археологов. Ее накормили, дали подержать лопату – и с того года она не пропускала ни одного полевого сезона. А вот с любовью не сложилось. Поняв, что ее силенок не хватает даже на самый нежный секс, она в первый раз в жизни попросту прогнала от себя человека. Из чистого эгоизма: слишком много ей уже приносили жертв, чтобы она могла принять еще одну.

В ее мире, на планете Орано, детей рождал лес. Люди, как и все живые твари, подбирали тех, кого приносила им чаща. Земля была устроена иначе, но…

Она выкинула справку об инвалидности, подменила карточку в поликлинике, и через два года у нее был сын. «Как с куста!» - смеялась она на вопросы удивленных друзей. Теперь работу приходилось брать на дом, зато в доме стало шумно, и она научилась печь пироги и печенья по маминому рецепту – чтоб хватило на всех.

Кто-то сказал, что дни тянутся долго, а годы летят быстро. Мама умерла, сын вырос, а папа все больше болел. Свободного времени было мало, и она все реже уходила в Игру, а однажды поняла, что просто не может туда пробиться. Остались только воспоминания, тускнеющие, как память о давних походах.

Сл и здоровья с возрастом не прибавляется ни у кого, но она так привыкла давить боль и делать то, что надо, то продолжала автоматически двигаться: завтрак, работа- полежать, обед-полежать, погулять с папой-полежать. Только теперь она отлеживалась, тупо уставившись в потолок, а в груди опять стояла черная, черная вода, и в горле торчал крик: «Заберите меня отсюда!», и она привычно загоняла его поглубже в глотку. Ужин, уложить отца, лекарства, ночь. И заснуть с надеждой, что не проснешься.

Сын тормошил ее, заговаривал то об одном, то о другом, предлагал посидеть с дедом, пока она сходит в гости или в театр. Улыбалась, гладила его по голове и уверяла, что все нормально.

- Просто устала. Ты иди, я полежу и встану.

В тот вечер он оторвался от компьютера и просунул в дверь хитрющую физиономию.

– А ты, мамочка, пока меня нет, в «Миры Орана» рубишься?

Она удивленно подняла голову.

– Орана?

– Ага, игра-то новая, я только залогинился а там во вводном ролике… Представляешь, сидят мужики у костра. Ну, как всегда, историю мира рассказывают, баллады поют, я к ним подхожу, и тут один встает и прямо ко мне: «Чегл, найди свою мать и скажи, что мы ее ждем!». Представляешь! Это как вообще? Ты что с моей почты зарегилась? А под каким ником?...

Она вскочила и бросилась к компу.

Люди сидели у костра, сдвинув плечи. Уже не одна фляга отстукивала ритм под пальцами.

«В ночь перед казнью он думал,

Что умереть – просто,

Не испугаешь смертью,

Того, кто живет упрямо,

наперекор жизни, наперекор боли…»

Из темноты тихо вышел Рэд, подсел в круг. Люди потеснились, впустив его, и снова сдвинули плечи.

---

Обитель сознания

Как же погано здесь! Выбираться нужно, вылезать из этого болота. Знать бы как… Но ведь способ есть. Он же смог, сумел его найти. Значит – возможно. Понять бы только. Понять… И пробовать-то не на ком. Глушь, мухи одни. Каждая ошибка – недели ожидания. И уже четверо – мимо. Четверо! За полгода. Сколько ещё?

Только бы не узнал никто... Нет, вы молчали раньше, не рассказывали. Скрытничали. Молчите дальше. Дайте мне шанс! Ему же дали... Я смогу, я вылезу. Ждать тяжело. Долго... С тоски можно сдохнуть. Выть хочется! А надо думать, копаться в неведомом, гадать на болотной жиже! Никогда не было нужно. Никогда! Теперь приходится. Только бы понять, как он это сделал? Как?!!

***

Довести меня до бешенства сложно, но можно: заставьте меня скучать. Вернейшее для этого средство – начать инструктаж по охоте с лекции о какой-нибудь планетарной ерунде. С погоды, пейзажей, с целебных свойств местной грязи или самобытности побрякушек. С чего угодного, далёкого от цели моего приезда, а значит и от моих интересов.

Вот уже битых два часа инструктор с воодушевлением чирикал на своём птичьем наречии о красотах планеты. Красоты? Пока головизор не показал на Кхшасе ничего, кроме болот и лачуг аборигенов. Не считать же красотами индиговые тучи или дождь? Поначалу я ещё слушал бормотание портативного переводчика, чей механический голос пытался усыпить во мне зверя. Сейчас же переводчик валялся в недрах сумки. Ему повезло: он остался цел.

Я хмуро поглядывал на инструктора, расписывающего, судя по голограмме, болотных мух. Он пытался выглядеть солидно, но его манера то и дело засовывать себе в ухо коготь, сводила на нет все усилия. Чириканье довершало картину. Наверное, это было смешно. Вернее, поначалу это определённо было смешно. Сейчас я еле сдерживался, чтоб не открутить эти розовые оттопыренные уши. Да сколько ж можно переливать из пустого в порожнее?

Меня ждали просторы Кхшаса. Что у них здесь? Болота? Пойдут и болота – это неважно. Важно то, что индекс опасности по Межпланетному Сертификату доступных для охоты мест здесь был почти на пределе. Подробных сведений я не нашёл, но ещё до прилёта мне рисовались стаи хищников, способные разорвать меня в клочки, челюсти, грозящие сомкнуться на загривке, холодные объятия гигантских змей и парализующий взгляд василиска. Меня не интересовали флегматичные бифштексы на ножках, не привлекали те, за кем надо было трусить неделю, продираться сквозь лианы и кусты, ожидая, когда жертве надоест удирать, и она сама подставит шею под клык. Я искал соперников, с которыми можно было бы потягаться на равных. Кто кого? Чей удар мощнее, захват крепче, движения стремительней? Вот где кипела кровь, просыпался настоящий азарт! Если уж отдыхать на природе, то только так.

Я уже начал гадать, что закончится раньше: лекция или моё терпение, когда очередь дошла до представителей местной фауны. Ну, наконец-то! Водрузив сумку на стол, я зашуршал в поисках переводчика, ни мало не смущаясь производимого шума. Инструктор захлопнул клюв и оторопело уставился на меня. Ничего, подождёт. Он успел потрепать мне нервы, и теперь моя совесть равнодушно помалкивала, позволив мне шуметь в своё удовольствие.

Прицепив на ухо кольцо переводчика, я осклабился, зная, что ухмылка придавала моему оскалу особую кровожадность. Инструктор икнул и продолжил своё чириканье.

Головизор выдавал одно изображение за другим, но серьёзных противников я не замечал. Множество птиц – но ни одной, способной проломить клювом мой череп. Беззубые рептилии – мелочь, которая могла поместиться в моём рюкзаке. Змеи, больше похожие на праздничные гирлянды, как внешне, так и по уровню риска от близкого с ними знакомства. Кхшас всё больше разочаровывал меня. Не за перьями я сюда летел, и не за карликовыми панцирями.

Эх, зря я не махнул на Терру! Там, по крайней мере, водились ящеры – вполне достойные противники. Стремительность в сочетании с мощными челюстями, шипами рогов и камнем клювов. Опасно? Да! Зато там пахло кровью, настоящей охотой. А здесь…

Инструктор в очередной раз дёрнул себя за ухо, достал из него какую-то козявку и мгновенно слизнул её с когтя длинным лиловым языком. Осмотрев палец, видимо, на предмет прилипших козявкиных лапок, он ткнул им в очередную голограмму. С неё смотрело одноглазое нечто, которому, на мой взгляд, должно было быть стыдно вообще появляться на свет. Выгляди я так – умер бы от депрессии. Над тщедушным тельцем, напоминающим голубоватую водоросль, нависал непомерно раздутый шар головы. Безвольные складки губ прикрывали рот, лишенный намёка на зубы, а невообразимо длинные руки заканчивались полупрозрачными перепонками. Ноги существу заменял клубок то ли корешков, то ли спутанных волосинок, приспособленный скорее не для передвижения, а для того, что бы хилятика не смыло с болотной кочки накрапывающим дождиком.

– На нейку охота запрещена.

Как будто я стал бы на это охотиться! Это ж позорище! Этого хлюпика можно было уничтожить одним моим чихом. У меня мелькнула мысль, возможно, не так уж далёкая от истины:

– Они что, исчезающие?

Везде есть диковинки, практически истреблённые. О них рассказывают долго и смачно, показывают на головизоре, с которого несчастные жертвы таращат на тебя глаза, полные слёз и обиды на свою горькую жизнь. Инструкторы давят на жалость, а потом подкрепляют её наличием статьи о браконьерстве в местном законодательстве. В задницу все их статьи! Охота жила в моей крови самостоятельной жизнью, и я не всегда мог себя контролировать. Что мне стоило походя сожрать пару–тройку глазастых малюток любой пушистости? Я бы этого даже не заметил.

Как ни странно, с нейку я ошибся. Хлюпики не были вымирающим видом. Теперь мне действительно стало их жаль. По мне, лучше вымереть, чем жить таким уродцем.

– Но не просто же так вы их охраняете? Может, они ценные? – я ковырнул когтем в зубах: там ещё с завтрака застрял клок мяса, преизрядно мне мешавший, но не желающий покидать межзубие.

Инструктор вслушался в переводчик, а потом снова залился щебетанием:

– Нет. Просто они как… Как дети. Вы же не станете убивать беспомощного детёныша?

На ум пришли детёныши флоррей с Протуса, которые были способны разорвать меня за считанные мгновения, просто из шалости, без всякой злобы. Хорошо, что взрослые особи становились настолько апатичны и ленивы, что практически не замечали окружающих. Правда, им ничего не стоило проползти по любому, стоявшему на их пути, но это уже была беда стоявшего. Здесь ситуация была обратная: несчастное существо, похоже, можно было просто-напросто снести ветром, пробегая мимо.

Инструктор отключил головизор:

– На этом…

Это оказалось последней каплей. Сдерживать негодование я не собирался:

– Всё? И это всё? Я зачем сюда летел? Голографировать птичек? – подскочив к инструктору, я клацнул зубами, едва не отхватив его розовое ухо: – На кого здесь охотиться? На мух?

Он был невозмутим:

– Охотиться? Вы летели сюда охотиться?

– Конечно! Вы вообще заглядывали в Межпланетный Сертификат? С вашим уровнем опасности я рассчитывал на приличную охоту. Мне нужен риск, смертельные враги, чудовища! И что я вижу? Всякую шушеру! Мелюзгу! Ах, да! Я забыл амёб-переростков. Но эти мешки со слизью могут разве что придавить меня своим весом, если я улягусь спать под их тушей! Нет, вы мне ответите! Вы…

Инструктор подцепил когтем кнопку на браслете, и меня сжал дымчатый ореол. Обездвижить? Конечно! Что ещё мог этот слабак? Теперь мне было не свернуть ему шею. А жаль! Раздался щелчок. Недоптиц включил приватный канал:

– Найдите нейку.

– Нейку? Эту ошибку эволюции? Зачем мне эти ничтожества?

– Найдите нейку.

– Предложите ещё на них поохотится! Скажите, что они опасны, – если б не раздражение, я бы расхохотался. Сейчас же я был способен только язвить: – Плюются ядом, пышут огнём и ломают кости своими корешками. О да, к таким даже приближаться нельзя!

– Приближаться к ним можно, а вам – даже нужно. Но охотиться не предложу: нейку нельзя вредить.

– Почему?

Он не ответил, показывая всем своим видом, что разговор закончен.

– Значит, о настоящих опасностях Кхшаса вы мне так и не расскажете?

Инструктор задумчиво посмотрел сквозь меня:

– Найдите нейку. Возможно, они сами вам об этом расскажут. Если захотят.

– Э! Они что, разумные?

– В некотором роде... В некотором...

Затянувшийся брифинг подошёл к концу. За распахнувшимися створками дверей простирались живописные болота, полные безобидных зверушек. Ими можно было умиляться, их можно было тискать и кормить с рук. Они годились на что угодно, кроме охоты. Самым правильным было бы вернуться в транспорт и валить с захудалой планетки, но я был зол. Слишком многого я ожидал от Кхшаса.

Как только инструктор освободил меня из силовой клетки, я рванул вглубь трясин. Советы недоптица меня не впечатлили и специально искать нейку я не собирался. Просто хотелось развеять досаду. На остальную группу мне было наплевать: моих сородичей в ней не было, а представителям других рас сейчас вообще не стоило попадаться мне на глаза. Я мчался, разминая затёкшее тело. Всхлипывала под ногами вонючая жижа, затянутая бурыми нитями. Пустотелые деревца с погружёнными в воду спутанными ветвями оказались настолько хрупкими, что их можно было не обегать, и я ломился прямо сквозь заросли, с хрустом, оставляя после себя обломки стволов. Дождь застилал глаза, но не мог хоть сколько-то промочить шерсть.

Попадающейся на моём пути живности не повезло. Срывая злость, я не щадил никого, отбрасывая в сторону растерзанные тельца. На какое-то время я даже почувствовал прилив адреналина, но вскоре азарт растворился в местной сырости. Заросли кончились, сменившись низким тростником, над которым кружились плотные рои мух. Хоть бы дождя побоялись, так нет! Гадкие насекомые, словно нарочно, лезли в пасть, заставляя отфыркиваться. Это не просто раздражало – бесило.

Я уже подумывал повернуть в сторону базы, когда уловил краем глаза бледный шар, возвышающийся над тростинками. Нейку? Может добежать до него, спросить, что он сделает, если я решу им пообедать? Впрочем, любопытство не настолько меня терзало, а подобные патологии инопланетного животного мира вызывали скорее отвращение, чем интерес, так что я промчался мимо. И был немало удивлён, осознав, что оказался нос к носу с этим ничтожеством. Я сам не понял, как это получилось. То ли меня закрутило в болоте, то ли хилятик действительно был не так прост.

Единственный глаз у нейку был огромен и чёрен. Блёклые длинные реснички покачивались вокруг него, словно солнечные лучи во время затмения. Чем-то он притягивал. Чем?.. На какое-то мгновение закружилась голова, и я понял, что существо преобразилось. На меня смотрел... Сначала мне показалось, что мой сородич. Потом я узнал в нём себя. Словно заглянул в зеркало, только изображение было плоское, лишённое объёма. Как на примитивном снимке или рисунке. Эта уродливая аномалия умела создавать копии? Конечно, экземпляр, стоявший сейчас напротив меня, был шикарен. Мне было, чем похвастать. Тугой клубок мышц, покрытый жесткой черной шерстью, узкая морда, лезвия клыков, ухмылка, способная вогнать в дрожь любое существо, обладающее хотя бы зачатками инстинкта самосохранения. Хищник. Охотник. Зверь. Не часто удаётся посмотреть на себя со стороны. И то, что я видел, мне нравилось.

Моя копия ковырнула когтем в пасти и, смачно харкнув, выплюнула клок мяса – того самого мяса, что застрял у меня в зубах за завтраком. Я машинально провёл языком по нёбу, и… И понял, что зубов у меня нет. Вообще. Гладкое нёбо переходило во влажные от мороси, мягкие складки губ. Я понял, что начинаю погружаться в незнакомое для меня ощущение паники и ужаса. Дрожь пробежала по телу, заставив его изогнуться и затрепетать. Чтобы не упасть, я вцепился в почву… чем? Чем? Когда я вспомнил, что нейку заменяло ноги, мне захотелось умереть.

Зверь сочувствующе хмыкнул:

– Трудно, да? Мне тоже было нелегко. Тельце у тебя теперь… Ну, не очень, скажем прямо. Но ты его береги. Сколько ты в нём проторчишь – не знаю. Зато, – он нагнулся ко мне и доверительно пророкотал в ухо, – ты можешь многому научиться. Очень многому. Полезно иногда заглянуть в собственный внутренний мир…

Он прошёлся, приноравливаясь к новым, сильным мышцам. Отряхнулся с наслаждением. Я видел, чувствовал, какой восторг он испытывал от простых, привычных для меня движений. Меня же пронзала острая зависть. Это было моё тело. Моё!

– Видишь ли, – зверь вернулся ко мне, жалкому ничтожеству, едва способному удерживать равновесие, – не я попал в тело нейку первым. Давно… Молодой был. Молодой, глупый и злой. Охотник… Не я был первым, и не предыдущий владелец нейку. Жильцы здесь меняются. Не часто, но меняются. У тебя тоже есть шанс когда-нибудь обрести новое тело. Правда, для этого тебе нужно многое понять. Самопознание вряд ли интересовало тебя прежде. В твоём нынешнем положении, – он подмигнул, – у тебя есть возможность им заняться. Если, конечно, ты не свихнёшься раньше. Тоска, безнадежность, одиночество… Мне даже немного жаль тебя. Придётся тебе запастись терпением. Но, поверь, игра стоит свеч.

Он фыркнул, выплюнув муху. Усмехнулся:

– А от мяса тебе придётся отвыкнуть. Хотя мухи вполне съедобны, и их тут много. Разъесться – не разъешься, но от голода не умрёшь. Ну ладно, прощай. Береги моё тело, а я уж постараюсь позаботиться о твоём.

Я – бывший я – неторопливо развернулся и чёрной тенью потрусил сквозь тростник. Я – нынешний – остался в глубине ненавистных кхшасских болот. Дождь больно барабанил по голой макушке. Вокруг противно жужжали мухи. Хотелось выть, но моё горло не могло издать ни звука. Не умело. Сознание поглощала щемящая безысходность. И только тонкая нить удерживала остатки разума, рушащегося в пропасть безумия.

Он же смог. Значит, выход – есть. Значит – возможно. Понять бы, как?!!

---

Пандора и её ящик

Больше месяца мы искали подходящий дом. Айна оказалась редкостной перфекционисткой, и мы пересмотрели с полсотни различных вариантов – начиная от новеньких, с иголочки, особняков, пахнущих свежей краской и распиленным деревом, и заканчивая убогими домами-развалюхами, притаившимися в трущобах старого города. Последние меня заинтересовали - глядя на эти запущенные архитектурные убожества, выстроенные возле пустырей и мусорных свалок, можно было ясно представить, как в своё время внутри гнил труп последнего хозяина, умершего в одиночестве. И гнил он до тех пор, пока встревоженные вонью разложения соседи не вызвали санэпидемстанцию.

Однако Айну эти мрачные склепы не прельстили. И хотя для эксперимента нам требовался дом с историей, откровенно помойные домишки она отмела сразу.

Наконец, спустя долгие недели мучительных поисков, Айна нашла свой идеал – аккуратный коттеджик в пригороде за приемлемую цену. На мой взгляд это было абсолютно серое и унылое жилище, ничем не примечательное. Но Айна буквально влюбилась в этот дом.

- Он превосходен! – щебетала она. – То, что нужно!

Запавший ей в душу особняк стоял в тупиковом ответвлении улицы, крайний в правом ряду. На приусадебном участке расцветали яблони и деловито жужжали пчёлы.

В тот же день Айна уплатила всю причитающуюся сумму и стала гордой владелицей собственного коттеджа в пригороде.

Едва мы получили на руки все документы, как тут же приступили к перепланировке. Айна приглашала декораторов для консультаций и долго ссорилась с ними, объясняя, что именно нам нужно:

- В комнатах не должно быть много света, понимаете? – втолковывала она очередному специалисту по дизайну интерьеров. – Этот дом должен подавлять. Мне нужно, чтобы внутри было тревожно!

Некоторые декораторы качали головами и сразу же уходили. Другие крутили пальцами у виска и только потом сматывали удочки. Пришлось нам создавать проект по крупицам, черпая вдохновение из Интернета. Вскоре мне повезло найти в сети безработного художника по декорациям из Голливуда, и за умеренную плату этот парень набросал нужные нам эскизы и дал множество дельных советов по оформлению интерьера.

Следуя его указаниям, мы уменьшили оконные проёмы, чтобы внутрь попадало как можно меньше света. Для ванной комнаты нам изготовили особый кафель с неправильной геометрией рисунка - в стиле головоломных литографий Моритца Эшера. Тот же узор мы отпечатали на плитке в кухне. Айна штудировала книги по колористике и тщательно выстраивала цветовую гамму помещений, раскрашивая комнаты в неприятные глазу оттенки. При постановке света она вдохновлялась фильмами Дэвида Линча, и много импровизировала, размещая лампы так, чтобы оставлять как можно больше тёмных углов.

А уж когда пришёл черед покупать мебель, Айна разве что не светилась от удовольствия: она сутками пропадала на барахолках, воссоздавая нужный антураж. Вскоре дом заполнился мебелью от подвала до чердака - ни один нюанс не ускользнул. Айна даже картины чуть-чуть неровно повесила – перекос был совсем крошечным, почти незаметным, но он действовал через подсознание, рождая невольный дискомфорт...

Идея поставить эксперимент родилась на вечеринке по случаю юбилея факультета прикладной физики. Там-то я и познакомился с Айной Вейде. Симпатичную девушку привёл на праздник один из молодых аспирантов, и она тут же привлекла моё внимание. Айна выглядела прелестно – высокая, стройная прибалточка с зелёными глазами и густым водопадом каштановых волос.

Узнав, что эта красотка, вдобавок, кандидат наук, и преподаёт студентам социологию я, помнится, удивился. Айна казалась типичной гуманитарной штучкой - что же она позабыла на скучной гулянке технарей-физиков?

Вечеринка, кстати, и правда оказалась паршивой. Тосты, пафос, средненькой руки стол, натужные шутки. Благо, хоть вина и коктейлей хватало в избытке, что, несомненно, скрашивало неорганизованность.

Айну вместе с её спутником усадили за общий стол, как раз напротив меня. Всю официальную часть мероприятия эта очаровательная прибалточка явно скучала. Зато позже, когда уважаемые профессора и доценты порядком захмелели, и веселье приняло более развязный характер, за столиком наконец-то родилась тема, заинтересовавшая Айну Вейде.

Разговор шёл о призраках.

Сперва старый профессор Рост рассказал древнюю студенческую байку о привидении, якобы обитающем в лаборатории холода, затем наш заведующий кафедрой припомнил пару забавных историй о полтергейсте. Слово за слово, и пустой застольный трёп стал принимать однозначно странный характер. Масла в огонь подлила сама Айна, когда с вызовом заявила, что верит в привидений.

Ляпнуть такое в компании физиков – всё равно, что признаться, будто веришь в Деда Мороза. Кто-то из доцентов рассмеялся, а старенький завкаф по-отечески хлопнул Айну по плечу:

- Айна, деточка, но ведь это не научно!

- Есть фотографии. И свидетельства очевидцев.

- Есть фотошоп. И бредни сумасшедших, - отрезал профессор Рост. – Призраков не существует, милочка. Это городская легенда, миф.

Айна отпила немного вина и с вызовом взглянула на оппонента:

- В детстве я лично видела призрака, профессор Рост! – в голосе девушки отчётливо резалась злость. – Или я тоже сумасшедшая?

Рост развёл руками, едва не опрокинув бутылку с вином:

- Человеческая психика весьма многообразна в своих проявлениях. В надлежащем эмоциональном состоянии, в условиях ограниченной видимости... в темноте, или в тумане... можно увидеть, что угодно - было бы желание. Простите, Айна, но я не верю в неприкаянные души, загробную жизнь и прочие мистические байки.

Айна не сдавалась:

- Простите, но вы же физик! Вы изучаете энергию. Почему же призраки не могут быть просто экзотической формой этой самой энергии? Как шаровая молния?

Старый профессор глубоко вздохнул:

- Простите, девушка, я не ослышался? Вы всерьёз сравниваете эти явления? Шаровую молнию описывают десятки научных теорий, и даже есть успешные попытки смоделировать этот феномен. Но ни один физик в здравом уме не возьмётся изучать призраков. Потому что... потому, что это бред собачий!

Последние слова Роста прозвучали излишне резко, и Айна смутилась. Её кавалер – молодой аспирант – явно не собирался поддерживать подругу, вступая в прения со своим непосредственным начальником. Зато это сделал я:

- Мои извинения, профессор, однако идея, что человеческие мысли и эмоции несут с собой энергию, не так уж и беспочвенна. Если принять эту теорию за рабочую гипотезу...

- Да никакая это не гипотеза, Костя! Это фантазирование! – взорвался Рост. – Если мысли несут с собой энергию – измерь её! Тогда нам будет о чём разговаривать.

- На данном этапе это невозможно. Но и отрицать существования такой энергии нельзя. Кто знает, быть может он настолько слаба, что у наших приборов просто не хватает чувствительности?

- Ты сам себе противоречишь! Если эта энергия так слаба, значит она не способна оказать существенного влияние на материальный мир.

- Да. Однако всякая энергия способна накапливаться - как статическое электричество накапливается в объёме диэлектрика. Слабое вырастает в сильное, так всегда бывает. Для нашей умозрительной парапсихической энергии любое замкнутое пространство может стать аккумулятором. Например, обычный дом или комната. И когда этот аккумулятор разряжается...

- Недоказуемый бред, - покачал головой Рост.

- А вот я поддержу Айну и Константина! – неожиданно вступился за нас завкаф. – Человеческие мысли однозначно несут с собой энергию. Особенно женские - факт. Любой женатый человек подтвердит: порой, от женских мыслей мозги вскипают!

Удачная шутка развеяла напряжение в одну секунду, даже профессор Рост расхохотался.

Однако Айна даже не улыбнулась - лишь недовольно покачала головой и попросила своего кавалера долить вина в бокал. Остаток вечера она молчала. А её дивные, ведьмовские глаза мерцали в полутьме ресторана, словно два зелёных стёклышка.

Примерно через неделю, когда я уже и думать забыл об этом разговоре, Айна позвонила и предложила вместе поужинать.

- Хочу обсудить с вами один научный проект, Константин, - туманно выразилась она. – Мне интересно мнение физика.

В ресторан Айна пришла в строгом платье и без грамма косметики на лице, как бы намекая - «будет чисто деловой ужин, никакой романтики не жди». Так оно и вышло.

Весь вечер мы проговорили о призраках: Айна на них будто помешалась. Оказывается, девушка с самого детства была одержима одной идеей: она считала, будто привидений порождает человеческое воображение. Она верила, что призраков можно создать... И при этом вовсе не обязательно кого-то убивать. Достаточно убедить человека, что в доме живут призраки, и они там действительно заведутся.

Я не удержался и рассмеялся:

- Если бы богатое воображение порождало привидений, то под каждой детской кроватью обитал бы целый выводок призрачной нечисти. Я не верю в это.

В ответ Айна поджала губки:

- Вы меня не поняли, Костя. Я не предлагаю вам поверить - я предлагаю поставить эксперимент.

«Эксперимент? О чём она толкует, черт возьми?»

Айна улыбнулась, наслаждаясь моей растерянностью. Пояснила:

- Мы найдём подходящий дом и придумаем ему зловещую историю. Затем приведём в этот дом человека, и заставим его поверить в привидений.

Она выдержала паузу и поинтересовалась:

- Вы в деле, Костя? Все расходы – за мой счёт.

Для ответа мне не понадобилось много раздумывать: я был в деле.

Окончание оформительских работ мы отметили за бутылочкой вина, сидя вечером в яблоневом саду и любуясь тёмным силуэтом особняка, чернеющим на фоне закатного неба. Когда мы только купили дом, яблони цвели. Сейчас на них уже созревали яблоки – пока ещё зелёные и кислые, но они с каждым днём наливались сладостью. Сам не знаю почему, но раскачивающиеся над головой неспелые фрукты казались мне счастливым предзнаменованием. Ведь наш проект тоже зреет - прямо как эти яблоки. Надеюсь, урожай нас не разочарует.

Айна, как и я, прониклась романтичностью момента. Пригубив вина, она сказала, что дому нужно дать имя. Он его заслужил.

Одно-единственное слово всплыло у меня в голове:

- Колыбель?

- А что - звучит! – Айна подняла бокал. – Давай выпьем, Костя. За наш успех!

Наши бокалы встретились в тёплом воздухе, и звон хрусталя прокатился по саду.

В ту же ночь мы с Айной впервые занялись любовью. Липкая темнота Колыбели надёжно укрыла нас в своём чреве, а сквозь распахнутое окно в спальню лился шелест тяжёлых веток, трепещущих на ветру...

Теперь нам оставалось придумать для Колыбели легенду. Здесь наши мнения разошлись. Я хотел что-то простое, скажем, мужа, убившего жену в припадке безумия и повесившегося где-нибудь на старой яблоне в саду.

Айна предложила серийного убийцу.

Всего за полдня она продумала легенду о маньяке во всех деталях, и быт несуществующего душегуба расцвёл живописными красками. Айна оказалась настоящим дьяволом мелких подробностей, сотворив придуманному убийце роскошную биографию. Дай ей волю – она бы о нём книгу написала. Байопик вымышленного людоеда.

Апогеем этого пугающего перфекционизма стал альбом с фальшивыми газетными вырезками, который Айна состряпала за три дня. Большинство заметок она написала сама, отпечатав их на газетной бумаге и искусственно состарив чайной заваркой.

На какую-то долю секунды я и сам поверил, будто в Колыбели раньше жил реальный каннибал, ночной охотник за молоденькими девушками. Детальность истории впечатляла.

Айна нарекла своего убийцу Гурманом. Он ведь так любил запекать своих жертв в громадной духовке, словно свинок, с яблоками во рту...

Наконец-то мы приступили к кастингу: на данном этапе эксперимента Колыбели требовался жилец, способный подпитать своим воображением наш парапсихический аккумулятор. Я дал в газеты объявление о сдаче дома в аренду за смехотворную сумму. Через несколько дней от желающих снять особняк не было отбоя, и мы могли спокойно выбирать идеального кандидата.

Айна сказала, что нужен эмоциональный одиночка, интроверт, человек творческой профессии и нив коем случае не скептик. Мы искали человека, способного искренне поверить в привидений... и нашли его в Станиславе Корнееве.

Стас подходил по всем пунктам. Мрачный молодой музыкант, басист, играющий со своей группой в ночных клубах. Айна побеседовала с ним всего полчаса, после чего позвонила мне и сказала снимать объявления об аренде.

- Мы его нашли, Костя. Он – тот самый. Наша маленькая лабораторная мышка.

В первые две недели мы гитариста не трогали. Решили – пусть сперва обживётся, привыкнет к дому. За своей «мышкой» мы наблюдали через скрытые видеокамеры, вмонтированные в стены ещё на стадии перепланировки. Скрытые микрофоны транслировали звук.

Стас вёл типичную для бас-гитариста жизнь – ночами он пропадал в ночных клубах, возвращаясь лишь под утро. Днём спал. Иногда его терзала бессонница – особенно в дни, свободные от выступлений. В такие периоды Стас ночи напролёт бренчал на гитаре грустные мелодии и заливался пивом.

Дважды он приводил в Колыбель друзей и устраивал вечеринки. Один раз приходила девушка.

В такие моменты во мне, обычно, просыпался стыд, но мотивация учёного всегда пересиливала. В конце концов, мы же не удовольствия ради за ним подглядываем. У нас научный эксперимент.

Айна вообще не воспринимала Стаса как живого человека. Для неё он был подопытным кроликом, не более.

Наконец, когда истекли отпущенные две недели, мы стали капать Стасу на мозги. Мы будили парня по ночам звуками женского плача, доносящимися из подвала. Проникали в дом и перекладывали его вещи, слегка сдвигали мебель, останавливали часы. Айна наняла уличного художника и однажды ночью он нарисовал на воротах Колыбели кровавое граффити с мёртвыми девушками...

Вскоре Айна решила познакомить Стаса с придуманной легендой. Заморачиваться не стала, а просто анонимно отправила ему по почте свой фальшивый альбом с газетными вырезками.

Стас казался непробиваемым. Мы надеялись, что он хотя бы позвонит с претензиями, в стиле «Почему вы не предупредили меня, что раньше в этом треклятом доме жил убийца?!»

Но он не позвонил.

Тогда Айна решила применить тяжелую артиллерию – следующей же ночью она проникла в дом, выпачкала ладонь свиной кровью и оставила множество пугающих отпечатков на ванне, умывальнике и всех зеркалах. Ещё она под завязку загрузила холодильник Стаса сырым мясом - выглядело это точь-в-точь, как на фотографии, иллюстрирующей одну из фальшивых газетных заметок про Гурмана...

Лишь после этой выходки Стас сломался – он позвонил и заплетающимся голосом потребовал объяснений насчёт маньяка и старой истории дома.

Айна деловито извинилась, что не рассказала обо всём сразу и предложили снизить арендную плату вдвое. Стас колебался недолго: парень вовсе не был богачом, и вряд ли бы нашел приличную съёмную квартиру за те же деньги. Ему ничего не оставалось, кроме как остаться.

Два месяца эксперимента пролетели быстро и не принесли результатов: никаких привидений в доме не завелось. К этому времени наши отпуска давно закончились, и работа в университете стала отнимать слишком много сил и времени. Мы уже не могли уделять проекту достаточно внимания.

Айна пребывала в самом скверном расположении духа, остро переживая неудачу:

- Костя, мы что-то пропустили, - постоянно твердила она.

В ответ я всегда пожимал плечами, но Айна этого жеста даже не замечала. Она разговаривала сама с собой:

- Нужен шок. Нечто... радикальное. Нечто, способное убедить человека на все сто. Включить его воображение на полную катушку...

В итоге она так ничего и не придумала. А через месяц Стас сам отказался продлевать договор аренды, и Колыбель осталась без хозяина. Наш амбициозный эксперимент окончательно заглох...

После того, как Стас съехал, мы с Айной почти не виделись. Раньше нас объединял общий пыл и жажда научных открытий, но едва те исчезли - и отношения угасли, словно перегоревший костёр. Остались лишь дружеские кивки и лёгкая взаимная неловкость при случайных встречах в коридорах университета.

Каково же было моё удивление, когда через месяц Айна позвонила мне на мобильный. Едва высветился её номер, как меня охватили дурные предчувствия.

Голос в трубке прорывался сквозь плач:

- Костя! Костя! Слава богу, что я... Помоги! Наш план сработал. Всё получилось. О, господи, Я ЕГО ВИЖУ!

От её истеричного воя у меня волосы на затылке зашевелились:

- Где ты?

- В Колыбели. В подвале... Господи, он меня убьёт. Гурман, он... он меня поймал!

Я припарковался напротив особняка, заглушил мотор и посмотрел через боковое стекло – на Колыбель. В сгущающихся осенних сумерках, проступая сквозь дымку моросящего дождя, дом казался вымершим и давно брошенным. Чернильно-чёрные окна, похожие на паучьи глаза, поблёскивали в полутьме, отражая последний свет умирающего неба. Кровавое граффити с мёртвыми девушками всё ещё краснело на заборе.

Айна там, внутри.

В нашей Колыбели.

Я направился к дому. Ворота оказались незапертыми и впустили меня, надсадно скрипнув несмазанными петлями. Тёмный особняк нависал надо мной подобно могильному камню.

Сейчас слова Айны казались такими реальными... У нас действительно получилось создать призраков! Только выяснилось, что это не так весело, как казалось раньше. На самом деле это очень и очень страшно.

Должно быть, то же самое чувствовала Пандора, когда открывала свой ящик...

В сыром воздухе витал аромат гниющих яблок. Неубранный урожай, на который мы так рассчитывали, теперь разлагался на грязной земле, отравляя воздух...

Входную дверь я нашёл приоткрытой. Иначе и быть не могло... Я вошёл внутрь и мрачная атмосфера Колыбели тотчас ударила по мозгам.

- Айна! - негромко позвал я.- Ты здесь?

Никто не отозвался. Только дверь, ведущая в подвал, как будто... скрипнула.

«Как мы могли быть такими беспечными? Мы же создали чёртов дом с привидениями!»

На подгибающихся ногах я спустился по скрипучей лестнице в подвал. При проектировании мы специально сделали её скрипучей...

Внизу горел один-единственный фонарь, расплескав вокруг себя пятно тусклого света. На бетонном полу я увидел испачканные кровью вёдра и мусорные мешки с чем-то красным внутри. Увидел инструменты Гурмана, развешанные на стенах. Пилы, ножи, скальпели...

Подвал выглядел точь-в-точь, как на эскизах Айны, когда она рисовала сценки из жизни придуманного маньяка. Фантазия обрела плоть.

В этот момент зазвонил телефон, и я едва штаны не обмочил от страха. Звонила Айна:

- Т-ты где? – спросил я, заикаясь.

- У себя дома. За мониторами, наблюдаю за тобой. Послушай, Костя, ты должен немедленно уходить из подвала!

- Что-что? – я не верил своим ушам.

Айна вздохнула:

- Извини за это представление, Костя. Это было глупо. Уходи оттуда!

- Представление? О чём ты говоришь, чёрт возьми!?

- Костя, у нас нет на это времени! Да, после неудачи со Стасом я задумала повторить эксперимент и сообразила: а ведь у меня уже есть человек, готовый поверить, что в Колыбели живут призраки! Это ты, Костя. Ведь ты искренне верил в гипотетическую возможность появления привидений. Более того – ты желал их появления. И я решила использовать тебя в тёмную. Решила, что если позвоню тебе и скажу, что эксперимент удался – ты поверишь мне сразу и безоговорочно. Напитаешь аккумулятор энергией так сильно, как не смог Стас...

- Господи, Айна, да ты больная! Я чуть со страху не помер!

- Костя, ты меня не дослушал! Я оказалась права: эксперимент и правда работает! Ты его только что запустил! У меня что-то не то с камерами наблюдения. Они как будто... сбоят. Выбирайся из дома! Немедленно!

В этот момент дверь в подвал захлопнулась с диким грохотом, испугав меня до полусмерти:

- Айна, это ты делаешь?! Прекрати немедленно!

- Это не я!

Всего три коротких слова, но они вогнали меня в дрожь. Больше всего пугал голос Айны – срывающийся, испуганный ...

Скрипнула первая ступень лестницы. Кто-то наверху щёлкнул выключателем, и фонарь погас, окунув меня в кромешную тьму.

В трубке рыдала Айна:

- Он идёт к тебе! Я вижу его через инфракрасную камеру! Господи, он спускается!

Лестница скрипела под тяжёлыми шагами.

- Прости меня, Костя! – завизжала Айна. – Я не знала... я не хотела!

В этот момент я и сам увидел его...

Гурмана!

Призрачная, светящаяся фигура, скользила ко мне сквозь влажную темноту подвала. В руке фантома мерцал нож для разделки мяса.

Темнота наполнилась вонью сгнивших яблок.

Этого я уже не вынес. И страшно, отчаянно закричал.

- Ням-ням! - плотоядно улыбнулся Гурман, отводя тесак для удара...

---

Парень, чья причёска не нравилась шерифу

Нет ничего приятнее, чем сидеть в только что отстроенном бункере из ещё не подсохшего пластобетона и ожидать появления неведомой хрени. На самом деле шерифу Тошу не очень-то и хотелось её ведать, узнать бы только, как с ней справиться. Отряду городской самообороны это не удалось, хотя там были и боевые роботы, и вездеходы со станковыми плазмомётами, и даже старенький штурмовой вертолёт. А у Тоша в подчинении лишь два десятка не обученных воевать андроидов, которых в спешке собрали со всего Баффало и передали под его команду. С приказом любой ценой задержать неопознанный враждебный объект до завершения эвакуации.

Именно так – неопознанный, но враждебный. Опознать его ребята из самообороны не успели – в одну секунду сгорели ярким пламенем. Сообщили только, что ни плазмомёты, ни фризеры, ни вакуумные бомбы эту хрень не берут. И что она медленно движется к городу. Регулярной армией молодая земная колония ещё не обзавелась. И на орбите, как назло, ни одного звездолёта. Так что, шериф, хоть задницу свою пополам разорви, но будь любезен вот с этими лазерными пукалками врага остановить. Такое уж тебе на старости лет выпало счастье.

И самое скотство в том, что даже пожаловаться на жизнь некому – ни одной живой души кругом. Живые сейчас рассаживаются по флаерам и сваливают поближе к космодрому, потому что не очень-то надеются на бравых парней шерифа Тоша. И правильно делают, между прочим. Гораздо больше надежд на то, что эта тварь, похоже, никуда не торопится. Но всё равно приближается. Несколько датчиков, установленных на дальних подступах к городу, мигнув на прощание, уже перестали выдавать сигнал на планшет. Значит, ещё минут пять, и здесь запахнет жареным.

Нет, в самом деле, какой это дрянью вдруг запахло? Что эти бестолочи удумали? Неужели…

Уже лет пять, как Тош, по настоянию врачей, бросил курить, но сигаретный дым до сих пор раздражал его.

— Эй, ты, как там тебя? — окликнул шериф подозрительно забившегося в угол андроида в ярком красно-жёлто-зелёном комбинезоне.

— Уэйлер, сэр, — отозвался тот слегка гнусавым голосом.

Остальные бойцы даже не шевельнулись. Стояли там же, где шериф их расставил, и с абсолютным равнодушием пялились в амбразуру. Счастливчики, им, наверное, и умирать-то не страшно.

— Ну-ка, подойди сюда, Уэйлер.

Этот парень с самого начала не приглянулся шерифу. Клоунский наряд, странная причёска из закрученных в трубочки пучков волос, торчащих из головы, как обрубки силового кабеля. Да и само лицо - кожа вроде бы светлая, как у всех андроидов, но приплюснутый нос и выпяченные губы ясно указывают, что лепили его с негроидного образца. Даже двигался он как-то не по-андроидски – раскачиваясь на ходу из стороны в сторону.

— Да, сэр?

Точно, это от него пахнет – не табаком, но чем-то очень похожим. Вот дают, уроды биокиберные! Совсем обнаглели!

— Ты что, курил?

— Да, сэр.

Надо же, даже не отнекивается!

— Но какого чёрта? То есть, зачем?

Как бы ни были эти ребята похожи на людей, но внутри у них синтетика и проводочки. Там же просто нечему получать кайф от сигареты.

— Растафари должен курить ганжу, сэр, — прогундосил андроид, слегка растягивая слова. — Так говорил Перри.

— Раста-что? — переспросил Тош. — Впрочем, нет, неважно. Твоя ганжа – это наркотик?

— Это путь к богу, сэр, — по-прежнему раскачиваясь, заявил этот чудила. И снова прибавил: — Так говорил Перри.

— Да кто он такой, этот Перри? Проповедник, что ли?

Не то чтобы шерифа это сильно интересовало, но какая разница, о чём и с кем говорить, лишь бы не сидеть в тишине и одиночестве, ожидая неминуемой смерти.

— Перри – мой старый хозяин, сэр. Он музыкант. Мы с ним вместе играли регги.

Тош готов был поклясться, что в гнусавом голосе андроида прозвучала гордость. Жаль только клясться некому.

— Ты? Играл?

— На бонга. Это такие барабаны, сэр. А ещё занимался лазерной подсветкой.

«Обосраться и не жить! Нашёл же, понимаешь, тему для последнего разговора», — подумал шериф, но всё-таки не удержался от ещё одного вопроса:

— Никогда не слышал, чтобы андроиды играли на музыкальных инструментах. Наверное, это очень сложно – держать ритм, попадать в такт?

— Нет, сэр, только поначалу. Перри говорил, что регги должен звучать в твоём сердце. Вот я и перенастроил свой генератор под этот ритм: с приглушёнными сильными долями, акцентом на вторую-третью четверть и синкопами. Ну, вы понимаете?

Разумеется, Тош ничего не понимал. Зато парень напомнил ему об одном важном деле. Ну, может, и не очень важном. Самооборонцам генератор защитного поля не помог, но всё-таки хоть какая-то надежда. Шериф подошёл к стоящему возле амбразуры прибору, провёл пальцем по сенсорной панели и запустил программу проверки.

— Что-то я не припомню твоего Перри, — рассеянно пробормотал он, убедившись, что генератор в относительном – для своего возраста – порядке. — Где он выступал – в концертном зале или на стадионе?

— Мы не успели дать ни одного концерта, сэр. — Теперь в голосе Уэйлера отчётливо слышалась грусть. — Перри говорил, что Баффало – это Вавилон, обитель зла. Здесь царствует закон белых людей. Перри обвинили в незаконном провозе ганджи. Хотя и не нашли не травинки, потому что он весь запас спрятал внутри меня. Но его всё равно выслали из города.

Ага, так бы сразу и сказал! А то заладил – музыкант, регги.

— Значит, выслали. А ты-то почему остался?

— Хозяину нечем было заплатить штраф, сэр, и меня отобрали у него. — От огорчения андроид даже перестал раскачиваться. — Но перед отлётом Перри проклял этот город и сказал, что Джа покарает грешников. Может быть, это существо, которое мы поджидаем…

— Хватит болтать! — оборвал его шериф. — Иди-ка лучше понаблюдай за местностью.

Возможно, этим парням и всё равно, но сам Тош не желал слушать пораженческие речи. И без того тошно. Он с трудом подавил в себе желание закурить, хотя бы ту отраву, о которой говорил Уэйлер. Но нет, голова перед боем должна быть ясная.

Андроид послушно встал возле амбразуры и снова принялся раскачиваться. Но так продолжалось недолго.

— Вот оно, сэр! — бесстрастно объявил он спустя полминуты. — Движется прямо на нас.

А куда ж ему ещё двигаться? По суше добраться до города можно только здесь – по узкой полосе между заливом и отвесными скалами. Иначе и не было б смысла возводить этот бункер.

Шериф взялся за бинокль, но тут же отложил в сторону. Век бы такого не видеть! Ярко-оранжевая огненная медуза медленно плыла в воздухе низко над землёй. Время от времени она выбрасывала вперёд то ли щупальца, то ли просто языки пламени, а затем подтягивала к ним огромное, пульсирующее тело. Нет, она не плыла, а скорее ползла по воздуху. Стоявшие на пути деревья внезапно вспыхивали факелами при её приближении, а позади тянулся обугленный след, шириной примерно в полсотни ярдов.

Тош почувствовал, как по спине потекли ручейки пота. За долгие годы службы он навидался всякого, но как бороться с этим живым огнём, шериф не имел ни малейшего представления. Вообще никто не имел, и никогда не сталкивался ни в других мирах, ни здесь за все двадцать лет существования колонии. Словно бы эта мерзость специально дожидалась, когда шериф соберётся в отставку, чтобы напоследок порадовать старика и назваться в каталогах его именем. С пометкой в скобочках о геройской гибели первооткрывателя. Вот уж спасибо, ему для всепланетной славы и музыканта-андроида хватило бы.

А медуза между тем продолжала перебирать щупальцами, и казалось, с каждым мгновением увеличивалась в размерах. Но на самом деле она просто приближалась. Медленно, но неотвратимо. Только остановить её всё равно как-то нужно.

— Ну-ка, орлы, по местам! — бодро скомандовал Тош.

Подбадривал он, конечно же, сам себя, этим-то его оптимизм без надобности. Хотя шагнули вперёд они слаженно – загляденье просто. Им бы ещё оружие подходящее, но всё, чем располагал Баффало, было отдано отряду самообороны. А в результате…

Шериф раздражённо крякнул, отгоняя панические мысли. Нужно подпустить эту тварь поближе. Дальше, чем на пятьсот ярдов, из лазерной винтовки палить бессмысленно. Мощность падает почти до нуля. А чтобы сразить такое чудище…

— Ребятки, все целимся в одну точку – в самую середину. Стреляем по моей команде. Если и не убьём, то хотя бы больно сделаем.

«Святая задница, что я несу?» — прошептал Тош, отсчитывая последние секунды перед залпом. Внезапно он сообразил, что вспотел вовсе не от страха. Воздух в бункере ощутимо потеплел – огненная тварь подбиралась всё ближе.

— Пли! — хрипло проорал шериф во всё своё пересохшее горло.

Два десятка световых импульсов понеслись к цели и растворились в пламенном теле медузы. Никакого заметного вреда они не нанесли. Казалось, тварь вообще не обратила на них внимания. Но как только шериф об этом подумал, она выбросила из себя огромный протуберанец, огненной волной захлестнувший бункер.

Тош едва успел включить защиту. Жар внутри стоял неимоверный, но само пламя до стрелков так и не добралось. В какой-то паре футов от амбразуры оно наткнулось на невидимую преграду, и в воздухе один за другим распустились десятки ярко-оранжевых цветков.

— Отлично, парни! — похвалил стрелков Тош, хотя прекрасно видел, что для этой твари все их старания – как слону дробина. — Давайте зададим ей ещё раз.

Затем он выключил генератор, скомандовал: «Пли!» и опять включил.

Медуза в ответ снова огрызнулась огнём. И теперь защита сумела лишь немного ослабить удар.

Андроиды оказались не такими уж и бесчувственными манекенами – кто-то успел пригнуться, кого-то отбросило к дальней стене. В воздухе завоняло горелой синтетикой. Трое или четверо бойцов так и не поднялись с пола. Один только Уэйлер стоял, выпрямившись во весь рост, и заворожено смотрел на стихающее пламя.

— Уэйлер, что с тобой? — забеспокоился шериф, но, разглядев, что никаких повреждений у парня нет, а вот винтовка почему-то опущена, тут же изменил тон: — Ты что ж это, дубина, так и не стрелял?

— Растафари не должен никого убивать, сэр, — не оборачиваясь, ответила дубина. — Так говорил Перри.

— Да мало ли что он…

Шериф оборвал себя на полуслове. Он сам во всём виноват. Видел же, что у парня мозги набекрень, но не подумал, чем это может обернуться. А теперь уже некогда проводить воспитательную работу.

— Ну, хорошо, а включать и выключать генератор по моей команде Перри тебе на запрещал?

— Нет, сэр.

— Тогда марш к прибору! — рявкнул Тош и обернулся к оставшимся в строю бойцам: — Приготовились, ребята. Пли!

Уэйлер справился с новым заданием. Не справилось само защитное поле. Струя огня почти беспрепятственно проникла в бункер. Вернее, не одна струя, а несколько языков пламени, один за другим разбившихся о заднюю стенку. Но перед этим они расшвыряли по сторонам защитников города. Сам шериф отделался пустяковыми ожогами на пальцах и на щеке, да слегка опалённой лысиной. А вот его подчинённые…

Кое-как подняться на ноги сумели лишь четверо. А у доброй половины и поднимать-то уже было нечего. Вонь сгоревшей синтетики сделалась почти такой же нестерпимой, как и жара. Тут и дураку стало бы ясно, что оставаться в этой душегубке бессмысленно.

Тош вдохнул обжигающий воздух и крикнул:

— Уходим отсюда, ребята! Быстро!

Уцелевшие андроиды поплелись за ним к выходу. Последним в дверях показался Уэйлер. И не глядя на шерифа, словно бы даже не замечая его, направился к огненной медузе.

— Ты куда? Стой! — Резкие движения отдавались болью во всём теле, но Тош всё-таки догнал его и ухватил за почерневший рукав комбинезона. — В чём дело, Уэйлер? Тебе что, жить надоело?

— Этот ритм, сэр, — ответил Уэйлер, вырывая руку. — Вы видели вспышки на стене? Это же регги! Первый такт пропущен, а дальше сплошные слабые доли. Точно такой же ритм, какой бьётся в моём сердце.

— Ну и что? — машинально спросил Тош, думая лишь о том, что сейчас тварь снова плюнет в него огнём. Но медуза почему-то не торопилась.

— Это посланец Джа, сэр. Он пришёл покарать грешников Вавилона, как и говорил Перри. Он зовёт меня. Я должен идти.

— Какой ещё Джа? Ты в своём уме, Уэйлер? Эта тварь убила наших ребят. И нас тоже убьёт, если мы не спрячемся.

Андроид медленно покачал головой.

— Белые люди просто не умеют говорить с Джа на его языке. А Перри умел. Но вы прогнали его.

— При чём здесь Перри? Она же погубит весь город!

За спиной у них вокруг бункера снова расцвела гирлянда огненных цветов. Но едва опал последний лепесток пламени, Уэйлер повторил:

— Джа зовёт меня. Но вы были добры ко мне, сэр, выслушали мою историю. И ради вас я попрошу Джа пощадить город.

Раскачиваясь, как трёхцветный маятник, он двинулся дальше.

— Уэйлер, стой! — прохрипел ему в спину Тош, хотя и догадывался, что андроид не остановится.

Шериф вскинул винтовку и прицелился в затылок андроиду. Зачем? Он не смог бы ответить. Так принято поступать с дезертирами-людьми. А других дезертиров в истории земных колоний ещё не было. Наверное, эта мысль и мешала Тошу нажать на спуск. Он лишь смотрел сквозь прицел на удаляющуюся фигуру в нелепом цветастом комбинезоне.

— Я иду к тебе, Джа! — Уэйлер развернул винтовку в сторону ближайшей скалы и засадил по ней длинной, прерывистой очередью из коротких и длинных импульсов.

Огненная медуза была уже в ста ярдах от андроида. Тонкое оранжевое щупальце потянулось к нему, но через мгновение вернулось обратно. Затем тварь встрепенулась и запустила в ту же скалу свой протуберанец. Языки пламени заплясали по камням. Как только огонь утих, Уэйлер повторил лазерное послание. Или это было уже новое?

А шериф Тош по-прежнему стоял со вскинутой винтовкой и наблюдал, как два абсолютно непохожих существа разговаривают на языке ритма. Может быть, они всё-таки договорятся?

Видишь, дело не в ганджа.

Ганджа – мы поём не о ней.

Слабая доля сильней.

(С.О.К. «Регги народов севера»)

---

Пешечное мясо

“В запасниках нашего музея хранится множество работ женевского мастера Иоганна Майера.

Говорят, что ночных прохожих издавна пугают доносящиеся из подвалов голоса, а то и звуки сражения – лязг мечей, посвист стрел и треск, словно раскалываются боевые щиты.

А ещё говорят, что шахматные фигуры, вырезанные Майером, и игральные карты, им расписанные – особенные. Даже шашки его работы обладают индивидуальностью и отличаются от прочих. И, якобы, это потому, что в изделия мастеру удалось вдохнуть жизнь. В буквальном смысле. Так что, даже оказавшись не у дел, они живут себе как привыкли – атакуют, защищаются, осаждают крепости...

Впрочем, средневековые легенды красивы, но, как вы знаете, далеко не всегда достоверны”.

/ Выдержка из речи экскурсовода. Музей настольных игр, Монтрё, Швейцария /

***

Беда случилась на жатву. Она ворвалась в селение на закате, едва жнецы, отбатрачив, потянулись с полей.

- Рыцари, - ахнул старый Цейтнот, проводив взглядом клубы пыли, поднятые промчавшимися по главной улице всадниками. - Быть войне.

Рослый, плечистый Гамбит, уперев в бок рукоятку серпа, застыл. О войне поговаривали в селении давно, матери пугали ею детей, а молодухи молились вечерами, чтоб пронесло.

- Один, два, три, - шептал, считая рыцарей, плюгавый лопоухий недотёпа Зевок. – Четыре. Куда ж это они?

- Куда-куда, - передразнил старый Цейтнот и сплюнул в жнивьё. - Ясно куда - к ферзю.

Рыцари и вправду повернули коней и пылили теперь по извилистой дороге к замку ферзя.

- Интересно, на нас напали или наоборот? - ни к кому особо не обращаясь, спросил хитроватый пройдоха Этюд.

- А какая разница, - проворчал старый Цейтнот. - Наше дело маленькое. “Пешки, в атаку!”, а там кому повезёт. Или не повезёт. В шашечном походе половины не досчитались.

Цейтнот возвращался живым уже трижды и о походах мог рассказывать дни и ночи напролёт. Гамбит смерил старика взглядом. Кряжистый, бородатый, тот и на шестом десятке мог дать фору молодняку по части силы и выносливости. И, наверное, даст: опыт один чего стоит. Гамбит нахмурился - у него опыта не было. Он и боялся войны, и ждал её. Шанс - война даёт пешке шанс. Ничтожный, никакой. Как говорят в запредельных странах – мизерный. Но другого нет и не будет.

- Гамби-и-и-ит!

Гамбит обернулся. Рокада, босая, простоволосая, бежала по полю к нему. Сходу бросилась на грудь, прижалась, запричитала истово.

- Ничего, - Гамбит неуклюже обнял жену за плечи, упёрся подбородком в макушку. – Ничего. Не плачь, нас пока ещё не побили.

- Не побили, так побьют, - подал голос старый Цейтнот. - Не бывает так, чтобы пешек да не побили. Что, сдрейфил? - обернулся старик к Зевку. - Тоже мне вояка. С такими пешками мы навоюем, - Цейтнот презрительно хмыкнул. - То ли дело при прежнем короле. Взять хотя бы ладейный блицкриг. Какие тогда были пешки, не чета нынешним! Один Темп, дружок мой покойный, двух офицеров стоил. А Форпост-покойник?! Вот, помню, сидим мы втроём в засаде. Смотрим…

- Да заткнись ты уже, - оборвал старика Гамбит. Его хищное, дерзкое лицо исказилось от гнева. – Заладил: тот покойник, этот покойник. Накаркаешь.

- Эх, ты, - поморщился Цейтнот. - Молодо-зелено. Я, считай, уже накаркал, что тут каркать-то? Это вы на кулачках молодцы, да с бабами. Посмотрим, как заголосите во фланговом прорыве или в пешечной баталии.

- Да ты, никак, доволен, старик? - удивился Этюд.

Цейтнот не ответил. Он и вправду был доволен. В походах старика слушали: молодёжь уважительно замолкала, стоило ветерану открыть рот. Не то, что дома, где слова сказать не дают, а Вилка, сварливая карга, вечно шипит да бранится.

***

Ферзь появился в селении к полудню. Выстроившись полумесяцем, его сопровождала свита из лёгких фигур: пешие офицеры по центру, конные рыцари на флангах.

Был ферзь сухощав, морщинист и жёлт лицом. В окружающих замок селениях его недолюбливали: в шашечной баталии пожертвовал ферзь половиной материала: и пешек угробил немеряно, и лёгких фигур с дюжину разменял. Даже две тяжёлых туры остались в поле, спалённые шашечной ордой.

- Слава королю, пешки! - гаркнул ферзь, едва сельчане собрались на площади.

- Слава, - нестройно откликнулись ставшие в одночасье пешками крестьяне.

- Чтоб он сгорел, твой король, - проворчал себе под нос пройдоха Этюд.

Зевок шарахнулся в сторону. Крамольных речей он боялся - мало ли что. Впрочем, он всего боялся, и поговаривали, что жена, дородная крикливая Доминация, учит муженька кулаком.

- Пресветлый ферзь, милостивец наш!

Гамбит обернулся на крик. Доминация, толстая, расхристанная, продралась через толпу и рухнула ферзю в ноги.

- Отпусти его, пресветлый! – подвывая, заголосила Доминация. - Посмотри на него, на Зевка моего несчастного. Какая из него пешка, из малахольного? Отпусти, пресветлый! Умоляю тебя, заклинаю - опусти-и-и-и!

Ферзь презрительно скривил губы, кивнул свите. Два рыцаря разом спешились, подхватили Доминацию под руки, поволокли с площади прочь.

- Глупая баба, - фыркнул ферзь. - Пожертвовать собою за короля - что может быть почётней для пешки? Ладно, - ферзь откашлялся, выдержал паузу и продолжил торжественно: - Итак, его величество в союзе с королями сопредельных клеток объявляет крестовый поход! Сутки всем на сборы!

Толпа ахнула. Крестами или крестями называлась народность, живущая за последней горизонталью, на полях у самого обрыва мира, и тревожащая крайние клетки грабительскими набегами. Говорили, что крести жестоки, беспощадны и невежественны. Мир они полагали не квадратным, а круглым и называли столом. Молились злому богу Азарту, короля почитали меньше, чем богатея-туза, а пешки нумеровали и различали по достоинству - от двойки до десятки.

- Это через сколько же клеток шагать? - привычно ворчал старый Цейтнот. - Ноги собьём, пока доберёмся. А потом обратно столько же.

- Обратно, - хлопая глазами, повторил Зевок. – Мне обратно не придётся - я ещё на пути туда загнусь.

***

На окраине селения Гамбит обернулся. Рокада на коленях стояла в придорожной пыли и тянула к нему руки. Гамбит судорожно сглотнул. С женой ему повезло, не то, что старому Цейтноту с Вилкой или Зевку с Доминацией. Была Рокада ладной, работящей и робкой. Любила, души в нём не чаяла. А вот сам он… Гамбит вздохнул – он не знал. Махнул рукой на прощание и заспешил прочь.

- Запевай! - гаркнул шагающий впереди пешечной фаланги офицер, долговязый, наголо бритый Фианкет. - А ну, маршевую!

- Эх, мы, крепкие орешки, - хором затянули запевалы, братья Цуг и Цванг. - Мы корону привезём! Спать ложусь я вроде пе-е-е-шки…

- …Просыпаюся – ферзём! (c) - дружно рявкнула фаланга.

Гамбит расправил плечи. Ферзём или становились по рождению, или в него превращались. Из пешки. Для этого надо было совершить подвиг – невероятный, немыслимый. Пленить вражеского короля или спасти своего. За всю историю таких случаев были единицы, о них ходили легенды.

- Мечтаешь? - ехидно спросил Этюд, стоило песне закончиться.

- Плоха та пешка, которая не мечтает стать ферзём, - пословицей ответил Гамбит.

- Ну-ну, - Этюд поёжился. - Тут бы живым остаться.

По просёлочным дорогам маршировали до вечера. Тянулись дороги параллельно вертикалям мира - с северного его обрыва до южного. Другие, горизонтальные, пересекали их под прямым углом, образуя квадраты мирового порядка. Говорили, что у диких народностей порядка нет – собственно, и дикие они во многом поэтому. Кровожадные бубны, что селились по западному обрыву мира, выше королей и тузов ставили глупых шутов – джокеров. Обитающими у восточного побережья червами правили неведомые козыри, и, якобы, таким козырем мог стать всякий – от двойки до туза. Кочевники-шашки вообще не признавали никакой власти, и лишь изредка появлялась среди них особая шашка – дамка, которой повиновались остальные.

Едва стало смеркаться, Фианкет крикнул “Привал!”. Пешки натаскали хворосту, запалили костры на обочинах и расселись вокруг.

- Помню, дело было, - начал старый Цейтнот. - При деде нынешнего короля, я тогда ещё был парнишкой. Навалилась на нас чёрная клетка, что на три поля к востоку. На границе схлестнулись, пошла баталия. И вот…

- Какие они из себя, чёрные? - прервал Гамбит.

- Кожа у них тёмная. Офицеров слонами кличут, рыцарей – конями. А ферзи так вообще бабы и путаются с самим королём.

- Да ну?! - не поверил Гамбит. - Как ферзь может быть бабой?

- Запросто, - старик подкрутил ус. - Зовутся королевами, ну, чужеземки, что с них взять. Зато простой народ, как у нас. Пешечное мясо, только чёрное. Ты вот думаешь, кто войны выигрывает?

- Ясно кто, - пожал плечами Гамбит. - Короли.

- Дурак ты, - скривил губы старик. - Войны выигрывают пешки. Мы – сила, потому что нас много и мы никому не нужны. Пожертвовал ферзь сотней пешек - не беда, у него в запасе в десять раз больше. А этими пожертвует - бабы новых нарожают.

- А почему, - задумчиво произнёс Зевок, - войны выигрывают или проигрывают? Какая же это игра, если люди гибнут?

С минуту пешки молчали, ответа не знал никто.

- Однажды, - старый Цейтнот сплюнул в костёр, - взяли мы в плен одного черномазого. С дальней клетки, что у южного обрыва. Офицерил он у них, а званием был – епископ. Такое этот епископ нёс, братцы… Будто вся наша жизнь – игра, как вам это? И играем, дескать, в неё не мы, а нами.

- Как это “нами”? - недоверчиво заломил бровь Гамбит.

- Откуда мне знать, - старик, кряхтя, поднялся. – Дикари, что с них возьмёшь.

***

До шестой горизонтали добрались, когда год уже пошёл на излом. Зарядили дожди, затем похолодало, и выпал снег. Догнавший войско король велел разойтись на зимние квартиры. Фаланге Фианкета досталось селение на самой границе с нейтральной чёрной клеткой. Местные пешки из селения давно ушли и зимовали теперь горизонталью севернее. Остались лишь бабы, злые и до мужской ласки голодные.

- Ничего, твоя не узнает, - прильнув к Гамбиту, шептала молодая горячая Рокировка. - Как её звать, Рокада? У нас и имена похожи. А узнает – простит. Мой-то тоже невесть где сейчас и с кем. Война. Уходил, говорил - ферзём вернусь. Каким там ферзём, - Рокировка махнула рукой, - живым бы вернулся, что ли. Ты, поди, тоже метишь в ферзи?

Гамбит не ответил, только крепче прижал девушку к себе. “Играем не мы, а нами”, - в который раз вспомнился рассказ старика Цейтнота про пленного. Странные слова тот сказал, завораживающие, запавшие почему-то в душу. Почему именно, Гамбит понять не мог.

Ветреным и снежным утром в фаланге не досчитались Этюда. Цепочка следов, петляя, убегала к границе с чёрной клеткой.

- Трус! - бранился Фианкет. – Предатель, подлец!

- Беги и ты, - тем же вечером шепнул Гамбит Зевку. – Лучше, чем на верную гибель.

Зевок, понурившись, долго молчал. Гамбит сочувственно глядел на него, тщедушного, слабосильного, вечно страдающего от простуд и лихорадок, чудом добравшегося до шестой горизонтали живым.

- Не побегу, - сказал, наконец, Зевок. - Пускай побьют, я устал трусить. Помнишь, ферзь сказал: “пожертвовать собою за короля - что может быть почётней для пешки”. Так вот - я согласен.

Гамбит пожал плечами и пошёл прочь. Сам он особого почтения к королю не испытывал.

***

В дорогу стали собираться, едва сошёл снег.

- Прикипела я к тебе, - призналась, тоскливо глядя на Гамбита, Рокировка. – Может… - она замолчала.

- Что “может”? - Гамбит затянул тесемки походного рюкзака.

- Может, уйдём? За этим, твоим земляком, вслед? Осядем у чёрных. Они на лица только страшные, а так не злые совсем. Уйдём? Я тебе детей нарожаю. А хочешь, Рокаду твою заберём? Отсидимся у чёрных, пока воюют, и назад. Доберёмся до твоей клетки, а дальше втроём - на юг или на восток. Прибьёмся к шашкам, у них по много жён можно, кочевать с ними будем.

Гамбит, глядя на девушку, застыл. С минуту молчал, обдумывал.

- Прости, - сказал, наконец. - Не для меня это. Прощай.

Плечом отворил входную дверь и, не оглядываясь, пошёл прочь. Позже Гамбит не раз задумывался, почему отказался. И гнал от себя мысль, что не из гордости или чувства долга, а из-за ничтожного, мизерного шанса превратиться в ферзя.

***

- Вот они, - выдохнул у Гамбита над ухом старый Цейтнот. – Ох, и силища!

Крестовое войско чёрной лентой опоясало северную границу поля, разделяющего крайнюю клетку и обрыв мира. Было войско числом несметно и застило горизонт.

- Не трусить! – каркал, объезжая фаланги, ферзь. - Не удирать! Кто побежит без команды - тому смерть! Слава его величеству королю!

Скорей бы уже, отчаянно думал Гамбит, грудиной ловя удары взбесившегося сердца. Нет сил никаких ждать. Только бы…

Тревожная, пронзительная трель рожка не дала додумать.

- Фаланга, - взревел Фианкет и вскинул руку с зажатым в кулаке кривым клинком. - В атаку, марш!

Пешечные цепи на мгновение застыли, затем дрогнули и покатились вперёд, на бегу наращивая темп. И одновременно заструилась, полилась навстречу ощетинившаяся оружием сплошная чёрная лента.

Сражение в памяти у Гамбита не сохранилось. Остались лишь фрагменты, куски. Мечущиеся фигуры с нашитыми на кафтаны крестами. Падающие, зарубленные пешки. Заколотый офицер. Грянувшийся с коня и покатившийся по полю всадник. Гамбит наносил и отражал удары, уворачивался и ставил блоки, защищался, атаковал… Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем протрубили отбой и уцелевшие с обеих сторон стали откатываться на исходные позиции.

Царили на позициях сумятица и неразбериха. Орали офицеры, суетились потерявшие свою фалангу пешки, конями расталкивая толпу, пробирались в тыл рыцари.

- Живой, - удивился Гамбит, наткнувшись в пешечном водовороте на Зевка. Его тощая нескладная фигура, казалось, ещё более истончилась и стала совсем несуразной.

- Сам не знаю, как уцелел, - развёл руками Зевок. - Ох же, и жутко было.

К вечеру неразбериха, наконец, улеглась. Поступила команда выставить охранение и стать лагерем. Насупленный, с перевязанной рукой Фианкет принялся считать потери. Вскоре выяснилось, что фаланге повезло: с поля не вернулись лишь трое.

- То не бой был, - устало проворчал старый Цейтнот. - То так – разведка боем.

***

Настоящий бой завязался на третьи сутки и тянулся с полудня до вечера. Назад на позиции не вернулись братья Цуг и Цванг. На следующий день снова было сражение, за ним ещё одно, в котором зарубили Фианкета и в грудь ранили Зевка.

Гамбит вынес его на руках. Надрывая жилы, дотащил до лагеря и, не останавливаясь, попёр в тылы – в лазарет. Возвращаясь, он думал о том, что стал настоящей пешкой, привычной ко всему, с боевой алебардой, присохшей к руке.

Зарядили дожди, и баталии временно прекратились. Уцелевшие пешки зализывали раны и набирались сил. Затем подоспело пополнение – древние, старше Цейтнота, старики и юнцы с едва пробившимися усами. Заменивший Фианкета офицер сказал, что назавтра ожидается генеральная битва.

Она завязалась на рассвете и к полудню превратилась в побоище.

- Не уцелеть, - думал Гамбит, нанося удары и прикрываясь щитом. - Ни за что не уцелеть.

- Ферзь убит! - раздался за спиной пронзительный голос. - Мат нам теперь, братцы!

Оскальзываясь в раскисшей, размолотой сапогами грязи, редкие пешечные цепи начали отступать. На флангах рванулись в прорыв рыцари, но были смяты и отброшены принявшими коней на пики шестёрочными каре.

- Король! - услышал внезапно Гамбит и обернулся на голос. - С нами король!

- Да пропади он, - Гамбит выругался и в следующее мгновение увидал несущегося на него коня с пригнувшимся в седле крестовым валетом.

Удар боевой палицы пробил щит, сокрушил Гамбиту плечо и, вышибив сознание, швырнул его на землю.

***

Пришёл в себя Гамбит в повозке, трясущейся на колдобистой дороге. Рядом сидел, ссутулившись, старый Цейтнот.

- Профукали войну-то, - вместо приветствия сообщил Цейтнот. - Еле ноги унесли.

- Где мы? - Гамбит приподнялся на локте и принялся озираться. Голова болела нещадно, и перед глазами расплывались цветастые круги.

- Да на седьмой горизонтали ещё, - успокоил старик. - Дня через три до шестой доберёмся. Ты, раз очухался, подумай пока. Или прикажешь мне с твоими бабами разбираться?

- С какими бабами? - изумлённо переспросил Гамбит и в следующее мгновение вспомнил. Рокада и Рокировка. Жена и… Стало вдруг тоскливо – предстояло выбирать.

- Эх, молодо-зелено, - ворчал между тем Цейтнот. - Вот в мои времена были пешки. Темп-покойник, Форпост-покойник. Они бы шанса не упустили, как этот наш недоумок.

- Какого шанса? - не понял Гамбит. - Какой недоумок?

- Да Зевок, какой ещё-то, - скривился старик. - Как они нас погнали, до самого лазарета докатились. Королевскую свиту перебили всю, а тут выползает невесть откуда этот задохлик. И что ты думаешь? Топором валета ихнего с коня снял, ухватил короля подмышки и дал с ним дёру.

- Т-так ч-что же, - запинаясь, спросил ошеломлённый Гамбит, - З-Зевок у нас т-теперь ферзём?

- Куда там, - отмахнулся Цейтнот. – Представь, отказался, болван. Хорошо, старый указ нашли, ещё прадедом нынешнего короля писаный. Оказывается, пешка может не только в ферзя, а в любую фигуру превратиться, по желанию. Так что недоумок наш теперь офицерит. Тоже мне офицер, доской его по голове. Вот в моё время были офицеры!

Гамбит улёгся на спину и закрыл глаза.

“Эх мы, крепкие орешки, - донеслось с марша. - Мы корону привезём! Спать ложусь я вроде пе-е-е-ешки. Просыпаюся – ферзём!” (c)

Гамбит криво усмехнулся. Зевок – кто бы мог подумать. Ладно, пускай. Гамбит мотнул головой, отгоняя мысли о мировой несправедливости. Рокада или Рокировка, вот что предстоит решить. А может, действительно забрать обеих. Прибиться к шашкам, кочевать из клетки в клетку, двоеженствовать… Ко всему, у шашки есть шанс прыгнуть в дамки.

Гамбит улыбнулся, ему вдруг стало весело. И в ферзи, и в дамки расхотелось: и то, и другое неожиданно показалось ненужным и даже нелепым. “Играем не мы, играют нами”, - вновь ни с того, ни с сего вспомнил он.

(c) – в тексте использованы слова из песни В. С. Высоцкого “Честь шахматной короны”.

---

По тихим волнам океана

Моряки знают, что встретить в открытом море корабль-призрак – скверная примета. Хуже только если альбатроса убить, ну или, например, якорь всплывет. Но к якорю можно привязать груз, а убийце альбатроса привязать на грудь труп убитой благородной птицы – и тем, может быть, избежать гнева грозного Дэви Джонса.

А вот повстречать высокий фрегат на всех парусах – несущийся сквозь шторма, и в любой штиль обгоняющий самые быстрые яхты – фрегат, ни одна мачта которого не погнется при самом сильном ветре, а вымпела развеваются в самую тихую погоду: это верный знак обреченности.

В его открытые люки глядят пушки. Самые хладнокровные моряки не могут сдержать волнения, увидев их жерла: кажется, достаточно одного окрика, одной команды – и свинцовые ядра пробьют стальную броню, как жестяной лист, а огненное дыхание картечи снесет с палубы все живое.

Седые каперанги и безусые юнги с трудом переводят дыхание и молятся высшим силам, чтобы проклятие миновало.

Нет в море более грозного призрака. Кракен испуганно уступает ему дорогу и ныряет в океанские глубины, Моби Дик ищет обходные пути, а птица Рух издали поворачивает, чтобы не пересечь курс черному фрегату – вечному страннику.

Легенды говорят, что никогда, никогда и никогда не пристает он к земле.

И легенды, как всегда, врут.

Затерянный в седых водах Атлантики, лежит остров. Не остров даже, а просто скала, осколок древнего царства и памятник былого величия. Эта скала возвышалась когда-то над могучей столицей, с нее вели счет звездам астрологи, а влюбленные любовались звездами и шпилями дворцов. Когда-то. Давно.

Прошли тысячи лет. Ушла под воду Атлантида. Спит под океанскими волнами былое величие. Погребен под слоем ила и пепла могучий город с дворцами, шпилями, башнями и колоннами. В усыпальницах царей спят рыбы, а бывшие влюбленные превратились в водоросли и морскую пену.

А скала, затерянная в океане, сама стала усыпальницей. Правда, в ней спит только один мертвец – привезенный врагами и зарытый в мягкий песок. Придавленный тяжелым камнем, чтобы никогда не поднялся из своего последнего приюта, не вырвался из последней клетки.

Ненависть к нему была так сильна, что даже после смерти его лишили самого главного – родины.

Но может быть, именно поэтому каждый год к пустынному и дикому острову пристает черный фрегат. Всегда в один час – минута в минуту спустя один оборот Земли вокруг солнца с того момента, как перестало биться это неистовое сердце.

Тогда, как и при жизни, наплевав на условности и запреты, император встает из гроба.

Он отряхивает походный сюртук, поправляет в петлице орден Почетного Легиона и надевает потрепанную треугольную шляпу. Всходит на борт.

На корабле-призраке нет команды: она не нужна. Маршрут всегда один и тот же – от острова святой Елены к Франции. К Франции, где остались верные соратники, где помнят еще былую славу и где должен ждать его любимый сын и наследник.

Фрегат не плывет уже по волнам, он летит, стремительно и уверенно, сбивая с курса пролетающие самолеты и создавая помехи на спутниках. Он летит над Атлантикой, пролетает Геркулесовы Столпы и вот, в туманной дымке видно уже французское побережье.

Император не может ждать: может быть, теперь-то все повернется иначе! Он расхаживает по корме, руки скрещены на груди, глаза горят красноватыми отблесками мирового пожара, а левое бедро дергает судорога.

Да, в этот год все будет иначе. Он призовет старых ворчунов, и маршалы Ней, и Мюрат, и Массена и Сен-Сир встанут во главе нового войска, которое бросит весь мир к ногам императора Наполеона Второго, а Францию вернет ее любимому, любящему ее Первому Консулу.

Он сбегает по сходням на скалистый пляж недалеко от Марселя, целует французскую землю и зовет, громко – как на Аркольском мосту: «Кто любит меня, кто верит мне – за мной!»

Но тих каменистый пляж. Одинокая чайка жалуется на горькую жизнь одиноким звездам. Старые ворчуны спят вечным сном: кто-то в своих могилах, кто-то в долине Эльбы – а кто-то на чужбине, в холодных русских снегах или под знойными песками Египта.

Маршалы… Что маршалы, они тоже люди? Не просто так заплутал в чортовом тумане старый лис Груши, и Бернадот предпочел сохранить себе шведскую корону – чем потерять вместе с нею и голову.

Кто-то продал свою шпагу и хотел бы забыть об этом навсегда, на том и на этом свете, а кто-то погиб за своего императора один раз и не видит смысла делать это вторично.

Единственный сын – его нет больше на земле. Он ушел за край, по ту сторону занавеса. Туда, откуда не возвращаются. Туда, где давно надо было бы быть и самому императору – если бы не его неистовый нрав: неуемное честолюбие, жажда вернуть все, что отнято.

Да, так происходит год за годом – и этот год не стал исключением. «А может быть, дело вовсе не в честолюбии?» – спрашивает себя император-мертвец. Может быть, сами боги карают его за все совершенное. За то что сам, против их воли и воли самой Истории надел на себя корону. За тщеславие. За реки пролитой крови. За поражение.

Да, видимо боги могут простить победителю все –кроме поражения.

Лихорадочный блеск, багряный отсвет мировых пожаров и революций гаснет в глазах императора, и махнув рукой, как и год назад, как без малого две сотни лет подряд, он готов вернуться на свой призрачный фрегат и уйти к месту своего не-упокоения. До следующего раза. До следующего года. До следующей вечности.

Но на его плечо ложится рука:

- Ваше Величество…

Резко оборачивается, всматривается в лицо того, кто посмел обратиться к проклятому монарху.

Белый парадный мундир, украшенный орденами и медалями обтягивает грузную фигуру старика. Черный плащ почти сливается с чернотой марсельской ночи. Эфес золотой шпаги с полосатой оранжево-черной лентой. Время не пощадило смельчака: его рука на эфесе – сплошные кости, матово белеют в звездном свете. Щеки висят лохмотьями, видны зубы. Но это лицо: боги, боги мои, это лицо император узнал бы из тысяч, из десятков тысяч!

Он звал друзей, он звал соратников – никто не явился. К этому отверженный был готов. Но теперь – теперь злейший враг пришел, видимо, поглумиться над ним, униженным, опозоренным, разбитым. Нельзя показывать слабость. Нельзя показывать обиду. Гордо выпрямиться, взглянуть в холодные, расчетливые глаза русского лиса:

- Господин фельдмаршал, вы пришли позлорадствовать моему положению после смерти, потому что это не получилось у вас при жизни?

Его визави тихо смеется, правая рука, затянутая в лайку, поправляет повязку на глазу:

- Нет, мон мэйтр [искаж. франц. "mon maitre" – «хозяин» – обращение, допустимое к трактирщику и в более редких случаях к монархам]. Я пришел предложить вам союз.

Наполеон смятен, потрясен – если бы разверзлись скалы, отступило море и сам Вельзевул вылез бы из геены предложить ему союз – он, наверное, удивился бы меньше?

- Что вы имеете в виду, господин фельдмаршал? Поясните, и постарайтесь побыстрее – у меня мало времени. Скоро рассвет…

- Рассвет не застанет вас врасплох, сир - не было бы смысла мне, старику, тащиться пешком через всю Европу от Петербурга до Марселя, чтобы меня остановил какой-то рассвет. Я стар и сед, мне спешить некуда, а вы, ваше величество, один раз уже крепко поспешили, помните?

Бедро Наполеона сводит судорога, он садится на камень и коротко бросает:

- Говорите же!

- Мон мэйтр, государь Александр в самом начале своего правления совершил ошибку, заключив союз с Англией против Францией – и разорвав союз, заключенный его императорским величеством государем Павлом Петровичем в вами. Государь был молод, он взошел на трон при обстоятельствах, - фельдмаршал тяжело опустился на соседний камень и помедлил, - обстоятельствах странных. У него, может быть, не было другого выбора. Не было его после этого и у вас.

Император делает нетерпеливый жест:

- Я все это знаю, господин фельдмаршал. Годы не стерли ни моей памяти, ни моей ненависти – говорите же.

- Не торопите меня, милый. И не забудьте, что мы мертвы – а среди мертвецов нет ни императоров, ни фельдмаршалом. Все равны перед безносой, да, все. Итак, государь Александр втянул Россию в войну с вами, и это дорого обошлось и ему, и вам, и России-матушке, храни ее Господь и Богородица, – фельдмаршал перекрестился рукой в черной перчатке. Неполеон кивнул: - Продолжайте же!

- Перед моей смертью государь приехал ко мне и просил прощения. Да-да, просил прощения за все: и за Аустерлиц, и за этот безумный восемьсот двенадцатый… Я сказал ему тогда: «Государь, я-то, может, прощу. А вот Россия вам этого не простит». Впрочем, что долго разговаривать. Вот, уже и рассвет.

Проклятый император резко обернулся – над гладью Средиземного моря показалась розовая заря.

- Я опоздал вернуться к себе! Ты провел меня снова, старый…

- Спокойно, сир! – возьмите вот это, - и старый фельдмаршал протянул Наполеону темные очки в тонкой золотой оправе, изумрудно сверкнувшие в свете восходящего солнца. Сам он не спеша надел такие же, потом, кряхтя, натянул перчатку на вторую руку:

- Если предпринять меры предосторожности, вполне себе можно жить, ваше величество. Но дело не в этом. Вы путешествуете по земле раз в год и отстали от жизни. А я две сотни лет в центре Петербурга. Сначала-то, по-стариковски думал, усну. Отдохну по-хорошему хоть раз. Да какой тут сон. Сто лет назад – такая свистопляска началась, хоть вставая, подумал. А теперь вот, действительно встать пришлось.

- Что вы предлагаете, - деловым тоном спросил император. Сквозь темно-изумрудное стекло поляроидных очков снова светились огни мирового пожара.

- Мы поднимем великую армию. Живые – здесь, во Франции – будут приветствовать вас как законного повелителя, совсем как тогда, после Эльбы. Уж поверьте.

- Тогда все это очень плохо закончилось, фельдмаршал. Вы, наверное, не в курсе.

- Я в курсе, мон мэйтр. Но в этот раз все будет иначе. Мы поднимем мертвецов, воевавших за Россию, погибших в великих войнах до нас и после нас. Мы объединим две великие армии и поведем их…

- Куда?

- На Запад. Только на запад, ваше величество.

Император протягивает бывшему врагу руку в рыжей перчатке.

- Ведите, фельдмаршал. Где наши кони?

- Вы безнадежно устарели, сир, - усмехается Кутузов. – теперь ездят вот на таких конях.

И он показывает на два монстра, прислоненных к скале:

- Харлей-Дэвидсон, сир.

---

Подкидыши

В нашем мире все в Равновесии, все имеет свое отражение.

Большое светило и Малое, Светлая луна и Темная,

Внутренний правитель и Внешний, Старшие авианы и Младшие...

Из священных текстов

Воздушный шар рвался в небо, четыре дюжих авиана с трудом удерживали его на нужной высоте. Окара и сама едва справлялась с восходящим потоком, но садиться на жерди рядом с профессором Крыком и его помощниками было страшновато.

- Не упорствуйте! – крикнул профессор. – Если сядете, то увеличите вес груза, и шар будет легче держать.

Окара с сомнением покосилась на тонкую перекладину, но все же решилась - нырнула под шар, покрепче уцепилась за деревяшку и сложила крылья. Сидеть и лететь одновременно было неуютно... и захватывающе, словно она вернулась в детство, когда впервые расправила крылья на краю гнезда.

- Вот так-то лучше, - профессор обрадовался маленькой победе над неуступчивой храмовой наблюдательницей. – Завтра еще налетаетесь. Газ потихоньку уходит, потом придется облегчать вес.

Так они и летели – сверху огромный шар, снизу корзины с багажом, посередине пассажиры, а четыре направляющих тянули всю конструкцию к месту назначения. Безумие, конечно. Но с другой стороны, вещей у них столько, что на себе не унесешь, пришлось бы брать тягловых. А с ними мороки – чуть речка или просто поваленные деревья, надо все разгружать, поднимать в воздух и тягловых, и тюки, переносить, грузить заново... До дальних поселений они бы добирались не меньше недели, а с шаром весь путь займет пару дней.

Крык щебетал без умолку: сначала про то, как получил летучий газ, как искал материал, который может его удерживать достаточно долго, как рассчитывал нагрузку... Потом про свою лабораторию... Потом про новые ветряные мельницы... Окара и раньше была наслышана о его незаурядных способностях, но не подозревала, что он один авиан может успевать столько всего. Неудивительно, что именно Крыка Внешний император попросил разобраться с проблемой Младших в дальних поселениях.

Но и Окару выбрали не просто так. Настоятель в напутственной речи сказал ей: «Ты заботишься о Младших не только ради Равновесия, но и просто потому, что любишь их. Ты сможешь противостоять тем, кто объявляет их паразитами вроде блох, что заводятся в крыльях». Наблюдательница была настроена решительно: она не позволит никому нарушить Равновесие и обидеть Младших. Если их не станет, то что ждет Старших, кроме одиночества?

Когда зашло Малое светило, стали искать место на ночлег. Все дружно помогли направляющим спустить шар ближе к земле и привязать к верхушке дерева. На ветки накинули непромокаемую ткань, чтобы подготовить место для ночлега, неподалеку развели костер, и к заходу Большого светила был готов ужин. За едой Окара перехватила инициативу в разговоре. Слушать про открытия Крыка было, несомненно интересно, но целью их экспедиции все-таки были Младшие.

- Допустим, профессор, вы научитесь определять Младших на ранних стадиях. Но что вы с ними после этого собираетесь делать? Выкидывать их из гнезд не позволит Внутренний правитель вместе с настоятелями храмов, как бы Внешний не жаловался на трудности дальних поселений. Да и сами поселенцы все же не настолько жестоки, чтобы лишать жизни беззащитных птенцов.

- Мое дело – наука, - отмахнулся от ее вопросов профессор. – Что делать с подкидышами пусть решают великие мира сего. А я хочу понять, где проходит граница между ними и нами. Вы никогда не задумывались, почему вылупляясь из одинаковых на вид яиц, в одном гнезде, при одинаковом воспитании, мы становимся разумными, а они остаются дикими?

- Вот потому ученым и нужны наблюдатели. Вы никогда не думаете о последствиях, вам лишь бы сделать что-то новое, да поскорее. Учтите, если я увижу, что ваши исследования могут поставить под угрозу жизнь Младших, я имею все полномочия для прекращения экспедиции.

- Окара, Окара, - профессор наклонил голову и посмотрел на нее блестящим черным глазом. – Равновесие давно уже нарушено, и это вовсе не секрет. Нас слишком много в центре, места для всех не хватает. Дальних поселений становится все больше, и они все дальше. Наука – единственное, что может помочь восстановить Равновесие между центральными жителями и поселенцами...

На это сложно было возразить. Действительно, о том, что Равновесие нарушено, говорили уже со всех сторон, и проблема Младших была всего лишь одной из многих. Окара на всякий случай процитировала священные тексты, где говорилось, что поиск Равновесия бывает важнее самого Равновесия. Но чувствовалось, что она не убедила ни профессора, ни его помощников.

Ночевали прямо на ветках - под тканью было тепло и уютно. На утро шар, как и обещал Крык, начал потихоньку сдуваться. Сначала он достиг благословенного Равновесия, и направляющие легко тащили его за собой, пока вчерашние пассажиры с удовольствием носились вокруг и разминали затекшие крылья. Но потом шар начал медленно опускаться, и к концу дня пришлось тащить его всем вместе.

Профессор пресекал любые попытки устроиться на ночлег – завтра от газа ничего не останется, придется весь груз тащить самим. Так что до поселения добрались уже после захода Большого светила. Хорошо еще, что стояла четверть Светлой луны, в Темную луну или, того хуже, Безлуние, они бы точно заблудились.

***

Малое светило жжет, Большое светило ласкает;

Светлая луна помогает видеть явь, Темная луна помогает видеть сны;

Внутренний правитель смотрит назад, Внешний правитель идет вперед;

Старшие познают мудрость, Младшие хранят детство.

Да пребудет все в Равновесии.

Окара проснулась, как только первые лучи Малого светила начали пробиваться сквозь плетеную крышу. Она выпорхнула наружу, чтобы осмотреться - вчера в лунном свете мало что было видно. Поселение оказалось небольшим, но основательным. Несколько десятков деревьев, между которыми сплели крышу, подбив снизу плотной тканью. По бокам - плетеные стены-щиты, их ставили на ночь для защиты от хищников-прыгунов. Стволы деревьев снизу обмазали глиной и утыкали острыми осколками, так что ползуны тоже не могли добраться до яиц. А под родовыми гнездами натянули сетку, чтобы ловить несмышленых птенцов, выпавших из гнезда. Почему поселенцы передали просьбу о вмешательстве? Неужели им так сложно прокормить несколько лишних ртов? Судя по всему, дела у них идут не так уж и плохо.

Когда Окара вернулась под крышу поселения, выяснилось, что профессор Крык уже развернул бурную деятельность. Он как раз разговаривал с одной из наседок, высиживавшей своих первенцев.

- Да вот, вчера только подкинули, - степенно, растягивая низкие ноты, ворковала она. – У нас ведь каждый на счету, нельзя весь день у гнезда. Летала мужу помогать на посевах, тут недалеко, у реки. Вернулась – а у меня уже на одно яйцо больше. Хорошо хоть не на два, как у соседей.

Два Младших в одном гнезде! Такого в центре никогда не случалось. Но Младшие потихоньку улетали все дальше от столицы и шумных больших поселений. Они любили леса и свободу, а когда вокруг сплошь пастбища да посевы, им негде было развернуться. В города, с их пещерами, выдолбленными в мягком речном камне, Младшие вообще не залетали. Вот и отдувались дальние поселения и за себя, и за центр.

- А нельзя было яйца положить так, чтоб еще одно не влезло в гнездо? Или пометить свои каким-то знаком? – спросил один из помощников профессора. Крык и Окара, не сговариваясь, презрительно щелкнули клювами - вопрос был исключительно глупым. Наблюдательница отметила про себя, что в центре все меньше семей сталкивались с Младшими, и молодежь не знала очевидных вещей.

- Так если места в гнезде нет, дикие одно из твоих яиц выкинут, а ты и знать не будешь. Метить тоже не помогает, они дикие, но не глупые, им мой знак повторить не сложно, - наседка обняла гнездо крыльями и легла мягкой грудью на яйца. – Выращу всех, не пропадем.

Молодой отец, крутившийся неподалеку, слушал разговор внимательно, и настроен оказался куда решительней:

- Нет, с этим пора что-то делать! Здесь диких больше, чем нас. У них стойбище около реки, надо с мужиками собраться да разогнать их.

- Во имя Равновесия, я запрещаю трогать Младших около поселения! – выкрикнула Окара. Авиан угрожающе расправил крылья и собрался выдать резкий ответ, но заметил тяжелое храмовое кольцо наблюдательницы и сразу сник. Нарушишь Равновесие – рискуешь все поселение оставить без караванов из столицы, лучше уж подождать пока гости вернутся к себе домой и делать свои дела без них.

- Да-да, не стоит их пока прогонять. Мне удобно, что стойбище рядом, проще проводить исследования, - неожиданно поддержал ее профессор. Хотя Окара уже жалела о собственной резкости – не стоило портить отношения с местными, да еще так быстро.

Помощники Крыка притащили инструменты и блокноты и начали измерять яйца. Взвешивали их, аккуратно стучали по скорлупе, под настороженные взгляды наседки, даже количество крапинок на каждом пересчитали.

- Статистика! – важно повторял профессор. – Никто не может ее обмануть! В чем-то их яйца и птенцы должны отличаться от наших, надо только собрать достаточно данных.

* * *

Нельзя погасить светило,

нельзя долететь до луны,

нельзя ослушаться правителя,

нельзя в гнезде отличить Старшего от Младшего.

- Мне нужен эталон! Образец! – профессор Крык злился и хлопал крыльями. – Мне не с чем сравнивать, если я никогда не знаю, кто настоящий, а кто подкидыш.

Статистика подвела ученого, что Окару не удивило. Много поколений Старшие пытались отличить Младших птенцов от своих, но не могли. Окара выросла в поселении, не дальнем, но и не слишком близком к центру, и знала о Младших не по наслышке. Ее престарелые родители смогли отложить всего одно яйцо, и даже обрадовались, когда однажды обнаружили второе. Они всегда знали, что один из детей покинет их, но не пытались выяснить, кто именно. Корак, ее единственный брат, верный друг, сколько счастливых дней они провели вместе в гнезде... Окара так ждала дня, когда мать начнет учить их летать, мечтала, как они станут носиться друг за другом по небу. Но самый счастливый день обернулся самым грустным в ее жизни. Когда мать подтолкнула их к краю к гнезда, чтобы они опробовали свои крылья в первый раз, Корак выпорхнул, словно только того и ждал. Его не надо было учить, он все умел сам. «Подкидыш...» - вслед ему грустно проговорила мать. Корак никогда не вернулся обратно - как и все Младшие, он улетел на поиски своих из родового гнезда, раз и навсегда.

- Решено, сегодня идем исследовать дикое стойбище, - объявил наконец профессор. – Может быть, данные о выросших подкидышах помогут.

Стойбище действительно оказалось совсем близко от поселения, но все, что исследователи смогли увидеть – это несколько кострищ. Младшие заранее попрятались, видимо, местные их уже не раз гоняли. Единственной добычей профессора оказались несколько пустых гнезд.

- Зачем они вьют гнезда? – вслух размышлял профессор на обратном пути. – Они же никогда не откладывают в них яйца... Это наверняка атавизм, из древних времен, до того, как они начали подкладывать яйца к нам. Но почему он до сих пор не исчез?

Гнезда Младших сильно отличались: они не использовали глину, только ветки, не украшали внешние стены узорами. Окара осмотрела одно из них и полушутя сказала:

- Я бы тоже не стала откладывать яйца в такое гнездо. Любое, сделанное в поселении, куда надежней выглядит, да и красивее.

- Кркхм... А это идея, - вдруг ответил Крык. – Очень даже интересная идея...

Окара напряглась, пытаясь понять, какую же идею она подала профессору. Ее вполне устраивала сложившаяся ситуация: проще всего будет если профессор просто не добьется успеха. Не хватало еще самой помогать нарушать Равновесие. Ответа не пришлось долго ждать: как только они вернулись в поселение, Крык попросил женщин построить для него родовое гнездо.

- Украшайте, утепляйте, как для себя. Даже лучше, - командовал он. Женщины переглядывались, но не спорили. Через несколько дней образцовое гнездо было готово, и помощники профессора оттащили его к стойбищу Младших.

Результат превзошел все ожидания – на следующий же день в гнезде оказалось целых шесть яиц. Окара растерянно смотрела на них и не знала, что делать. Когда-то давно она читала в священных текстах, что нельзя бросать родовые гнезда и перед уходом из поселения их обязательно надо разрушить. Она не придала большого значения этим словам, думала, просто одно из религиозных предписаний, вроде обязательной молитвы в Безлуние.

- Замеряйте все! Тут одни подкидыши, ошибок быть не может. Наконец-то у меня будут нужные данные. Хотя... Просто забирайте яйца, замерим в поселении, - профессор разве что не чирикал от счастья.

- Нет!!! – Окара, подлетела к гнезду и закрыла яйца грудью, словно наседка. – Не смейте их трогать! Именем Равновесия!

- Окара, они же все равно ночью замерзнут. Кто будет высиживать целое гнездо подкидышей?

- Я! – услышала она свой собственный голос. – Я буду...

- Вы сумасшедшая. Это не Равновесие, это... я даже не знаю . Воля ваша, дайте только снять измерения.

Яйца были еще теплые, их отложили совсем недавно, так что сидеть на них прямо сейчас было не обязательно. Окара нехотя поднялась и дала помощникам профессора осмотреть и описать каждое яйцо. Профессор несколько раз пытался ее вразумить, но в конце концов сдался, и она осталась одна. Что теперь делать? Ее роль – быть наблюдательницей, а не наседкой. Но она не могла, никак не могла бросить беззащитное гнездо. Ради Корака... Она до сих пор по нему скучала. Ради Равновесия... которое никак не могло быть достигнуто ценой шести новых жизней.

Вдруг послышались чьи-то голоса, и Окара подумала, что профессор решил еще раз с ней поговорить. Но нет, так могли петь только Младшие, голоса Старших были гораздо ниже. Они возвращались в свое стойбище. Сначала появились женщины, если бы не высокие ноты в песнях, Окара никогда не смогла бы отличить их от местных из поселения. Потом подлетели и мужчины, их выдавали длинные перья в хвосте и полосы на крыльях. У Корака со временем наверняка появились такие же...

Младшие смотрели на Окару с интересом, но не боялись ее. А через некоторое время даже попробовали включить ее в свои игры – подлетали к дереву, где находилось гнездо, и носились вокруг. Одна из женщин несколько раз садилась на ветку рядом и что-то ворковала. Окара не понимала ни слова, хотя интонации вроде были вопросительными. Младшие улетали из гнезд раньше, чем птенцы начинали говорить, и считалось, что они обмениваются сигналами, словно животные.

Окара качала головой и оставалась в гнезде, тогда Младшие начали таскать ей еду – орехи, фрукты, грибы. Костры они разводили исключительно для развлечения - таскали угли от кострищ у поселений - готовить на огне не умели. Но принесенная еда была вполне съедобной, если дальше так пойдет, может быть, она сумеет вырастить птенцов в одиночку... Неужели она правда собирается это делать? Что скажет настоятель ее храма?

Ночь прошла на удивление спокойно, хищники не беспокоили, ведь возле стойбищ никогда нельзя поживиться яйцами, зато легко можно получить клювом. Утром Окара рискнула оставить гнездо и слетала в поселение. Там она под страхом отлучения от Равновесия запретила местным делать новые гнезда для стойбища и сообщила Крыку, что ему придется возвратиться в столицу без нее.

- Ваша экспедиция окончена, профессор. Своими действиями вы поставили Равновесие под угрозу, пора отправляться назад. Тем более, у вас больше нет наблюдателя.

- Я еще вернусь, Окара. Мы оставим все оборудование тут и возьмем только отчеты. Они помогут мне получить новые полномочия в столице. Науку не остановить!

Окара только щелкнула клювом, но не стала терять время на споры, ей надо было спешить назад в стойбище, к гнезду. Когда она вернулась, ее ждал сюрприз – на яйцах, обнимая гнездо крыльями, полностью копируя ее собственную позу, сидела одна из Младших.

***

Нарушивший Равновесие да будет изгнан,

установивший Равновесие да будет славен во веки веков.

- Формально, вы находитесь в изгнании, - сказал профессор Крык Окаре. – Но изгнали вас... сюда.

Окара кивнула - логично, надо соблюсти приличия, но и мешать ей никто не захотел. Однако вопросы у нее оставались:

- А как же вы, профессор? Вы ведь тоже нарушили Равновесие!

- Нет, я его не нарушил. Мои исследования так ни к чему и не привели. А что касается гнезд... В этом поселении вы всех запугали, но есть же еще и соседи.

- Я не подумала...

- Надо же, а я считал, что только ученые не думают о последствиях, - не удержался от ехидства Крык. - Так вот, соседи начали строить пустые гнезда и подбрасывать к стойбищам. В первые пару штук Младшие отложили яйца, как и здесь, но потом догадались, что дело нечисто, и перестали. Теперь гнезда стоят пустые.

Окара выдохнула с облегчением и оглянулась. Вокруг кипела жизнь – поселенцы показывали Младшим мужчинам как вить крышу, в гнездах пищали птенцы, их кормили Младшие женщины.

- У вас здесь скоро будет целое поселение, - Крык тоже оглядывался вокруг. – Вы знаете, что скоро сюда прилетит инспекция из нескольких настоятелей? Говорят, что сам Внешний собирается присоединиться.

Грозная наблюдательница превратилась в нарушительницу Равновесия... Кто мог ожидать... Интересно, какая часть вины за это лежит на дерзком ученом? Неужели она подхватила от него жажду к экспериментам, словно простуду?

- Но почему-то я за вас не беспокоюсь, - добавил профессор. – Мне кажется, им просто интересно, и никто не знает, что собственно делать дальше. Но я уже выпросил у академии разрешение на исследования здесь, так что теперь вы от меня не отделаетесь. Мне даже выдадут нового наблюдателя. Думаю, вам тоже, и не одного.

- Хотите я вам все тут покажу? – Окара решила не беспокоиться о будущем. Может быть, она и нарушительница, но почему тогда в ее душе наступило Равновесие, которого никогда не ощущалось даже в храме?

- Вот тут самое первое гнездо, которое построили Старшие из поселения. Второе - вот это - я сделала. Младшие стали высиживать яйца сами, и мне было скучно, а улететь от них я не могла – они же не знали, как выкармливать птенцов. Они смотрели-смотрели, а потом давай строить гнезда вслед за мной. Я сначала испугалась, что не справлюсь с таким количеством птенцов, но знаете, Младшие откладывают всего одно-два яйца за раз. Так что гнезд построили много, но занята сейчас только треть – они спокойно делят одно гнездо между несколькими наседками, а потом вместе выкармливают птенцов. А я-то раньше думала, что они во всем подражают нам, Старшим.

- Я долго размышлял об этом, Окара. Мне кажется, они все-таки другие, не такие как мы. Просто их способность подражать – это и сила, и слабость, и дар, и проклятие. Она помогает им выжить в чужих гнездах, но зато не дает действительно повзрослеть. Они не могут не подражать, понимаете? И тем отличаются от нас.

Окара взглянула на профессора и вдруг призналась ему еще в одном нарушении Равновесия, пока только планируемом:

- Я хочу попробовать научить птенцов говорить. Им ведь не надо будет никуда улетать, они смогут остаться здесь, среди своих. Что если на самом деле они ничуть не глупее нас?

- Не отделаетесь вы в таком случае изгнанием, - Крык задумчиво смотрел на нее. – Но... я готов вам помочь. Мне, представьте, обидно, что вы отняли у меня славу нарушителя устоев. Хотя если все получится, думаю, вас признают святой.

Святой, установившей новое Равновесие... где Младшие станут Равными... где по небу будут летать воздушные шары... где дальние поселения станут развиваться куда быстрее, избавленные от заботы о лишних ртах... где ученые продолжат менять мир вокруг... Кто знает, что ждет их в будущем, какие новые проблемы и невзгоды. Но Окара верила, что Равновесие в ее душе истинное, и ей не терпелось распространить его на весь мир.

---

Свет исходящий

Ближе к вечеру вся Мостыря, побросав дела, тянулась на околицу, и там, сгрудившись на специальной площадке, отбивала поклоны на северо-запад.

В столицу.

Голосили вразнобой, пока зычный Потей Кривоногий не начинал терзать воздух рефреном:

- Мемель Артемос...

Тогда уже звучали более- менее слитно, подстраиваясь, подлаживаясь:

- ...светозарный!

- Мемель Артемос...

- ...солнцеликий!

- Мемель Артемос...

- ...прекрасный!

Нагибались, прямились, ждали сполоха на горизонте.

- Мемель Артемос...

- ...отец мудрости!

Иногда и двухсот поклонов не хватало.

Золотой сполох означал: услышаны. Принял Мемель Артемос воспевания, одарил отсветом. После только и расходились.

- Мемель Артемос...

- ...защита и опора!

Мать дышала тяжело, но сгибалась усердно. Ференц смотрел на нее с жалостью, а в голове по привычке звенело: «Дура одышливая, ну упади на колени, как Тая Губастая или как Шийца Толстобрюхая, все легче будет, нет же, невдомек».

Лицо у матери было темно-красное от прилившей крови.

- Мемель Артемос...

- ...любовь и счастье!

На двести семнадцатом наконец свершилось.

Край неба над зубцами леса резко выцвел, искристое золото рассыпалось по нему и быстро погасло.

- Все, уроды, расходимся, - пробасил Потей и пошел с площадки первый.

За ним, устало переругиваясь, разнородной толпой потянулись остальные.

Подставив плечо под скрюченные пальцы, Ференц помог матери отдышаться. Мать перхала, но скоро все тише и тише. Затем отерла губы кулаком.

- Что, косорукий, - спросила, - и мы что ль пойдем?

- Чего ж нет?

Ференц не сразу поймал ее под локоть, мать ступила, болезненно скривясь, сделала еще шаг, и они медленно побрели за идущими впереди.

- А морква-то совсем дохлая, - сказала мать.

Они миновали косую деревенскую ограду.

- Так а че морква? Репа тоже, - сказал Ференц. - Репу крот ест.

Вытянул длинную шею колодежный «журавль», проплыл. Мигнул крашенными ставнями сквозь черемуху дом Гортеля Горбатого, огородец, лавочка, прижатая оглоблями скирда.

Мать вздохнула.

- Завтра распашу землю у оврага. Не хотела, но придется.

- Хочешь, я поговорю на тебя? - предложил Ференц.

- Идиот! - мать выдернула локоть, сверкнула глазами. - А узнает кто? Чтоб тебе в голову-то кто постучал! Вымахал, а ума не нажил. Нельзя свет на себя тратить! Сколько живу, не было в семье такого. И не будет!

- А чем плохо-то? - спросил Ференц.

И зажмурился от звонкой пощечины.

Мать хотела ударить еще, но сплюнула и грузно пошла прочь.

Прижав ладонь к щеке, Ференц поплелся следом. Люди скрывались за заборами, скрипели двери, где-то плескала вода. У дома Таи Губастой полоскала на веревке мужская рубаха. Тая была вдовая. А где-то вот нашла себе.

Не по свету ли?

Ференц закусил губу. Ох, матушка...

Ну кто осудит, если шепнуть одно-два добрых слова? Противозаконно, но все ж балуются. Не лампы же зажигают по ночам? Ай-ай, до ветру со светом захотелось... Можно даже такие слова выбрать, чтоб едва-едва светились в человеке.

И так уже сил нет...

Ференц перешагнул лужу, держа приземистую фигуру матери в поле зрения.

Их дом зеленел лишайной крышей, учуяв, загавкал, выбежал к забору Шпынь, грязно-рыжий пес с вечно чумазой мордой.

- Ты еще! - замахнулась на него мать. - Вот полай у меня, полай!

Она топнула, открыв калитку.

Шпынь поджал хвост и убежал в лопухи, таща за собой веревку.

- Ма, ну что ты, - укорил Ференц.

- А хоть бы он вообще сдох! - разозлилась мать.

Она поднялась на крыльцо, отняла от двери палку. Ференц остался во дворе. Чурбачок. Нагретая бревенчатая стена.

Тело после поклонов болело больше, чем от колки дров.

Слово «сдох» было темное, таким словом и убить можно. Не то, что животину, и человека, если он больной или слабый.

Ференц на всякий случай наклонился, проверяя, как там пес. Лопухи шевелились, мелькал над лопухами хвост с фиолетовой шишечкой репейника на конце.

Жив. Значит, мимо прошло.

Мать-то, пожалуй, и не ему, мать Ференцу это говорила.

Небо темнело. Деревенская улица оделась густой тенью. Вдалеке звякнуло било. Потом Хабариха звонко прокричала: «Гриня, Гриня, полоротый, чтоб тебя переголопупило, - домой!».

Ференц фыркнул.

Переголопупило — рубаху на животе порвало?

Он вытянул ноги.

Мать стучала чем-то в доме, стонали полы, лязгала печная заслонка, сквозь ставни струйкой сочился запах разогреваемой каши. Затем скрипнула дверь.

- Та- ак!

Мать встала перед Ференцем — руки уперты в бока, брови сведены.

- Что? - выпрямил спину Ференц.

- А Глашку доить кто будет? А хлев убирать? А поросят кормить? Расселся он, вылупень!

- Да сейчас я.

- Вставай, вставай, косорукий. Я с утра до ночи, а он уже и все, устал. Живо, говорю, пустая голова! Послал же свет идиота!

Мать гвоздила словами и пока Ференц поднимался в дом, и пока собирал крынки, и пока рубил репу в корыто. В конце концов, его согнуло, а изо рта потекла слюна.

- Ну мам... - пробухтел он.

- А терпи, терпи, - указывала мать. - Оно всегда так. Мы живем аки черви...

В пальцах у нее зажелтела бумажка.

- Вот, повторяй за мной...

И Ференц повторял:

- Мы живем аки черви, копаясь в земле. И земля это низ, а небо — верх, и свет идет с неба. И свет копится в нас, но червю — быть червем, и невместно тратить свет впустую, на таких же червей, погрязших во тьме.

- Во-от, - воздела палец мать. - Дальше...

- Я пошел, - сказал Ференц.

- Стой.

- Ну что?

- Есть слова свет и тьма, и тьма дана нам, чтобы помнить, кто мы есть, тьма есть терпение и смирение червя, а свет должно отдавать отблику света небесного на земле, отдавать ежеутренне и ежевечерне, дабы сияние его росло и распространялось. Понял?

- Да.

Мать тяжело посмотрела на Ференца.

- Мы есть черви земли, как и сказано в Наставлении. Не для нас измыслены светлые слова. А для ослушников, употребляющих их, есть Яркая служба. Все, иди, идиот беспалый.

- Дура, - вырвалось из Ференца.

- А так и есть, - закивала мать, - так и должно.

Темные сени на задний двор. Покосившаяся, налегшая на подпоры всхолминка хлева. Ференц продрался к нему сквозь разросшийся куст терновника.

- Дура, - снова буркнул под нос Ференц, открывая широкую щелястую воротину.

Пахнуло навозом и прелым животным теплом. Из темноты блеснул коровий глаз. Муха, жужжа, атаковала щеку.

- Пош- шла, зараза! - отмахнулся Ференц.

Но муха — что? - существо безмозглое, ей на слова наплевать. Взвилась, покрутилась над головой, залетела обратно в хлев.

Крынки. Корыто с репой и травой.

- Ну что, гаденыши? - запалив лампу, Ференц прошел по шатким досточкам между загонами. - Жрать хотите, доиться хотите, да?

Он захихикал.

Под светом вздрагивал бурый коровий бок, тыкались в щели поросячьи пятачки. За отдельной выгородкой тенью переступала лошадь.

От материных слов туман плыл в голове.

Вроде и хочешь подумать о чем-то важном, а не можешь. Смешно, куда ни глянь. Смех в горле. Дурак дураком.

И руки — промахиваются.

Кое- как Ференц сыпнул добавкой к репе отрубей, залил за день нагретой водой. Кудахча, поглядывая на поросят, размешал получившуюся тюрю.

- Жрать, жрать!

Чуть сам из корыта жрать не принялся.

Но слова скоро схлынули, оставив горечь в сердце и глухую боль в висках. Что-то разошлась мать сегодня...

Потом Ференц долго чистил загоны под похрюкивание и чавканье поросят, менял солому, доил Глашку, сцеживал молоко сквозь тряпочку в приготовленные крынки, муху прибил не словом, а рукой. Подумал, ему бы как мухе — все слова мимо и мимо.

Мать еще не спала, когда он вернулся в дом. Теплилась свеча у лежанки.

- Каша в печи, - сказала мать, отворачивая голову от бумажки с Наставлением. И зашептала: - Нет хуже, чем тратить свет в пустоту, в черную землю, ибо не будет прока в тех словах червю, будет токмо яд...

Ференц выставил чуть теплый горшок на стол.

Каша подгорела, но была вполне съедобной. Ференц зачерпывал и жевал, перебарывая слова Наставления другими звуками: скрипом лавки, скребками ложки, движением челюстей, урчанием желудка. Мать, впрочем, шептала все тише, ниже и ниже опуская к тюфяку темноволосую голову.

- ...яд гордыни... обернется тьмой...

Раньше Ференц думал, что мать умеет читать, но скоро заметил, что она держит бумажку то одной стороной, то другой и смотрит в корявые значки пустым взглядом.

- ...свет вечный...

Не договорив, она захрапела, неловко уткнувшись в собственную руку.

Ференц подождал немного, вытащил из опухших пальцев Наставление, задул свечу. Накрыл худой дерюгой. Ему хотелось сказать спящей матери что-то хорошее, но ведь полыхнет, как есть полыхнет. Поэтому, потоптавшись, он произнес:

- Эх, дура...

А потом долго стоял на крыльце, наблюдая отходящую ко сну Мостырю, черные крыши домов на фоне неба, вертикальные полоски света, пробивающиеся сквозь ставни.

Шпынь, поскуливая, подобрался ближе.

- Ну что ты, псина безмозглая? - наклонился к нему Ференц. - Тоже добрых слов не слышал?

Он огладил собачий бок, попутно выбирая из шерсти соломины и репьи. Шпынь благодарно дышал, шевелил во тьме влажным носом.

- Ладно, - сказал ему Ференц, отнимая руку, - дурной ты совсем. Четырехлапый, а все одно — червь.

Выйдя за забор, он побрел в сторону ручья, где, наверное, уже ждала Яся.

Шелестела трава, на другом конце деревни перекрикивались неясными голосами, но один вроде был Потеев. Смутно белела тропка.

Обойдя мостки, с которых полоскали белье, Ференц свернул на узкую полоску берега, окаймленную камышом и ольхой.

Шагов через двадцать в стороне открылась притоптанная полянка с бревном. Яся услышала его, вскинулась:

- Ференц!

- Ш-ш-ш! - зашипел Ференц. - Вот же горластая!

Яся, пахнущая хлебом, двинулась к нему. Ференц поцеловал ее, сначала, промахнувшись, в подбородок, затем уже нашел губы.

А затем шею.

- М-м-м, - сказала Яся, откидывая голову.

Они сели на бревно.

- Приготовилась? - спросил Ференц.

- Придумала, - сказала Яся.

Темнота скрадывала ее фигурку, руки, лежащие на коленях, длинную вязаную кофту. Ференц видел только серый овал лица с тенью носа.

- Только осторожно, - сказал он.

- Ага.

Яся приблизилась. От ее дыхания Ференцу вспомнился Шпынь.

- Глу... - прошептала Яся. - Глупенький.

Слово вошло в Ференца тонким жальцем.

Оно было бледное, длинное. Покрутилось, пожужжало у него внутри и, стукнув о ребра, рассыпалось отзвуками.

...лупенький... ..упеньки...

Разожмурив глаза, Ференц увидел все тоже: ночь, контур Яси, лохматые деревья у Яси за спиной.

- И как? - тихо спросила Яся.

Вместе они следили, как свет слова тает под кожей запястьев, предплечий. Будто оброненный в речку на глубину осколок зеркала.

- Ничего вроде, - сказал Ференц. - Не полыхнуло же?

- Нет. Но я глаза закрыла.

- И я.

Они посмеялись, прижимая к губам ладони.

- Я тебя люблю, Яська, - сказал Ференц.

Как-то само у него это вылетело, не со зла.

Сначала разгорающееся свечение зародилось у Яси под левой грудью, а затем, осветив ее всю, испуганно-моргающую, столбом рвануло в небо.

- Ференц!

Ференц свалился с бревна наземь.

Трава, бревно, река, ольшаник — все вдруг стало видным и резким, как днем. Одну Ясю разглядеть было невозможно.

Столб света не собирался утихать.

- Ференц!

- Я это... как же... - Ференц прикрыл глаза рукой. - Я не хотел, Яська!

- Нас убьют!

Яся заплакала.

- Погоди, - заметался Ференц, то и дело поворачивая голову к деревне. Видят? Бегут уже? - Это... Наставление читай! Вслух! Слышишь?

- Д-да... - дрожащим голосом ответила Яся. - С-слово тьма избавляет от гордыни и указывает настоящее место. С м-малых лет... Фе-еренц!

- Да?

- Оно не гаснет.

- Я вижу.

А еще он увидел, как с темного склона на берег, подпрыгивая, скатываются фигуры с огоньками свечей и ламп. Кто впереди? Потей? Ощущение непоправимого захлестнуло Ференца.

- Читай!

- С малых лет, - всхлипывая, продолжила Яся, - место человеку — земля. А свет в нем — не его свет, а милость...

- Дура! Гадина! - принялся ругать Ясю Ференц. - Толстозадая! Прыщавая!

Свечение мигнуло, но слишком коротко.

- Уродина!

Кто-то тенью проскочил мимо.

Следующий мостырец сбил Ференца с ног, от берега закричали, кулак заехал Ференцу по щеке, пальцы рванули губу, прилетело в бок, темная на фоне Ясиного сияния возделась бородатая голова.

Краем глаза Ференц заметил, как Ясю обходят с мешковиной.

- Я не хотел, - сказал он.

- Ну дак, - кивнула голова.

Затем стало темно.

Очнулся Ференц на земляном полу, головой в гнилой соломе.

Сквозь узкую выемку под крышей проникал свет, не утренний, а жаркий уже дневной. Солнечные пятна дрожали высоко на бревнах.

На свету болтался пучок травы.

Лабаз чей- нибудь, подумал Ференц. Наверное, и отславословили уже, и поклоны отбили. Теперь решают...

Во рту было солоно от крови, справа не хватало верхних зубов. И дергало болью сердце: Яся, Яся. Дурак я, Яся. Права мать.

Какое-то время Ференц ловил звуки за стенами, но они были обычными — звенел насекомыми воздух, побрехивал пес, издалека доносилось мычание коровьего стада. И кто-то ходил, пофыркивая, почесываясь, поблизости.

Охрана.

Ференц усмехнулся. Кто я? Червь. А вот охраняют же.

Многоголосье вспухло внезапно.

Был здесь и зычный Потеев голос, и визгливый Ясиного отца, и вплетающийся укором материн. Был и незнакомый голос — скрежещущий, хриплый.

Шелест одежды, шорох множества ног. Свет в узкой выемке стал густо- желтым.

Ференц сглотнул. Кому не известен свет Яркой службы? Поди поищи такого идиота. Наверное, слепец и тот...

Звякнул, отмыкаясь, засов.

- Выходи, тварь, - сказали Ференцу.

Ференц поднялся и, щурясь, вышел.

Мостыря стояла мрачным полукругом. С одного края — хмурая мать. С другого — скорбный Гортель. Тая. Клеом. Девчонка Омельда и Неры. Потей. Все-все. Будто никому не нужно в поле или на хозяйство. Сгорбленные, прижатые к земле светом, исходящим от высокой фигуры в центре.

Серые платья и порты. Белые рубахи. Синие платки.

- Говорил слово свет, урод? - проскрежетала фигура.

- Да, - сказал Ференц.

Смотреть на фигуру было больно, но, если терпеть, сквозь свет постепенно проступало одеяние в складках и жестокое узкое лицо.

- И ты думаешь, ты сделал великое благо, землеед?

Человек Яркой службы подступил к Ференцу так близко, что тому жаром обожгло брови и ноздри. Дышать стало трудно, а ноги сами подломились в коленях.

- Нет, господин Яркий.

Ференц скрючился перед фигурой.

- Урод ты и дурак. Иди за мной.

Мостыря расступилась перед светом.

Проплыло мимо Ференца насупленное лицо Потея, чье-то еще лицо. Его никто не тронул. Только мать прошипела:

- Чтоб ты сдох!

Но Ференц не сдох, хотя и едва не упал.

Слово засело где-то в животе, скручивая кишки. Искреннее, жгучее.

- Эй, - обернулся человек Яркой службы, - к девке кто проводит?

- Я, господин вы наш светлый, - оттолкнув Ференца, Потей Кривоногий юркнул вперед. - Сюда, светлый господин. Мы ее в ямник, в ямник...

- Я знаю, куда, дурак, - лениво сообщил Яркий, - видно же, как слово светит. Замок ломать не хочется, свинья. И вообще...

Он замолчал, посчитав ненужным что- либо уточнять. Затем сказал остальным:

- К площадке идите, убогие. Там ждите.

И двинулся через деревню.

Ясю заперли в овине за Потеевым домом. Свет бил из ямника на десять человеческих ростов, сквозь крышу.

Подходя, Ференц подумал, хорошо бы материно слово сработало. Он бы умер и все.

- Твой бы свет свой, безмозглый, - сказал Яркий, останавливаясь у крышки, закрывающей лаз в ямник, - кому положено дарил. Утром и вечером. Теперь, извини, гаденыш, уже не подаришь.

- И пусть! - вскинул голову Ференц.

И опустил.

Потей заелозил ключом в замке крышки. Щелк- оборот- щелк!

Яркий заглянул вниз, в наполненную свечением яму.

- Жива еще, коза? Поднимайся.

Свет, более прозрачный, чем у человека Яркой службы, потянулся вверх вместе с Ясей.

- Ференц?

Ференц не увидел, почувствовал улыбку и улыбнулся в ответ.

- Яся...

- Молчать! - крикнул Яркий. - За мной.

Дом, колодец. Околица ощетинилась изгородью, солнце, шмели, головки иван- чая, поспевающие кружной дорогой деревенские.

Яся, как поймала Ференца за пальцы, так и не отпускала их весь короткий путь.

У поклонной площадки стояли лошади и трое подручных Яркой службы. Все трое светились, крепкие, уверенные, деловые.

- Я боюсь, - шепнула Яся.

Яркий отнял ее руку от Ференцевой и повел ее чуть дальше от площадки.

- Итак, беспросветная деревня Мостыря, - сказал Яркий, и деревенские, как один, повернули головы, - девушке Ясе сказали светлое слово, то, что предназначено вовсе не ей, а вашему правителю. Достойна ли девушка Яся светиться как он? Обнимает ли она светом весь мир? Правильно ли ее свечение?

- Нет, господин наш светлый, - хором ответила Мостыря, кланяясь.

- Тогда, свиньи, смотрите и не отворачивайтесь.

Яркий зашел Ясе за спину и возложил руки на ее едва видные плечи.

Свет его загустел, темнея и превращаясь из желтого в черно-красный, мгновение, другое — и свет Яси поплыл от него гнилыми струйками.

- Славьте службу! - крикнул Яркий.

Деревня бухнулась на колени.

- Служба Яркая наша защитница!

- Преграда тьме!

- Опора Артемоса!

За воплями тонкий вскрик Яси не был слышен.

Сжимая кулаки, Ференц увидел только, как она, почерневшая вдруг, обуглившаяся, осыпается пеплом к ногам Яркого. Была Яся — и нет. Ветерок потащил дымок через поле.

Мостыря умолкла.

- Теперь, - сказал в тишине, вытирая ладони, Яркий, - с этим... Иди сюда.

Он поманил к себе Ференца.

Одновременно задвигались подручные — двое поволокли железную цепь, третий согнулся под костылем и молотом.

Ференц встал перед Ярким.

- Нельзя так! - сказал он в свет. - Яся же ничего... это я... За что же?

- Ах, какие темные слова! - фыркнул Яркий. - Рот открой.

Ференц сжал зубы.

- Как хочешь, - качнул плечами Яркий.

Сбоку ухнул, высекая искры молот. Подставленный костыль с кольцом цепи до половины вошел в землю. Еще удар! - и шляпку костыля припорошило пеплом Яси.

- Готово, - буркнул один из подручных.

- Подержите этого, - указал Яркий.

Ференца схватили за руки и под равнодушными взглядами Мостыри запрокинули голову.

- Это первое, урод, - сказал Яркий и наложил ладонь ему на губы.

Жар проник в рот. Жар наполнил его, выжигая щеки, десны и язык. На языке что-то лопалось и стекало в небо.

Может, слова?

Ференц дергался и мычал, но свет был всюду, и держали его крепко.

- Милостива Яркая служба! - доносилось с площадки.

- Свет несет нам!

- Второе, - обернулся к деревенским Яркий, - этот парень будет посажен на цепь. Вот здесь. Дарите свет Артемосу, черными словами потчуете этого. Утром и вечером. И так пока не убьете. Но кормить! Отцу девчонки — два светлых слова. Матери парня, после смерти уже, - одно. Ясно, ублюдки?

- Ясно, господин светлый наш, - расплылся в улыбке Потей.

Клацнула цепь у Ференца на ноге.

Мостыря старалась убить Ференца едва ли не больше, чем одарить светом Мемеля Артемоса. Но он почему-то не умирал.

Слова впивались в тело, портили руки, пальцы, выползали язвами, прижимали к земле и давили, давили, давили...

- Мемель Артемос! Благодатный!

- Ференц Гнутый! Сдохни, гад!

- Умри!

- Опорожнись!

- Чтоб тебя вырвало! И перекрутило!

- Жри траву!

Утром и вечером.

Ференц ползал, звеня цепью, под дождем и солнцем. Обросший, грязный, в тряпье и экскрементах. Но не умирал.

Он ворочал обожженым языком, но его собственные слова оставались в нем же. Он бился головой, как хотели, как говорили, кусал себя и рвал волосы.

Но не умирал.

Ночью в голове у Ференца яснело, и он забывался сном, в котором Яся улыбалась ему, прежде чем рассыпаться пеплом.

Потей приходил к нему после обеда и, присев на безопасном расстоянии, спрашивал:

- Ты почему не умираешь, гнида? Или наши слова недостаточно темные? Или ты вообще оглох, гнусь?

Ференц, идиот, мразь, безмозглый, улыбался, показывая огарок языка.

Он и сам не знал, почему. Он спрашивал у звезд — те молчали. Спрашивал у Яси — она чернела: «Глупенький».

Слова бродили в Ференце, горькие и светлые, жаждущие мщения и правды, пока однажды он не понял: нет для него слов, что убивают.

Все слова — свет. А свет — жизнь.

И прямо посреди очередных завываний («Ференц Гнутый! Стань прахом!»), он встал, словом переплавил цепь и мимо окосевших селян направился на северо-запад.

Свет его бил до неба.

---

Сказуемое для фантазии

***

Огромные искрящиеся снежные хлопья, похожие на стайки призраков, тихо опускались на землю. Иногда прилипшие к одежде они путешествовали вместе с человеком и становились невольными участниками чужих судеб.

Одна ранняя снежинка, назовем ее Предпраздник, лежала на головном уборе снеговика и мечтала о теплом местечке. Она к удивлению не любила холод, а к еще большему удивлению умела отличать свои мысли от мыслей вьюги и метели, где таких как она пруд пруди.

Предпраздник, будучи в плохом настроении, лежала на холодном оцинкованном ведре. Она не любила металл за отсутствие характера: в холод от него несло морозом, а в жару обжигающим огнем.

Предпраздник представляла себя искоркой в чарующем танце пламени. Только эта мысль ее и согревала.

Резкий порыв ветра сорвал Предпраздник с насиженного места и бросил сквозь людские массы на попечительство воздушного потока. В конце пути она надеялась встретиться с огнем.

А тем временем снежинки ласково падали, словно перья ангела.

***

По узкой улице, петляя между Дедами Морозами и Снегурочками, рядом шли двое. Один старался заглядывать во все встречные красные мешки, и другой был вынужден постоянно держать того в поле зрения. У одного красная вязаная шапка с ушами, у другого желтая с помпоном. Одному ровно столько, чтобы верить в летающие ковры и волшебные палочки, а другому намного больше, хотя тот тоже верил, но никогда не говорил об этом вслух.

- Ну чего ты опять врешь? – возмутился Ваня.

Старик широко улыбнулся.

- А вот чистая правда!

Дед и внук пересекли добрую половину пути от детского сада до дома, когда яркие огни, украшавшие магазинчики, ударились в дрожь. Стуча копытами, по улице прогромыхала повозка лошадей, груженная кучкой краснощеких и бородатых клонов Деда Мороза.

Ваня бросил взгляд на окно продуктового магазина, который уныло смотрел на мир пустыми полками. Подул несильный ветер, принесший запах хвои и смолы.

Для ребенка наступила торжественная тишина, как момент перед укусом сочного бабушкиного пирога с многочасовым ожиданием у горячей духовки. Ваня чувствовал что-то приходящее, что обязательно ему понравится. Ведь, Новый Год с дедом редкий раз был взаправду, оставаясь все больше в разделе мечтаний и несбывшихся надежд. И в подтверждении реальности происходящего мальчик схватил старика за руку и крепко сжал.

- А ты гигант! – восхитился тот и присвистнул. – Еще чуть-чуть и в шахтеры пойдешь горные породы руками разбивать.

Ваня точно знал, что дед шутит. Он всегда шутил. Мама часто говорила ему, что дедушка аферист: он продавал разные странные штуки, которые сам и делал. Мама называла их побрякушками.

Неловко лавируя между ветками кустарника, упала последняя снежинка, но горячий канализационный люк не смог почувствовать величественную красоту природы: снежинка на нем быстро превратилась в мокрое пятнышко.

Снегопад окончательно стих.

Ваня потянул деда в сторону и махнул рукой на яркую витрину магазина.

- Это ж Випус две тысячи! – охнул мальчик, - Давай зайдем, можно-можно?

Старик хитро прищурился.

- Ты ведь теперь не отстанешь?

- Не-а, - с серьезным видом ответил Ванька.

Звякнул наддверный колокольчик, и из-за прилавка высунулся сутуловатый продавец с большим носом, как будто вдоль его лица присел отдохнуть двугорбый верблюд.

- Чем могу помочь? – спросил он.

- Випус!

Мальчишка сорвался с места, а через секунду уже был полностью поглощен металлическими гранями новой модели робота.

- С Наступающим! - улыбнулся старик, отряхивая шапку с помпоном.

Молодой продавец хотел свистнуть парочку банкнот из новогодней выручки, но появление новых посетителей заставило его с задумчивым видом застыть над кассовым аппаратом.

- И вас, - отозвался он, - хотите купить робота? Последняя модель и всего за две тысячи, но вам скину сотен пять, Новый Год же.

На самом деле игрушка стоила ровно тысячу и ни копейкой больше, но молодой человек твердо решил устроить себе премию.

Дед наклонился над прилавком.

- Вы знаете, нет. Подарок уже есть, - он покосился на Ваню, восхищенно взиравшего на прыжковый ранец.

- А, понятно.

Продавец грустно вздохнул и посмотрел в окно.

- А снег-то закончился... – не пойми к кому, обратился он.

- Остальные выжили.

- Простите?

- Ну, насекомые.

Парнишка растерянно огляделся.

- И чему вас только в школах учат, - покачал головой старик. – Снег - это мертвые насекомые. Они, как и птицы на зиму улетают в теплые места, на Марс. Но слабые и медленные не могут вырваться из атмосферы в космос и, окоченевая на лету, ледышками сваливаются нам на головы. Бац! – Дед хлопнул ладонью по прилавку. - А в тропосфере ужасно холодно, скажу я вам, не так как на Уране, конечно, но все-таки.

Продавец медленно наклонил голову, подражая пернатым.

Старик рассмеялся. Молодой человек на миг просветлел, поняв, что попался на такую нелепую шутку.

- Я знаю, о чем вы думаете, - дед хлопнул того по плечу, - Но лучше вам не знать откуда берется дождь и не просите.

Продавец кивнул, повинуясь давно выработанной привычке не спорить с пожилыми людьми и психами. Особенно когда критерии соединяются в одном человеке.

- Мы скоро закрываемся, - сказал он.

- Мы?

Парень нервно дернул плечом и попятился.

- Ага, мы: четверо вооруженных охранников, да и инкассация с минуты на минуту будет.

- У вас такой денежный оборот!? – удивился старик, задумчиво почесывая голову под шапкой. – Ну надо же, а я дурак продал свой бизнес.

Продавец явно обрадовался новой теме для разговора.

- А в чем он состоял?

- Бизнес то? Изготавливали и продавали ножные протезы с последующим экспортом за альфу центавру. По деньгам еще куда ни шло, но времени уходило уйма! Зато добрые дела творили, это да-а-а...

- М-м-м.

Ветер на улице подхватил пригоршню снега и бросил в окно, послышался цокот ледяных дробинок о стекло.

- Так вы закрываетесь? – напомнил старик.

- А, да! Извините, - продавец развел руки в стороны. – Новый Год скоро, успеть бы до дома.

- А вы завтра работаете? – разочарованно спросил мальчик, дергая и теребя каждую деталь игрушки, старательно игнорируя надпись: «Не трогать».

- Только через три дня. - Бросил парень через плечо, закрывая кассу и подсчитывая наличность. Старик внимательно наблюдал за процессом, чем здорово того разозлил.

- До свидания, - с кислой миной произнес продавец.

Дед схватил внука за шиворот и повел к выходу. У двери он обернулся.

- А на протезах мы и того меньше зарабатывали, но ведь дело то доброе...

Под ногами с азартом хрустел снег, будто мир находился за ушами, чей хозяин усердно трудился над вкусным блюдом. Людей на улице убавилось, многие уже сидели за накрытыми столами, а особо ярые любители праздников стало быть спали. Дед и внук стояли возле светофора и ждали зеленого сигнала.

- Мама говорила, что врать не хорошо. – Ваня дернул деда за руку.

- Разве я врал?

- Сначала насекомые, потом протезы, а вот мама говорила...

- Мама всю жизнь только и говорила, - перебил его дед, - а что толку?

Губы и подбородок мальчика задрожали. Старик раздосадовано цыкнул и присел рядом с ним на колено. Ваня хотел отвернуться, но дед мягко схватил его за подбородок и потянул к себе.

- Прости, мой мальчик. Старый я, иногда глупости говорю.

- Когда я в школе начал пересказывать твои истории меня выгнали с урока, - хлюпнул носом Ваня и посмотрел в глаза деду.

Тот усмехнулся и щелкнул пальцем по красному носу мальчишки. Светофор предупредительно мигнул и загорелся зеленый.

- Вы идете, нет!? – возмутилась огромная усатая женщина с ворохом сумок. – Дорогу не загораживайте!

- И вам счастливого Нового Года! – крикнул ей вдогонку старик.

Ваня вытер посиневшим от холода кулачком нос и подтолкнул деда на дорогу.

- Пойдем, а то опоздаем. Бабушка обещала сделать торт.

Силуэты спешащих домой людей смазанными пятнами отражались в проезжающих стеклах автомобилей. Те отчаянно сигналили и месили снег в грязную массу.

Дед остановился, и Ваня недоуменно на него уставился.

- Ну чего ты?

- Пойдем, присядем.

Снег толстым слоем покрыл скамейку и метра два тротуара до нее. Старик вытащил из кармана пальто черную коробочку с изображением солнца и кинул в сугроб. Предмет провалился, оставив после себя глубокий тоннель. Несколько секунд ничего не происходило, а потом оттуда столбом вырвалось голубое свечение, которое накинулась на сугроб, яростно его пожирая. Снег с треском и шипением прижимался все плотнее и плотнее к земле и через миг вовсе исчез, обнажив влажную почву. Запахло затхлой листвой.

- Ух ты! Крутоте-е-ень! – заорал во все горло мальчишка.

- Иногда с протезов детальки оставались, - задумчиво произнес дед. – То ли напарника просчет, близорук он был... в общем, делали иногда разные штуки.

Ваня дернул деда за подол пальто.

- Как ты так? А арбалет сможешь сделать? А море растопить? А значит правда, ну, про насекомых?

Из щелочки в земле выполз ничего не понимающий жук и осторожно огляделся. В его маленьком мозгу не нашлось ответной реакции на такое явление природы, как лето посреди зимы, и усатое создание принялось с сонным видом закапываться в листву. От греха подальше.

Дед улыбнулся и, подхватив Ваню на руки, посадил к себе на колени.

- Я слышал, тебя в школе обижают? – тихо спросил он.

Мальчишка надул щеки и нахмурился.

- Ничего меня не обижают!

- Ну-ну, мне-то можно рассказать, чего уж.

- Они… - Ваня стиснул зубы, - …они идиоты.

- За что ты их? Это одноклассники?

Мальчик кивнул.

- Они не верят в волшебство, в Новый Год, даже в домового и того не верят! Деда, представь!

- Глупости какие! – охнул старик, - А кто носки прячет или доедает последний кусок колбасы из холодильника?

- Вот и я про то, – важно заметил Ваня.

- А ты сам веришь?

- Да…наверное. Гарри Поттера уже раз десять пересмотрел.

Дед зычно рассмеялся, распугав воробьев, которые с диким чириканьем сорвались с заснеженного тополя и умчались вдаль. Охапка снега упала на красную шапочку Ваньки, и старик смахнул ее на землю.

- Главное, чтобы сам верил. Ведь, когда ты говоришь, что не веришь, к примеру, в фей, то в мире умирает одна фея. Слова они того, имеют особую силу. Не посмотри, что лгунам все сходит с рук, под конец жизни к ним все вернется. Уж я то знаю чего, пожил.

- А сколько тебе лет?

Старик на секунду задумался.

- Много, - наконец ответил он. – Однозначно больше чем тебе.

- Даже нашей кошке больше лет, чем мне. Нашел что ответить, - надул губы Ваня.

Дед поправил шапку на голове мальчика.

- Ну, прости. Я по глупости молодой сунул нос в пространственно-временную петлю и меня так шандарахнуло! Вот, а потом время для меня стало таким быстрым, что я и не поспеваю за ним. Только подумаю позвонить тебе, как мигом все вертится, и вот я уже рядом с тобой иду за руку. Ты ведь сегодня должен был один из садика домой идти? Верно? – осторожно спросил дед.

- Угу, тетя позвонила воспитателю и сказала, что не сможет забрать. Мне не привыкать, - с грустью добавил Ваня.

- А ты помнишь, как я оказался рядом с тобой?

- Не-а, я просто захотел.

- Вот именно.

- Так ты правда был на другой планете и услышал мой зов?

Ваня высунул язык и поймал упавшую с дерева снежинку.

- Мне подсказала звезда.

- Звезда?

- Конечно, и ты можешь их слышать, если захочешь. Мысли, как и слова тоже имеют силу, я то знаю. Все живое и неживое в мире и во Вселенной и даже на обратной ее стороне состоит из атомов. Когда человек умирает, атомы его души поднимаются высоко-высоко вверх, и в космосе из них строятся новые звезды. Если внимательно посмотреть на ночное небо сможешь увидеть лицо звезды. Оно состоит из лиц твоих родственников, друзей и…родителей.

- А они тоже там? – с надеждой спросил Ваня.

- Я был рядом со звездой, с портретами твоих мамы и папы. Они и сказали, что ты меня ждешь.

- Значит, они сейчас смотрят на нас?

Мальчишка заерзал на коленях деда.

- Они всегда смотрят за нами, даже когда ты этого не замечаешь.

- Ммм…

- А когда тебя опять будут обижать в школе, ты мысленно представь своих обидчиков в… ну, что для них самое страшное?

- Я не знаю, - Ваня задумался, - Колька боится, что Марина его не полюбит, а Ваське родители могут отключить интернет. У него там важные дела, он – хакер.

- Ну, так и представь это! Мысленно вообрази, что к Кольке подходит Марина и бьет его ранцем по голове.

- Ха! – Ванька широко улыбнулся.

- Главное в этом хитром деле понять процесс, а уж ежели понятно, то и не хитрый он вовсе. А так, плюнуть и растереть.

- А как понять этот самый процесс?

Дед слегка подтолкнул Ваньку и тот спрыгнул на землю. Затем старик встал рядом и наклонился.

- Закрой глаза. Закрыл? А теперь жмурься. Жмурься до темноты, до маленьких ярких точек, словно ты созведие рядом с солнцем. Представь себя со стороны. Получилось?

- Глаза болят, - пожаловался Ванька.

- А увидел что? Космос, планеты, голубой шар? Может, красный?

- Не-а.

- Мда, а это сложнее, чем я предполагал.

Старик посмотрел в небо и тихо прошептал: - «Так может не стоит…»

- Давай так, - он положил руку на плечо мальчику, - Я тебе скажу, что надо делать, а уж получится аль нет, как повезет. Договорились?

- А ты пойдешь со мной к бабушке? – вдруг спросил Ваня.

- Ой, ты знаешь, не люблю я всю эту суету: застолье, гости, песни…

- Бабуля говорила, что убьет тебя, если еще раз увидит.

Старик фыркнул.

- Да она первая мне обрадуется, для виду кремень, а внутри милейшее создание. И не постарела совсем…

Дед втянул воздух и поморщился, пытаясь вспомнить аромат оранжереи, в которой они познакомились. От мороза запершило в горле.

Ваня кулаком легонько ударил старика в ногу.

- А если научусь, то смогу захотеть и ты придешь?

- Если только не жалко деда, - он почесал голову под шапкой. – Злая она, твоя тетя.

- Она подарила на день рождение Випус прошлой модели, - резонно заметил Ванька.

- Ну да, ну да.

- Ты всегда уходишь, хоть раз мог бы остаться.

Дед вздохнул.

- Так уж получается, я иной раз и не хочу уходить, а надо.

- Зачем? Тетя говорит, что ты мошенник.

- И ты ей веришь?

- Не знаю. Ты всегда уходишь.

Старик ткнул указательным пальцем в лоб Вани.

- Я всегда здесь и никогда тебя не брошу. И родители твои никогда тебя не бросят. И все самое лучшее в этом мире всегда с тобой, главное уметь воспользоваться. Ты должен хорошенько это представить, просто захотеть. И все исполниться. Если попытаться, то может что-то и получиться, а если не пытаться, то точно ничего не выйдет.

- Хочу лимонад! – заявил мальчик.

Дед усмехнулся и покачал головой.

- Нужно представлять не предметы, а ощущения, которые они вызывают. Все что еще не произошло. Вот что ты сейчас хочешь?

Ваня внимательно посмотрел на деда.

- А теперь представь, - продолжил старик, - даже если не получится, всегда продолжай представлять. И когда-нибудь все исполниться.

- Что, прямо все-все!?

- Абсолютно! Еще раз повторю: верь и жди. Все запомнил?

Ванька с энтузиазмом кивнул.

- Ага!

- А теперь иди и принеси чудо-шкатулку, вон она на земле лежит. Пора уходить.

Мальчик подбежал к коробке, и когда взял ее и обернулся, деда уже не было, а прибор в его руке оказался черным шерстяным носком.

Между тем на скамейке лежал новенький «Випус 2000» слегка припорошенный снегом. Согревающее действие чудесной коробки закончилось, и Ваня поежился: то ли от холода, то ли от обиды.

Жук осторожно высунулся из-под бурой травы, покрытой ледяной коркой. Его движения сковывал холод, и усики обшаривали поверхность земли с медлительностью улитки.

Когда Ванька нес робота домой, то не мог оторваться от его металлических доспехов, которые в свете ночной звезды переливались особым магическим светом.

Мальчик посмотрел в темное небо и постарался представить бабушку здоровой, без костылей и с улыбкой на лице. Ваня вспомнил радость, с которой она встречала его с садика и водила в зоопарк.

Через месяц мировую общественность взорвало сообщение об уникальных ножных протезах, чей автор пожелал остаться неизвестным.

Жук поднял голову к небу, и в его глазах, размером с булавочную головку, отразилась падающая звезда. Может быть, он хотел представить себя птицей или даже целой планетой (кто знает, о чем мечтают жуки?), но за миг до рождения этой мысли, он умер от холода.

***

Предпраздник последние минуты ловила на себе восхищенный взгляд маленького человека в красной шапке. Он смотрел на нее с затаенной любовью, и в его глазах танцевало то самое пламя. Предпраздник откуда-то знала, что всякий человек всегда тянется к теплу, а значит, хозяин красной шапки поможет исполнить ее заветное желание. Она представила, как, оставляя влажный след, соскользнет по металлическим граням ее временного убежища.

Предпраздник верила, что конец окажется началом.

А тем временем высоко над Землей ярко мигнула только что рожденная звезда. На следующий день кто-то будет клясться и божиться, что был совершенно трезв, когда прошлой ночью видел в небе улыбающуюся рожицу жука.

---

Снящийся спящим

Опять тот же сон. Раскаленная пустыня, покрытая трещинами, из которых вырываются языки багрового пламени. Над головой, очень высоко – синее небо с пухлыми белыми облаками. Пустыня и небо – словно из разных миров. Они стараются не обращать друг на друга внимания, и у них это отлично получается.

Впереди - высохшее дерево с ветвями цвета выбеленной кости. Под деревом сидит человек, обняв худые ноги и уткнувшись лбом в колени. Анатас приближается к нему, хочет заговорить, но гортань пересохла, и вместо заготовленного вопроса с губ срывается сиплый клекот. Человек вздрагивает, поднимает голову, глаза у него огромные, с расширенными от боли зрачками, единственно живые на высохшем лице-маске. Он тянет к Анатасу руки с растопыренными пальцами, то ли закрываясь от него, то ли пытаясь встать. Ему бы помочь, но Анатас всякий раз застывает, словно в параличе. Нет сил пошевелиться, нет сил даже облизнуть пересохшие губы. Голова раскалывается от напряжения, сердце бьется где-то в горле, на всем теле выступает и мгновенно испаряется под жарким солнцем пот, но паралич никак не одолеть. Человек у дерева понимает, что помощи не будет, глаза его вспыхивают яростью и сразу гаснут, голова запрокидывается вверх, а тело начинает растворяться в стволе дерева. Последними среди складок коры исчезают глаза.

Анатас всхлипывает и просыпается.

И долго лежит в кровати, пытаясь избавиться от бессильной ярости, перешедшей к нему от человека из сна. Он всегда гордился своей флегматичной уравновешенностью, недаром в имени «Анатас» есть что-то прибалтийское. Похоже, кто-то из его предков родом с неторопливой, прохладной Балтики. И вот он, профессионал, мастер снов, никак не может выкарабкаться из своего собственного ночного кошмара, глупо транжиря драгоценные минуты!

И только когда времени не остается совсем, Анатас вскакивает с кровати и начинает метаться по комнате, подгоняемый отчаянно стучащим сердцем. Хорошо еще, что места у него в модуле немного. До всего необходимого – буквально рукой подать! Кровать едва успевает скрыться в стене, а струи контрастного турбодуша уже массируют его тело, окончательно смывая остатки сна. Горячий-холодный, горячий-холодный, вон - дурь из головы! Слабость, сомнения и липкий пот – прочь, вниз, в решетчатое отверстие водостока!

А вот и завтрак – пища богов! Кофе с ароматом, идентичным натуральному, тост с рапсовым маслом и крохотная баночка клубничного варенья – пять минут блаженства в любое другое утро, но не теперь. Сегодня главное – не опоздать, не дать случайности помешать задуманному. А то пустыня и человек у высохшего дерево так и будут каждую ночь откусывать от Анатаса по кусочку, как от живого тоста. Пока как-нибудь с утра вместо него на простыне не останется только пара высохших крошек.

Три минуты на одевание, прощальный чмокающий звук дверной мембраны (и я тебя тоже люблю, дорогая! Не скучай. Может, еще увидимся!), пробежка по коридору и прыжок в зеленоватый колодец лифта. Пока летишь до нужного входа в тьюб, есть секунд пятьдесят, чтобы собраться с силами и все еще раз обдумать. Чертов сон! С него все началось, похоже, в нем – и закончится.

Подсвеченное красным горизонтальное отверстие замирает на расстоянии вытянутой руки. Красное сияние сменяется зеленым - можно входить. Нырок вперед, в плотные объятия силового поля, пульсирующего в могучей перистальтике, и тело затягивает в туннель, словно в гигантский пищевод. Все – поехали! Теперь перевернуться на спину, сложить руки на груди и расслабиться. Еще бы глаза закрыть, но нельзя. Однажды он задремал и проехал свою станцию. А пока выбирался обратно, потерял больше часа и чуть не вылетел с работы. Шутка ли – на одно вакантное место десяток живых желающих, да еще сотни спящих. Начальство церемониться не будет, аннулирует пропуск, и входная мембрана больше не пустит тебя в офис, где счастливый новичок уже сметает со стола твои пожитки в картонную коробку.

Так что лучше не рисковать, особенно сегодня. Анатас округлил слипающиеся от недосыпа глаза и стал следить за цветными змейками рекламы, увязавшимися за ним в тьюбе, словно стая коралловых рыбок за акулой.

- «Тысяча и одна ночь – абонемент на киберсекс со скидкой!» - спасибо, ребята, мы пока сами справляемся!

- «Модули с реальным видом на небо. Ипотека. Обмен на внутренние органы. Реабилитация и протезирование – в подарок» - опять-таки, спасибо. Оно надо, в обмен на собственную почку?

- «Нет больше сил? Не видите выхода? Выход есть! Драма-Центр - мир на выбор и на заказ». О, реклама родной конторы! Добрый знак!

Анатас легонько трогает пальцем мерцающую змейку, и она мгновенно раздувается от счастья, занимает все поле зрения, оттесняя подружек в стороны. Он пробегает глазами знакомый текст, кивает и касается пальцем мерцающего в правом верхнем углу крестика. Змейка вспыхивает салютом цветных искр и гаснет. Самое время. Приехали. Офис.

Над выходом из тьюба мерцает полукруглая вывеска компании. Собственная станция – чертова роскошь, но контора Анатаса может себе позволить раскошелиться.

В мире, где нет болезней, где любой, вышедший из строя орган можно заменить не слишком удобным, но практически вечным протезом, страх смерти отступил в самый темный угол человеческого сознания, и на первое место вышел другой страх – ненужности и тесноты. Машина делает любую работу лучше и быстрее человека, даруя ему возможность относительно благополучного безделья. Но только до того момента, пока плодящихся и неумирающих людей не становится слишком много. И тогда людям приходится потесниться. И еще потесниться. И еще. И если бы не Драмы, бог знает, до чего дошел бы человек, зажатый между наковальней вечной жизни и молотом скудеющих ресурсов?

Драма – это созданный профессиональным драматургом сон, который, в принципе, может продолжаться вечно. Специальная капсула обеспечивает спящего питанием, отводит продукты жизнедеятельности и даже делает ему массаж, чтобы не дать мышцам атрофироваться. Бывают групповые драмы, например – медовый месяц на райском острове, где кроме новобрачных больше нет ни души. Или боевая операция группы коммандос в джунглях, кишащих странными пришельцами из другого мира. Но вот только в последнюю сотню лет групповые, активные драмы популярностью не пользуются. На смену им повсеместно пришло одинокое созерцание морского заката, струящейся в горном ручье воды, или раскаленного средиземноморского полдня, тонущего в оглушающем треске цикад.

Люди словно бы ослабли, устали от движения, от череды сменяющих друг друга событий и вплотную приблизились к вечности, от которой их теперь отделяет только прочная, как скала, стена современной медицины. Потому, что жизнь человека – это абсолютная ценность. Последняя, пожалуй, из оставшихся в этом мире.

Ну, а драматург - одна из немногих оставшихся на Земле профессий, которую не может полностью заменить машина. Конечно, создать картинку и анимацию может и компьютер, но вот подобрать каждому клиенту драму по вкусу, чтобы не вызывала стресса, отторжения, усталости – задачка посложнее. Ведь многие проводят во сне десятки лет, а за такой срок даже какая-нибудь мелкая неудачная деталь, фальшивый звук, раздражающий запах может настолько надоесть, что приведет к аварийному выходу из драмы. С самыми тяжелыми последствиями для драм-компании. Так что права на ошибку у драматурга нет. Анатас бережно хранит вкусы, слабости и фобии тысяч своих клиентов в специальном досье и, кажется, знает о них даже то, в чем они сами себе никогда не признаются.

Вернее, знал. Еще год назад назад он гордился своей работой и чувствовал себя практически богом, держащим в руках ниточки, на других концах которых - желания и эмоции тысяч людей. А потом начался Кризис. По странному стечению обстоятельств первыми пострадали клиенты Анатаса. И тогда же (еще одно совпадение!) к нему впервые пришел сон про человека у мертвого дерева.

Анатас сперва решил, что потерял чутье. Творческий кризис бывает у каждого. Ничего страшного, надо просто переждать. И он немедленно попросил начальство о переводе. В компании Анатас был на хорошем счету, и ему предложили должность оператора Драм. Каждый день на своей новой работе он касался сознания миллионов, десятков миллионов спящих – и повсюду встречал одну и ту же картину: усталость, горечь, страх.

«Овощи» (Анатас ненавидел этот термин, но среди коллег он стал почти официальным) перестали тихо лежать на грядках. Они стали страдать. Гладкая ткань драмы рвалась, и через нее в сны входило что-то ужасное, заставляющее людей биться в сильнейших припадках, разнося в дребезги прочный пластик капсул, или, наоборот, впадать в оцепенение, из которого их приходилось выводить с помощью средневекового электрошока.

Симптомы были похожи на те, что мучали людей во времена до драм, когда человечество сходило с ума от тесноты и бесцельности существования, лишенное машинами работы, а своими согражданами – пространства для жизни. Тогда выход был найден, но куда идти сейчас? Из сна одна дорога – обратно в реальность, но там для большинства людей места нет.

По этому поводу была написана куча статей, сделано сотни докладов, и все – впустую. Предсказуемо сошлись на том, что нужно усилить контроль, и в случае чего - использовать систему успокоительных инъекций, чтобы разволновавшийся клиент вовремя получил укольчик и не разбил свою драгоценную голову о хрупкое оборудование.

Легко сказать – контроль. Попробуйте проконтролировать десятки миллиардов клиентов! К счастью, там, где человеку не хватает сил, ему на помощь приходит компьютер. Совсем без человека обойтись нельзя, однако специальная сеть, покрывающая всю Землю, дает оператору глобальную картину снов в виде звездного неба, каждая из звезд на котором – человек в капсуле. Компьютер разносит звезды в разные облака-галактики по цветам, согласно нервному состоянию спящего – от спокойного синего до тревожного ярко-красного, а человек-оператор следит за облаками и вмешивается, когда что-то идет не так.

Звучит просто, но в реальности нагрузка на оператора бывает почти нечеловеческой. Самый опытный профессионал не в состоянии выдержать более получаса непрерывного дежурства, поэтому работа оператора распределена равномерно между лучшими сотрудниками всех земных драм-центров. И сегодня - очередь Анатаса.

Все время, пока бушевали споры о Кризисе, он стоял в стороне. И не потому, что ему нечего было сказать. Скорее, его до глубины души возмущал сам подход. Драматург не должен решать за клиентов. Кто дал ему право судить, ставить диагноз и прописывать успокоительное? Неужели нельзя просто спросить спящего? Люди во сне не умеют лгать. Пусть скажут сами, чего хотят!

Анатас пронесся по коридору, на ходу кивая коллегам, вбежал в Центр контроля, заблокировал входную мембрану и упал в кресло. Посмотрел на часы – минута до смены, слава Вечности, успел!

Он вытер со лба пот, надел видеошлем, пробежался пальцами по клавиатуре, вводя пароль. На экранах вспыхнула вселенная, состоящая из десятков цветных облаков – авторизация получена. Анатас пригляделся: о, а дела куда хуже, чем он читал в последней сводке! Почти половина экрана мерцает безнадежно-желтым и мрачным красным, словно подсвеченная каким-то нездешнем пламенем. Он вдруг замер от ощущения острого дежавю, словно это пламя – в чем-то родня ему, потом глянул на часы и, уже более не отвлекаясь, начал.

Пальцы порхали в воздухе, сортируя облака и отдавая команды, которые стремительно полетели в миллиарды капсул на Земле. Драмы спящих прервались, и каждому был задан один единственный вопрос.

Многие сказали «нет» или не нашлись, что ответить, и их сон прервался искусственным пробуждением. Жестоко? Пусть. Желающие могут уснуть снова. Вот только вряд ли их будет много после сегодняшнего выпуска новостей. А значит - покинувшим капсулы людям придется что-то делать с этим миром наяву.

И многие ответили Анатасу «да», хотя ответ звучал по-разному:

- Грубо, как проклятие и вызов равнодушным богам;

- Нежно, как согласие, данное любимому человеку;

- Холодно и сухо, как подтверждение невыгодной, но единственно возможной сделки.

И повинуясь, Анатас отдал приказ системе инъекций, а потом повторил его еще два раза, отвечая на тревожные запросы системы безопасности.

И темно-красные облака на экране стали просто темными, растворившись во тьме, а из осиротевших капсул раздался унылый вой сирен, словно Реквием машинного мира.

Анатас устало стащил с головы шлем и, не обращая внимания на тревожный стук в заблокированную мембрану, откинулся в кресле, накрыл ладонью заготовленный для себя шприц и закрыл глаза. Возможно, смерть – не конец, и он еще встретит своего человека из сна? Что ж, ему в первый раз не будет стыдно смотреть тому в глаза. Кем он будет для тех, кому помог покинуть этот мир? Проклянут ли они его? Восславят ли? Как назовут?

***

Облака высоко в небе пришли в движение, впервые за сотни лет. Они собрались над сухим деревом и пролили на него дождь, тоже впервые. Белые сучья потемнели, заблестели от влаги, на кончиках ветвей появились крохотные зеленые почки.

У свода гостеприимно распахнутой пещеры, ведущей вниз, в мерцающее пламя, Анатас обернулся и застыл, внимательно глядя на дерево. Худой человек, которого он вел за руку, обернулся вслед за ним и спросил:

- Что там, Снящийся?

- Это яблоня, - ответил Анатас, - на ней вырастет яблоко, которое, если людям повезет, однажды станет яблоком раздора.

- Что такое «раздор»? – спросил человек.

- Раздор, дружище, это борьба, удел сильных. Без него нет жизни, а только пустыня и сухое дерево.

- Я тоже хочу яблоко, - пожевав потрескавшимися губами, сказал человек. – Зачем ты увел меня? Зачем приходил в мой сон? Ты обманул меня!

- Извини, приятель, так вышло. Боюсь, с тобой яблоня никогда бы не расцвела. Но - не завидуй! Для тебя я приготовил другой фрукт. Называется – «Забвение». Тоже вкусная штука. Тебе понравится!

---

Солнце на проводе

Солнце сияло над головой, палило с пронзительно-синего потолка. Марина лежала на матраце, закинув руки за голову, и, не отрываясь, наблюдала за своим светилом. Стоило отвести взгляд, как перед глазами начинали множиться радужные шары, и в центре каждого продолжала сиять маленькая золотая копия. Тогда Марина протягивала руки и ловила эти шары, но они просачивались сквозь пальцы. Всё время убегали в самый последний момент, и от этого ещё сильнее хотелось их поймать.

Но сейчас шаров ещё не было, и потолок без них казался пустым. Неинтересным.

В стену бухнули два раза.

– Дуся, хватит спать! – рявкнул голос Ташкента.

– Я не сплю, – ответила Марина и бухнула по стене в ответ.

– А чем занимаешься?

– Смотрю на солнце.

– Прекращай, все глаза себе спалишь.

– Почему это тебя тревожит, если даже мне самой плевать? – удивилась девушка.

Она привыкла воспринимать мир именно таким: четыре глухие стены, неровно выкрашенные серой краской, синий потолок и голая лампочка на тонком проводке. Матрац вдоль стены, рядом письменный стол, низкий табурет, на столе стопка книг и листы чистой бумаги, в противоположном углу умывальник и унитаз. Сливное отверстие было единственным проходом за пределы этого тесного, однокомнатного мирка.

Иногда Марина смотрела на это отверстие и представляла, как становится длинным червём, проскальзывает в тёмноту незнакомых труб и плывёт прочь. Не имеет значения, куда, главное – плывёт!

Девушка встала и принялась ходить взад-вперёд, разминаясь. Это было одним из немногих развлечений: совершать прогулки из угла в угол по диагонали. А ещё писать записки – стихи, обрывки мыслей. Эти записки она лепила на стену, и за прошедшие горы их набралось очень много.

Но особенно она любила говорить с теми, кто жил в смежных мирах. Этих людей Марина никогда не видела, только слышала голоса, но и этого казалось вполне достаточно. Особенно она дружила с Ташкентом за первой стеной, и Сапёром за третьей. С ними она разговаривала по несколько часов. Ни Ташкент, ни Сапёром не слышали друг друга – только через неё. По каким-то странным законам голоса могли проникать только сквозь одну стену и вдребезги разбивались о вторую.

Была ещё Тихоня – девица за второй стеной. Она появилась недавно, заменила вечно ноющую, вечно недовольную Матрону. С Тихоней Марина разговаривала редко, та никак не желала знакомиться и неохотно отвечала на вопросы. Только раз, в порыве откровенности, поделилась, что у неё всё время болит голова. Так сильно болит, будто в череп вбивают ржавые гвозди, и никаких средств, кроме тишины, против этого нет.

Марина обещала, что не будет шуметь, когда у соседки возникнет головная боль. С того момента они разговаривали всего пару раз, вежливо, но не более того.

И только за четвёртой стеной всегда, сколько Марина помнила, царила тишина.

– Что делаешь, Дуся? – поинтересовался Ташкент.

На самом деле, сосед носил имя Тахир, но настоящими именами никто не пользовался. Было в этом что-то чужое, непривычное. Вот Ташкент – это понятно, а Тахир… Кто такой Тахир? Или Андрей, спрятавшийся под маской грубияна Сапёра – кто он?

Марина ковырнула ноготком стену и ответила:

– Думаю.

– О чём?

О свободе. Всегда только о свободе. Казалось, что там, за пределами этих четырёх стен, спрятана настоящая огромная жизнь. Марина иногда представляла, как проснётся, а стен нет, и вокруг такой простор, что захватывает дух, и взгляд тонет в бездонной дали.

– Я хочу завести себе кошку.

Мысль показалась неожиданной даже для самой Марины, ещё мгновение назад она не собиралась заводить питомца.

Ташкент кашлянул:

– С ума-то не сходи. Зачем тебе кошка?

– Не знаю. Просто чтобы была. Я не хочу жить в этом проклятом мире одна! – Она глубоко, со всхлипом, вздохнула и добавила куда более твёрдо. – Ты прав, глупая мысль. Мне не нужна никакая кошка.

– Слушай, у тебя там всё в порядке?

Всё в порядке? Марина осмотрелась. Дул несильный ветерок, и записки на стене шелестели, как сухая листва. Её мечты, её представления о счастье – бумажная мудрость. Если сейчас взяться их перечитывать, можно найти немало смешных банальностей.

– Само собой.

Солнце становилось всё более тусклым. Тени от предметов сгустились, приобрели сочный тёмно-синий оттенок, словно неведомый шутник забрызгал всё вокруг чернилами. В воздухе появилось ощущение влажной свежести. Стена, покрытая записками, отдалилась и стала казаться ненастоящей. Коснись – и она распадётся на тысячи шелестящих чешуек.

– У меня наступает ночь, – поделилась Марина. – Сегодня красивый закат. Жаль, что вы не сможете его увидеть.

– Дуська, хватит молоть чепуху! – весело отозвался Снайпер. – Просто ложись спать, всё равно в темноте ничерта не видно. Завтра утром я научу тебя читать следы, если будешь хорошо себя вести.

Марина рассмеялась и отложила карандаш. Сегодня она нарисовала животное, приснившееся ей накануне. Странное существо с круглыми глазами и крепкими лапами, покрытое длинной рыжей шерстью. Цветных карандашей у Марины не оказалось, пришлось рисовать чёрным, так что получилось не совсем достоверно.

– Чьи следы? Тут только мои собственные, да и то я не смогу их рассмотреть.

– Серьёзно? Дуся, твой мир скучен до безобразия. Вырасти себе лес, посели там пару-тройку зверушек, и будем вместе ходить на охоту. Или кишка тонка?

– Я уже растила лес, и меня сгрызли комары. Не хочу повторять.

При воспоминании о лесе Марина нервно почесалась. В прошлом году ей действительно удалось раздвинуть границы комнаты и вырастить в дальнем углу небольшую рощу. На что-то более масштабное не хватило сил. Роща состояла только из осин и оказалась совсем пустой, ни животных, ни птиц, даже грибов не оказалось. Что удалось на пять, так это полчище комаров, которые набрасывались на свою создательницу с наступлением сумерек и не оставляли в покое до самого рассвета.

Вытравить их оказалось значительно сложнее, чем сотворить.

– Мой мир такой, каким я хочу его видеть.

Снайпер хохотнул и чем-то врезал по стене – судя по грохоту, кувалдой.

– Если передумаешь – только свистни. Я всегда тут.

– Обязательно, – пробурчала Марина.

С каждой минутой становилось всё темнее. На потолке, имитирующем небо, проступили тусклые звёздочки. Девушка заползла под одеяло и свернулась калачиком. Было зябко, но было лень менять погоду. Пусть лучше прохлада, чем зной, как в тот раз, когда она заболела. Вот это было адское пекло!

Немного повертевшись с боку на бок, она поняла, что не сможет уснуть.

– Снайпер, а Снайпер. Ты здесь?

Пауза в несколько секунд показалась бесконечной.

– Чего тебе?

– Я только хотела спросить… У тебя на самом деле такой большой мир? Я хочу сказать, лес, озеро… На это же нужна пропасть места. Где ты столько берёшь?

И снова секунды тишины. Марина смотрела на звёзды, мысленно складывая из них созвездия. Иногда помогала себе руками, но чаще обходилась без них.

– Не понимаю, о чём ты, – наконец, отозвался Снайпер. – Он обычный. Как у всех.

– И тебе не приходило в голову, что у всех может быть по-разному?

– Ну, не знаю… да чего там придумывать, всё же просто. Дуська, ты совсем засрала себе мозг. Какая разница, у кого там что? Забей. Смотри на меня: дурью не маюсь и отлично себя чувствую. Так что и ты прекращай.

– Ты не понимаешь!

– Может, это ты чего-то не понимаешь? У меня всё чётко. Ночь наступила?

Марина кивнула, потом сообразила, что он не увидит, и ответила вслух:

– Да, совсем темно. Никак не получается правильно составить созвездия…

– Спи давай, хватит лунатить. Завтра поговорим. Или на днях.

В углу, рядом с умывальником, что-то зашуршало. Марина села и прислушалась, но звук не повторился. И в самом деле, что тут может шуршать? Трава в лесу, которого давно нет.

– Спокойной ночи, Дуська, – пожелала Марина сама себе и опять свернулась, поджала колени к самому подбородку.

Холодно. Завтра надо отрегулировать температуру.

Солнце сияло так ярко, что, даже накрывшись одеялом с головой, Марина не могла укрыться от его палящих лучей. Она не выспалась, но свет подло играл на веках красными бликами и не давал вернуться в спасительную тьму снов.

Из-за второй стены доносились приглушённые звуки фортепиано – Тихоня музицировала. Наверное, у неё наступает закат – как-то соседка рассказывала, что в такие моменты её посещает любовь к музыке. «Я люблю творить музыку, - говорила она. Сквозь стену её голос доносился слабо, словно Тихоня шептала. – Музыка – это единственное, на что стоит тратить силы. Высший порядок. Ты так не думаешь?»

Марина так не думала.

Болела голова. Солнце палило так, словно вознамерилось оставить от мира угли, и воздух напоминал густую горячую патоку. Со стонами и причитаниями Марина выбралась из-под одеяла. Глаза горели, словно в них щедро плеснули кислотой, в висках бухали колокола. Тело казалось тряпичным, набитым ватой или соломой.

Она была на полпути к умывальнику, когда посмотрела на четвёртую стену – единственную, к которой никогда не прикасалась. Просто скользнула взглядом, без всякой цели и застыла на месте. В груди что-то надрывно застонало.

В стене была дверь. Необычайно белая дверь на фоне стен, с изогнутой серебристой ручкой. Марина стояла и смотрела на неё, не веря своим глазам. Ущипнула себя, решив, что это сон, но уловка не сработала.

В этой комнате никогда не было дверей. Да и вообще, в мирах они не предусматривались. Это же – мир! Из него нельзя просто взять и уйти через дверь. И всё же…

Солнце отражалось лучами от белоснежной поверхности, отчего казалось, что дверь светится. Музыка Тихони набирала мощность и вошла в резонанс с ударами пульса – Марине казалось, что голова сейчас взорвётся.

Она так давно мечтала посмотреть, что есть там, за пределами стен. Но не верила, что существуют те обетованные земли. Они жили только в её полубезумных мечах, тревожных, мучительно-приятных, но никак не связанных с реальностью.

Марина всё же добралась до умывальника, плеснула в лицо несколько горстей холодной воды. Промыла глаза, почистила зубы, глядя в зеркало на своё осунувшееся лицо в рамке коротко обрезанных каштановых волос. Чёрные, как переспелые вишни, глаза лихорадочно блестели, с ресниц капала вода. В левом ухе круглая золотая серьга, мочка правого разорвана. Всё как обычно.

Покосилась на дверь – она продолжала издевательски сверкать своей белизной.

– Я не боюсь, – пробормотала Марина.

Шаг, другой, третий… Ладонь легла на неожиданно холодный металл ручки. Марина закрыла глаза. Сейчас она увидит, что находится за пределами её личного пространства. Сейчас она соберётся с силами…

Дверь открылась без малейшего звука. Проём заливала густая, непроницаемая тьма. Лучи солнца пытались проникнуть туда, но лишь скользили по глянцевой поверхности нездешней тьмы. Марина открыла рот, но закричать так и не смогла. Горло стянуло спазмом, из него вырвался только едва различимый свист. Тьма, открывшаяся перед девушкой, не имела никакого отношения к обычной темноте – оба была живая, всеобъемлющая. Марина стояла на самом краешке вселенной, и только дверная ручка спасала её от падения в бесконечность.

Где-то там светились окошки чужих миров, таких же, как её собственный. Казалось, она даже может различить их золотистое сияние. Господи, как же далеко! Как невероятно далеко! И от этой пропасти отделял всего один крошечный шажок.

Девушка сделала шаг – назад. Тьма пугала и притягивала к себе одновременно. Сердце заходилось от безумного ужаса, а взгляд уже заплутал между далёкими звёздами…

– Дуська, прекращай дрыхнуть! Ты так всю жизнь проспишь.

Голос Ташкента разбил оцепенение. Марина захлопнула дверь и, задыхаясь, опустилась на пол. Глаза слезились, боль разламывала череп. Казалось, комната сжалась до микроскопических размеров, и стены вот-вот стиснут свои чудовищные челюсти.

– Ау, ты вообще там?

Девушка сипло втянула в себя воздух и ответила хриплым, незнакомым голосом:

– Пока там. Ребята, у меня тут… дверь появилась…

На этом воздух в лёгких закончился. Марина закрыла голову руками, чтоб хоть так спастись от палящих лучей и безумных мыслей.

Музыка за второй стеной смолкла. Кто-то тихонько охнул.

– И что думаешь? – спросила Тихоня.

– Не знаю, что делать.

– Да нечего тут делать, дурёха. Оставайся! – Снайпер хохотнул. – Наплюй и забудь, оно тебе никуда не упёрлось. Лучше расти себе лес, пойдём на охоту. Или на рыбалку, тоже ничего себе занятие. Потом по пивасику и в люлю. Начерта куда-то идти, если и тут хорошо?

– Иди, – сказала Тихоня. Его голосок, обычно приглушённый прозвучал на удивление твёрдо. – Тебе терять нечего. Здесь ты всё знаешь, пора двигаться дальше. Как бы мне хотелось оказаться на твоём месте! Жду не дождусь, когда смогу отсюда вырваться.

Ещё вчера Марина с готовностью согласилась бы с таким суждением, но теперь уже не могла. Ещё вчера это было сказкой, а сегодня стало реальностью.

– Нечего тебе там делать, – твердил Снайпер.

– Отправляйся в путь и не думай! – воодушевленно заверяла Тихоня.

Голоса сливались, превращались в шум. Марина закрыла уши ладонями и отползла в угол, сдалась там в комок. Впервые она так сильно мечтала оказаться в тишине.

– Ты помнишь, как очутилась здесь? – Голос Ташкента раздавался у самого уха, словно он прижался губами к стене.

Марина неуверенно пожала плечами. Она не знала другой жизни, все воспоминания были так или иначе связаны с этой комнатой. Все эксперименты по расширению границ, все удачи и промахи – только в этих четырёх стенах. Правда, всё это случилось в сознательном возрасте. А что было раньше, в детстве? Не могла же она родиться в собственной, персональной клетке.

Прямо на неё с рисунка на противоположной стене смотрело чёрно-белое животное с круглыми глазами и длинной шерстью.

– Разве это имеет значение? Главное, что сейчас я здесь.

– У меня был сосед, Фил. Странный малый, художник. Я заметил, что все художники – люби не от мира сего. Он рисовал картины, которые видел во сне. Не знаю, какие, не видел, но судя по тому, что он рассказывал – большие полотна. Говорил, что весь его мир – это огромная мастерская, всюду мольберты, разбросаны краски. Но даже не это важно. Главное, что он был уверен: сны – это обрывки нашей прошлой жизни. Жизни до того, как мы попали сюда. Я же говорю, он странный. Но разговаривать с ним было интересно. Он говорил, что в момент рождения мы жили в совсем другом месте, в котором не было стен. Сны – это моменты, выхваченные памятью из тех времён.

Рыжее животное с круглыми глазами… Море… Марина никогда не видела моря, но отчего-то хорошо себе представляла.

– А где же мы тогда сейчас?

– Каждому нужен свой мир… Пару лет назад у меня тоже появилась дверь. За ней я обнаружил темноту и, не поверишь, никогда в жизни я так не пугался. Фил считал, что эта дверь – путь обратно. В то место, где мы родились. Он говорил, что каждому раз в жизни даётся шанс вернуться, но только от нас зависит, хотим ли мы назад. И знаешь что? Я струсил. Каждый день я смотрел на эту проклятую дверь и говорил себе, что ещё не время. Каждый день я откладывал решение. А однажды проснулся и обнаружил, что дверь пропала. Наверное, теперь я застрял здесь навсегда.

– А что сказал Фил?

– Ничего. В его комнату тоже открылась дверь, и в тот же день он ушёл. На его месте скоро появился другой жилец, совсем пацан. С ним мне скучно разговаривать.

Они замолчали. Марина сидела, прислонившись спиной к стене. Солнце клонилось к закату. Её маленькое, комнатное солнце на тонком витом проводке. Она не представляла, что больше никогда его не увидит. Не сможет сесть за свой стол и вывести на чистом листе очередную банальную мудрость. Не проснётся от голоса Ташкента «Дуська, просыпайся!» Она уже проснулась – дальше, кажется, некуда.

– Как мне поступить? – спросила она.

Спросила вслух, хоть и не рассчитывала услышать ответ.

– Не мне давать тебе советы, – отозвался Ташкент.

Конечно. Марина обвела взглядом комнату. Всё на своих местах. Длинные тени легли на пол, небо окрасилось янтарём. Красивый закат, жаль, что больше никто его не видит. Даже Ташкент – кажется, что он рядом, за тонкой стеной, а на самом деле? Какое из окошек в темноте за дверью принадлежало его миру? Возможно, до него никогда не добраться, как не стремись. Сегодня он здесь, а завтра… Завтра она не вспомнил, что знала такого человека.

Снайпер смог раздвинуть границы своей комнаты на невероятное расстояние и, кажется, сам этого не заметил. А для Марины каждая мысль становилась мучительной пыткой, и воплощение её напоминало недоразвитого уродца. Не потому ли, что ей стало слишком просторно? Или наоборот – чересчур тесно?

Тьма смотрела на неё, Марина – на тьму. Стояла тишина, за спиной догорали последние отсветы заката. Не хотелось ни с кем говорить или советоваться. Их мнение она уже слышала, теперь предстояло принять решение. Остаться в своём маленьком, но уютном мирке, каждый день зажигать своё солонце, рисовать картинки, смотреть сны, мечтать превратиться в червя и уплыть в сливное отверстие унитаза…

Ты же так хотела свободы! Ну же, один шаг!

Марина прикусила губу и обернулась через плечо. Лицо исказила болезненная гримаса. Уйти из этого мира – всё равно, что вырвать у себя сердце. Эти стены, единственная защита, а там – тьма и холод бесконечности, где ничто не будет подчиняться её желаниям.

Неравный обмен!

Но, может, когда-нибудь она сможет построить ещё один мир?

Звёздочки-окошки перемигивались в глубине бесконечности – иди к нам, не бойся. Где-то там потерялись Тихоня, Снайпер, Ташкент. Для начала можно заглянуть к ним в гости, не откажутся же они приютить старую знакомую.

Всего один шаг. Первый.

Марина зажмурилась, чтобы не видеть, как пропасть летит навстречу…

– Дуська, ну ты и спать здорова!

Глаза никак не открываются, голова пустая и звонкая. Марина открыла глаза и уставилась на знакомый потолок. Лампочка едва светилась, предвещая скорый рассвет, но тени ещё сохраняли ночную глубину.

Дверь в глубине сияла белизной.

– Я уже не сплю, – пробормотала Марина.

Ташкент довольно хохотнул:

– Я думал, ты уйдёшь. Не устоишь перед искушением.

Марина с удовольствием потянулась и рассмеялась. Она никогда не чувствовала себя настолько лёгкой. Казалось, путешествие заняло всего одну секунду, но в эту секунду поместилась целая вечность.

– А я и ушла, но теперь вернулась обратно.

– Погоди, я не понимаю. Зачем? Ты же хотела вырваться на свободу.

Солнце наполняло сиянием крошечный однокомнатный мирок, но он уже не казался таким убогим, потому что Марина знала – теперь она всегда сможет уйти.

– Мне здесь нравится, - просто ответила она.

---

Стратег

…Бог не сомнений, но деяний,

Кующий сталь, пасущий скот,

К чему мне блеск твоих зияний,

На что простор твоих пустот,

Роенье матовых жемчужин,

Мерцанье раковин на дне?

И я тебе такой не нужен,

И ты такой не нужен мне.

Дмитрий Быков

Ой, ну спасибочки вам, сограждане, за то, что осчастливили меня по гроб жизни! Воистину – по гроб, и никакое не поэтическое преувеличение!

Ох, спасибо за то, что жрецу нашему, пердуну старому, поверили!

Это обычай такой – если дело идет к войне, жрец жертвы приносит и вроде как испрашивает совета Бога-Воителя: кого стратегом назначить. Войска, значит, вести на бой кровавый, святой и правый… ух, складно вышло. Да неудивительно же, я этим всю жизнь занимаюсь. И вы, сограждане, будто того не знаете! Стишки мои подружкам читаете, другие – детям, третьи – родителям, песенки мои на каждом углу поете! И вы верите, да, что Бог-Воитель на меня указал?! А я вот не верю. Мы с ним незнакомы, честно.

Да не святотатствую я! Просто ну подумайте же, на что Воителю знать таких, как я – пусть воинов своих знает, а подобных мне всегда берут в плен и продают в рабство, ибо не воин – значит, вообще не человек. Так, скотина бессмысленная…

Эх, сограждане. Я ведь вам твердил, я вас за руки хватал, чуть не в ноги вам валился – пощадите, какой из меня стратег? Это просто старый враль зуб на меня имеет за то, что я про него как-то раз стишок навалял. Про то, как он ушами богов слушает, а пастью – бычков ваших жертвенных кушает…

А, вот так вам, сограждане! И войну проиграете теперь, и… без меня останетесь. Вот узнаете тогда, как этому брехуну верить!! Чушь ведь несет, как молнией Отца Нашего ушибленный!

Что, что ты там бормочешь, святость наша полоумная?..

«Бог-Воитель тебя избрал – он теперь сам тебе явится»?! Вы слыхали, сограждане?.. Ну, посмотрим, кто там явится. Я даже пить сегодня не буду, чтоб что-то не то случайно не явилось!..

А он взял и явился.

Я чернильницу опрокинул. И, возможно, наклал бы в штаны – но по обычаю нашему их не ношу. Это враги наши носят, с которыми воевать будем. Из козлиной кожи шьют. У них еще и мужи все отчего-то длинные патлы отращивают, и не зазорно – наоборот, коли волосня до жопы – значит, воин знатный, всех побеждает, а кого не побеждает, тех все равно догонит и победит. Да много чего они там еще, говорят, делают – может, и с кобылами живут… Но уж стишков, конечно, не пишут. Дикие, что с них взять.

Так вот, о чем я – он явился! Мне. Я его сразу признал.

Да говорю же – не пил я, как и обещал. И не во сне его видел – я, знаете ли, не сплю с чернильницей. За столом я сидел, выписывая на дорогущем папирусе любовную элегию на заказ. Кто заказал, не скажу, конечно, но заплатил он как надо. И пергамент дал. Ну и я расстарался – уж так его любимую описал, уж так расписал… небось родная мать не узнала бы ее в такой красе. И вот из-за нашего Бога-Воителя – чернилка набок, папирус в мусор, весь труд насмарку.

Впрочем, от воителей вечно беспорядок один.

Первое, что я подумал – врут сказания наши. В них-то он и «всех героев выше», и «всех могучих вождь», «в доспехах алой меди», «златым сияет шлемом»… Смотрю – солдат как солдат. Видал я и ростом повыше, и в плечах пошире. А как, спросите, понял я, что это бог?.. А вот не могу объяснить. Ну, вот входит к вам в дом кто незнакомый – вы ж сразу знаете, что это не бог? А вовсе даже простой прохожий зашел попросить, например, водички попить, ибо жарко? А тут наоборот было. Смотришь и видишь: бог. Как есть бог! Прет из него что-то этакое… отчего ты сразу ничтожным себя чувствуешь, маленьким, глупеньким, как младенец.

И говорит мне Воитель:

- Ну, здравствуй…

А я ему, как дурак:

- А что ж ты, Воитель Преславный, в столь скромном облике-то явился? Я ведь стишки пишу – ну как напишу, как ты без златого шлема…

- А чтоб ты не усрался или замертво не упал… стратег, - ответил он мне так презрительно, как только и может бог говорить со смертною козявкой. Мол, помни: хочу – раздавлю, грязное пятнышко останется. Так что не дерзи… - Вот тебя я не спросил, в каком виде ходить мне по земле! Забыл, прости уж. Мог бы и волком явиться – боисся, а?.. А про стишки забудь, не до них отныне тебе, в руках твоих судьба Отечества.

Я к нему свои руки – щепки тощие, все в чернилах умазюканные – протянул и говорю:

- В этих руках?.. Не смешно ль тебе, Воитель?! Эта моя рука, правая, копье будет держать как метлу, а эта, левая, щита не подымет! За что невзлюбил ты моих сограждан, Преславный, что вот этими никчемными руками погубить их хочешь, разорить, в рабство загнать?! Шутишь ты так, что ль? Вам, богам бессмертным, это забавно – как мальчишкам муравейник поджечь?!

А он и не слушает меня вроде как. Оглядывает мою комнатушку, да этак лукаво, как баба-сплетница из тех, что вечно по чужим домам шляются, а потом о соседские горести языки поганые чешут.

- Ну и живешь ты, сра… стратег! В углу тараканище сидит, кушать просит…

Тебе-то что за дело, хотелось заорать мне, как нравится – так и живу! Что ж ты в самом деле, как баба-шепотуха!..

А он улыбается. Хорошая улыбка у него, только зуба одного переднего нет. Он же бог. У смертных воинов порой больше половины не хватает – на полях сражений посеяны.

- Есть у тебя золото, стратег? – спрашивает. Я и не отвечаю – сам не видит?

- А земля есть у тебя? Скот? Кони? Баба-раскрасавица?.

Я молчу. А он как рявкнет по-армейски:

- Ты кому тут молчишь?! Ты у меня знаешь кому молчать будешь?!

- Богу Подземных Огней, - говорю. Это ж ясно. Да молчи я не молчи – при таком раскладе и так скоро с ним увижусь…

- Угадал! Ну так есть у тебя все, о чем я спросил?

- Нету, Воитель Преславный.

И тут он как хлопнет меня по плечу – я чуть в пролитые чернила не сел:

- Победишь – будут!

Одним словом, пропала моя башка. Обрядили меня в доспехи с серебряными страшными мордами, дали меч и копье, взгромоздили на белого коня… Сижу, как козел на заборе. Страшно и тяжко, а все одно захихикал: конь ко мне морду повернул, и такая она стала… как у старой тетки моей, когда я ребятенком паршивого котенка в дом притащил: эээт-тто што-ооо еще-о тако-ое?!

А сограждане радуются, довольные… придурки. Как же, стратег рассмеялся – хорошая примета! Победу предвещает!

Надо было мне, думаю, налопаться пред всем этим действом рыбешки маринованной да свежим молоком запить. Прямо на коне бы и обдристался. Была б им примета!..

И вот лежу я в лагере, в шатре, почти неживой после целого дня коня. Ну как может человек чувствовать себя живым, если кажется, что ни рук, ни ног, ни жопы у него уже нету, а есть что-то ноющее и отваливающееся?..

И думаю лишь об одном: ну почему, ну зачем Воитель выбрал меня?! Что-то не понимаю я то ли божественной логики, то ли божественного юмора…

А потом подумал я о Воле Богов – и вовсе дурно мне стало…

Волей Богов называют у нас поединок стратегов перед боем. Эти дикари длинногривые, союзники наши бывшие, тоже этот обычай чтут. Да я бы в свете завтрашней битвы на их месте его бы зачтил, даже если б раньше не чтил. Только поглядеть на их стратега – ну или как они его там на своем тарабарском зовут. И на нашего. На меня, да... Воля Богов – штука священная, важная, порой убьют стратега – и вся его армия враз сдается. Порой наоборот, вызверяется и прет, как стадо бешеных кабанов… Многое решает этот поединок. И отказаться от него стратег – если он муж храбрый и достойный – никак не может. Будь ты старик, юнец или вот такой дохлик-недотепа-растопыра, как я – бейся! Воля Богов себя явить желает людям!

Может, завтра и откроется мне – в предсмертном бреду – что на самом деле задумал Воитель… А по мне, так просто разлюбил он мой народ. Который слишком много стал кушать, слишком спокойно спать и еще стишки какие-то там слушать вздумал.

И тут мне одна мысль пришла… такая, что я, хоть и полутрупом лежал, аж подскочил. Приподнялся, за чашей с вином потянулся, хватанул – вкуса не понял…

И слышу смех знакомый. Стоит над моим скорбным одром Воитель и гогочет. И я даже понимаю, что он тут нашел смешного.

И вопрос мой из меня так и вылетел, я язык прикусить не успел:

- Преславный, а Преславный! Скажи-ка мне вот что. А у гривастых – свой бог-воин или они тоже тебя чтят и к их стратегу ты тоже приходишь?!

- То я тебе не в том виде хожу, то не туда, - ухмыльнулся он. – Что тебе за дело, скажи, меня они чтят как бога-воина или Бешеного Коня какого-нибудь?..

- Есть дело, - сказал я упрямо. – Хорошо мне будет, если ты и нашим, и вашим.

Он щелкнул меня по лбу. Больно.

- Для меня ваших и наших нет. Для меня есть сильный и слабый. Ясно… стратег?

Да, мне все ясно. Завтра к вечеру – если не к обеду - мои сограждане – те, кто остался дома – будут рыдать от горя, вопить от ужаса, стонать от боли, когда орда гривастых дикарей влетит в ворота нашей столицы. Орда-то вон она, а столица – вон она… И все потому, что Воителю нравятся только сильнейшие. И он мог бы, он же бог, незримо помочь мне в поединке – но он не станет. Я уверен.

Две армии смотрят на нас, двух командующих, медленно идущих друг к другу по чистому полю, под ясным солнцем. Для изъявления Воли Богов всегда выбирают ровный пятачок, без всяких кочек и кротовых нор. И обе армии дышат в спины своим стратегам – стоят настолько близко, насколько можно, чтоб не помешать поединку, но и разглядеть все подробности, слышать каждое слово, сказанное нами, ибо считается, что своего мы ничего не скажем – воля богов из наших уст.

Поединок этот всегда пеший, так уж повелось. Ну, на коне я бы выглядел еще смешнее. И так еле ковыляю под весом доспеха, меча и щита… И слышу смешки и впереди, и сзади. Поделом. Что ж.

Он идет навстречу так спокойно. Даже волосню не собрал, чтоб в бою не мешала – какой тут бой? – и с длинными прядями ржаного цвета играет ветерок. Он уже так близко, что я вижу серебряные украшения на его черной кожаной безрукавке – даже доспеха не надел, я ж его все равно не успею коснуться. А украшения эти вызывают во мне весьма уместную мысль: и мы считаем их дикарями? Ну-ну. Чего только нет в этом искуснейшей работы серебряном узоре… не то что мои глупые злые морды… А тут… Да. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени… Что ж, умру от руки человека, который носит на одежде такую красоту, что назвать его диким и тупым язык не повернется. Умру от руки вождя людей, умеющих хоть чем-то любоваться на этом свете, кроме битв и пожаров, мятежей и грабежей.

Он уже близко – только раз мечом махнуть. Но он с преувеличенно учтивым видом смотрит на меня. Ах да, первым должен говорить я – стратег защищающейся армии. Это они, вылезши за свои пределы и презрев договор, пришли к нашей столице.

И я говорю… но что я говорю! Я знаю, что махать мечом не буду, ибо глупее ничего быть не может.

- Я не буду сражаться с тобой, хочешь – убей, - говорю я. – Я не стратег…

- Если стоишь здесь – значит стратег, - равнодушно отвечает он. И прав ведь – случайно к Воле Богов не примажешься. – А если ты не стратег, то кто ты тогда?

Для дикаря он удивительно чисто говорит по-нашему.

- Я поэт, - заявляю я. – Я пишу стихи.

- По мне, так хоть стихи пиши, хоть кур на хер натягивай, но коль ты здесь – ты стратег, - бросает он. И обе армии – ОБЕ! – одобрительно шумят.

- Слушай, стратег, - говорит он, - а вот земля есть у тебя? А золото? Серебро? Кони? Скот? Женщины?

Кажется, от кого-то я это уже слышал. И недавно.

- Нет, - отвечаю я.

- И теперь уже не будет, - звонко смеется он. Улыбка у него красивая. И все зубы на месте.

- И если ты думаешь, что твои стихи будут, после того как я возьму твой Город – ты напрасно так думаешь. Я давно понял, что стихи и всякие глупые нежные песни могут ослабить дух даже сильнейших мужей. Все, что такого там у вас найдут мои воины, они бросят в огонь…

Нет, не так он умен, как я подумал.

- Стихи, - говорю я, - нельзя бросить в огонь. То есть можно сжечь свитки и таблички, но стихи не умрут. Они в памяти людей…

- Значит, умрут люди, у кого такая помойка вместо памяти, - ответил он деловито.

Половина Города, подумал я. Больше. Мои смешные стихи про собаку с кошкой знают наизусть малые дети. А мою элегию, посвященную матери, принято читать родителям в знак почтения к ним… А юные девчонки, которых их дружки-мальчишки смешат моими строчками про то, как я и моя подружка чуть не подрались из-за цветка в ее волосах, который ей подарил мой соперник! Ну, это я так думал, а на самом деле цветок ей протянул семидесятилетний садовник-раб…

Я чувствую что-то неладное за спиною, и он, прищурив светлые глаза, глядит на мою армию. Что-то там не то. Я не слышу больше насмешек, летящих в мою сутулую спину., как камешки. Лишь какой-то непонятный шелест.

О боги! Ведь им всем слышно каждое наше слово!

И что мы говорим?

Я понимаю, что белобрысый молодой воин играет со мной в игру, правила которой придумал не он. Ах, какой ты сильный, в бессильном бешенстве думаю я, а ты ведь – словно глиняная кукла в руках трехлетней девочки, так же не имеешь собственной воли! А я вот видел, как соседская малышка за что-то там, недоступное нашему взрослому пониманию, разозлилась на свою куклу и с размаху расколотила ее о порог. А что. Купят новую. Стоит-то такая игрушка полушку… Не боишься быть разбитым, да? А Воитель бессмертен, у него таких, как ты, будет мно-ого!

Мой враг тоже почувствовал что-то – только что ведь даже моя армия одобряла его слова, а теперь… И он решает прекратить этот балаган. Сам решил или Воитель незримо шепнул ему в ухо?

- Вот что, - говорит мой враг. – Драться с тобою – для меня не велика честь, а точней, и вовсе нет чести, ибо не воин ты. Но мы стратеги, и мы решаем вопрос о победе. Так вот, слушай… поэт. – Он выплевывает это слово так же презрительно, как Воитель до того – «стратег».

- Эй, там, - орет он, полуобернувшись к своим. – Быстро сюда мне таблички и царапалку!

Какой-то юный воин тут же рысью доставил все требуемое. Мальчишка дрожал от возбуждения и счастья: надо же, дозволили участвовать в тако-ом зрелище! Почтительно подал все это добро своему вождю, а тот, едва перехватив, швырком отправил мне под ноги две деревянные вощеные таблички и костяной стилюс.

- Вот, - сказал он, - поэт. Садись-ка своей голой жопой на эту голую землю – думаю, тебе это привычно, ведь нет у тебя ничего… И напиши вот сейчас восхваление мне, оду о великой моей победе. Можешь хоть в четыре строки, мне плевать. Напишешь хорошо – я не буду слишком веселиться в твоей столице. Ну, запрещу моим воинам насиловать девиц, например. Только баб. Или… не буду убивать детей, хотя это лучший способ стереть с лица земли твой народ. Дети будут рабами, девицы и бабы рабынями. Хороших рабов даже не бьют. Плохих – даже убивают. И это всегда понимают сразу даже те, кто стал рабами только что.

Он уже, кажется, не слушал шепот бога ему в ухо. А может, наоборот, слушал – но тогда я сильно, сильно разочарован в Воителе. Мой враг не увидел, не почувствовал, как моя армия двинулась ближе… на полшага… на шаг… еще на шаг… Вот-вот кто-то ткнет меня в спину краем опущенного – пока еще – щита…

Я ведь действительно сел наземь – стоя писать на табличках неудобно.

И я подумал о том, что Воля Богов – непостижима для нас: боги действительно желают, чтоб я накарябал сейчас хвалу этому… дикарю? И тем избавил свой Город от лишних страданий?

Эх, какой просчет, боги.

Я не могу писать-то.

- Что ты, поэт, не шевелишься даже? – звенит надо мною юный, но слегка уже ржавый от вечного ора на воинов голос, - Музы оставили? Или не хочешь спасти свой народ?.. Давай, напиши, как я велик и славен, и я даже в живых тебя оставлю. Ты смешной такой. Будешь нам сочинять всякие забавные штучки… Не, ты правда не хочешь спасти свое Отечество? – голос будто становится выше, все более мальчишеским, безжалостным. Так у мальчиков рвется вверх дурной голос, когда они торжествуют над мухами, щенятами, ровесниками-калеками…

Моя армия стонет от унижения, я слышу, слышу! Стратег, оказавшийся поэтом – конечно, это то же, как если б он оказался уличной девкой.

Да мало ли что я хочу или не хочу. Другое дело, что не могу.

- Воск совсем засох, - говорю я. И это правда. – Не могу я писать. Таблички долго лежали, наверное, воск как камень.

В руке у меня стилюс, его острый кончик еле царапает затвердевшую поверхность, след и не виден почти.

- Надо размягчить? – мой враг подходит, наклоняется и… смачно харкает на табличку.

Вот после этого должен был раздаться счастливый, радостный, торжествующий гогот врагов…

Но не раздался. Я не понял, как это произошло, сам не понял, но – я вдруг схватил его левой рукою за длинную светлую прядь и дернул, резко потянул вниз – а стилюс, который сжимала моя правая, воткнулся – вошел до лопаточки, которой затирают кривые записи – в его веселый светло-серый глаз.

И мне в тот миг, помню, было совершенно плевать, кого из богов я сим действием оскорбляю, хоть Воителя, а хоть и Отца Нашего, Хозяина Молний..

А после того я совсем ничего не помню, потому как он на меня рухнул всей своей тушей коня-двухлетки.

Это потом оказалось, что мы победили – воины-то наши как увидели, что он свалился, так разом поперли доказывать, кто чьих баб насиловать будет и чьи дети станут рабами.

Меня не затоптали потому, что тщательно обегали, обходили нас двоих – его мертвого и меня никакого – так, словно мы заразные. Причем заразить можем безумием. Сейчас вскочим и начнем, и начнем стихи писать, стихи читать, читать, писать, читать…

А когда я в себя пришел – подумал, что, боги еще не досмеялись?.. Надо мною плясал какие-то плавные танцы с чашами, примочками и еще не знаю как назвать с чем мой любимый старый брехун.

- Ну порадовал, - бормотал он, - ну утешил!.. А такой слабыш, такой хромыш! А оказался вон какой звезденыш! Кто б мог подумать! Кто б мог…

- Если б из вас вообще кто-то что-то мог, бог не выбрал бы стратегом меня, - просипел я. Мне было погано. Очень. Хуже, чем там, где слепили солнце с небес и броня врага. – Уйди отсюда.

У нас жрец Воителя никого, кроме стратега, слушаться не обязан. Я впервые в жизни приказал этому старому подонку убраться. Если я еще стратег, он меня послушается. Обязан.

- Э, - он захлебнулся возмущением, - ты не забывайся, ты!.. Это ведь я сказал, что…Это мне ты обязан…

- Это ТЫ мне обязан, что тебя дикарята еще евнухом не сделали, - сказал я. – Пошел вон отсюда. Нам с Воителем толмачи не нужны, сами разберемся.

Он явился сразу после того, как жрец, возмущенно что-то покряхтывая, исчез, для скорости подобрав полы своего пурпурного плаща.

- Ну наглец, - улыбался Воитель. Но как-то сдержанно. Хотя глаза у него задорно сверкали. – Ну поэт… Слышал, что тебе твоя победа подарила?

- Головную боль пока что.

- Вот балда! Там трофеев!.. И золото! И коняги ихние кровные, которых они всю жизнь растят, холят-лелеют – и они быстрей ветра, лучше друга!..

- Бог, а говоришь «ихние»… Хотя что с тебя, воителя, взять…

- Дальше слушай! Землю они дают свою – всем твоим воинам по сотке, тебе десять! И баб, и девок наши ребята увели – целый год можешь каждый день менять одну белокурую на другую синеглазую… Все твое, стратег! Бери, выбирай, дари, раздавай! Тебя сейчас уже сограждане на руках носить готовы – если б не боялись, что ты от этого помрешь совсем! А наши ребята тобою гордятся – вот, сперва-то смеялись, а он-то!.. хоть и этот, поэт…

- «Наши»? У тебя нет наших и ваших, сам говорил… И кроме того – вы все забыли спросить меня…

Несмотря на дикий треск в башке, словно там кто-то сухие ветки ломал для костра, я приподнялся на локте.

- Вы позабыли меня спросить…

- О чем? – поднял Воитель свою красивую, но перерубленную тонким шрамом бровь.

- А о главном. Оно все это мне НАДО?!

Я не понял, что произошло.

Он посмотрел на меня так, как мы, молящие о защите, справедливости, милосердии, избавлении от бед смотрели на мраморные статуи его и его родных. Бессмертных.

Он миг, но выглядел очень жалким. Он, бог… передо мною, козявкой, поэтом, скотинкой бессмысленной… Его лобастая башка поникла, нитки коротких кудрей прилипли ко лбу от испарины. Боги потеют?!

Но он все же взял свое. Выпрямился, поглядел на меня по-прежнему надменно.

- Ты кой-чему научил меня… стратег. Больше никогда в жизни не возьму в стратеги поэта… Прощай, больше ты меня не увидишь.

- Уже соскучился, знаешь…

Он рассмеялся и растаял в какой-то тени. Но я успел заметить кое-что.

Теперь в его широкой улыбке недоставало уже двух передних зубов.

---

Том Сойер и его Импеданс

Герой

Из множества выложенных в сети детских фотографий Томаса Зауэра аутентична лишь одна. Несколько мальчишек играют на пляже в твистер. Чуть поодаль, за растянутым на песке цветастым покрывалом и изогнутыми в нелепых позах игроками, стоит долговязый подросток с ведром фруктовой ваты.

Зауэры тогда только-только переехали в Тампу, и непоседа Том после уроков сбегал к старым знакомцам по Сент-Питу. Всего-то четверь часа на автобусе по мосту Ганди – и он снова в стране детства, где ему знаком каждый закоулок. В школе новичка с квазаровскими вкладышами в ушах приняли без приязни, хотя до конфликтов дело не доходило. Кличка прицепилась к нему сразу, едва он стал слушать меланхолические речитативы Эшли Тэтчер. Том Сойер из Сент-Пита. Как же еще его было звать?

Порнодива Линдси Медоуз недавно отписалась на твиттере: «Я помню наушники и брэкеты. Наверное, из-за них целоваться с Томом девочкам не нравилось. Хотя порой он мог выкинуть какое-нибудь коленце, и мои подружки находили это занимательным». Коттеджи Медоузов и Зауэров располагались через дорогу, так что девочке приходилось встречать будущего лидера Импеданса не только в школьной обстановке. С ее слов, Том при ней ни разу не заглядывал на новостные странички Инета, не слушал Си-Эн-Эн и уж точно не читал Тампа Трибьюн, колонки которой уже пестрели заголовками о наступлении Плюща.

Эпидемия

«Что мы только не выдумывали насчет этого, – вспоминает отошедший от дел колумнист Трибьюн Стив Отто. – На китайцев, на русских кивали. Помню, Хендерсон толстяка-вирусолога из Тампского Бюро вытащил, всю ночь на АйПэде карты распространения втроем рисовали. Наутро выдали прогноз: через полтора года мерзость сойдет на нет. Наивные. Какой, к черту, СПИД...»

Большинство из нас хорошо помнит, каким все радужным кажется в первые дни болезни. Знания льются внутрь тебя потоком, ты начинаешь осознавать себя частью чего-то большего, с радостью узнаешь подобных себе в друзьях и просто прохожих, синхронизируя свой ритм сначала с ячейкой, потом – со всей общностью Плюща. Тесты, проведенные Кембриджским психометрическим центром, показали, что коэффициент интеллекта инфицированных студентов возрастает на 30% в течение месяца после заражения. Правда, за счет падения интереса к старым хобби, прогулкам под Луной и массовым зрелищам, будь то поп-концерт или мерсисайдское дерби. Индивидуальные желания уступали место поведенческим инстинктам общности, служивших занятию оптимального служебного положения и заражению большего количества людей.

Тампу накрыло в пятнадцатом. Президент Ромни, будучи мормоном, сочувствовал идеям общности и совместного возвышения, и медлил с реакцией. Только когда ему намекнули на связь с сайентологами, объявил чрезвычайное положение на всем юге и ввел войска в Клируотер, Тампу и Сент-Пит. Генерал Хеджлик через неделю занес в журнал следующее: «Доклады один другого хуже. Гражданские внешне спокойны и сосредоточены, но не реагируют на морпехов. Пустые театры и стадионы, звери из зоопарка гуляют по улицам. Сотни брошенных родителями детей». Две страницы спустя он сделал еще одну запись касательно эпидемии: «Выявлены случаи заболевания среди пехотинцев. Медики считают, инфекция передается половым путем, поэтому дети младше четырнадцати не заражены. Инкубационный период – несколько часов».

О музыке

Нынешней осенью сервисы по распространению полноценных мелодий для мобильных телефонов справят четвертьвековой юбилей. Услуга создания и доставки реалтонов по сотовой сети впервые начала действовать в Финдляндии, потом через Европу и Японию достигла США. Однако перспективный сегмент рынка с самого начала выглядел беззащитным перед пиратами.

Дело в том, что множество музыкальных интернет-магазинов бесплатно предлагали скачивать фрагменты песен с длительностью стандартного рингтона. Конвертированный в нужный формат фрагмент отправлялся пользователем на телефон различными способами: используя Ю-Эс-Би, блютуф или инфракрасный порт. Позднее, когда телефоны стали умнее и обрели недорогой доступ в мировую паутину, процесс стал еще проще. «Это мобильный и киберэквивалент тест-драйва, при котором машину не нужно возвращать», – сокрушался вице-президент Кью-пасс Стив Шиверз в отчете, посвященном проблеме.

Некоторые принципиальные противники глобализации с начала века создавали собственные базы мелодий для звонков и различными способами раздавали их в Интернете, например, выкладывали на пиратские трекеры. Позднейшие исследования позволяют сопоставить Томаса Зауэра с резидентом, известным в сети с 2012г. под ником Белый Шум. Глянцевые журналы не афишируют эту сторону жизни героя из опасения посадить пятно на его биографию. Но без своего сетевого Alter ego Том Сойер из Сент-Пита никогда бы не стал тем, кем стал для человечества.

Под пятой

Споры о том, возможно ли было остановить эпидемию, если бы политики, военные и медики действовали более оперативно, не утихают по сей день. Тем не менее, факт остается фактом: сосуществовало две параллельных Америки. Одна – исповедовавшая исконно американские ценности, свободу личности, равенство возможностей и крепкую семью, другая – выстроенная по лекалам тоталитарных режимов.

Согласно последним данным Эй-Си-Эй, система социальных лифтов в период эпидемии работала исключительно в интересах инфицированных. Отчасти, по причине их высоких интеллектуальных показателей, отчасти, благодаря широкой клановой поддержке. Оглянитесь назад: возможно и вам, едва прикоснувшись к Плющу, удалось, словно по мановению волшебной палочки, взлететь вверх по служебной лестнице или сорвать приличный куш. На худой конец, увести первую красавицу вечеринки, которая назавтра вливалась в вашу лигу. Ко Дню Независимости 2016г. из топ-100 компаний-лидеров американского бизнеса около половины контролировалось зараженными. На своем 80-летнем юбилее по этому поводу метко выразился нобелевский лауреат Харальд цур Хаузен: «По сути, мы имеем дело с раковой опухолью. Больные клетки множатся бесконтрольно и поражают весь организм, который продолжает их кормить».

Детьми инфицированные родители интересовались постольку-поскольку, скорее, как материалом для будущих составных частей общности. Исправно кормили и одевали, сажали в школьные автобусы – не более. Большую часть дня дети оказывались предоставленными сами себе. Подростковые банды действовали повсюду. При всем при том прослеживается компенсационный дрейф детского мировосприятия в сторону семейных ценностей. Вершины аниме-чартов в середине 10-х прочно удерживает работа 2001г. японского художника Хаяо Миядзаки «Унесенные призраками» о десятилетней девочке Тихиро.

Свиньи

По сюжету, родители девочки, Акио и Юко с жадностью поглощают дармовую пищу в пустующем ресторанчике, пока их дочь бродит по кажущемуся покинутым городу. Когда Тихиро возвращается, она обнаруживает, что папа и мама изменились, превратившись в свиней. Очевидно, переживания обычной японской школьницы показались близкими миллионам американских детей, каждый из которых испытал шок от перемены в поведении родных.

Реконструировать поворотный момент в биографии Томаса Зауэра несложно. Как обычно, расставшись с друзьями, он прошагал по бульвару Рузвельта до остановки сотого номера. Автобусы шли в Тампу каждые полчаса, и Том подгадывал, чтобы быть дома к десяти вечера. Сидевшая рядом особа пенсионного возраста хорошо запомнила долговязого юнца в наушниках, мявшего и без того потрепанную газету. Газету пожилая туристка-кинорежиссер из Германии выпросила за дефектный, с высверленной дырочкой квотер, углядев неразгаданный кроссворд на последней странице. Вложение оказалось выгодным. Прошлой весной на е-Бэй газета за 18-е ноября 2015г. с написанным от руки Тампским адресом Зауэров ушла за 25 тысяч, ровно в сто тысяч раз дороже оплаченной старушенцией цены.

Дневник классной учительницы Тома могли бы оценить дороже, но он достался Историческому музею от полицейского департамента Тампы бесплатно. Оказавшись не в силах устоять перед инфицированным ухажером, молодая афроамериканка пустила себе пулю в рот из дамского револьвера в самом начале инкубационного периода. Мы должны благодарить ее за этот благородный поступок. Дневник раскрыт на интересующем нас месте, и теперь любой, кто не сочтет за труд подняться на второй этаж музея, может увидеть сквозь небьющееся стекло написанные нервным почерком строки.

«Отчего они зовут изменившихся родителей свиньями?.. Я научилась узнавать об этом раньше, чем они рассказывают – по ссутулившимся спинам, взглядам затравленных зверьков, нелепым ошибкам в диктантах. Оставляю их после занятий, беседую. Лгу, говоря, что все вернется. Сегодня это Том. Сказал, мать накануне ругалась с отцом из-за карьеры. А наутро оба смотрели сквозь него другими, чужими глазами». Дата записи – 19-е ноября 2015г.

Пром-бал в школе Свободы, Коммерс Парк Бульвар, Тампа, Флорида

Символично, что впервые это случилось именно в школе Свободы, названной так в честь жертв 11 сентября. Устроители не угадали с погодой: вечером над Новой Тампой собрались тучи, и к разгару выпускного бала во всю гремел гром, а зеленоватые отблески молний подсвечивали зал даже сквозь плотно сдвинутые гардины. К балу, несмотря на эпидемию, готовились загодя. Сняли ресторан, продумали программу и тематику вечеринки. По поводу последней особых споров не возникло: как раз исполнялось 140 лет со дня выхода Лондонского издания «Приключений Тома Сойера». Юноши, как положено, пришли в смокингах, а выпускницы надели срисованные с немецкого фильма любительницы кроссвордов Гермины Хунтебурт наряды жительниц предвоенного Юга.

Ученикам средней школы на торжество не попасть, но Тома приглашают в качестве копии Твеновского героя. Большую часть празднества подросток в дурацкой шляпе и клетчатых штанишках проводит на стульчике перед установленным посреди зала забором, наполовину выкрашенным белой краской. Вокруг вперемежку с поздравлениями звучит музыка, пары кружат в старинных танцах, стюарды разносят безалкогольные коктейли. Завороженный непрестанным круговоротом, Том поднимается и движется между столиками, пока не сталкивается с Джинжер Снэп, рыжеволосой красоткой в очках. Та говорит ему что-то воркующим голоском киноактрисы, но будущего лидера Импеданса не обмануть: за тонкими линзами в изящной оправе – другие, чужие глаза. Ди-джей ставит саунд-трек вокализа Эда Хила.

«Никто не понимал, что случилось, – пишет Джинжер в бестселлере 19-го года «Объятие героя». – Я очнулась на руках мальчишки и увидела, что снова стала прежней. Поблизости лежали в обмороке или поднимались еще несколько выпускников и стюарды. Потом понаехали медики и солдаты». Девушка провела больше года в закрытой военной клинике, контролируемой зараженными. Они почуяли угрозу и пытались разобраться, не считаясь с пациентами. Клинические отчеты засекречены и поныне, но если бы медикам удалось выяснить причину чуда раньше 13-летнего сорванца, историю писали бы не мы.

Поиски

Об этом периоде жизни Тома мало что известно. Его встречали разные люди то в кинозалах, то в интернет-кафе, то на детских дискотеках. На первом же после начала учебного года уроке музыки, пока другие поют под караоке простенькие песни, юный меломан просит поставить вокализ Хила. «Эд Хил из Сент-Пита», – улыбается он и внимательно смотрит на преподавательницу. Vis-a-vis, как говорят французы. Глаза в глаза. Ничего не происходит.

Осенью грозы над Тампой случаются много реже, чем летом, но гроза 17 сентября 2016г. в метеосводках значится как «значительная». Сотни молний вспарывали небо над заливом. Ливень хлестал наотмашь, отдаваясь в кровле домов тяжелой дробью, и потоки грязной жижи заполняли улицы, мешая движению транспорта. В коктейль-баре на набережной грозу пережидали трое или четверо случайных прохожих, когда створки дверей разъехались в стороны, впустив внутрь мокрого с головы до ног подростка. Скользнув по лицам посетителей, его взгляд остановился на стоявшем в углу джукбоксе.

«Если у тебя есть квотер, можешь сунуть его мне в горлышко, и я спою любую песню, какую захочешь», – поется в популярной песенке о музыкальном автомате. Джукбокс в «Белом тигре» имел жесткий диск с пятью десятками тысяч мелодий. Озарение застало Томаса Зауэра именно там, у стеклянных дверей бюджетного заведения на Бейшор. Хотите убедиться – прочтите заметку Биби Гупта на фейсбуке. «Дядя Рам повторял много раз. С парня лило, но он даже не собирался раздеваться. Смотрел и смотрел на автомат. Потом прошагал прямо к нему, оставляя лужи на полу. Развязал толстовку, чтобы сорвать с нитки на груди монетку. Квотер, как раз на одну песню. Скорее даже, это был бессмысленный набор звуков. А потом посетители отключились».

Импеданс

Имел ли Томас или кто-то из его друзей сколько-нибудь точное представление об импедансе как полном сопротивлении двухполюсника по переменному току – вопрос спорный. Мнимые числа в США изучают только в старшей школе, но импы, как сокращенно себя называли члены группы, взращивали свою армию именно за счет «вернувшихся». Это свидетельствует либо о необычайной вере в свою правоту, либо о полном отчаянии, поскольку никто не мог сказать, не заразятся ли «вернувшиеся» снова – завтра, через неделю или месяц.

Рост численности армии на первых порах легко проследить по всплескам активности в социальных сетях старших знакомых, родных и близких Тома и его приятелей по Сент-Питу. «Младший братишка (племянник, сосед) поставил Эда Хила», – такими словами начинается львиная доля протоколов допросов боевиков Импеданса. Интернет-активность самого Зауэра в октябре не растет, но меняет направленность: теперь никнейм «Белый Шум» чаще отмечается на страницах, посвященным техническим аспектам мобильной связи.

Заядлый интеллектуал почувствует в названии движения Томаса Зауэра глубокий философский подтекст. Так же, как отличие комплексного от активного сопротивления проистекает из разности фаз между переменными напряжением и током, так и причина борьбы подростков с Плющем заключена в сдвиге восприятия между здоровыми и зараженными. В разнице моральных ценностей, присущих Акио и Юко, родителям Тихиро, и Акио и Юко – свиньям. История Импеданса возвращает нас к проблеме отношений отцов и детей, заставляет еще раз задуматься, исчерпан ли с окончанием эпидемии дуализм родитель-свинья без остатка, или мы продолжаем нести родимые пятна нашего прошлого? Монография д-ра К.Липсо «Долговременные результаты акустического воздействия Зауэра-Хила на колонии ПЛЮ-вируса в коре головного мозга человека» отражает нынешнее положение дел: все выздоровевшие обретают устойчивый иммунитет.

Гонка шестнадцатого года

Если бы первичные выборы кандидата от республиканцев прошли на пару месяцев позже, 45-й президент Соединенных штатов выбыл бы из гонки загодя, еще на августовском партийном съезде. Но отработанная веками выборная система в который раз спасла демократию в Америке, точнее, позволила оттянуть миг ее падения до 1 ноября. Октябрьский опрос института Гэллапа подтверждал превосходство демократов везде, за исключением Аляски и мормонских Юты с Айдахо. Рейтинг популярности демократического кандидата, 54-летнего киноактера Томаса Круза, рос как на дрожжах. Но в тот год все решалось не на теледебатах – настоящая борьба за голоса американцев велась совершенно в другой плоскости.

Первой официально зафиксированной акцией Импеданса считается захват ФМ-радиостанции в Сарасоте 3 октября. На деле никакого захвата не было. Без четверти шесть пополудни ведущий «Кости 102,5» объявил очередную рок-композицию, но вместо обещанного хита в приемниках Сарасоты зазвучали слова обращения, старательно проговариваемые ломаным подростковым голосом. Утренние газеты писали о «хаосе в Сарасоте»: потерявший сознание городок, десятки автоаварий, сотни травмированных, человеческие жертвы и жуткая мелодия с раскатами грома и демоническим тра-ла-ла-ла-ла, льющемся из динамиков. Запоздавшим федералам удалось выяснить, что за полчаса до катаклизма случились какие-то неполадки с оборудованием станции, но молодежная бригада ремонтников с корочками аутсортинговой компании прошла в аппаратную и мгновенно все устранила. При обыске на перфорированной крышке ФМ-передатчика от Бродкаст Электроникс агенты обнаружили круглую картонку с белым тигром.

Когда ла-ла-ла-ла сопоставили с 17-секундным роликом, взорвавшим Ю-тюб в начале 10-го года, и разобрались с наложением громовых раскатов, яйцеголовые пришли в ярость, открыв настоящую охоту за Томом и его командой. Прежде, чем начались аресты, удалось провести еще три акции. Почерк совпадал даже в деталях: в фидер, соединявший передатчик с антенной, втыкалась обычная игла, отчего возникало рассогласование импедансов выходных каскадов с линией передачи. Затем на место прибывала бригада юнцов-ремонтников, и через полчаса в хаос ввергался очередной городок.

Памятник перед мостом

Слушание дела «Штат Флорида против Томаса Зауэра» побило все рекорды скоротечности. Флоридская фемида полностью контролировалась общностью Плюща, и процесс уложился в неделю. Приговор суда присяжных, казнь посредством смертельной инъекции, огласили в пятницу, 21 октября. А уже в понедельник последовал отказ в апелляции. Версия о том, что Тома выдал отец, потеряв должность авиадиспетчера из-за снижения способности пространственной ориентации, не выдерживает критики. ПЛЮ-вирус не затрагивает клетки фронтальной доли правого полушария. Перед тем, как получить летальную дозу «техасского коктейля», приговоренный в 10:29 сделал разрешенный звонок, затем с улыбкой взглянул в глаза палачей и сказал: «Терпите. Он уже идет».

Настоящий апокалипсис начался в 7:30 утра по тихоокеанскому времени и длился около часа. Склонные к преувеличению дикторы новостных каналов в экстренных выпусках сообщили, что сотовые телефоны всего мира зазвонили одновременно, в унисон напевая Хиловские легато под аккомпанемент грома. Однако коммутаторы мобильных сетей не способны переварить взрывной трафик такой мощности. Звонки вокруг каждой беспроводной базы раздавались поочередно, со сдвигом в 1,5 секунды, так что мелодия прокатывалось по городам и весям волнами. «Ла-ла-ла-ла», – пел Эд Хил, и миллионы свиней, готовивших завтрак в Лос-Анджелесе и стоявших за конвейерами в Детройте, валились наземь скошенными колосьями. «Тро-ло-ло-ло», – заливался он, и падали мордами в стол боровы в Мюнхенских пивных и хрюшки в Венских кофейнях. «Трах-бабах», – вторил вокалисту гром над Тампой, и бесчувственные окорока устилали Московские мостовые и трущобы вечернего Нью-Дели. Человеческое внутри нас победило. «Основной проблемой было незаметно закачать рингтон на все эти миллиарды мобильников, – заявил в недавнем интервью сайту Слэшдот Кевин Митник. – Парни вынули меня из дерьма, и я с радостью дал им пару советов».

История борьбы Импеданса с насаждаемым свиньями neue ordnung учит нас простой истине: сражения выигрываются не столько силой и интеллектом, сколько верой и предприимчивостью. К сожалению, мы не можем услышать мнение на этот счет самого Зауэра или даже просто установить точное число уцелевших импов: все они задействованы в международной программе защиты свидетелей. Памятников им тоже нет пока нигде в мире. Единственный монумент, имеющий отношение к событиям 2016г., установлен в Санкт-Петербурге, но не во Флориде, а в далекой России. Перед знаменитым Литейным мостом, расставив ноги над полотном дороги, стоит Eduard Anatolyevich Khil высотой 400 футов и смотрит в сторону полной отраженных огней Невы. Ежедневно в 01.40 ночи, когда мост начинают разводить, над рекой и зданиями проспекта начинает литься знаменитое Тро-ло-ло, и нет-нет, да какой-нибудь случайный зритель и осядет на землю, напоминая всем нам о хрупкости демократии.

07 июля 2023г., Тампа, Флорида.

---

Укка

Ноги ее мелькали быстро в высокой, режущей, словно бритва, траве. Но эта трава не могла причинить боль укке. Потому что укка и трава одной крови.

Откуда пришли ко мне эти слова?

Но укка убегала от меня всё дальше. Ноги тонкие в лодыжке, сильные и длинные. Сама маленькая… Щуплая, сумчатая… Кто она? Зверь или существо разумное?

Если зверь, тогда что мне в её взгляде, которым она смотрит каждый раз, когда я, просыпаясь, поднимаю жалюзи в окне жилого блока? Но я вздрагиваю, встречая взгляд этих внимательных чёрных глаз. Она всегда стоит там, вытянувшись в струну, на своём камне…

Если существо разумное, тогда что мне в ее взгляде, если она не ищет путей к взаимопониманию, если уподобляется земному суслику и вздрагивает каждый раз, когда понимает, что я смотрю на неё?

Но почему каждый раз я оборачиваюсь, когда ее взгляд упирается в мою спину?

А, может быть, это не она, а подобная ей, которых десятки пугливо разбегаются от меня по высокой траве, волнами удаляясь к горизонту? Острая кромка травы касается их замшевых ног, шелест стелется уныло по степи, и вскоре всё затихает вновь…

Удаленный кордон УК376 на планете Синий Карлик, на границе с небезопасным девятым сектором Объединенной Галактики, располагался на вершине небольшой сопки. Места здесь жаркие, иссушенные двумя солнцами, которые гуляют по небосводу по очереди, не давая земле остыть – ночи здесь не было совсем. Лишь короткий промежуток, называемый нами вечер, наступал в момент, когда одно солнце укатывалось за горизонт, а второе – только поднималось на противоположном крае неба. Молочные сумерки тогда давали глазам отдых от слепящего светила, а горячий ветер, казалось, становился на йоту прохладнее. Только в это время можно было ненадолго выйти из здания станции без надоедливого защитного балахона.

Девятый сектор, пограничный с агрессивными истурийцами, всегда считался горячей точкой. И поэтому Синий Карлик оставался незаселенным. Все попытки обжить его, заканчивались неизменно подчёркнуто жёстким кровопролитием со стороны властного соседа. И вновь всё стихало. Два пограничных кордона на Синем Карлике - от Истурии и Объединенной Галактики – вновь вели мирное на вид сосуществование.

Но только на вид. Обе стороны знали, что те, кто стоят за их спинами, не прочь продвинуть свои границы за такой невинный на первый взгляд Синий Карлик. В единоличном владении девятым сектором, который еще называли трамплином к далеким Окраинным Галактикам, были заинтересованы обе стороны. Здесь находилась одна из немногих пространственных дыр, через которую путь к Окраине был короче в сотни раз.

Поэтому обе влиятельные космические державы сохраняли свое пока скромное, наблюдательное присутствие здесь, заставляли вахты обоих кордонов поддерживать натянутые отношения друг с другом или хотя бы игнорировать присутствие противника, словно его здесь, на Синем Карлике, нет.

Станция Объединенной Галактики была поставлена совсем недавно. Полгода земных назад. В три часа был развернут стандартный пограничный кордон – станция наблюдения, жилой блок, космопорт, ангар для наземной эскадрильи и внушительный частокол-ограждение, врывающийся в землю титановыми бурами на три метра в считанные минуты.

И в тот же день не подававший признаков присутствия кордон истурийцев ожил. Мрачные, каменные стены форта Истурии, находившиеся в противоположном северном полушарии планеты, осветились огнями, и уже через шесть часов нашего пребывания на Синем Карлике тяжелый эсминец истурийцев завис над новорожденным УК376.

Наш линкор, первые полгода неотлучно висевший на орбите, появился тогда над противником в считанные минуты. И молчаливое противостояние двух гигантов заставило оба кордона ждать. Ждать, когда этот ни в чём не повинный маленький мир содрогнется от страшного залпа, расколовшего его жизнь на две скорлупки-половинки, на жизнь до и после, или стороны, захлебывающиеся сейчас в переговорах в эфире, придут к согласию.

Наконец, борт истурийца дрогнул и медленно пополз в сторону своего кордона. Акт устрашения и демонстрации силы был окончен. Два цепных пса, спущенных хозяевами, отгавкались и замерли в своих будках.

Жизнь на станции, монотонная, сводившаяся к слежению за территорией вокруг кордона и за видеомаячками, разбросанными по округе, заставляла скучать. Смена из двух десятков разношёрстных представителей Объединенной Галактики, хорошо сработавшаяся не в одной вахте на удалённых кордонах, расползалась по станции и жилому блоку, занимаясь, кто чем.

Сегодня заступил на вахту весельчак Корицкий, в помощниках у него краснолицый альдебаранец Куц. Биолог, нигилист и язва, Лёвочка Скат, потому что Скаутов, болтался тут же, в командирской рубке. Так мы все называли отсек наблюдения. Здесь приходилось находиться всю смену – двенадцать часов.

У меня сегодня выходной. Провалявшись в постели до десяти утра по земному времени, я сходил в бассейн, позавтракал или точнее уже пообедал сочными фрикадельками не знаю из чего. Они особенно хороши у нашего повара, марсианина Пепе.

Лишь однажды я попытался узнать, из чего были сделаны те чудные рулеты, что я воодушевленно поедал несколько смен подряд в неограниченном количестве. Ответ заставил меня содрогнуться и отказаться от этого блюда. Скажу лишь, что в состав входил марсианский ленточный червь, которого они добывают во множестве из пластов ископаемого льда. Эти черви живучи, как и все паразиты, но марсиане твёрдо верят, что термическая обработка в сто двадцать градусов ему страшнее, чем минус стодвадцатиградусный мороз их зимы.

Больше составом блюд, изобретаемых Пепе, я не интересовался. Меньше знаешь, крепче спишь. Вообще, я старался по возможности следовать этому правилу. Корицкий смеётся всегда по этому поводу, удивляясь, как при моей профессии – специалист по околоразумным и разумным расам – можно быть таким нелюбопытным. А Лёвочка-язва всегда ухмыляется и говорит:

-Околоразумные расы они ведь что такое? Это расы, додумавшиеся устроить кладбище возле своего стойбища. Всего лишь…

-Тогда что такое разумная раса? – смеюсь я.

-Те, кто их изучает, - лаконично отвечает он…

На самом деле, статус условно разумных с племени укк сняли почти сразу. Поскольку у них были и самодельные ножи из костей животных и острых, похожих на обсидиан камней, и оружие, похожее на наш лук. Собственно, это и был лук высотой в рост воина-укки. Изогнутый в виде омеги, он изготовлялся их сросшихся на лбу рогов местных солотов. Огромные эти местные парнокопытные паслись во множестве в высокой колючей траве степей. Витые чёрные рога украшали лоб самцов, и раз в пять-шесть лет отваливались. Вся обработка сводилась к вымачиванию рогов в травяных настоях, отчего те становились гибкими и гладкими.

По тем малым сведениями, что имелись у нас об этом племени, было известно, что в племени царит жёсткий патриархат. Живут они в норах, образующих целые катакомбы под землёй. Судя по снимкам с орбиты, переходы их тянутся на многие километры в округе.

Ставя кордон, мы, конечно, старались учесть ареал обитания племени. Кордон УК 376 расположен был на значительном удалении от поселений укк. Но уже спустя самое короткое время, что-то около земного месяца, эти лабиринты протянулись до станции…

Поэтому говорить о неразумности укк было бы очень опрометчиво. Но и как коренное население планеты Синий Карлик они себя ещё не осознали.

По крайней мере, такие выводы сделала в своих отчетах Лейс Барро, биолог группы исследователей, работавших здесь до появления станции.

Однако, разумность укк на настоящий момент этим и ограничивалась. Интерес к нам, инопланетянам, у них, казалось, был чисто созерцательный. Их жизнь шла своим чередом, наша – своим. Поэтому-то это “великое стояние” укки на камне и вызывало моё удивление.

Поэтому, лишь вечерние сумерки ложились на унылые окрестности, и температура за бортом станции падала ниже пятидесяти, как я, доложив дежурному, выходил за ворота.

Дорог здесь не было совсем, лишь звериные тропы да степь вокруг. Корабли приземлялись в посадочной зоне станции и улетали оттуда же. Из наземного транспорта у персонала было пять военных беспилотников на случай открытой агрессии противника и десять легких двухместных, работающих на солнечных батареях клобов, которые носились над поверхностью с тихим стрекотом небольших винтов.

Но брать клоб мне сегодня не хотелось. Укки боялись их как огня и разбегались по степи в разные стороны. Легкие, тонконогие, сумчатые. У некоторых из сумок, терпеливо болтаясь, выглядывали дети.

Вот только укку-самца я никогда не видел. Хоть бы один мужик, что ж за народ такой…

А укка, как всегда в это время, стояла на камне. Сложив руки на груди, вытянувшись в струну. Бархат кожи-замши нежно золотился в лучах заходящего и всходившего солнц.

Небольшой вытянутой формы череп, маленькие, прижатые плотно к черепу ушки. Глаза быстрые и внимательные. Ростом – метра полтора. Прелестный зверек, не больше. Но зверёк этот приходил к кордону методично, каждый день к вечеру и стоял на камне, всматриваясь в серые стены форта.

Головы остальных мелькали иногда в высокой траве, неумолчный шелест которой скрадывал все звуки.

Глаза укки не отрывались от стен форта. Что в них ей?

Но ответа на этот вопрос не было, как я не пытался найти его.

Ни в истории открытия Синего Карлика, ни в исследованиях геофизиков и планетологов, ни в описаниях местной флоры и фауны, нигде не было даже намека, почему представитель единственного племени, населявшего планету, может проявлять такой интерес к месту, где поставлен пограничный кордон.

Да и что мне было в этом “великом стоянии”, сам не знаю. Только почему-то же я стал думать об этом странном существе…

Остановившись напротив камня, я замер. Укка обычно убегала, скрываясь быстро в траве. Сейчас же она лишь перевела взгляд быстрых пугливых глаз на меня. Руки ее опустились, вытянувшись вдоль тела. И я заметил тоненькую ленточку татуировки, тянувшуюся от груди к животу. Она была так близко, так похожа на суслика и человека одновременно и еще эта татуировка…

Но укка не дала мне предаться глубокомысленным размышлениям и упала на колени в высокой колючей траве.

Позвонки проступили под золотистой замшей кожи, голова укки коснулась травы. Длилось это какое-то мгновение. Укка вскочила и дернулась в сторону, отбежала и остановилась, и опять отбежала… будто призывая меня следовать за ней.

Сейчас, когда я оказался перед выбором: следовать за уккой или, соблюдая инструкции, вернуться в форт, передо мной лихорадочно всплывали сухие строки чужих отчетов, цифры, характеристики, собственные сомнения. Я понимал, что не имею права один отправляться за ней. Но и предыдущие наши попытки с Корицким проследить за ней на клобе не дали ровным счетом ничего. Она всегда быстро терялась в море высокой травы, скорее всего, пропадая в какой-нибудь подземной галерее, в одной из своих нор, или растворялась среди десятков подобных ей укк, неизменно появлявшихся в этот момент.

И всё-таки, примерно с третьей моей вылазки, я научился её отличать от других сумчатых товарок. Почему-то татуировка у неё была скромнее, чем у остальных – лишь тоненькая цепочка символов от шеи к животу, которая терялась в кожаной складке – сумке. У других татуированы были и плечи, и руки, и даже лицо.

А тонкая фигурка укки замерла в отдалении, будто покорно ожидая моего решения. Она обернулась и, прижав ладони к груди, смотрела на меня. Мне казалось, что и смотрит она умоляюще, и выглядит она жалко, что всем своим видом она умоляет-таки о помощи меня, а через меня всех нас.

В этой тишине, в сумерках заканчивающегося и одновременно начинающегося дня среди моря шепчущейся о чём-то о своём колючей травы укка казалась особенно трогательной.

И я пошёл за ней. Шаг за шагом я удалялся от кордона. Бежала она легко. И мне никогда не угнаться бы за ней. Но укка останавливалась и ждала. Мне казалось, что вот-вот я догоню её. Но она вновь срывалась с места. Иногда я замечал в траве других укк, на расстоянии следовавших за нами. И червь сомнения, точивший, конечно, меня, заставлял оборачиваться и искать глазами станцию. Стены форта, находившегося на возвышении, на этой плоской и ровной степи казались совсем недалеко… И я опять следовал за уккой.

Сколько длился этот безумный бег? Десять, двадцать, тридцать минут?.. Не знаю. Только вдруг укка остановилась и пропала из глаз. А напротив меня стоял истурианец. Огромного роста, в защитном костюме. Они всегда прячут свое слизнеобразное тело в броню. И редко стоят на двух задних конечностях. Но этот, видимо, от неожиданности встал на дыбы. Я оглянулся, следуя испуганному взгляду его маленьких, точечковых глаз.

Воин-укка стоял за моей спиной, наведя на истурианца наш короткоствольный Град. И раньше, чем я успел, что-либо вякнуть, он выстрелил.

Истурианец свалился как подкошенный с дыркой в животе, не совместимой, даже с инопланетной, жизнью. В следующее мгновение, что-то тяжелое опустилось мне на голову, и свет померк… Оказывается, навсегда.

Это укки меня истурианским “вакуумным мечом” уработали. С виду же всё выглядело, будто я застрелил истурианца, а тот, защищаясь, убил меня…

Долго я болтался в воздухе, никак не желая смириться с дурацкой смертью. И до сих пор болтаюсь на Синем Карлике. И истурианец бродит здесь же. Его мрачная тень каждый раз появляется, когда укка начинает молиться своим богам. Когда она горячо просит прощения у наших теней, что ей пришлось обмануть и привести на верную смерть каждого из нас. Но то была воинская хитрость…

Это теперь я знаю, что те камни на месте нашего кордона, были старым капищем укк. Это теперь я знаю, что истурианцы ловили и увозили укк на Истурию, и те больше никогда не возвращались сюда… Это теперь я знаю, что укки давно наблюдали за нами…

Но теперь ни наших следов, ни истурианцев не осталось на Синем Карлике. В первые же часы после убийства своего гражданина эсминец Истурии открыл огонь без предупреждения по нашему кордону. Линкор Объединенной Галактики вынужден был открыть ответный огонь.

От обоих кордонов не осталось камня на камне. Укки сидели под землей и молились своим богам, чтобы люди, пришедшие с неба, перебили друг друга и больше никогда не вернулись на их земли. То ли боги их услышали, как слышит и трава, и не режет их ноги, то ли правительства обоих держав решили перенести военные действия на другую планету… Мне теперь уже не узнать этого никогда. Я брожу словно приклеенный за своей уккой. Берегу её детей. И вспоминаю прошлое…

---

Утопая в лазури

Птицы вели перекличку в кронах гигантских деревьев. Игорь, стоя за решеткой окна, смотрел в лазоревое небо: ясное, чистое – оно было абсолютно безоблачным.

- Я пойду?

Игорь обернулся. Татьяна, прекрасная как обычно, смотрела грустно и ласково.

- Иди.

Свет струился по ее волнистым русым волосам, мягко касался бледных щек, искрился в глазах.

- Громов, когда ты начнешь жить по-настоящему?!

Игорь усмехнулся и коснулся ее руки:

-У тебя такие волосы красивые, я тебе говорил?

Татьяна покачала головой:

- Пытаешься меня отвлечь от серьезных разговоров? Как обычно?

- А как обычно? – синие глаза улыбались.

Девушка провела рукой по его волосам:

-Ведь ты же любишь меня, почему все время нужно это отрицать, убегать от ответа, делать вид, что ничего не происходит? – она задержала ладонь на его щеке, и он, отстранившись, словно пойманный зверь, беспечно спросил:

- Может чаю?

Она подошла к двери, обернулась, и грациозно прогнувшись назад, бросила:

- Ты думаешь, что жить нужно легко, а на самом деле - просто боишься жить, не хочешь признаваться себе в чем-то важном.

Игорь подошел к ней и снисходительно шепнул:

- Таня, детка, признай, что это ты – мечтательница. Ждешь от меня того, что я не могу тебе дать. Твои мечты – иллюзия.

В ее глазах блеснули слезы:

- Иллюзия – это ты, - выпалила она и вышла за дверь.

Тим надел на ботинки бахилы. Все вокруг было белым, кроме выложенного мелкой плиткой синего пола. Белые коридоры, белый потолок, нескончаемой чередой - полупрозрачные двери,

«Прибежище призраков», - мелькнула странная мысль.

- Ну что ж начнем с первого этажа, – высокий мужчина с аккуратными короткими усами подал ему блокнот,– вот здесь распорядок дня и прочее, вопросы после моих объяснений.

Тим рассеянно заглянул в блокнот. Ему до сих пор не верилось, что он заглянул за ширму странного мира лазуритов.

- Все же забавно звучит – лазуриты, – весело заметил парень, – совсем как камни.

Бергер пригладил серьезно усы:

- Ничего забавного. Здесь, знаешь ли, клиника.

- Но ведь «лазурин» давно запретили, откуда у вас столько пациентов?

Мужчина блеснул глазами из-за стекол очков и строго спросил:

- Ты хоть знаешь что это за препарат?

Тим пожал плечами:

- Кто ж не знает. Это антидепрессант такой был, западный. Что-то там усиливал воображение, потом проблемы с ним начались, не знаю какие точно.

- Что-то там усиливал, - Бергер покачал головой. - Этот препарат стимулировал работу лобных долей головного мозга, отвечающих за фантазию и воображение. Результаты были очень хорошие, особенно при депрессиях, унынии и подобных психических расстройствах. Человек в таком состоянии обычно не может себе представить хорошую альтернативу развития событий, знаешь ли…

Он бросил взгляд на парнишку, разглядывающего все вокруг и крутящего головой, словно любопытный зверек.

- Хотя, ты еще вряд ли знаешь, - Бергер провел его в конец коридора, продолжая говорить – в общем, с помощью этого препарата у пациентов воображение начинало строчить предполагаемые позитивные ситуации, словно из пулемета. Никто ж тогда не знал, что этот процесс не обратим…

- Это как? – парень заглянул в небольшую кладовку.

- А так, что мозг очень быстро привыкал работать в подобном режиме. Теменные доли работали все слабее, а лобные развивались. Постепенно сознание вместо реальных сигналов начинало получать воображаемые.

- Шиза в общем полная, – подытожил Тим.

- Сам ты шиза, - Бергер соотнес его манеры и факт родства паренька с начальником клиники, – лазуриты - нормальные люди. Ну, почти нормальные. Просто живут воображаемыми обстоятельствами, придуманными чувствами, мечтами.

Тим заглянул в одну из палат, тут же отскочив обратно:

- А чего тогда держите их тут, – парень поправил бейсболку, – если нормальные.

Бергер усмехнулся и ткнул Тима в бок:

- Там спортсмен наш тренируется, ты ему лучше не попадайся. Удар левой у него неплохой.

- Непохожи они на больных. Сильные, здоровые, уверенные.

- Это так, только вот сила их – тоже иллюзия. Столкни их с реальной жизнью, и они сломаются в раз, - Бергер переломил воображаемую тростинку. – Пока они

существуют в своем мирке – они короли.

Они завернули за угол, и взору Тима открылся еще один завиток коридора, усыпанный одинаковыми белыми дверьми. Паренек повертел блокнотик в тощих руках, и повернулся к Бергеру:

- А что там с этим спортсменом?

- Он решил, что и без тренера – всех порвет, тренирует каждый день одни и те же приемы. Выпусти его на реальный ринг – с ним справятся в полминуты, и он, надо сказать, с этим не сможет жить. Его психика не выдержит расхождения представлений с действительностью. Он будет чувствовать себя полным дерьмом, или же решит, что дерьмо – судьи, в любом случае он будет делать все не то, пока в конечном итоге не решит, что вся его жизнь – коту под хвост и тогда…

- Теперь понимаю, – в смешливых глазах паренька появились серьезные искорки, – слышал, как парень расстрелял в своей школе полкласса, а потом нашли подтверждение, что он лазурит

- Да, Кален Фишер, без пяти минут наш пациент, кодировщики чуть-чуть опоздали, -

Бергер грустно покачал головой. - Парень не выдержал прилюдного унижения: то, что он считал реальностью, оказалось лишь плодом его воображения. Это брат и нормальному человеку нелегко вынести, а лазуриту – вообще не под силу…

Одна из дверей распахнулась и оттуда показалась красивая девушка с волнистыми длинными волосами. В искусственном свете энергосберегающих ламп ее красота казалась идеальной, неестественной…

- Бергер, привет – девушка улыбнулась милой полудетской улыбкой.

- Привет Танечка, как наш пациент?

Она поправила кудри и печально улыбнулась:

- Он безнадежен, вцепился в свою картину реальности и не хочет ничем жертвовать, ни одной своей иллюзией…

Бергер похлопал ее по плечу:

- Печально. Ты столько возишься с ним…

- Когда я закодировала его, верила, что излечение возможно, пробовала, старалась, но он не хочет себя слушать, точнее его мозг уже не способен различать что ему по-настоящему нужно. Лазуриты думают, что могут просто потреблять, придумывать, что им вздумается, использовать жизнь для получения удовольствий, ничего не отдавая взамен, - девушка вздохнула и добавила, – лазурные паразиты…

Ее взгляд пропитался тоской, уголки губ опустились.

- Да какое вам дело до него?! – воскликнул вдруг Тим и осекся.

Татьяна переглянулась с Бергером, смущенно склонила голову и попрощалась.

-Я что-то не то сказал? – Тим смотрел ей вслед.

Гибкая стройная фигурка девушки скрылась за поворотом.

- Она влюблена в него, – просто ответил Бергер, – влюбилась еще до поимки, пыталась его перевоспитать…

- А он?

- Ему смешно, он держит ее за дуреху.

- Но между ними что-то было? – Тим замялся

- Да ничего особенного, – Бергер махнул рукой, – он ее приманивает ласковыми словечками, а когда она приближается, начинает отталкивать. Лазуриты жутко боятся, когда все начинает происходить реально, это портит всю прелесть иллюзий.

- Бедняга, – Тим вспоминал ее красивые серо-голубые глаза, забавную улыбку, - она сильная девушка, раз пошла в кодировщики…

Бергер внимательно посмотрел на него:

- Нам запрещено сближаться с пациентами. Если узнают – увольнение незамедлительно!

- Но я и не собирался, – Тим поднял глаза на Бергера и вдруг понял. - Но она… Не может быть…

- Мы думаем, Игорь давал ей «лазурин», когда она была расстроена, как успокоительное. Лазуриты удивительно глухи к информации, что этот препарат опасен. Даже странно как легко и беспечно они достают его откуда-то, не смотря на все запреты.

- Вот урод! Но как она доверилась ему, кодировщики ведь проходят специальную подготовку…

- У нее никогда не складывалась личная жизнь, а Игорь умеет быть таким славным и убедительным…

-Наверняка, смазливый, – процедил Тим не вполне осознавая как взволнован.

Какое то время они шли молча. Синий пол блестел, отражая призрачный свет ламп, белые пластиковые стены коридора направляли их словно строгие конвоиры. Впереди поблескивал полупрозрачный лифт …

- Ты вот точно на кодировщика не тянешь, - усмехнулся Бергер, - по Тане ведь сразу видно, что она лазурит. Эта романтическая бледность, тоска в глазах…Нормальный человек не тратит свое время на тоску, он – действует.

- Но она ведь сама говорила…

Бергер нажал на кнопку и дверцы лифта раскрылись.

- Она думает что до сих пор работает кодировщиком, что они с Игорем созданы друг для друга, хотя по-моему ему на нее глубоко наплевать… Татьяна уже не может отличить мечты от реальности, она пленница своего воображения, как все остальные здесь…

- Но это страшно, – Тим почувствовал, как внутри все сжалось, – жалко ее, такая она красивая…

- Красивым девушкам особенно невыносимо быть одинокими…

Они вышли на втором этаже. По своему внешнему виду он с точностью копировал первый: белые стены, белые лампы, убегающий вдаль коридор с отверстиями полупрозрачных дверей…

- Впрочем, не все лазуриты тоскливы, - продолжал Бергер, - бывают наоборот безмерно веселые. Две крайние формы. Многие пациенты мечутся между двумя этими состояниями…

- Так как все-таки… – начал Тим, но тут ему пришлось замолчать, потому что Бергер втолкнул парня в одну из палат и запер дверь.

Тим постучал:

- Бергер что за шутки, открывай!

- Мальчик мой, мне жаль, но твой дядя приказал, – Бергер сделал паузу, – как давно ты начал принимать «лазурин»!?

Тим развел руками:

- Что за бред?

- Это твоя иллюзия, понимаю.

- Открой!

- Прости Тим, ты теперь наш пациент.

- Ты хочешь сказать дядя специально?

Он вспоминал звонок, предложение работы. Дядя правда все время скрывал что работает с лазуритами, а тут вдруг… А если? Нет. Уволился работник, и открылась вакансия, дядя долго присматривался к нему…Тим вспоминал слова, взгляды, жесты. Не может такого быть. Он бы заметил. Да и жизнь свою он вроде всегда оценивал трезво.

- Бергер, это розыгрыш, открывай!

- Я на твои штучки не поддамся, я тертый калач. Пять лет кодировщиком, знаешь ли, меня на болтовню не возьмешь.

Тим сел на кровать, пытаясь уложить в голове все варианты развития событий. Мысли из неясных обрывков складывались в последовательную логическую цепочку:

«Рано или поздно мной займутся специалисты и все проясниться. А что пока?».

Он посидел немного, потом крикнул:

-Бергер, а у вас баллончики есть с краской? Палаты у вас зело скучные.

Тишина.

Дверь тихонько приоткрылась и в проеме показалась полуседая голова Бергера. Тим

скрестил руки на груди.

- А ты ничего так, – Бергер улыбнулся, – а производишь впечатление задохлика.

- Так я свободен?

- Ладно, пошли, – старик похлопал его плечу, – прошел посвящение.

- И что, это все? Я то думал…

- Не хорохорься. Психика вещь тонкая, с этим не шутят, – и добавил, - ты уж прости, проверка - обязательна. Впечатлительным ребятам здесь не место.

Бергер повернул обратно к лифту:

- Поедем в центр. Здесь все понятно.

Они зашли в полупрозрачный куб.

- А зачем проверка то? – Тим снял бейсболку и провел рукой по светло рыжим непослушным вихрам.

- Лазуритов здесь не зря держат. Они способны не только убивать других или себя. Они еще всех норовят в свою братию перетянуть. Подбираются к людям в сложные моменты, посочувствовать так сказать, подбросить «лазурин», поддержать, наплести что-то в стиле «нужно быть сильным» или «забей, все не важно» ну или классическое «да, мир-дерьмо». Иногда то, что они говорят, действительно кажется здравым. Правда есть одно «но»: их советы, как правило, не помогают решать проблем, скорее – уйти от них. Но стоит поверить и проглотить таблетку, работа твоего мозга искажается, а дальше – пиши пропало: иногда даже одного приема бывает достаточно.

- Таким Макаром лазуриты способны планету заполнить. – Тим задумался. - Как же кодировщики их вычисляют, хватают всех сочувствующих?

- Различить их несложно: то, что они говорят, расходиться с тем, что они делают, и то, что они «видят » расходится с тем, что происходит на самом деле. Приходиться, конечно, подбираться к ним близко. Это очень опасная работа.

Тим вспомнил Татьяну: сердце сжалось, забилось взволнованно.

- И что, вылечить это нельзя?

Бергер пожал плечами:

- Наши доктора уж тут с ними бьются, но ты знаешь главное: сам пациент. Невозможно

вылечить психа, если он не признает, что псих, алкоголика, если он не признает…Ну ты понял. Пока я про случаи исцеления не слышал.

- Я вот одного не понимаю, лазуриты знают, что это клиника?

Бергер покачал головой, посмотрел на Тима, как на ребенка:

- Конечно, нет. В этом и принцип кодирования. Уж современные ученые здесь хорошо поработали. Придумали, как вклиниться в поток воображаемых сигналов. Поэтому стены в клинике белые – чтобы импульсы идущие от зрительных рецепторов не перебивали картинки, посылаемые в мозг координароторами. Все наши пациенты живут в стопроцентно воображаемом мире. Это красивый мир: для кого-то красочный, для кого-то романтичный, для кого-то странный. Картинки преломляются в сознании лазуритов и окрашиваются в свой индивидуальный оттенок. Правда в реальности с ними практически ничего не происходит…

- Получается, они проживают жизнь впустую?

- Они радуются, тоскуют, переживают, влюбляются, - этот водоворот эмоций, чаще всего надуманных, создает иллюзию движения, наполненности, иллюзию жизни…

Бергер остановился перед высокой металлической дверью.

-Ты жди меня здесь. Я кое-какие вопросы в центре улажу, потом продолжим с тобой.

Уверенными шагами он вошел в дверь. Тим прошелся по коридору, заглянул в блокнот. Железная дверь открылась и оттуда вышла…Татьяна. Она подошла к пареньку и улыбнулась.

- Простите, я сегодня как-то нелепо от вас скрылась, мы даже с вами не познакомились.

- Тим, Тимофей, – пробормотал парень, протягивая руку.

Она коснулась его ладони холодными тонкими пальцами.

-Татьяна Ли, кодировщик, – девушка огляделась. – А где Бергер?

Тим указал на дверь.

- В центре? Что он там делает? Пациентам туда нельзя.

- Как? – парень оцепенел. - Бергер?

- А вы не знали?

- Но, – нерешительно начал Тим, – он мне сказал, что это вы – пациентка.

Татьяна засмеялась мелодичным заливистым смехом.

- Это вполне в его духе. Бергер абсолютно уверен, что персонал клиники – это пациенты, и наоборот.

- Вы знаете, а я ему поверил, – смущенно произнес Тим, любуясь ее миловидным

личиком.

Он почувствовал себя таким нескладным, несмышленым рядом с ней. Девушка излучала уверенность, она осмотрелась и предложила:

-Может, пройдем в мой кабинет?

Тим робко кивнул.

Они зашли в небольшую комнатку, в центре которой стоял стол, заваленный папками и два стула. Из комнаты выходила еще одна дверь. Тим осторожно заглянул в нее и увидел кровать и журнальный столик.

- Вы живете здесь? – спросил он.

- Да, вы же знаете, клиника отдалена от всех населенных пунктов

Татьяна села на стул и вопросительно посмотрела на него:

- А вы значит наш новый сотрудник?

- Да, хотя Бергер и меня пытался в пациенты записать.

Татьяна кивнула:

- Да с ним не соскучишься. Живет в своем странном мирке, бедняга…

- Вам здесь нравиться?

- Здесь не так уж плохо, – она осмотрелась, – тепло, уютно и цвет я подобрала для стен приятный – бирюзовый.

Тим повертел головой и посмотрел на нее серьезно:

- У вас в штате ведь есть психолог? Вы можете меня познакомить с ним?

- Конечно, – Татьяна присмотрелась к нему, – у вас неприятности?

- Нет, просто влюбился.

- Это же хорошо.

- Но она любит другого, – Тим наблюдал за реакцией.

В ее глазах заблестели тоскливые блестки.

- Вам, наверное, несладко? – она замерла, словно думая, чем можно помочь.– Будете кофе?

- Пожалуй, – согласился он и добавил, - самое жуткое, что он ее совсем не любит.

- Да, жизнь сложная штука.

Девушка прошла в соседнюю комнату, и вышла из нее, держа в руках маленькую чашку. На подоконнике закипал электрический чайник.

- Вот вы бы мне что посоветовали? - исподтишка спросил Тим.

- Забудьте об этой ситуации. Живите настоящим, радуйтесь! Нужно быть сильным!

- А я, знаете, слабый. Думаю о ней все время.

- Вы так пациентом нашим станете, смотрите.

Она покачала головой и протянула ему чашку:

- Вот выпейте, вы немного расслабитесь.

Тим взял чашку, поднес к губам, немного поколебался:

- А, знаете, девушка, в которую я влюбился – это вы.

- Я? – Татьяна растерянно улыбнулась. – Но вы же совсем меня не знаете…

Ее взгляд превратился в оценивающий. В следующую секунду Тим бросил чашку на пол и она, ударившись о синий кафель, разлетелась на множество мелких осколков.

-Что вы …

- Этот парень использует вас, – перебил ее Тим, - будь вы здоровой, давно уже поняли бы это.

- Это не ваше…

- Вы ведь находите свой кайф в этой ситуации, - понимающе бросил он, - наверняка думаете, что терпите все его выходки ради великой, большой любви.

Глаза Татьяны округлились, а он продолжал:

- Вечная любовь – это просто романтическая хрень…

-Я … да что… - Лицо Татьяны исказилось, она приложила руку к голове.

- Это вы выпадаете из реальности, а не Бергер,– с напором продолжил Тим, – Вы уже несколько лет – пациентка, и живете мечтами, так же как ваш приятель, только мечты у вас разные!

- Зачем вы делаете это, – выкрикнула она и добавила, – вы такой же, как он.

- Неправда, я – настоящий и всегда готов идти до конца. Может я не пара вам, и у нас никогда ничего не получиться, но вы мне нравитесь и мне жалко смотреть, как вы тратите свою жизнь на пустые обхаживания!

Татьяна скривилась.

-Ах, простите, – щеки у Тима пылали, - это все не так романтично. Знаете, настоящая любовь не такая уж красивая штука, – притирка, комплексы, непонимание, недостатки. Для вас – это слишком банально. То ли дело придумать красивую сказку о враче и пациенте, который однажды поймет…

-Я не врач.

- Вы никто: лазурит, миф, легенда – красивая, заполненная пустыми ожиданиями…

Татьяна сжала ладонями виски:

- Замолчите …

Тим бросился к ней:

- Прошу, поверьте мне – он поймал ее взгляд - я уверен, внутри вас осталось еще что-то настоящее…

Несколько секунд они стояли молча.

В кабинет заглянул Бергер и строго окинул взглядом разбитую чашку, Тима и расстроенную Татьяну.

-Я же предупреждал тебя не сближаться! – серьезно сказал он и указал на осколки. – Пил?

Тим молча покачал головой.

- Молодец. Наверняка там был «лазурин». Мы десять раз обыскивали кабинет, но она его достает все время, не понятно откуда. Думает, мы мешаем ей помогать людям.

-Да уж, она возвышенная девушка, – подтвердил Тим.

Татьяна наблюдала за ними со смешанными эмоциями, в ее глазах растерянность сменялась насмешкой, потом гневом…

-Бергер идите в палату! – приказала она

Тот хмыкнул и подозвал парня:

- Все думает, что она часть персонала, – сказал он и серьезно добавил, – про твои выходки придется начальнику рассказать, ему это не понравиться …

- Я хотел помочь…

- Правила непреложны, – громко сказал Бергер и вскользь посмотрел на Татьяну. - Не нравиться мне все это…

- Что?

- Взгляд у нее странный. Ты ей психику, надеюсь, окончательно не разрушил?

Тим посмотрел на девушку. Она стала бледней, чем обычно, губы дрожали.

- Можно я еще с ней поговорю? – спросил он.

- Ты уже наделал делов!

- Ну, хоть пару минут, – в голосе парня мелькнула мольба, – ее нельзя оставлять так. Я попробую все исправить

- Пробуй пока, – помедлив, сдался Бергер, – я - за психологом.

Татьяна вдруг обняла себя и заплакала, потом прислонилась к стене, закрыла лицо руками и зарыдала.

Тим подбежал к ней, взял за плечи:

- Послушайте, Таня, прошу вас.

-Уйдите, – девушка сползла по стене, взгляд у нее стал отсутствующий.

-Что с вами?

- Голова болит ужасно.

Он замер, потом осторожно сказал:

- Вы просто ошибались, такое бывает…

- Я,– всхлипывала она, – неужели я? Нет!

- Только сильные люди могут признавать свои ошибки.

- Но я все делала правильно!!!

Парень посмотрел на нее грустно и ласково:

- Простите меня, – он вздохнул, не касаясь, поднес руку к ее блестящим волосам и отстранился, – не знаю, что на меня нашло. Я не имел права вмешиваться. Мне показалось, что я смогу…

- Я знаю, что права. Все может быть только так, – нажимая на каждое слово, сказала себе Татьяна, потом наморщила лоб, словно пытаясь сосредоточиться, посмотрела на Тима, голос ее дрогнул, - или…я что-то ничего уже не понимаю, я устала, - пару минут она сидела молча, потом обвела заплаканными глазами комнату, – и эти белые стены…

---

Учебная тревога

Дядя Альберт задерживался. С кухни доносились приглушённый шёпот и лёгкий перезвон посуды. Арчи понимал, что говорит и ест в основном невесёлый гость. Не потому невесёлый, что с ним приключилось что-то нехорошее, а из-за того, что отец и мать хотели бы принимать его в убогой однокомнатной квартирке как можно реже. И виной этому он, Арчи.

Мальчик залез рукой под матрац и нащупал фонарик. Если бы знать, что трое старших пока не заглянут в единственную комнату, перегороженную надвое платяным шкафом, то можно почитать. Укроешься толстым одеялом на раскладном кресле-кровати, втиснутом в отведённую половину, подкатаешь непослушные края, – и вот тебе постельный читальный зал. Глаза побаливают после таких сеансов, однако мать уверена, что сын крепко спал положенные десять часов.

Но не сегодня. И больше не мать с отцом жалко, если застукают, а перед дядей Альбертом стыдно.

Когда объявили директиву о непригодности слабовидящих, зрение Арчи уже начало путешествие в минус. Родители как будто чувствовали намерения властей, беспокоились, кормили морковными салатами и дорогущей черникой. Отец умудрился утащить из библиотеки допотопную брошюру с кратким описанием лечебной гимнастики. Но ничего не помогало. И директива, которую многие ждали и боялись, почти подкосила семью. Если бы не дядя Альберт.

Брат отца занимал в министерстве мелкую медицинскую должность, открывавшую определённые возможности. Мать как-то проговорилась Арчи, что дядя ходит не только к ним. Иначе откуда редкие продукты и коньяк? Но никто его ни в чём не винил. Главное, что раз в месяц, накануне общешкольной медицинской комиссии, он приносил копию нового плаката для проверки зрения. И ничего с семьи бедных родственников за услугу не брал. А Арчи зубрил таблицу с буковками, спокойно сдавал тест и понимал – если обман откроется, самые ужасные последствия будут для дяди, вплоть до смертной казни.

За что же его так со зрением. За что?

Под монотонный кухонный шепот Арчи всё-таки заснул.

Запихнув в себя расплывшиеся в кефирной жиже мюсли, Арчи наспех оделся, поцеловал тревожащуюся мать, подмигнул ей и побежал в школу. До завтрака он три раза без запинок отчеканил таблицу, но мать все равно мелко крестилась и тоскливо поджимала губы.

У парка, начинавшегося сразу за домом, он нагнал Берту. Одноклассница жила в соседнем подъезде, выходила рано и, когда Арчи успевал, с удовольствием болтала с ним до школьных ворот, за которыми он уступал место подружкам.

– Привет, сонька.

Он всегда дивился, какая Берта с самого утра жизнерадостная. Как будто заряжается всю ночь от розетки, и свежести хватает на целый день. Видно, таким и должен быть человек будущего.

– Привет. Понести портфель?

– Держи, – Берта протянула разбухшую сумку, из которой выглядывали потрёпанные корешки учебников. – Слушал вчера новости?

– Н-нет. Опять поймали беглых?

– Лучше. Доктора на пороге прорыва, – Берта выдержала паузу, надеясь произвести впечатление на незнайку Арчи. – Еще немного, и будет выявлен новый порок развития, который тормозит нашу нацию!

Арчи с недоверием хмыкнул. Так захотелось дать ей подзатыльник, чтобы прекратила ежеутренний пересказ пропаганды. Не удержался и огрызнулся:

– И что на этот раз? Если плюнешь на три метра – герой Олимпа? А если плюнешь на себя – недостоин зваться человеком?

Берта нетерпеливо щелкнула пальцами.

– Арчи, ты не понимаешь! Здоровье нации превыше всего! Наши дети и внуки не будут болеть разной дрянью. Это раз. А во-вторых, самое главное, – Берта заговорщически понизила голос, – я вчера ещё тако-е слышала. Дефективных совсем не уничтожают. Доктора выявили, что очкарики – это мутанты. Они могут работать день и ночь.

Несмотря на все эти разговоры, утренние десять минут с Бертой Арчи считал лучшим временем в жизни.

В последний момент Арчи чуть не прищурился. Память не подводила, но вредные буквы сливались в черно-белую кашицу, из которой невозможно вычленить отдельные знаки. И ведь важна скорость. Ревизор был натасканным, подозрительно всматривался в лицо проверяемого. И среагировал бы на малейший намек на сложности со зрением.

В этот раз обошлось, хотя становилось понятно, что дальше будет только хуже. И семье стоит всерьез задуматься над желанием матери отправить сына к бабушке в далёкую деревню близ Грюнвальда, где власти пока не лютуют.

Но если жить сегодняшним днем, всё прошло отлично!

Арчи выскочил из кабинета проверки. Он был одним из последних и уже опаздывал на физкультуру в соседнее здание.

Берта тоже задержалась – стояла в очереди к школьному телефонному автомату, чтобы позвонить домой и порадовать родителей. Семья Арчи не могла позволить такую роскошь. Нет, не из-за отсутствия домашнего телефона – в крайнем случае можно звонить родителям на работу. Но страх засветиться с радостными новостями требовал отложить их на вечер.

Арчи кивнул Берте, предлагая идти на волейбол. Но та лишь многозначительно кивнула на доску объявлений, на которой белел новый информационный лист.

Очередная директива.

Арчи пробился к доске, всё же прищурился и нашёл самое главное:

«Изоляции от общества могут подлежать лица, имеющие следующие физические недостатки в ротовой полости: повреждения зубной эмали…

Квалификация повреждений будет осуществляться должным образом обученными специалистами».

Что творится с зубами у Берты, Арчи попросту не знал.

Карл разогнался, прыгнул и хлёстко пробил со второй линии. Арчи не успевал отойти, чтобы прикрыть свою зону. Но и вероятности, что мяч попадет в неё, не было никакой. Так что только одиночный блок с мизерными шансами на эффективность.

Повезло. Мяч отпружинил от рук и упал на другой стороне. Довольный тренер свистнул, зафиксировав переход подачи, а отдыхающие девочки жиденько зааплодировали. Еще бы – заработай очко Карл, хлопали бы гораздо громче.

– Гнилозуб, – прошипел одноклассник свежее ругательство.

– Еще посмотрим – кто, – усмехнулся Арчи.

Теперь его подача. Надо что есть силы приложиться к сфере, чтобы соперник неловко принял мяч, а то и вовсе упустил его.

Разгон и…

Завыла общешкольная сирена.

Один раз учения застали их в спортзале. Всё было просто – следовало беспрекословно слушать физрука, а в случае его отсутствия руководство на себя брал староста. Тогда учитель споро построил класс в шеренгу по двое, и они через женскую раздевалку убежали в бомбоубежище. Девчонки, конечно, шипели, замечая, как парни разглядывали их вещички, но учения есть учения.

В этот раз про намечающуюся тревогу никто не слышал. Могло быть и по-настоящему. Даже физрук вроде бы недоумённо взъерошил ёжик.

– Что застыли? В колонну по двое. Живо!

Класс, не уложившийся в норматив эвакуации, могли отправить на штрафные работы, так что действовали без задержки.

Тридцать человек быстро набились в душном помещении. Арчи был среди первых и видел, что физрук возится с бронированной дверью, за которой пряталась лестница в подземелья. Ключ был при нём, но с замком что-то случилось. От графика начинали отставать, и кто-то возмущенно забухтел, а некоторые девочки потянулись к вещам, решив прихватить с собой кое-что из одежды. Это вообще-то запрещалось.

А потом староста Карл, прикрывавший эвакуацию, тонко закричал.

Каким-то чудом Арчи разглядел поверх голов, что дверь в раздевалку захлопнута, а Карл вжался в угол. От старосты все отхлынули, Арчи чуть не упал от толчков, но зато увидел, что перед Карлом на полу дымится газовая граната. Слишком натуральные учения.

Многих подкосило за секунды, и футболки, натянутые на нос, не помогли. Кто-то даже успел бросить подвернувшийся портфель в зарешёченные окна под потолком…

Остались только Арчи, Берта с застывшим от ужаса лицом и физрук. Он отшвырнул ключ и хмуро посмотрел на них двоих.

– Так-так, Арчи и Берта. Хорошо. Вопросы потом. Пока не до них. Положить всех так, чтобы никто себе ничего не свернул. Выполнять!

Арчи просто струсил.

Он всё еще не верил в происходящее и в глубине души надеялся, что такую жестокую форму учебной тревоги придумали школьные власти, сейчас всё закончится и их даже похвалят. И гнал от себя мысли, почему именно он не заснул. Лишь кололо сердце от нехорошего предчувствия, что причина на поверхности – он близорук, а вот почему здоровенькая и такая нетерпимая к людям с отклонениями Берта?..

Так или иначе, приказ физрука они с Бертой выполнили быстро. Тот все время поглядывал на часы, и они понимали, что лучше его не злить.

Потом в раздевалку ворвались двое с пистолетами, ловко скрутили им руки, вкололи какой-то раствор, и мир поплыл.

Последнее, что запомнил Арчи – довольного физрука, проглотившего таблетку и осевшего у двери в убежище. И он сжимал ключ, недавно брошенный за ненадобностью.

– Здравствуй, мальчик.

Арчи знобило. Действие пакости, которой их накачали, ещё не прошло.

Человек, сидевший за грязном матраце, выдохнул клуб вонючего сизого дыма. Мама рассказывала, что табак запретили, когда Арчи ходил в детский сад.

– З-здравствуйте.

– Потерпи, скоро отпустит. Это было для твоего же блага, – человек попытался приветливо улыбнуться. Улыбка не очень-то шла его небритому красноватому лицу.

– П-почему я здесь?

Человек подался вперёд.

– А ты как думаешь?

Арчи не знал, что ответить. Тёмное подвальное помещение никак не походило на тюрьму. Да и странный человек не был заключённым – курил же. И сказал про какое-то благо.

– Мои родители?

– Твои родители? Ах да, родители. Они, наверное, думают, что тебя похитили. И правильно тогда думают.

Арчи мотнул головой от непонимания. На соседнем матраце застонала, просыпаясь, Берта.

– Вы нас похитили?

– Ага, мальчик. Я не из твоей страны.

Либо учебная тревога продолжается, либо…

– Значит так. Твоя подружка сейчас оклемается, вы попьёте вот этого молочка, мы прыгнем в машину и поедем к границе. Поверь мне, что в этой стране тебе ничего не светит. Так что в твоих интересах четко выполнять всё, что я скажу, даже если прикажу сигануть в пропасть. Усёк?

– П-почему?

– Потому что ты талант, мальчик. Твоё родное государство охотится на таких, как ты. Объявляет дефективными и потом гнобит в застенках. Нет, мальчик, – человек усмехнулся, разглядывая лицо Арчи, – не убивает. Это всё сказки. Вы хоть и дефекты, но очень ценные, чтобы вами жертвовать. Ты знаешь свой секрет?

– Н-нет.

– Ну и ладно. Потом поймёшь, что к чему. В моей стране дефектам дают жить свободно. Понял? Так что выбирай – или на каторгу, ишачить на родину, или со мной, в светлое будущее.

Потрёпанный жук мчался по шоссе к пограничному городку.

Арчи с Бертой притихли на задних сидениях, все ещё борясь с последствиями снотворного. И за время в пути Арчи свыкся с мыслью, что их действительно похитили с целью вывоза в другое государство. И физрук оказался вовсе не физруком, а иностранным агентом, охотящимся на дефектов. Зачем они нужны этим чёртовым иностранцам, Арчи пока не уяснил и в лживые рассказы о каких-то способностях верить не хотелось. Любой дурак знает, что люди с отклонениями – угроза нации. Да, они тоже хотят жить, но сегодня дай им палец, а завтра откусят руку. Фогель всё давно и доступно изложил в «Великой Борьбе».

А Берта не проронила ни слова с тех пор как очнулась. Выслушала проповедь шпиона, мрачно кивнула и замкнулась. Арчи тактично не лез с расспросами, понимая, что у одноклассницы тоже есть тайна. Неужели слабовидящая? Или другой дефект?

Но какая-то мальчишеская радость, что Берта рядом, придавала Арчи силы. С отливом горечи, правда, – когда он ещё увидит мать с отцом? И увидит ли вообще. Даже бежать от диверсанта нет смысла – встретив с распростёртыми объятиями, родина разберётся в произошедшем и быстренько его отбракует.

Густые леса Шварцвальда сменились холмистыми полями.

Поначалу Арчи видел только убранную отдыхающую землю, на которой перед самыми холодами пробивалась глупая зелень. Но желтеющие кроны деревьев вдруг снова заслонили обзор, и в просветах были видны те же поля, обнесенные колючей проволокой высотой в два человеческих роста.

– Ты знаешь, мальчик, кто работает на этих полях? – человек обратился к нему чуть ли не впервые за всё время в дороге. Как он узнал, что Арчи что-то увидел?

– Нет.

– Такие же, как ты и твоя подружка.

– Дефективные?

– Э-э, таланты. Мы называем вас талантами. Но на этих полях трудятся и дефективные, по-вашему. Не все люди с пороками действительно таланты. Твоё государство убивает сразу двух зайцев – и с дефектами борется, и талантов заодно на ранних стадиях развития выявляет. И те, и другие потом просто ишачат. Умница ваш Фогель.

– А зачем вы нас… спасаете?

– Хех, брат. Большая сила в вас. О простом человеке никто обычно не заботится. А обездоленных всегда так почётно спасать. Забавно, правда?

Арчи промолчал.

Человек резко затормозил. Берта вскрикнула. Арчи сначала не понял, что случилось, потому что врезался в переднее кресло. Не надо развешивать уши.

– Попали.

Человек снова вдавил педаль газа, и слабосильный жук заревел от недовольства.

Арчи чуть не повалился на Берту, чтобы быть ближе к ее окну.

Они промчались мимо страшного человека, отчаянно махавшего им на обочине. Арчи с ужасом разглядывал комок бурых лохмотьев, коричневые руки, безумный взгляд на сморщенном лице. Взгляд, взгляд…

– Останови машину!

– Опаньки, на гипнотизера нарвались, – человек, одной рукой удерживая руль, развернулся, больно впился в плечо Арчи и рывком отбросил от Берты. Машину чуть не занесло.

Больше не смотрят на него эти глаза. Бездонно-властные, больные, диктующие волю. Молящие остановить настырный жук во что бы то ни стало… Нет-нет. Всё, нет власти.

– Что это было? – прошептал Арчи.

– Кто это был, мальчик. Это твой собрат, ха-ха. Талант-дефект. Сбежал, видимо. Ловко он тебя приласкал?

Раздались характерные потрескивания.

Арчи не удержался и обернулся.

Страшный человек, спотыкаясь, бежал по дороге. А его расстреливало несколько автоматчиков в военной форме. Действительно беглец. Арчи замутило.

По крыше чиркнула шальная пуля.

– Все-таки попали, – диверсант от досады стукнул дверцу.

– Почему?

– Мальчик, какой же ты глупый. Мы стали свидетелями недозволенного. Будет погоня. А пилить нам еще долго.

Вот тебе и лживые сказки, подумал Арчи, приходя в себя. Неужели всё это правда? Эти мутанты, про которых еще утром говорила Берта, эти особые способности? Правда ли, что и он так может? Смотреть человеку в глаза и повелевать его поступками. Что, если попробовать? Или у него другой талант? Какой?

Арчи покосился на Берту. Девочка отрешённо смотрела в окно. Да, она, видимо, давно всё знает. И дядя Альберт знает, поэтому и рисковал жизнью ради близорукого племяшки. Может, и родители знают, какая судьба ему уготована. Лохмотья, сухие коричневые руки и черные глаза. И не спас бы его Грюнвальд – доберутся и там.

Минут через пятнадцать свернули в лес. Арчи помнил, что за последним поворотом шоссе должны были показаться окраины пограничного городка.

Диверсант заехал в самые заросли и приказал выбираться.

– Всё, ребятки, дальше пешком. В город не сунемся, хотя у меня на вас шикарные документы. Держите, кстати. Фотографий нет – сами понимаете. Но если где-нибудь схватят, при удаче отбрешетесь. До границы всего пять километров.

Арчи зябко поёжился в великоватой куртке Карла. Вот ведь шутка. Диверсанты в спортзале схватили для них первую попавшуюся одежду.

А Берта всё так же меланхолично застегнула чужое пальто.

С дороги донесся шум мотоциклов.

- Чуть-чуть не успели. Теперь машину не сожжёшь. Эх.

Диверсант натянул рюкзак и зашагал, махнув рукой следовать за ним.

Арчи попытался поймать взгляд Берты, но та на него не смотрела, как будто чувствовала себя виноватой. Она-то вечно играла роль, привыкла врать, а Арчи никогда не рвал глотку за Фогеля. Стыдилась, наверное, обмана лучшего друга. Хотя друг ли? Или просто очередной одноклассник, которому нужно вешать лапшу на уши, чтобы не попасться?

Темнело. Они отшагали около часа по заросшему лесу, изредка останавливаясь, чтобы диверсант смешно потоптался на месте, изучая компас, и скорректировал направление. По внутренним ощущениям до пяти километров осталось всего ничего, так что следовало быть осторожней – начиналась охраняемая территория.

– Скажите, а это правда, что в вашей стране, – Арчи запнулся, – к нам относятся хорошо?

– Правда, мальчик. Иначе зачем бы я вас спасал?

– Не верю…

Человек резко обернулся. Арчи ещё не видел такого хищного взгляда.

– Мы вроде договорились, что без сюрпризов. Игры давно окончены. Хочешь вот так – получить килограмм пуль на дороге? Или лучше получить уважение к своим способностям, за которые тебя никто не накажет?

– Извините.

– То-то.

Пошли дальше, стараясь не наступать на трескучие ветки.

Где-то через полчаса вышли к реке.

– Вот и граница, дети. Последнее для вас потрясение, искупаетесь чуток в холодной водичке, и дома. На новой родине. Собаки!

Засвистели пули.

Арчи схватил Берту за рукав и потянул в ближний овраг.

Диверсант же сбросил рюкзак, выхватил из него пистолет-пулемет и начал отстреливаться. Куда он стрелял, Арчи так и не понял.

Съехали в сугроб из сухих листьев, замерли, держась за руки. Ладошка у Берты была ледяная, отчего Арчи сжимал её ещё крепче.

Выше лаяли собаки и стрекотали автоматы.

А мир так хотелось сжать до размера оврага и никого в него не пускать.

– Не переживай, Берта, – прошептал Арчи. – Я что-нибудь придумаю.

– Больно…

Арчи наклонился над девочкой и разглядел намокшую ткань пальто на боку.

Берта смотрела на наливающееся темной синевой небо.

Закипела внутри злость на мир. Столько напастей и страха. Ради чего? Чтобы Берта вдруг умерла? Чтобы их поймали на самой границе? Арчи расстегнул пальто, бережно отодвинул простреленную спортивную майку и накрыл рану. Усилие, толчок. Кровь будто забурлила в нём, глаза заболели.

Он почувствовал, что рвущаяся энергия льётся на Берту, питает её, лелеет повреждённые ткани и органы. И если остановиться, девочка зачахнет и её больше не будет…

Давно затих шум перестрелки, не тронули их собаки и военные, а Арчи всё поглаживал затянувшуюся рану. Берта дышала ровно, и он понимал, что опасности больше нет. Странным образом было не холодно.

Наконец, он решился заговорить. Не придумал ничего лучшего как спросить:

– Берта, какой у тебя дар?

– Если презрительно, то мимикрия. Если не очень – отвод глаз. Ты думаешь, почему нас не нашли собаки? Хотя за нами шёл поисковик. Я чувствовала…

Затрещал будильник.

Арчи потянулся к торшеру и щелкнул кнопкой. Зажмурился от яркого света, залившего гостиничный номер.

Наступил второй день на новой родине. Первый – сплошная суматоха, круговорот медицинских комиссий, расспросов и вроде бы доброжелательных людей.

Они так устали с Бертой, что разбежались по комнатам после ужина. Но Арчи долго не мог заснуть, вспоминая вечер на берегу пограничной реки – раненую Берту в синем пальто, человека, которого звали Николаем и который навсегда остался там, отчаянный заплыв в полной темноте. Благо Николая на другом берегу дожидались.

А ночью приснилась мама…

Арчи включил радиоприёмник. Он так долго мечтал об этом приборе, что чуть не подпрыгнул вчера от радости, когда увидел его в номере.

– …Доктор Франк, как вы относитесь к последним новостям о двух подростках?

– Что вы от меня хотите услышать? Чтобы я ещё раз на всю страну заявил, что нашим охотникам надо сменить направление? Вместо вывоза детей с неизвестными талантами, за которых, заметьте, наёмники получают от государства безумные деньги, лучше бы похищали технические секреты? Так вот, заявляю! После того как открыли газ-детектор, мы можем обойтись собственными, пока ещё скрытыми ресурсами. Разве это не очевидно?

– Спасибо, доктор. А сейчас прервёмся на рекламу.

«Если вы почувствовали слабость, недомогание, если зрение начало подводить, ухудшился слух или резко поседели волосы, если у вас портятся зубы – это не повод паниковать. Будем рады принять вас в государственном медицинском центре «Самсон». Ваши невзгоды могут быть результатом того, что организм не справляется с зарождающимся даром. Мы быстро и эффективно определим его наличие и поможем заключить выгодный контракт на прохождение специальной гражданской службы! Льготы, бесплатное довольствие – это ли не рай? И помните, скрывать свой дар – не только административно-наказуемое деяние, но и преступление против общества. Мы ждём ваши таланты на службе нашей стране!»

---

Я вижу мертвых людей

- Я вижу мертвых людей!

Восторженный рев беснующейся толпы фанатов, всецело одобривших комплимент, оглушил Грейси, звук разрастался и усиливался, превращаясь в невыносимый визг. Греси разбежался и бросился навстречу сотням взметнувшихся рук. Крик толпы нарастал, лица слились в большое разноцветное пятно и… исчезли.

Пятнадцатилетний Грейси Джонс грохнулся с кровати на пол и проснулся. Разумеется, он был не на фееричном выступлении собственной культовой симфо-блэк-металл группы Содомические Вахканалии, а в тихой залитой солнцем комнате на третьем этаже фамильного особняка. Глаза парня наполнились вселенской скорбью и разочарованием. Опять надо было снимать пижаму, одеваться и идти завтракать. Внезапно тишину нарушил мерный скрип. Грейси поднял голову. Его школьный глобус медленно вращался, хотя на улице ветра не было.

Парень поднялся и подошёл поближе. Глобус остановился. Грэйси хмыкнул и, отвернувшись, начал одеваться. Скрип раздался вновь. Грейси резко обернулся – глобус снова крутился. Протянув руку, он пальцем остановил расшалившуюся модель мироздания. Странное дело, на мгновение ему показалось, что глобус пытается сопротивляться.

Неожиданно снизу раздался протяжный яростный вопль. Грэйси пришло в голову, что его сон был порождён аналогичным звуком. Пожав плечами, мальчик поспешил вниз.

В холле перед мольбертом сидела, уронив голову на руки, мать Грейси, миссис Лилия Джонс. Услышав шаги сына, она глянула на него мутновато, из чего Грэйси сделал резонный вывод, что маман уже успела употребить волшебной опаловой жидкости.

- Грэйси, сынок, это ты сделал? – вопрос был задан слишком, слишком спокойным тоном.

- Сделал что, мама? – осторожно произнес Грейси. День начинался оригинально.

- Испортил мою картину! – неожиданно выкрикнула Лилия, тряхнув рыжими волосами. – Погляди на неё! Труд нескольких недель, и теперь всё погибло. Посмотри на эти отвратительные каракули!

Грейси оглядел холст, испещренный хаотичным нагромождением разноцветных мазков, сквозь которые смутно проступали какие-то надписи

- Неплохо. Это иврит? – спросил он.

- Нет, это охра, – ледяным тоном съязвила Лилия.

Звякнул колокольчик, и в холле возник сэр Стивен Лоуренс Джонс.

- Дорогая, что произошло? Ты решила заняться вокалом? Помилуй мои нервы, у нас в семье уже есть один музыкант. Доброе утро, сын. Как спалось?

- Ночью кто-то, – тут Лилия подозрительно взглянула на супруга, – пробрался в дом и испортил мою картину!

- О, неужели? – оптимистично вопросил Стивен, подходя ближе. - По-моему, стало гораздо лучше. Ты делаешь успехи, милая. Пойдемте обедать. А где бабушка?

- Сегодня солнечно, поэтому бабуля, скорее всего, вяж… Спит на веранде, - быстро произнес Грейси прежде чем мама успела что-нибудь сказать. – Пойду, разбужу её.

Через некоторое время семейство собралось в столовой, звякая приборами. Отец, как обычно, витал где-то в своих мемуарах, особо удачные фразы из которых он часто цитировал семье вечерами, однако так и не удосужился написать хоть одну строчку. Мать мрачно ковыряла яичницу, с подозрением оглядывая родственников, словно пыталась уловить признаки их вины в манере держать вилку и нарезать бекон. Бабушке, похоже, передалось ее настроение: вопреки обыкновению она завтракала молча.

- Между прочим, - начал Грейси, желая развеять гнетущую атмосферу, – мой глобус сегодня вращался сам по себе, а когда я остановил его, он продолжил крутиться, хотя в комнате не было ветра!

- Любопытное явление, – рассеянно ответил Стивен. – Кажется, я предупреждал тебя насчет маминого абсента…

- Ага! – победно воскликнула Лилия, метнув на сына гневный взгляд.

- Нехорошие вещи творятся в доме, – неожиданно мрачно произнесла бабушка Гертруда.

Подтверждая её слова, со стены сорвался портрет покойного ныне дедушки Арчибальда и ударился об пол с глухим стуком. Бабушка вскрикнула и уронила вилку. Джонсы переглянулись. Затем Стивен прошёл к упавшему портрету и повесил его на прежнее место.

Как только он вернулся на место, кухонная утварь словно бы взбесилась. В воздух взлетели несколько вилок и ножей и начали летать из стороны в сторону. Из маминой руки попытался вырваться бокал, но она крепко в него вцепилась, отчего теперь походила на участника какой-то демонстрации или концерта, остервенело размахивающего рукой. Из-под носа бабушки, которая успела только изумлённо ахнуть, взмыла вазочка с клубничным джемом и разбилась об стену. Теперь даже папа не смог игнорировать эту реальность, и, отложив столовые приборы, изумленно наблюдал за происходящим. Клубничный джем пополз вверх по стене, образуя кривые, но отчетливые буквы, сложившиеся в слова.

«Мы вернулись».

- Полтергейст! – восхищённо воскликнул Грейси, и едва успел пригнуться: Лилия метнула в надпись свой опустевший бокал.

- Мам, осторожнее! – выкрикнул Грейси.

Лилия стояла, пристально глядя на надпись: ее глаза позеленели от гнева.

- Твой полтергейтс испортил мою картину!

- Господи боже! – произнесла бабушка и лишилась чувств.

Грейси обалдело смотрел на происходящее, и вдруг понял, что не может сдержать улыбки: первый раз за все лето происходило что-то интересное!

Пока родители приводили в себя бабушку, парень подошел к надписи и внимательно оглядел ее. Попробовав джем, ему показалось, что его вкус как-то изменился.

- Это ужасающе!

Бабушка Гертруда весьма быстро пришла в себя, и тут же заявила, что необходимо пригласить священника. Сэр Стивен, известный своими атеистическими взглядами, возразил, что раз никто не умер, то и звать этих мошенников в сутанах ни к чему. Начался очередной бесполезный (бабушка всегда выигрывала) спор. Лилия сказала, что ей нужно успокоить нервы, и повелела мужу немедленно разобраться «этими вандалами», направилась в свою комнату. Слегка обескураженный таким заявлением, отец заявил, что никакой полтергейст не заставит его отказаться от партии в преферанс, проходившей по субботам в местном клубе и спешно ретировался.

Гертруда, дождавшись, пока Стивен скроется из виду, бросилась к телефону и набрала номер ближайшего прихода, однако трубка встретила её гнетущим молчанием. После нескольких безуспешных попыток бабушка сообразила, что нечистая сила добралась и до телефона. Мобильник, который Гертруда взяла у Лилии, оказался выключен. Пользоваться им бабушка не умела. Оставшись без средств для дальнейшей борьбы с полтергейстом, Гертруда удалилась в свою комнату обдумать дальнейшую стратегию.

В это время наверху Грейси радовался, что успел отключить телефон до того, как бабуля взялась за дело всерьёз. Он начертил мелом на полу неровный круг и некоторое время размышлял, стоит ли встать внутрь или остаться снаружи. Со стен на это действо скептически взирали Элис Купер, Варг Викернс, Димми Бургир и прочие мрачные личности. Для создания должной атмосферы Грэйси зашторил окна и врубил погромче любимый альбом. Встав внутрь круга, парень раскрыл книгу Папюса, купленную им несколько месяцев назад на распродаже, и зачитал оттуда самое подходящее, как ему казалось, заклинание для призыва и подчинения духов.

Сначала ничего не происходило, а потом на письменном столе пошатнулся и упал стаканчик с карандашами, которые рассыпались по столешнице.

- Работает! – восхитился Грейси, и немедленно провыл заклинание по-новой. К счастью для себя, духи, похоже, не знали латыни, иначе пришли бы в ярость от произношения юного английского лорда.

Однако больше ничего не происходило. Грейси уже начал сомневаться, не было ли вызвано падение стаканчика обычным порывом ветра, когда взлетевший в воздух карандаш стукнул его прямо в лоб.

Намёк был понят. Грейси, не выходя из круга, дотянулся до блокнота, раскрыл его и положил рядом тот самый карандаш.

- Кто вы? – спросил он вслух.

Карандаш поднялся вертикально, и, сначала неуверенно, а затем всё быстрее, задвигался по бумаге. Грейси зачарованно наблюдал, его лицо светилось от восторга.

К вечеру вернулся Стивен.

- Как вы тут?

- Они снова пытались испортить мою картину! - возмущённо ответила Лилия. - Однако я оказалась быстрее и спрятала все краски. Грейси весь день сидит наверху и слушает свою жуткую музыку. Мама пыталась вызвать священника, но у нас не работает телефон. Какой-то бедлам.

- Ясно, - спокойно ответил Стивен. – А что на ужин? Кстати, поздравь меня, я выиграл несколько фунтов.

- Ты ведёшь себя так, будто это нормально!

- Да ведь ничего страшного пока не произошло, верно? – резонно заметил Стивен. – Что до Грейси, то, уверен, он спустится, когда захочет есть.

Прогноз главы семейства оправдался; к ужину Грейси и вправду вышел, сжимая под мышкой блокнот. Стивен, Гертруда и Лилия встретили его настороженно.

- Ну что, сын, есть новости от духов? – бодрым голосом спросил отец.

- Да! – заявил Грейси, его глаза сияли. – Это дедушка Арчи! И ещё дядя Рональд и тётя Сара, - сделав паузу, он добавил. – Правда, я совсем их не знаю.

Стивен отложил вилку.

- Послушай, сын, - строго начал он. – Думаю, тебе пора прекратить читать эти свои книжки с монстрами.

- Постойте! – воскликнула Лилия, которая, казалось, совершенно спокойно отнеслась к неожиданному пробуждению мертвых. – Если это папа, зачем он испортил мою картину?

Остальные понимающе переглянулись.

- Ну, - протянул папа, подмигивая Грейси, - у него могли быть причины.

Лилия возмущенно поджала губы.

Бабушка сосредоточенно жевала ломтик кабачка.

- Вы мне не верите? – вспылил Грейси. – Смотрите, в этом блокноте духи написали свои имена.

Стивен взял блокнот.

- Хм, когда это у тебя так испортился почерк? – спросил он и передал блокнот жене. Та брезгливо взяла его за краешек.

- Милый, - обратилась она к сыну, - ты можешь узнать, чего они хотят?

- Надеюсь, они не претендуют на свою часть наследства, - усмехнулся Стивен, но его никто не поддержал.

- Они просто хотят жить с нами! – радостно выпалил Грэйси.

Судя по кислым лицам родителей, они не разделяли его энтузиазма. Бабушка мрачно качала головой и молчала. После паузы Лилия осторожно уточнила:

- Милый, они не рассказали тебе, почему воскресли?

- Нет, – просто ответил Грэйси. – Они не сказали, но я легко могу узнать.

Он уже потянулся за карандашом, когда бабушка стукнула кулаком по столу. Звук получился устрашающий

- Хватит тут эзотерики! - сердито произнесла она. – Развели, понимаешь, спиритизм. Стивен, твой внук ведёт себя неподобающе!

- Пожалуй. Знаешь, Грейси, всё это очень весело, но надо и меру знать. Шутка удалась, не спорю, но несколько затянулась, - сухо ответил отец. - Будь другом, расскажи, как тебе удался тот фокус с джемом?

- Чего? – опешил Грейси. – Вы решили, что я вас разыгрываю?

- Неприлично джентльмену смеяться над умершими родственниками, - заявила бабушка.

Грейси покраснел.

- Вы ничего не понимаете! Вы живете в дыре, на отшибе, как каике-то вампиры! В кой-то веки происходит что-то необыкновенное, а вы прячете головы в песок и не хотите смотреть правде в глаза! Они настоящие, это наши родственники, а вы… вы вообще ничего не понимаете! Поэтому я так хочу уехать отсюда!

Грейси вскочил, уронив стул, и взбежал по лестнице наверх. Остальные члены семьи молча смотрели ему вслед.

- Сынок, ты забыл свой блокнот, - машинально проговорила Лилия.

Грэйси сердито хлопнул дверью и закрылся изнутри. Взяв гитару, он начал играть: это всегда помогало развеяться.

Он не видел, как из пенала в воздух поднялся маркер, повисел немного и несколько раз легко стукнул Грэйси по макушке. Юноша поднял голову и без всякого удивления поглядел на летающий маркер. Затем он отложил гитару и достал из стола бумагу. Маркер неуверенно ткнулся в лист. Грейси улыбнулся и снял с него колпачок.

- Видите? Они не поверили мне!

«Не расстраивайся».

Грейси хотел возразить, что им-то проще, они уже умерли, но потом решил что это будет невежливо. Поэтому он просто сказал:

- Я действительно хочу уехать в Лондон. Хоть познакомлюсь с нормальными людьми. Стану музыкантом и создам свою группу! Они совсем меня не понимают, заперлись здесь, как улитки, как будто бы мира не существует, и меня не пускают.

Маркер поболтался в воздухе, слово бы кто-то пытался его выхватить из бесплотных рук.

«Мои родители тоже были против, а я всё равно сбежала в Лос-Анджелес и стала актрисой! Там мы и познакомились в Роном. С.»

- Круто! Расскажешь? – сказал Грейси в пустоту комнаты.

Маркер задёргался, выводя аккуратные округлые буковки. Грейси трижды менял исписанные листы, нетерпеливо дожидаясь каждого нового слова. Когда история была окончена, он аж подпрыгнул на месте:

- Вот это вы, тетя Сара, даете! Вот это настоящая жизнь! Эх, как бы я хотел свалить из этой конуры и стать музыкантом!

«Я бы тоже с удовольствием поехала в Лондон» - вывел маркер. «В своё время я неплохо играла на рояле. А Рон мог бы дать тебе пару советов, ведь он был продюсером».

Парень широко улыбнулся.

Когда большие часы в холле пробили два пополуночи, по лестнице аккуратно спустился Грейси. Под мышкой он сжимал гитару. Добравшись до рубильника, парень включил свет и подошёл к старинному роялю, стоящему в углу на возвышении. Откинул крышку, бережно провёл рукой по клавишам, извлекая чуть слышный перелив звуков. Затем он сел и взял в руки гитару.

- Ну что, тёть Сар, поехали!

И юноша ударил по струнам. Сначала Грейси играл в одиночестве, но понемногу вступил рояль; сперва нерешительно, потом всё сильнее и увереннее призрак аккомпанировал мальчику. Они сыграли «Back in Black» и «If I Could Fly», прогрохотали «Crazy Train» и спели «Black Magic Woman». На середине «Born to Run» Грейси внезапно услышал звуки арфы. С тех пор, как дедушка умер, она стояла в углу, упакованная в чехол, и к ней никто не прикасался.

Но теперь она была расчехлена, струны подёргивались, арфа пела! Мягкие и в то же время сильные, упругие волны звука буквально затопили холл. Грейси настолько обалдел, что бросил играть: ритм сломался, музыка прекратилась.

- Дед, а где тебя носило? – произнёс Грейси, усмехнувшись, и подкинул маркер, который завис в воздухе, а затем вывел на ближайшей стене:

«Принимал на грудь!»

- И как оно после полувековой просушки?

«Сухо».

И арфа издала звук, в котором слышалось явное разочарование.

- Тогда «Whiskey in the Jar»! – воскликнул Грейси.

На лестнице, ведущей со второго этажа в холл, за колонной стоял мистер Джонс. Он проснулся от смутных звуков, шедших снизу, спустился, и теперь, в ночной рубашке и колпаке сам похожий на духа, внимал ансамблю, в котором был только один живой человек. Когда «Born to Run» смолкла, мистер Джонс тихо поднялся наверх. На лице его царила задумчивость.

На следующее утро Грейси узнал, что священник уже в пути. Встревоженный, он бегом вернулся в комнату.

- Вам нравится здесь? – обратился он к родственным душам, не сомневаясь, что они его слышат. Плюшевый Варг Викернс, сидящий на телевизоре, потряс головой. Грейси несколько удивился новому способу общения, но виду не подал.

- Надо его остановить. Я уверен, что это дело рук бабушки, она ещё вчера собиралась в приход звонить, – обеспокоенно сказал Грейси игрушке.

Маркер бегло вывел:

«Решение есть!»

- Ну, ребята, полагаюсь на вас. Только не убивайте её, хорошо? - слегка встревожено предупредил Грейси.

В ожидании священника бабушка не могла найти себе места. Вчерашние события сильно выбили её из колеи. Надо было чем-то себя занять, и Гертруда решила оттереть надписи, появившиеся на стене холла ночью. Она усердно возила тряпкой, когда сзади с треском расколовшейся рамы вновь упал многострадальный портрет дедушки Арчибальда.

- Экий ты, при жизни вечно падал и после смерти не угомонишься, - тихонько проворчала Гертруда. Подойдя поближе, она увидела, что под портретом лежит лист бумаги:

«Всю жизнь отравила, а последний бокал – в особенности».

Гертруда замерла.

- Гнусная ложь! – закричала она на весь дом. – Как ты посмел?!

В сердцах она плюнула в портрет. Тем временем маркер вывел:

«Не прогонишь святошу, я все расскажу Лили!»

Бабушка задумалась, в отличие от мужа, дочь вполне могла и поверить вредному старикашке. А маркер всё писал и писал:

«Уговори Стивена и Лили отпустить Грейси в Лондон. Он уже вырос и может сам принимать решения. Сделаешь – уйдём и мы».

- Обещаешь? – хрипло спросила Гертруда.

«Жизнью клянусь».

Гертруда скептически хмыкнула. С одной стороны, хотелось избавиться от прошлого, с другой, она слишком хорошо знала покойного Арчибальда.

- Уговорил! – решилась она. – Но смотри, если обманешь – встретишься со священником!

Висевший перед ней в воздухе маркер, упав, щёлкнул о паркет и откатился к роялю. Бабушка стояла молча, отпустив руки и глядя куда-то сквозь стену.

- Эй. Ты сильно злишься? – внезапно тихо спросила она.

Вначале маркер долго лежал на паркете неподвижно, а потом взмыл в воздух, и слегка опустился. Словно пожал плечами. Мол, что уж теперь!..

Гертруда снова взялась за тряпку и с тяжким вздохом принялась за уборку. Непрошенные воспоминания вились вокруг нее, в точности как надоедливая мошкара.

Тем не менее, в глубине души она была довольна и отправила назад явившегося священника, сославшись на улучшившееся самочувствие.

Вечером того же дня Грейси с ликующим криком ворвался в свою комнату:

- Мне разрешили ехать в Лондон! Я стану музыкантом! Как вы этого добились? – запыхавшись, выпалил он.

«Шантажом и подкупом, конечно. А.».

Грейси рассмеялся, потянулся было за гитарой, но рука его замерла на полпути.

- Эй, а как же вы? Вы ведь поедете со мной, друзья?

«Без тел мы не можем отлучиться далеко от дома»

- То есть, – задумчиво произнёс Грейси, - проблема только в телах?..

Полгода спустя двое торговцев из деревни Фиш-Хиллтон, рядом с которой стоял особняк Джонсов, поехали по делам в Лондон. Дела завершились отлично, вот только напоследок один эпизод на вокзале оставил в их душах неприятный осадок. Это была афиша концерта, грубо намалеванная на черном фоне красной, белой и зеленой красками. Большая надпись «Некрозомбикон» и три мрачные фигуры на сцене: невысокий вокалист с выбеленным лицом, клавишница, раскрашенная под зомби и зеленоватого цвета пират, перебиравший рукой в костяной перчатке струны арфы.

Приятели, не сговариваясь, остановились перед афишей и долго ее разглядывали.

- Забавно, - наконец произнес один из них. – Эта девчонка за пианино – вылитая Рози Вейз, что померла полгода назад.

- Угу, - откликнулся второй. – А мужик с арфой похож на старого Хэмфри, который тоже помер.

- Бывают же совпадения!

---

Я сожгу этот мир в пламени моей ненависти

Егор проснулся и, не вставая с постели, попытался определить, что сегодня на завтрак.

- Блинчики, - он улыбнулся. Егор любил блинчики.

На крышу дома шлёпнулась дохлая птица. По его окном всегда было много дохлятины. В особенности – голубей. Старик убирал мёртвые тела дважды в день, но, случалось, не замечал тех, что упали в малину или крыжовник, и тогда они начинали вонять.

Егор вскочил с кровати, натянул шорты, футболку и спустился вниз, где мама, с испачканными в тесте руками, жарила ему блинчики.

- Доброе утро! – Егор залез на стул и пододвинул к себе тарелку. – Я включу телевизор?

- Только ненадолго. С мёдом будешь или со сгущенкой?

- Со сгущёнкой. – Егор, щелкая каналами, нашёл Губку Боба. – Или с вареньем.

- Варенья нет, - мама посмотрела на дергающихся в экране мультяшек. – Что за чушь ты смотришь? Включи новости.

- Мам…

- Включи новости. Ты же знаешь, что должен смотреть новости, а не эту белиберду.

- Ну маам… ну можно я…

- Новости, Егор. Или выключай телевизор.

Егор взял пульт и переключил на новостной канал. Диктор говорил про какую-то очередную страну, в которой кто-то в очередной раз в кого-то стрелял.

- Когда я вырасту, - сказал Егор негромко, - Я сожгу весь этот мир.

Мама улыбнулась и поцеловала его в лоб.

- Вот и умница. А пока кушай блинчики.

- Их крики, - сказал Егор, выдавливая из пакета сгущёнку, - будут слышны даже на небесах.

- Это прекрасно, милый! Кушай.

- И Господь, услышав эти крики, заплачет.

Блинчики были замечательными. Солнце поднималось всё выше, через открытую дверь с натянутой на ней москитной сеткой просачивался слабый ветерок. На ступеньки рядом с дверью опустилась какая-то птичка, поводила головой – и снова взлетела в небо. Егор проводил её взглядом.

- А ещё, - сказал Егор, - я убью всех тварей земных.

- Не говори с набитым ртом, - сказала мама. – Вначале прожуй.

Егор прожевал.

- Я убью всех тварей земных, - повторил он. – Кроме собак.

Мама посмотрела на него.

- Милый, ты же знаешь – собак ты тоже сожжёшь в пламени своей ненависти.

- Не хочу жечь собак, - пробурчал Егор. – В фильме у мальчика ротвейлеры были. Почему мне нельзя ротвейлера?

- Потому что у твоей сестры аллергия, - мама положила чашку в раковину и включила воду. – Ни кошек, ни собак – ничего, что бегает по дому и шерсть везде разбрасывает.

- Тогда и папа пусть не приходит, - вырвалось у Егора.

Мама обернулась к нему. На сковороде шипели блинчики.

- Такие шутки в этом доме неуместны, юноша. Твой отец столько тебе дал – и хоть бы капля благодарности в ответ.

По крыше мягко застучали мёртвые птицы. Егор возил куском блинчика по сгущёнке.

- Прекрати это, - сказала мама. – Игорь и так всё утро их убирал.

- Я хочу собаку. Как Хатико.

- Я же сказала – нет. Твоя сестра…

Егор отодвинул от себя тарелку.

– Я и её сожгу в пламени моей ненависти. И мне за это ничего не будет.

- Твоя сестра, юноша, сейчас изучает йогу, чтобы быть тебе хорошей женой, а ты только о себе и можешь думать.

- Не хочу я на ней жениться. У нас в классе никто на сёстрах не женится.

- И сжигать мир тоже из них никто не собирается. Хочешь быть как все в твоём классе? Тогда мне нужно было пить во время беременности.

Егор молчал. В москитную сетку врезался воробей и упал вниз окровавленным комочком перьев.

- С сегодняшнего дня, - сказала мама, - вы с сестрой опять будете спать в одной постели.

- Тебе надо, ты и спи! – Егор, схватил тарелку и бросил её в телевизор. Сгущёнка забрызгала лицо диктора, который не обратил на это никакого внимания и продолжал говорить про какой-то бессмысленный съезд в Германии. – Я лучше с собакой в одной постели спать буду!

- Егор! – разозлилась мама.

- Я и тебя сожгу в огне своей ненависти! И сестру, и… и даже папу! Я и его не боюсь ни капли!

- Ты для этого слишком слаб, - мама подняла тарелку и поставила её на стол. – Для того чтобы всё это сделать…

- Я не буду спать с сестрой! – Егор поднялся и пошёл к двери. – У неё ноги всегда ледяные, и она не моргает вообще! А ещё, когда я сплю, она на меня пялится!

- Егор, сядь на место! Я для кого блинчики делала?

- Я сожгу блинчики в огне моей ненависти! Я сожгу блинчики, евреев, жуков, атомные бомбы, Токио, бобовые, продавцов-консультантов, тушканчиков, ДНК, залежи плутония, свалки, сгущёнку и вообще всё, что захочу!

Егор выбежал на улицу, пнул ногой дохлую птицу и, засунув руки в карманы, зашагал к воротам. Старик прочёсывал граблями газон. Когда Егор проходил мимо него, он почтительно склонился. Егор не обратил на это внимание, и, открыв дверь, вышел на улицу.

Было жарко. Из-за соседских ворот долетал запах костра. Под ногами приятно хрустел гравий – хоть мама и говорила, что давно нужно положить в посёлке асфальт, Егор был с ней не согласен. Гравий был прикольнее. И им можно было кидаться.

На дорогу выехал чёрный внедорожник и стал, не спеша, двигаться в его сторону. Рядом с мальчиком он затормозил, окно со стороны водителя опустилось.

- Здравствуйте, дядя Виталик! – поздоровался Егор.

- Привет! Мама дома? – спросил дядя Виталик. Справа от него, протянув руки к кондиционеру, сидела Лерка.

- Ага.

- А строители приезжали уже?

- Какие строители?

- Ну, на дорогу… не знаешь? Дорогу ремонтировать, где тракторы разбили.

- Не, не знаю.

- А, ну ладно тогда, - дядя Виталик стал было закрывать окно, но Лерка вдруг открыла дверь, отстегнула ремень и спрыгнула на землю.

- Я на колонку, - сказала она. – Туда и обратно.

- А, ну ладно… - дядя Виталик посмотрел на дочь, затем – на Егора. – Только волосы не мочите, иначе заболеете ещё.

- А с чего вы взяли, что я на колонку пойду? Я, может, и не пойду на колонку. – Егор посмотрел на небо, нашёл взглядом летящую птицу. – Мне, может, и не жарко. – Птица вдруг стала беспорядочно бить крыльями и терять высоту. – Я, может…

Лерка ударила его кулаком в плечо.

- А ну прекрати! – зашипела она.

Егор хмыкнул, развернулся и направился туда, куда шёл. Сзади загудел стеклоподъёмник, и вновь зашелестел под колёсами гравий. Лерка догнала Егора и пристроилась рядом.

- Опять ты ночью геноцид птичий устраивал?

- А тебе-то что – Егор принципиально на неё не смотрел. – Ты же птиц не любишь.

- Мертвых птиц я ещё больше не люблю. Прекращай.

Некоторое время они шли молча.

- У меня послезавтра день рождения, - сказал Егор, как бы между прочим.

- И что?

- Да ничего. Мне няня знаешь, чего вчера сказала? Сказала, что ради моего двенадцатилетия она повесится у нас в сарае.

- Да ну? А ты чего?

- Чего… рассказал маме, и она её уволила. Сказала «ишь чего выдумала». Мы – интеллигентная семья. Нам слухи не нужны.

- Ясно, - сказала Лерка. – А я вчера ноготь на пальце сбила.

- Правда?

- Ага.

- Покажи!

Они остановились на дороге, и Лерка, вытащив левую ногу из шлёпка, показала ему свой посиневший мизинец. Потом засунула ногу обратно в шлёпок. Синий мизинец всё еще было видно.

- Круто, - похвалил Егор. – Это ты обо что?

- Об ступеньку. Кровь даже была.

- Круто.

Они дошли до колонки, пару минут подождали, пока не уйдут какие-то взрослые парни с мокрыми волосами и обгоревшими спинами, и затем, тихонько ступая и оглядываясь, приблизились к железному рычагу.

- Никого? – шёпотом спросила Лерка.

- Никого, - подтвердил Егор.

Он обхватил вспотевшими ладонями ручку и опустил её вниз. В глубине что-то забулькало. По спине Егора побежал холодок – он каждый раз не был уверен, что всё сработает так, как надо.

Колонка захрипела, закашлялась, и на землю толстой струёй полилась густая красная жидкость.

- Кру-уто! – Лерка, замерев, смотрела на это чудо. – Так она человечья, или нет?

- Не знаю… откуда я знаю? Может, это тварей земных…

Лерка протянула руку и сунула палец под струю, но сразу же отдёрнулась и скривилась.

- Тё-ёплая! – сказала она. – Фу, какая гадость!

- Ага! – гордо подтвердил Егор. – Мерзость, правда?

Они ещё некоторое время наблюдали за текущей из колонки кровью, но вскоре вокруг ощутимо завоняло, и Егору пришлось уступить место у колонки Лерке, чтобы она её «прочистила», как это у них называлось. Вначале кровь посветлела, стала светло-розовой – и продолжила светлеть до тех пор, пока из колонки вновь не пошла обычная вода. Умывшись, они двинулись обратно к домам.

- Я научился ломать позавчера, - признался вдруг Егор. – Только не говори никому, даже мама ещё не знает.

- А это как? – Лерка сорвала травинку и стала её жевать. – Я вот вчера часы разбила. Это считается?

- Не-е, не считается это. Я смотри, как умею, - Егор вытащил из кармана плейер, зажал нужную кнопку, и экран приветливо засветился.

- А теперь смотри, - Егор выпучил глаза, надул для пущего эффекта щёки – и плейер, мигнув, вырубился.

- Ого. Он теперь что, сломанный? – Лерка взяла плейер в руки и попыталась включить. Ничего не получилось. Она протянула его обратно Егору. – А не жалко? Он же дорогой.

- Не, я его потом чиню.

- Это как? – удивилась Лерка.

Егор смутился.

- Не знаю… как-то чиню… Просто меня накажут, если я вещи ломать буду… - плейер в его руках опять загорелся, предлагая выбрать трек. – Вот! А потом – опять ломаю.

- Я думала, ты ничего хорошего делать не можешь. Ты же Антихрист.

- Не знаю… ну… это же не добро, это хитрость… чтобы никто не заметил зла, которое я делаю, правильно?

Лерка пожала плечами. Они шли по дороге, изредка пиная камешки под ногами, и смотрели по сторонам, думая о своём. На одном из каменных столбов, у ворот с цифрой «23», сидела серая кошка. Увидев проходящего мимо Егора, она выгнула спину и, раскрыв зубастый рот, зашипела. Егор нагнулся, подобрал камень и запустил им в кошку, но промазал. Серая дрянь спрыгнула во двор и вновь зашипела. Лерка, размахнувшись, ударила Егора в плечо.

- Ты чего? – спросил он, потирая ушибленное место. Лерка лупила, как надо.

- А ты чего? Зачем ты это делаешь?

- А зачем она шипит? – Егор смотрел под ноги. – Если бы не шипела, то и не кинул бы.

- Ты Антихрист, вот она и шипит.

- Ну и что, что Антихрист? Шипеть-то зачем?

- А тебе чего от этого? Шипит и шипит. Не кусается же.

- Ещё бы она кусалась! Я бы тогда сжёг её в пламени своей ненависти!

- Опять ты со своей ненавистью! – Лерка ускорила шаг. – Все вы одинаковые!

- Кто одинаковые? – удивился Егор, едва за ней поспевая. – Антихристы?

Лерка фыркнула.

- Мальчики одинаковые. Только бы птичек поубивать да в кошек камнями покидаться. Ещё раз так при мне сделаешь – вообще дружить с тобой перестану.

- Ну ты чего? – испугался Егор. Кроме Лерки друзей у него не было. – Я ж это так… случайно! Я больше не буду!

- Вот и хорошо, - Лерка сбавила шаг, чтобы мальчик смог её догнать. – Слушай, ты чего после обеда делаешь?

- Не знаю ещё. Вроде бы, ничего не делаю.

- У нас папа шашлыки готовит, хочешь – приходи.

- Я не знаю, - Егор пожал плечами. – Может, приду.

- А не хочешь, так не приходи! – с внезапной злобой сказала Лерка. – Очень нужно!

- Да нет, я хочу… я шашлыки люблю.

- Только чтобы без выходок своих, понял? Никаких мёртвых птиц, кошек и прочего.

- Ага, понял.

- И плавки возьми. Для бассейна…

- Ага.

- Мне сегодня папа купальник купил новый, с черепами такой, фиолетовый.

- А зачем тебе купальник? – удивился Егор. – Ты ж малая ещё.

- А зачем тебе трусы? Купался бы голым! Не хочешь – не приходи вообще! Тоже мне, Антихрист, гроза птиц и кошек! Ни фига не понимает, придурок, ещё говорит чего-то! Сам-то не малой, а? Тебе же вообще одиннадцать!

- Лерка, ты чего?

Она почти бегом подбежала к воротам своего дома и распахнула дверь.

- И вообще… - она пыталась подобрать слова. – Не хочешь – не надо, понял? Ничего не надо!

И она хлопнула дверью. Егор посмотрел на дядю Виталика, который, стоя у ворот, поливал свою машину из шланга. Дядя Виталик, встретив его взгляд, пожал плечами.

- А чёрт его знает, парень. Не с той ноги встала. Вначале в магазине истерику устроила, когда купальник выбирала, потом в машине на меня наорала, когда я чуть кошку не переехал… Ты просто под горячую руку попался.

- А-а, - сказал Егор. – Понятно.

Он зашагал дальше.

Понятно ему, конечно же, ничего не было.

Обед он пропустил – ходил по посёлку, сбивая палкой крапиву и лопухи, некоторое время плевал с моста в речку, а затем поднялся на небольшую горку за посёлком, где недавно поставили детскую площадку. Там никого не было. Жара. Все, наверное, купаются. Егора возили один раз на водохранилище, но, когда стала всплывать дохлая рыба, а это случилось почти сразу же, пришлось ему вылезать на берег. Больше он там не купался.

Егор сел на качели и стал, не спеша, раскачиваться. Мимо прошла мамаша с коляской. Егор помахал им рукой, мамаша ответила тем же и пошла себе дальше. Егору стало совсем скучно. Ради развлечения, он заставил червей выползти из земли наружу, где они стали извиваться под горячим солнцем, но, когда ему и это надоело, он их отпустил. Черви уползли обратно.

«Даже черви меня бросили, - подумал Егор. – Этим-то куда спешить?»

Вдруг запахло палёной шерстью. Егор обернулся.

- Привет, пап! – сказал он.

Папа, тяжело ступая, подошёл к нему и сел на соседние качели. Застонало железо, заскрипели натужно верёвки. Но выдержали. У папы всегда так происходило – ничего никогда не ломалось, но всё и всегда страдало.

- Я разговаривал с твоей мамой, - папа оттолкнулся копытами и тоже стал раскачиваться. – Она очень за тебя переживает.

- Она мультики запрещает смотреть, - пожаловался Егор. – И говорит, что я опять с сестрой спать буду.

- С сестрой тебе спать не обязательно. По крайней мере, прямо сейчас. Просто мама очень за тебя переживает, понимаешь? Хочет, чтобы ты кем-то стал в этой жизни.

- А я не хочу! – вдруг вырвалось у Егора. Он почувствовал, что вот-вот расплачется. – Не хочу я сжигать этот мир в пламени моей ненависти! Я гонщиком стать хочу!

Папа тяжело вздохнул и, прочертив копытами по песку, остановился.

- У каждого своя судьба, Егор. Ты рождён, чтобы быть Антихристом, понимаешь? Это твоё предназначение. У тебя есть ответственность перед этим миром. Он давно уже ждёт тебя, мир этот. Ты не можешь просто так отказаться от своей участи… Я вот тоже не могу. И сестра твоя тоже не может. Ты ведь знаешь, как ей тяжело? Думаешь, Аглае легко с детства мёртвых видеть? А ведь вокруг тебя их всегда было много…

- Я хочу стать гонщиком, - сказал Егор. – У гонщиков копыт нету. Ими на педали нажимать неудобно.

- Ну, так и не надо копыт, если не хочешь, - папа почесал лапой за ухом. – Знаешь, я ведь тоже не всегда хотел стать тем, кем в итоге стал.

- Правда? – Егор посмотрел на папу. Тот кивнул рогатой головой. – А кем ты хотел стать?

- Богом, - папа, улыбнувшись, поднялся на ноги. – Ладно, насчёт мультиков я с мамой поговорю. Только ты её больше не обижай, хорошо? И это, насчёт птиц… - он ткнул когтём за спину Егора. Мальчик повернулся и увидел мёртвую трясогузку. – Ты с этим заканчивай, хорошо? Это вредная привычка, как в носу ковыряться. Зло нужно делать с умыслом. А птиц оставь в покое.

- Хорошо, - сказал Егор. – Я больше не буду.

- Вот и молодец. Ладно, гонщик, давай лапу, - отец вытянул свою, и Егор, улыбаясь, пожал её ладошкой. – На день рождение приду, а до этого – не могу. Дела. Ну, бывай!

И он провалился под землю. Егор, вздохнув, спустился с качелей и подошёл к мёртвой птице. Опустился на корточки. Птица выглядела, как живая – только вот она была мёртвая. Егор вдруг вспомнил сестру. Ни папа, ни мама не знали, что в прошлом году они с Аглаей, взявшись за руки, поклялись друг другу, что никогда и ни за что друг на друге не женятся. Спали они с тех пор валетиком. Когда мама это увидела, то расстроилась не на шутку. Честно говоря, Аглая была не такой уж и плохой сестрой, только вот всё время плакала и не моргала.

Егор взял мёртвую птицу в руки. Как он может не убивать птиц, если и сам не понимает иногда, как он это делает?

Он вспомнил обещание отцу и загрустил. Птица была мёртвой, и с этим ничего не поделаешь.

Хотя…

Воровато обернувшись, и уверившись, что рядом никого нет, Егор накрыл птицу руками и сосредоточился.

Это должно быть не сложно. Как с плейером…

Птица вдруг забилась в его руках, и мальчик, вскрикнув, отшатнулся назад и бухнулся на песок. Птица, часто ударяя крыльями, поднялась в небо. Егор рассмеялся.

С плейером было даже сложнее.

Он вскочил на ноги, проследил взглядом за птицей и бросился вниз, в посёлок. Ему хотелось кому-нибудь рассказать о том, что произошло, но он понимал, что родителям, конечно же, рассказывать об этом нельзя. Папа, наверное, расстроится…

Он повернул влево и понёсся к Леркиному дому.

Вокруг был июль, впереди был август, и Егор надеялся, что в жизни у него ещё будет много-много июлей и августов до того, как ему придётся сжечь этот мир в огне своей ненависти.

«Хотя, - подумал вдруг Егор, не сбавляя шага, - если подумать, то чем, собственно, этот мир отличается от плейера?»

Он почувствовал запах готовящегося шашлыка и побежал быстрее.

«Купальник с черепами? – вспомнилось ему. – А ведь действительно круто!»

Content

фантЛабораторная работа
Основной конкурс (5 конкурс)

Алюминиевые херувимы

Атмосферики

Все получится

Голос разума

Дар напрасный, дар случайный

Дневник гробокопателя

Дом железного лосося

Здравый смысл

Из «Записок о великих и малых»

Иудины груши

Квант Конфуция

Кёгутама

Когда наступает Время

Лето пришло

Лиана

Лучший друг герра Флейшмана

Мишкин секрет

На Луну

Непараллельные миры или кое-что о терапии депрессии

Обитель сознания

Пандора и её ящик

Парень, чья причёска не нравилась шерифу

Пешечное мясо

По тихим волнам океана

Подкидыши

Свет исходящий

Сказуемое для фантазии

Снящийся спящим

Солнце на проводе

Стратег

Том Сойер и его Импеданс

Укка

Утопая в лазури

Учебная тревога

Я вижу мертвых людей

Я сожгу этот мир в пламени моей ненависти