Ирвин Шоу

КАК ПРИНЯТО ВО ФРАНЦИИ

Беддоуз прилетел из Египта утром и в свой отель прибыл около одиннадцати. Поздоровался за руку с консьержем и сказал ему, что поездка прошла отлично, но иметь дело с египтянами просто невозможно. От консьержа узнал, в городе, как обычно, полно приезжих, а цена за комнату, как обычно, поднялась.

— Туристский сезон теперь продолжается двенадцать месяцев в году, — с этими словами консьерж протянул Беддоузу ключ. — Никому не сидится дома. Все это очень утомительно.

Беддоуз поднялся наверх, попросил коридорного поставить пишущую машинку в чулан, потому что хотел на какое-то время от нее отдохнуть. Открыл окно, с удовольствием посмотрел на Сену, неспешно несущую мимо отеля свои воды. Принял ванну, переоделся и продиктовал женщине, сидевшей на коммутаторе, номер Кристины. У женщины на коммутаторе была отвратительная привычка повторять все цифры на английском, и Беддоуз с улыбкой отметил, что за время его отсутствия ничего не изменилось. В трубке слышался треск, пока женщина на коммутаторе набирала номер Кристины. Телефон в отеле Кристины стоял в коридоре, так что Беддоузу пришлось произнести фамилию Кристины по буквам («Мадемуазель „Т“, от Теодор, „А“, от Андре, „Т“, от Теодор, „Е“, от Елены»), прежде чем мужчина на другом конце провода все понял и пошел сказать Кристине, что американский джентльмен ждет ее у телефона.

Беддоуз услышал шаги Кристины по коридору и подумал, что, судя по звуках, она в туфельках на высоком каблуке.

— Алле, — когда Кристина заговорила, в трубке послышался какой-то треск, но Беддоуз без труда узнал этот взволнованный, с придыханием голос. Кристина на каждый звонок отвечала так, словно ждала от него приглашения на вечеринку.

— Привет, Крис, — поздоровался Беддоуз.

— Кто это?

— Египетский гость.

— Уолтер! — радостно воскликнула Кристина. — Когда ты приехал?

— Только вошел, — Беддоуз решил не упоминать час, проведенный в номере, чтобы доставить ей удовольствие. — Ты на высоких каблучках?

— Что?

— Туфли у тебя с высокими каблучками, не так ли?

— Подожди, я посмотрю, — пауза. — Ты в Каире стал экстрасенсом?

Беддоуз хохотнул.

— Обычный восточный трюк. У меня в рукаве их с дюжину. Куда мы идем на ленч?

— Уолтер! Я в отчаянии.

— У тебя свидание.

— Да. Когда ты научишься пользоваться телеграфом?

— Ничего страшного, — беззаботно ответил Беддоуз. Он дал себе зарок не показывать виду, что разочарован. У него сложилось впечатление, что, если бы он настоял, Кристина отменила бы свидание, но он также дал себе зарок ничего не выпрашивать. — Встретимся позже.

— Как насчет того, чтобы пропустить по стаканчику во второй половине дня? — спросила Кристина.

— Мы с этого начнем. В пять часов?

— Лучше в половине шестого.

— Где ты будешь? — еще одна задержка заставила Беддоуза недовольно поморщиться.

— Около площади Звезды.

— Тогда «У Александра»?

— Отлично. Ты хоть раз придешь вовремя?

— Прояви снисхождение к мужчине, который первый день в городе.

— A tout a l'heure[1].

— Что вы сказали, мэм?

— В этом году здесь все говорят по-французски, — рассмеялась Кристина. — Как хорошо, что ты вернулся.

Послышался щелчок: она повесила трубку. Беддоуз медленно положил трубку на рычаг и прошел к окну. Смотрел на реку и думал о том, что с давних пор Кристина приходила к нему по первому зову, как только он появлялся в Париже. От реки несло холодком, деревья стояли голые, небо, похоже, уже месяцы оставалось серым. И тем не менее, город будоражил кровь. Даже бессолнечной, бесснежной зимой Париж обещал радости жизни.

За ленчем компанию ему составил корреспондент «Ассошиэйтед пресс», недавно приехавший из Америки. Корреспондент говорил, что жить в Америке совершенно невозможно, ленч в самой паршивой забегаловке стоит полтора доллара и Беддоузу следует радоваться тому, что он уже давно не бывал на другой стороне Атлантического океана.

В кафе Беддоуз пришел чуть позже назначенного времен, но раньше Кристины. Устроился на застекленной террасе, у огромного панорамного окна, чувствуя холодок зимнего дня. На террасе женщины пили чай, а мужчины читали вечерние газеты. За окном, под деревьями формировалась маленькая колонна: ветераны какой-то части времен Первой мировой войны, мужчины средних лет, мерзнущие в шинелях, при орденах, со знаменами, собирались в сопровождении духового оркестра строем пройти к Арке и возложить венок в память товарищей по оружию, сложивших голову в сражениях, о которых уже никто не помнил. Эти французы всегда найдут повод устроить уличную пробку, мрачно думал Беддоуз, потому что Кристина опаздывала и день определенно не складывался. У них бесконечное число поводов помянуть павших.

Он заказал пиво, так как за ленчем слишком много выпил. И слишком много съел, дорвавшись до вкусной еды, о которой в Египте мог только мечтать. В животе начиналась революция, да вдруг навалилась усталость: дали о себе знать те многие мили, которые он преодолел за последние двадцать четыре часа. Если тебе больше тридцати пяти, меланхолично думал он, как бы плавно ни летел самолет, какой бы спокойной ни была атмосфера, каким бы мягким кресло, организм все равно отсчитывает пройденные мили. Тридцать пять Беддоузу стукнуло три месяца тому назад, и он начал задумываться о собственном возрасте. Частенько разглядывал в зеркале свое лицо, замечая морщинки у глаз и, когда брился, седину на щеках и подбородке. Где-то он слышал, что стареющие спортсмены брились по два, а то и три раза в день, чтобы менеджеры и спортивные журналисты не заметили в щетине белых кустиков. Может, думал он, сотрудникам дипломатических служб пора последовать их примеру. Семьдесят минус тридцать пять равняется тридцати пяти, подумал он. Это уравнение яснее ясного показывало ему, что половину жизни он уже отмерил. Беддоуз смотрел на переминающихся с ноги на ногу ветеранов, дыхание которых, смешиваясь с сигаретным дымом, маленькими облачками поднимались над их головами и развевающимися знаменами.

Он также с нетерпением ждал Кристину. Обычно она не опаздывала, принадлежала к тем редким девушкам, которые появлялись в указанном месте в назначенный час. Почемуто он вспомнил, что и одевалась она с удивительной скоростью и, чтобы причесаться, ей требовалось лишь одна-две минуты. Светлые волосы она стригла коротко, по парижской моде, оставляя шею открытой. Беддоуз подумал о шее Кристины и настроение у него сразу поднялось.

Они весело проведут этот вечер, решил он. В Париже негоже дозволять себе чувствовать усталость или старость. Если эти ощущения перейдут в разряд постоянных, сказал он себе, из Парижа придется уезжать навсегда.

Он начал планировать грядущий вечер. Они заглянут в пару баров, избегая друзей и не сильно налегая на спиртное, пойдут в бистро у рынка, где подают толстенные стейки и густое красное вино, потом, возможно, сходят в ночной клуб, где показывают оригинальное кукольное шоу и трое молодых парней поют смешные песни, в отличие от многих ночных клубов действительно смешные. Во всяком случае, когда выходишь на улицу после их выступления, у тебя всегда прекрасное настроение и полная уверенность в том, что в два часа ночи, в Париже, именно так и должен чувствовать себя человек.

Перед отъездом в Каир он привел Кристину именно в этот клуб. И мысль о том, что новый эта парижской жизни следует начать именно там, где закончился предыдущий, показалась ему очень здравой. Кристина выглядела великолепно, блистала в зале, где хватало симпатичных женщин, и он даже потанцевал с ней, впервые за несколько месяцев. Музыканты, пианист и гитарист, играли популярные французские мелодии, в полной мере позволяющие ощутить, как сладка в любовь в этом городе, как печально даже временное расставание с ним.

От музыки Кристина стала вдруг очень сентиментальной, он это помнил, с ней такое случалось чрезвычайно редко, держала его за руку во время шоу, целовала, когда гас свет между номерами. У нее на глазах вдруг блеснули слезы и она прошептала: «Что я буду делать без тебя эти два месяца»? — когда он сказал ей о том, что утром улетает в Каир. И он почел свой отъезд за счастье: атмосфера вечера подействовала и на него, а слова Кристины указывали на то, что их отношения вступили в ту фазу, когда у нее появились мысли о свадьбе. Эта была опасная фаза, и тут приходилось держать ухо востро, особенно в такую ночь, особенно в Париже, в темных комнатах, где пианино и электрические гитары пели об опавших листьях, ушедшей любви и влюбленных, которых разлучила война.

Беддоуз уже успел жениться и развестись и полагал, что повторять эксперимент нужды нет, во всяком случае, пока. Жены склонны к тому, чтобы рожать детей, дуться, напиваться или заводить других мужчин, когда их мужьям по долгу службы приходилось проводить по три или четыре месяца на другом конце Земли.

Этим Кристина его удивила. Раньше ее не отличала тяга к семейной жизни. Он знал ее, пусть и сошлись они только в последнее время, достаточно давно, практически с того момента, как она приехала из Штатов четыре года тому назад. Какое-то время снималась в рекламных объявлениях, и дела у нее шли неплохо, пусть ей и не нравились те картинные позы и глупые сексуальные улыбки, которые желали видеть рекламодатели. Она умела печатать и стенографировать, а потому ее часто нанимали американские бизнесмены, приезжавшие в Париж на месяц-другой. Она быстро овладела французским, водила автомобиль и время от времени возила старых богатых американок по замкам Луары или в Швейцарию. Похоже, она не испытывала никакой потребности в сне (хотя теперь ей уже было двадцать шесть), могла веселиться всю ночь, бывала на всех вечеринках и, насколько знал Беддоуз, жила с двумя его приятелями фотографом и пилотом Авиационного транспортного командования, который разбился под Франкфуртом. Ей можно было позвонить в любое время дня и ночи без риска нарваться на грубость, она легко и непринужденно вписывалась в любую компанию. Всегда знала, какое бистро самое популярное, кто поет к каком клубе, выставку какого молодого художника следует посетить, кто сейчас в городе и кто должен прибыть на следующей неделе, в каких маленьких отелях под Парижем лучше всего провести уикэнд. От избытка денег она, безусловно, не страдала, одевалась изящно, по французской моде, но с американскими нюансами. Ее французских друзей это забавляло, а американцы ясно видели, что она лишь пытается прикинуться европейской женщиной, в душе оставаясь американкой. Так или иначе, она не относилась к тем девушкам, которые могли бы понравиться бабушке потенциального жениха, но, как однажды сказал ей Беддоуз, являлась украшением суетливой и тревожной второй половины двадцатого столетия.

Ветераны наконец-то тронулись в путь, знамена проплыли мимо парижского отделения «Транс уорлд эрлайнс» и двинулись по Елисейским Полям. Беддоуз наблюдал за ними, думая о других парадах, других знаменах. А потом увидел Кристину, наискосок пересекающую мостовую, легко и уверенно лавируя между автомобилями. Она может прожить в Европе всю жизнь, подумал Беддоуз, с улыбкой глядя на нее, но ей достаточно пройти десять шагов, чтобы все поняли, что родилась она на другом континенте.

Он встал, когда она открыла дверь на террасу. Шляпку она не носила, и Беддоуз отметил, что волосы у нее более темные и заметно удлинились. Он расцеловал ее в обе щеки.

— Так, вроде бы, принято во Франции.

Она на мгновение прижалась к нему.

— Ну вот, мужчина вернулся.

Села, расстегнула пальто, улыбнулась через столик. Щеки у нее раскраснелись от холодного воздуха, глаза сверкали, выглядела она ослепительно молодой.

— Душа Парижа, — Беддоуз коснулся ее руки. — Американской его части. Что будем пить?

— Чай, пожалуйста. Я так рада тебя видеть.

— Чай? — Беддоуз изобразил недоумение. — Что-то случилось?

— Нет, — Кристина покачала головой. — Просто хочу чая.

— Таким напитком не принято встречать путешественника.

— С лимоном, пожалуйста, — добавила Кристина.

Беддоуз пожал плечами и заказал чай.

— Как Египет? — спросила Кристина.

— Я был в Египте? — Беддоуз воззрился на Кристину, любуясь ее лицом.

— Так писали в газетах.

— О, да, — и продолжил голосом всезнайки-комментатора. — Новый мир, корчащийся в родовых муках. Феодализм он уже перерос, до демократии — не дозрел…

Кристина скорчила гримаску.

— Прекрасная фраза для анналов Государственного департамента. Я просто хотела узнать, как в Египте.

— Солнечно и грустно. После двух недель в Каире начинаешь всех жалеть. Как Париж?

— Демократию он уже перерос.

Беддоуз улыбнулся, наклонился через маленький столик, поцеловал Кристину.

— Я просто хотел узнать, как в Париже?

— Без изменений, — помолчав, Кристина добавила. — Почти без изменений.

— Кто в городе?

— Все те же лица. Обычные счастливые изгнанники. Чарльз, Борис, Энн, Тедди…

Тедди звали того самого фотографа.

— Ты с ним часто виделась? — как бы невзначай спросил Беддоуз.

— А что? — Кристина чуть улыбнулась.

— Просто интересуюсь.

— Нет. В городе его Грек.

— Все еще Грек?

Официант принес чай. Она наполнила чашку, выжала лимон длинными ловкими пальцами. Беддоуз отметил, что она более не пользуется ярким лаком.

— Твои волосы. Что случилось?

Кристина небрежно коснулась волос.

— О… Ты заметил?

— Блондинки нынче не в моде?

— Я решила вернуться к своему естественному цвету. Посмотреть, что из этого выйдет. Тебе нравится?

— Еще не решил. Они стали длиннее?

— Да. На зиму. Чтобы не мерзла шея. Люди говорят, что с такой прической я выгляжу моложе.

— Они совершенно правы. Выглядишь ты ровно на одиннадцать лет.

Кристина улыбнулась, отсалютовала ему чашкой.

— За тех, кто возвращается.

— Тосты чаем я не принимаю.

— Пора отвыкать от вредных привычек. Га спиртном свет клином не сошелся, — Кристина маленькими глоточками пила чай.

— Я вот подумал насчет вечера, — сменил тему Беддоуз. — Предлагаю лишить своей компании наших друзей и пообедать в том бистро у рынка. Мне ужасно хочется стейка. А потом… — он не договорил. — Что такое? Мы не сможем вместе пообедать?

— Не совсем так, — Кристина наклонила голову, уставилась на чашку с чаем. — У меня свидание…

— Так отмени его, — вырвалось у Беддоуза. — Продинамь этого типа.

— Не могу, — Кристина вскинула на него глаза. — Он придет сюда с минуты на минуту.

— Ага, — Беддоуз кивнул. — Это, естественно, меняет дело.

— Да.

— Мы не можем бортануть его?

— Нет, мы не можем бортануть его.

— Нет таких мужчин, которых нельзя бортануть. Скажи, что прибыл старый друг, чудом избежавший ужасов пустыни, дизентерии, религиозных фанатиков, которые едва не освежевали его живьем. Скажи, что он требует особого внимания, что его расшалившимся нервам нужно трепетное отношение.

Улыбаясь, Кристина покачала головой.

— Извини, не могу.

— Так давай скажу я, — гнул свое Беддоуз. — Как мужчина — мужчине. Видишь ли, старичок, мы оба взрослые люди, цивилизованные существа… в таком вот аспекте.

— Нет.

— Почему нет? — спросил Беддоуз, отдавая себе отчет в том, что нарушает данный себе и ранее свято соблюдаемый зарок никого ни о чем не просить. Почему мы не можем этого сделать?

— Потому что я не хочу.

— О, ветер дует в том направлении.

— Меняется в том направлении. Мы можем пообедать вместе. Втроем. Он очень милый человек. Он тебе понравится.

— В мой первый вечер в Париже никакой мужчина понравиться мне не может, — отрезал Беддоуз.

Они посидели в молчании. Беддоуз вспоминал, как Кристина, после его неожиданного звонка, всегда говорила ему: «Это, конечно, грех, но я его бортану. Встретимся в восемь». И он не мог заставить себя поверить ее последним словам, потому что смотрела она на него, как и раньше, прикасалась к его руке точно так же, как и раньше.

— Две месяца — долгий срок, — не так ли? — спросил Беддоуз. — Особенно в Париже?

— Нет, — ответила Кристина. — Недолгий. Ни в Париже, ни где-либо еще.

* * *

— Привет, Кристина, — к их столику подошел высокий, крепко сложенный, светловолосый, улыбающийся молодой мужчина, со шляпой в руке. Наклонился, поцеловал ее в лоб. — Кафе я нашел без труда.

Беддоуз поднялся.

— Джек, это Уолтер Беддоуз, — представила его Кристина. — Джон Хайслип. Доктор Хайслип.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Он хирург, — пояснила Кристина, когда Хайслип отдал шляпу и пальто подошедшему гардеробщику и сел рядом с ней. — В прошлом году его фотографию едва не опубликовали в «Лайфе». Что-то он такое проделал с почками. Через тридцать лет он будет безумно знаменитым.

Хайслип рассмеялся. Крупный, спокойный, уверенный в себе, похоже, в молодости спортсмен, выглядевший моложе своих лет. И Беддоузу хватило одного взгляда, чтобы понять, что Хайслип по уши влюблен в Кристину. Да тот и не пытался скрывать своих чувств.

— Что вы будете пить, доктор? — спросил Беддоуз.

— Пожалуйста, лимонад.

— Un citron presse[2], - бросил Беддоуз официанту, и с любопытством посмотрел на Кристину, но на и бровью не повела.

— Джек не пьет. Говорит, это печальная участь тех, кто зарабатывает на жизнь, разрезая других людей.

— Когда я выйду на пенсию, — радостно воскликнул Хайслип, — я буду пить, как извозчик, а руки у меня будут дрожать, как лист на ветру, — он повернулся к Беддоузу. Несомненно, ему с большим трудом удалось оторвать взгляд от Кристины. — Вы хорошо провели время в Египте?

— Так вам известно о моей поездке? — удивился Беддоуз.

— Мне сказала Кристина.

— Я дал клятву по возвращению в Париж месяц не говорить о Египте.

Хайслип рассмеялся. Смех непринужденный, лицо дружелюбное.

— Я вас понимаю. То же самое мне иной раз хочется сказать о больнице.

— И где эта больница? — полюбопытствовал Беддоуз.

— В Сиэтле, — ввернула Кристина.

— Давно вы здесь? — спросил Беддоуз, не обращая внимания на брошенный на него взгляд Кристины.

— Три недели, — Хайслип повернулся к Кристине. Его глаза светились любовью. — За три недели многое может произойти. Господи! — он похлопал Кристину по руке и опять рассмеялся. — Еще неделя, и снова в больницу.

— Вы приехали отдохнуть или по делу? — задал Беддоуз стандартный вопрос, без которого не обходился разговор двух американцев, встретившихся за границей.

— И так, и эдак. Меня попросили выступить на одном конгрессе, а заодно я решил побывать в нескольких больницах.

— И что вы думаете о французской медицине, раз уж получили возможность познакомиться с ней напрямую? — профессиональный навык сработал автоматически.

— Ну… — Хайслипу и на этот раз удалось оторваться от Кристины, — они работают не так, как мы. Больше доверяют интуиции. У них нет нашего оборудования, денег на исследования, вот им и приходится полагаться на метод проб и ошибок, — он улыбнулся. — Если вы вдруг заболеете, мистер Беддоуз, без колебания обращайтесь к ним за помощью. Здесь лечат ничуть не хуже, чем за океаном.

— Пока я на здоровье не жалуюсь, — вырвалось у Беддоуза, и он сразу понял, что сморозил глупость. И вообще, разговор этот ему определенно не нравился. Не из-за содержания, а потому, что хирург очень уж откровенно смотрел на Кристину. Пауза затягивалась, и Беддоуз вдруг понял, что в молчании они могут просидеть до скончания века. — Вы осмотрели здешние достопримечательности?

— Не в той мере, как хотелось бы. Только Париж. Мне бы очень хотелось в это время года поехать на юг. В то местечко, о котором постоянно говорит Кристина. Сен-Поль де Венс. Как я понимаю, это полная противоположность Сиэтлу, но при этом там есть водопровод и пристойное питание. Вы там бывали, не так ли, мистер Беддоуз?

— Бывал.

— Кристина мне говорила. О, благодарю вас, — он кивнул официанту, который поставил перед ним стакан лимонада.

Беддоуз смотрел на Кристину. Они провели там неделю, ранней осенью. Оставалось только гадать, что именно она рассказала доктору.

— Мы заглянем туда в следующий приезд.

— Понятно, — Беддоуз отметил «мы», но не понял, о ком идет речь. — Вы собираетесь в ближайшее время снова приехать во Францию?

— Через три года, — Хайслип осторожно достал из лимонада кубик льда и положил на блюдце. — Я думаю, каждые три года мне удастся вырываться из больницы на шесть летних недель. Летом люди меньше болеют, — он встал. Извините, но мне надо позвонить.

— Вниз и направо, — пояснила Кристина. — Женщина тебя соединит. Она понимает по-английски.

Хайслип рассмеялся.

— Кристина не доверяет моему французскому. Говорит, что с моим акцентом во Франции делать нечего, — уже двинулся к двери, остановился. — Я очень надеюсь, что вы пообедаете с нами, мистер Беддоуз.

— Дело в том, что у меня назначена одна встреча, — ответил тот. — Но я попытаюсь что-нибудь сделать.

— Хорошо, — Хайслип легонько коснулся плеча Кристины и твердым шагом покинул террасу.

* * *

Беддоуз наблюдал за ним, а в голове вертелась злобная мыслишка: «Внешне-то я куда интереснее, чем он». Потом повернулся к Кристине. Она рассеянно помешивала ложечкой остатки чая, разглядывая кружащиеся чаинки.

— Вот почему волосы стали длинными и естественного цвета.

— Вот почему, — Кристина не отрывала глаз от чаинок.

— И лак для ногтей.

— И лак для ногтей.

— И чай.

— И чай.

— И что ты рассказала ему о Сен-Поль де Венсе?

— Все.

— Перестань смотреть в эту чертову чашку.

Кристина медленно положил ложку, подняла голову. Ее глаза блестели, но губы не дрожали, пусть ей это далось и не без усилий.

— Что значит, все?

— Все.

— Почему?

— Потому что мне не нужно что-либо от него скрывать.

— Как давно ты его знаешь?

— Ты слышал. Три недели. Нью-йоркский приятель попросил его передать мне привет.

— И что ты собираешься с ним делать?

Кристина посмотрела ему в глаза.

— На следующей неделе я собираюсь выйти за него замуж и улететь в Сиэтл.

— И каждые три года ты будешь возвращаться сюда на шесть летних недель, потому что летом люди меньше болеют.

— Совершенно верно.

— И это нормально?

— Да.

— Не слышу уверенности в голосе.

— Только давай обойдемся без психоанализа, — резко бросила Кристина. Я этим сыта по горло.

— Официант! — позвал Беддоуз. — Принесите мне, пожалуйста, виски, — он перешел на английский, вдруг забыв, где находится. — А ты, ради Бога, выпей со мной.

— Еще чашку чая, — попросила Кристина.

— Да, мадам, — кивнул официант и отошел.

— Ты ответишь на мои вопросы? — спросил Беддоуз.

— Да.

— Я имею право на прямые вопросы?

— Да.

Беддоуз глубоко вдохнул, посмотрел в окно. Мимо проходил мужчина в пальто с поднятым воротником. Он читал газету и качал головой.

— Ладно, так что ты в нем нашла?

— Что я могу тебе на это ответить. Он — мягкий, добрый, приносящий много добра человек. Ты в этом убедился сам.

— Что еще?

— И он меня любит, — тихо добавила она. За все время их знакомства Беддоуз не слышал от нее этого слова. — Он меня любит, — бесцветным голосом повторила Кристина.

— Я это видел. Бесстыдно.

— Бесстыдно.

— Теперь позволь задать еще один вопрос. Ты хотела бы встать из-за этого стола и уйти со мной?

Кристина отодвинула чашку с блюдцем, задумчиво перевернула чашку.

— Да.

— Но не встанешь.

— Нет.

— Почему нет?

— Давай поговорим о чем-нибудь еще? — предложила Кристина. — Куда ты полетишь в следующий раз? В Кению? Бонн? Токио?

— Почему нет?

— Потому что я устала от таких, как ты, — отчеканила Кристина. — Я устала от корреспондентов, пилотов, перспективных чиновников. Я устала от всех этих талантливых молодых людей, которые все время куда-то улетают, чтобы сообщить всему миру о революции, заключить перемирие или умереть на войне. Я устала от аэропортов, устала провожать людей. Устала от того, что мне не разрешено плакать до взлета самолета. Устала от необходимости всегда и всюду приходить вовремя. Устала отвечать на телефонные звонки. Устала от избалованной, всезнающей международной тусовки. Устала обедать с людьми, которых кого-то любила, а теперь должна вежливо болтать с их греками. Устала от того, что меня передают из рук в руки. Устала любить людей больше, чем они любят меня. Я ответила на твой вопрос?

— Более-менее, — Беддоуз удивлялся, что сидящие за другими столиками не обращали на них ни малейшего внимания.

— Когда ты улетел в Египет, я приняла решение, — ровным голосом продолжила Кристина. — Я постояла у сетчатого забора, глядя как заправляют горючим эти громадные самолеты, вытерла слезы и решила. В следующий раз улечу я и кто-то другой будет стоять с разбитым сердцем.

— И ты его нашла.

— Я его нашла, — подтвердила Кристина. — И я не собираюсь разбивать ему сердце.

Беддоуз взял ее руки в свои. Она не отреагировала.

— Крис… — она смотрела в окно. Миленькая, юная, спокойная. Ему вдруг вспомнилась их первая встреча, вспомнились другие красивые девушки, которых он знал, вспомнилось, как она выглядела рядом с ним в постели номера маленького отеля всего лишь три месяца тому назад, под лучами утреннего осеннего солнца, вливающими в окно, из которого открывался прекрасный вид на отроги Альп и далекое море. Держа в своих руках такие знакомые девичьи пальчики, он думал о том, что все переменится, если ему удастся заставить ее повернуть голову. — Крис…

Но она не повернула головы.

— Напиши мне в Сиэтл, — сказала она, глядя в окно, на котором оседали капельки влаги, в котором отражались люстры кафе и уличные фонари.

Беддоуз отпустил ее руки. Кристина их не убрала. Они остались на столе, ногти чуть поблескивали бледным лаком. Беддоуз встал.

— Я лучше пойду, — слова давались ему с трудом, голос отдавался внутри головы. Господи, думал он, я старею, скоро я буду плакать в ресторанах. — Я не хочу ждать чек. Скажи своему приятелю, что я не смогу пообедать с вами и извиняюсь за то, что оставил на него чек.

— Это ерунда, — бесстрастно ответила Кристина. — Он с удовольствием заплатит.

Беддоуз наклонился и поцеловал ее. Сначала в одну щеку, потом в другую.

— На прощание, — ему казалось, что он улыбается. — Как принято во Франции.

Он взял пальто и быстро вышел. Миновал парижское представительство «Транс уорлд эрлайнс», повернул за угол на знаменитый бульвар, следуя маршрутом, которым получасом раньше проследовали ветераны. Ничего не видя перед собой, он шагал к Арке, где у Вечного огня уже поблескивали от ночной влаги лавровые веточки возложенного к могиле венка.

Он знал, что в такой вечер не стоит оставаться в одиночестве, знал, что должен куда-то войти, снять телефонную трубку, пригласить кого-то пообедать с ним. Он миновал два или три бара с телефонами, даже остановился перед одним, но не вошел. Потому что во всем городе не было человека, которого он хотел бы видеть в этот вечер.

Примечания

1

A tout a l'heure — до встречи (в этот же день), (фр.)

2

Un citron presse — стакан лимонада и побыстрее (фр.)

Content

Ирвин Шоу
КАК ПРИНЯТО ВО ФРАНЦИИ

Примечания