Ирвин Шоу

НЕСЛЫШНЫЕ ГОЛОСА

Хьюго Плейс был обыкновенным американским парнем: женат, вес двести тридцать пять фунтов, румянец во всю щеку, сломанный нос, пять прекрасных искусственных передних зубов и шрам с шестьюдесятью тремя швами на правой ноге, оставшийся после того, как врачи основательно потрудились над его коленной чашечкой. Его тесть владел процветающим страховым агентством, в котором всегда — причем, по словам тестя, чем скорее, тем лучше, — для него нашлось бы место. После столкновения в один холодный воскресный полдень прошлого года в Грин-Бей, штат Висконтин, Хьюго стал глохнуть на левое ухо. Он был профессиональным футболистом[1], и играл в защите, а центральный трехчетвертной обычно, а в Грин-Бей обязательно, получает достаточно синяков и шишек.

Хьюго не слыл знаменитостью. Играл в трех командах-середнячках, вечно плетущихся в хвосте турнирной таблицы. Когда тренеры говорили, что собираются реорганизовать команду к следующему сезону, первым делом каждый из них объявлял, что должен продать Хьюго или что тот выставляется на продажу. Но с непрерывным расширением лиги существовал постоянный спрос на опытных игроков, и перед новым сезоном Хьюго снова оказывался в заявочном списке какой-нибудь из команд. Природа не обделила его здоровьем, он в охотку тренировался и играл в футбол, и обладал, как говорили тренеры «жаждой борьбы». Достаточно интеллигентный в нормальной жизни (в колледже его оценки не опускались ниже Б[2]), на поле он удивительно легко поддавался на обманные финты. Возможно, разгадка этого феномена лежала в его честности и доверчивости к своему ближнему. Ложное движение заставляло его бросаться налево, когда вся игра смещалась вправо. С религиозным фанатизмом он опекал стоящего на месте нападающего, а выходящий на передачу игрок проходил в свободную зону. Сколько раз он укладывал на землю блокирующего, а игрок с мячом пробегал рядом. За всю свою карьеру он не перехватил ни одного паса. Впрочем, до инцидента в Грин-Бей Хьюго кое-как справлялся с возложенными на него обязанностями. Левый защитник, Джонни Смейтерс, достаточно быстро разбирался в комбинациях, и по построению соперников перед атакой обычно указывал Хьюго, в каком направлении она будет развиваться. Небольшого роста, хитрый и умный, обладающий к тому же сильно развитым инстинктом самосохранения, Смейтерс почти всегда оказывался прав.

Поэтому Хьюго играл достаточно уверенно, пока не начал глохнуть на левое ухо и перестал слышать указания крайнего защитника. Через две игры, видя, как каждый раз после его окрика Хьюго бросается в противоположную сторону, Смейтерс совсем перестал с ним разговаривать. Это обижало Хьюго, который не любил ссор. Смейтерс ему нравился, он был благодарен за помощь и, если бы мог, рассказал бы про свое ухо; но Хьюго не без оснований полагал, что вылетит из команды, как только о его глухоте станет известно. А для продажи страховых лицензий в агентстве тестя, полагал Хьюго, он еще не созрел.

К счастью, ему повредили ухо в конце сезона действиями на поле он никогда не решал исход игры, так что ни тренеры, ни публика ничего не заметили. Но Хьюго, наполовину оглохший, заметно погрустнел, ибо не слышал ни приближения слева молчаливых врагов, ни насмешек и криков радости половины стадиона.

Вне поля, несмотря на незначительные случайные огрехи, ему также удавалось скрыть свой недостаток. На разборах игр он теперь садился слева от тренера и убедил жену, что ему лучше спится на другой половине кровати, чем там, где он спал все три года их совместной жизни. Впрочем, его жена, Сибил, любила говорить сама, длинными монологами, и редкий кивок головы полностью удовлетворял ее потребности в двухстороннем общении. В компаниях же, легкий, практически незаметный поворот головы позволял правому уху Хьюго слышать за оба, и он легко находил говорящего.

С приближением лета и неизбежных предсезонных тренировок Хьюго все больше мрачнел. Левая сторона головы представлялась ему плотно закрытой бутылкой забродившего сидра. Он тыкал в барабанную перепонку кончиками карандашей, зубочистками, пилкой для ногтей, чтобы выпустить газ наружу, но кроме небольшого воспаления, прошедшего через неделю, ничего не добился.

Наконец, осторожно, как человек, ищущий врача, делающего аборты[3], наведя справки, Хьюго нашел специалиста по ушным болезням, живущего в другом конце города. Он дождался, пока

Сибил отправилась в ежегодную двухнедельную поездку к родителям в Орегон, и записался на прием на следующий день.

Доктор Г. В. Себастьян, круглолицый небольшого роста венгр с маленькими пухлыми ручками и веселыми проницательными глазами, обожал свою профессию. Само выявление ушных болезней доставляло ему удовольствие, а перспектива длительного, сложного лечения и, возможно, рискованных операций наполняла доктора радостью.

— Чудесно, — неустанно повторял он, встав на кожаный стул, чтобы осмотреть ухо Хьюго. — О, просто чудесно. — Доктор не мог похвастаться избытком пациентов. — Никто не относится к ушам серьезно, — объяснял он, манипулируя светильниками, вставляя в ухо Хью инструменты причудливой формы. — Каждый уверен, что он слышит хорошо, а все остальные неожиданно начали говорить шепотом. А когда он наконец понимает — что-то не в порядке, уже ничего нельзя сделать. Вы благоразумный молодой человек, очень благоразумный и пришли ко мне вовремя. Как вы назвали мисс Каттави свою профессию?

Медицинская сестра, мисс Каттави, ростом шесть футов и весом сто шестьдесят пять фунтов, выглядела так, будто брилась дважды в день. Она приехала из Италии и полагала, что Хьюго зарабатывал на жизнь игрой в соккер[4].

— Этот Пеле, — сказала она Хьюго. — Какие деньги он заколачивал!

Доктор Себастьян также не имел представления об американском футболе, и странное выражение появилось на его лице, когда Хьюго попытался объяснить, что он делает по воскресеньям, рассказывая о Джонни Смейтерсе и о своей неспособности услышать грозные шаги слева, в то время, как он бросается в центр. Доктор Себастьян также выглядел слегка удивленным, когда Хьюго подробно описал, что же произошло в Грин-Бей.

— Люди это делают? — недоверчиво спросил он. — Только ради денег? В Америке?

Пахнущий мятой и новыми антисептиками, доктор Себастьян продолжал осмотр уха Хьюго, и хотя рот у него не закрывался, слова доктора лишь частично доносились до Хьюго.

— Мы отстали от животных, — услышал Хьюго, — собака реагирует на свист с длиной волны, неслышной для человеческого существа. За пятьдесят ярдов она слышит звук мяча, катящегося по траве, и рычит в ночной тьме. Хищная рыба за милю чувствует плеск сардины, и мы еще так далеки от понимания удивительных способностей сов и мышей.

Свистки на собачьей волне или шорох катящегося мяча не интересовали Хьюго. Как впрочем и плеск далекой сардины. Не восхищали его и способности сов и летучих мышей. Он лишь хотел слышать указания Джонни Смейтерса, стоящего в десяти ярдах. Но он не протестовал. После того, что врачи сделали с его коленом, Хьюго смотрел на них с детским обожанием, и если доктору Себастьяну нравилось во время лечения хвалить диких животных и лесных птиц, он соглашался молчать и время от времени кивать, как он всегда делал, когда Сибил рассуждала о политике, мини-юбках или о поведении жены Джонни Смейтерса во время игр команды в других городах.

— Мы допустили атрофию наших органов чувств, — Хьюго поморщился, так как доктор Себастьян, приподнявшись на цыпочки, засунул ему в ухо какой-то тупой инструмент. — От того, что мы могли, осталось не более трети даже у лучших из нас. Пора выходить на новый уровень общения. Последние концерты для квартета Бетховена рассчитаны на то, что тысячная аудитория падет на пол и будет извиваться в экстазе от невероятного наслаждения. Что же произошло при их исполнении? Все смотрели в программки и прикидывали, успеют ли они пропустить кружку-другую пива до отхода поезда.

Хьюго кивнул. Он ничего не знал о последних концертах Бетховена и не понимал, почему женатый, хорошо воспитанный американец должен извиваться в экстазе на полу концертного зала. Но теперь, если уж он решился обратиться к доктору, Хьюго не собирался с ним спорить. Тем не менее, с этими разговорами о собаках, совах и сардинах, он начал понимать, почему пациенты не толпятся в приемной доктора Себастьяна.

— Крестовый поход! — воскликнул доктор, прильнув к раструбу хромированной трубки с лампочкой, узкий конец которой, казалось, проткнул голову Хьюго. Пахнущее мятой дыхание доктора согревало его голую шею. — Нужен крестовый поход. У вас очень необычное строение костей, мистер Плейс. Крестовый поход, чтобы убрать преграды перед звуком, раскрыть вновь, вернуть принадлежащее нам в далеком прошлом, чтобы различить неслышные голоса, слышать шелест роз, распускающихся на рассвете, чувствовать опасность, до того, как она стала реальностью, узнать желание, пока оно не высказано. Я никогда не встречал подобную структуру костей, мистер Плейс.

— Ну, тот парень в Грин-Бей весил почти триста фунтов и его локоть…

— Ничего, ничего, — доктор Себастьян наконец вытащил инструменты из уха Хьюго. — Мы будем оперировать завтра утром, мисс Каттави.

— Хорошо, — мисс Каттави сидела рядом, как запасной игрок, готовый в любой момент выйти на поле. — Я обо всем договорюсь.

— Но… — начал Хьюго.

— Все будет в порядке, — перебил его доктор. — Ни о чем не беспокойтесь. К трем часам приходите в клинику Луберхорна «Ухо, глаз, нос».

— Но я хотел бы выяснить некоторые…

— Извините, но я ужасно занят, мистер Плейс, — вновь перебил его доктор Себастьян и выбежал из кабинета. В чистом воздухе медленно таял запах мяты.

— Он вас вылечит, — пообещала мисс Каттави, провожая Хьюго.

— Я в этом уверен, — сказал Хьюго, — но…

— Не удивлюсь, если вы вернетесь, чтобы оперировать и второе ухо…

Когда Хьюго проснулся после операции, у кровати, радостно улыбаясь, стоял доктор Себастьян.

— Естественно, в первое время будет чувствоваться некоторый дискомфорт, — предупредил он.

Хьюго казалось, что в левой половине головы, с частотой шестьдесят выстрелов в минуту, строчит танковый пулемет. Сохранилось и ощущение запечатанной бутылки сидра.

— У вас удивительная структура костей, мистер Плейс, — доктор Себастьян приподнялся на цыпочки, чтобы одобрительно улыбнуться Хьюго сверху вниз. Он очень часто вставал на цыпочки, этот доктор Себастьян. С таким ростом следовало специализироваться на коленях и щиколотках, а не заниматься ушами. — Мне ужасно не хотелось заканчивать операцию. Казалось, я открываю новый континент. Какой день вы мне подарили, мистер Плейс! У меня возникло искушение не брать с вас ни цента.

Как выяснилось позднее, доктор Себастьян устоял. Он прислал счет на 500 долларов. Получив его в день возвращения Сибил, через две недели после операции, Хьюго заплатил с радостью. Его слух восстановился. Теперь Хьюго не сомневался, что еще целый сезон будет играть в центре защиты, если Джонни Смейтерс не продан в другую команду и их дружбу удастся возродить вновь.

За левым ухом у Хьюго остался красный шрам, который

Сибил не замечала четыре дня. Она не отличалась наблюдательностью, эта Сибил, если дело не касалось одежды и причесок других женщин. Когда она увидела шрам, Хьюго сказал, что порезался во время бритья. Конечно, для этого ему пришлось бы бриться большим кухонным ножом, которым резали хлеб, но Сибил такое объяснение вполне устроило. Хьюго же впервые в жизни обманул жену. А первая ложь всегда легко сходит с рук.

Появившись в тренировочном лагере, Хьюго первым делом наладил отношения с Джонни Смейтерсом. Сначала Джонни держался холодно, вспоминая, как каждую игру в конце прошлого сезона ему здорово доставалось, когда двое, а то и трое нападающих прорывались по его краю, в то время, как Хьюго мчался на другой конец поля, где ничего не происходило. Но когда Хьюго признался, что после столкновения в Грин-Бей у него появился звон в левом ухе, Джонни все понял, и дело кончилось тем, что они поселились в одной комнате.

Предсезонная подготовка прошла успешно. Тренер с пониманием отнесся к особым отношениям между Джонни и Хьюго, и всегда ставил их в один состав. Играл Хьюго достаточно уверенно, хотя никто не спутал бы его с Диком Баткисом или Сэмом Хаффом[5].

Затем начались товарищеские игры, в которых Хьюго, особенно не выделяясь, провел достаточно захватов и несколько раз приземлял мяч. Внимательно прислушиваясь к указаниям Джонни, теперь он гораздо чаще выбирал правильную позицию. Это был обычный сентябрь, похожий на многие сентябри жизни Хьюго — полный пота, синяков, ушибов, ругани тренеров, воздержания по пятницам и субботам, чтобы сохранять силы для игр, страха за жизнь каждое воскресное утро и радости возвращения со стадиона на своих двоих в сумерках воскресного вечера. Короче говоря, Хьюго был счастлив.

Нечто особенное произошло перед окончанием первой календарной игры. Команда Хьюго вела 21:18, но мяч был у соперников на их восьмиярдовой линии. Шли последние минуты, и болельщики так орали, что защитник[6] команды, Браббледофф, поднял руки, чтобы те поутихли, так как остальные игроки, стоящие в сходке, не слышали его слов. Стало чуть тише, но и теперь Хьюго боялся, что не поймет указаний Смейтерса, когда начнется игра. Он качнул головой, чтобы стряхнуть пот, стекающий на глаза из-под шлема и на мгновение его левое ухо оказалось направленным на сходку соперников. Тут-то и произошло невероятно: Хьюго услышал голос Браббледоффа, будто стоял в сходке соперников рядом с ним. А сходка была минимум в пятнадцати ярдах, и на трибунах ревела толпа.

— Я собираюсь скрытно пронести мяч по открытой стороне, — услышал Хьюго. — И, ради Бога, сделайте все, как следует!

Соперники выстроились для атаки и буквально перед вводом мяча в игру. Смейтерс прокричал:

— Атака через крайнего по закрытой стороне, через крайнего по закрытой стороне, Хьюго!

Обе команды пришли в движение. Защищающиеся оттягивались назад, чтобы встретить прорыв по закрытой стороне. Хьюго мог поклясться, что видел, как Браббледофф передал мяч Френздиху, полузащитнику, который скрылся за заслоном нападающих, а сам неторопливо, будто не имея отношения к игре, пошел от него. Товарищи Хьюго стали смещаться к закрытой стороне, чтобы остановить атаку. Все, кроме Хьюго. Казалось, в его спине нажали кнопку, превратив его в робота. Двигаясь навстречу другим игрокам, он следовал за Браббледоффом, когда тот, оказавшись один, неожиданно рванулся вперед, вытащив мяч, который прятал за спиной. Хьюго, одиноко стоящий на средней линии, бросился к нему. Падая с повисшим на нем Хьюго, Браббледофф произнес что-то неспортивное и выпустил мяч. Хьюго завладел им, опустившись коленями на лицо защитнику.

Игроки от радости барабанили Хьюго по спине, затем потянули время, выбросив мяч за боковую, и игра закончилась с победным счетом 21:18.

В раздевалке команда назвала Хьюго лучшим игроком, а тренер сказал:

— Наконец-то ты начал понимать игру, Плейс. — На устах этого тренера такая фраза означала высшую похвалу.

В душевой к нему подошел Джонни.

— Знаешь, я чуть не убил тебя, увидев, что ты двинулся к открытой стороне после моего окрика. Что на тебя нашло?

— Ничего, — после секундного колебания ответил Хьюго.

— Ты сыграл превосходно, — добавил Смейтерс.

— У меня было предчувствие, — скромно ответил Хьюго.

В этот воскресный вечер Хьюго держался спокойнее, чем всегда, особенно после победы. Он думал о докторе Себастьяне и шорохе распускающихся на рассвете роз.

В следующее воскресенье Хьюго вновь, как обычно вышел на футбольное поле. Всю неделю его ушей достигало лишь то, что должен слышать обыкновенный человек, и он пришел к выводу, что голос Браббледоффа донесся до него случайно, благодаря необъяснимому акустическому эффекту. Ничего необычного не произошло и в первую половину игры. Смейтерс через раз правильно угадывал направление атаки и, хотя не было ни малейшего намека, что газеты назовут Хьюго лучшим защитником недели, в эти тридцать минут он сыграл достаточно надежно.

Игра получилась грубой, и в третьей четверти ему здорово досталось при прорыве заслона. С трудом поднявшись, Хьюго отошел в сторону, чтобы прийти в себя, пока команда соперников стояла в сходке. Случайно он повернулся левой стороной к линии схватки. Тогда это случилось вновь. Он услышал, будто стоял там, в центре сходки соперников, хриплый шепот защитника: «Красный направо! Поток налево! Крыло квадратом внутрь! Эр вниз и наружу… на пять!» Хьюго огляделся, чтобы посмотреть, как реагируют на слова защитника его товарищи по команде. Но они ничего не слышали и как всегда стояли, ожидая начала игры: грязные, в потрепанной форме, раздражительные и плохо оплачиваемые. Когда соперники двинулись к линии схватки, Хьюго автоматически занял место в защите, организуемой Крканиусом, полузащитником, который руководил обороной. «Красный направо! Потом налево! Крыло квадратом внутрь! Эр вниз и наружу… на пять!» — повторил Хьюго про себя. Так как он не знал условного кода соперников, эти слова ничего не объясняли кроме того, что «пять» почти наверняка означало передачу мяча на счет пять.

Смейтерс закричал: «Пас. На фланг!», и опять Хьюго почувствовал, будто в его спине нажали кнопку. Он двинулся на счет четыре и пересек линию схватки через мгновение после передачи мяча, уложив защитника на землю до того, как тот успел сделать полшага назад, чтобы вернуться в свою зону.

— У тебя что ли брат в этой команде, сукин ты сын? — спросил защитник лежащего на нем Хьюго.

После этого оставшуюся часть игры Хьюго, повернув голову, мог слышать все, что говорили в сходке соперников. Однако, кроме случайных, обычных в этих случаях реплик типа: «Что ты делал при розыгрыше этой комбинации, толстая задница, думал о своей девице» или «Если этот Хансуорт еще раз сунет мне палец в глаз, я врежу ему между ног», остальная информация доходила до него лишь в виде условных сигналов защитника, и острота слуха не давала Хьюго особого преимущества. Он знал, когда будет передан мяч, и мог двинуться чуть раньше других, но не знал куда, и в этом ему приходилось полностью полагаться на Смейтерса.

За две минуты до конца они выигрывали 14:10. Их соперники, «Жеребцы», являлись одной из лучших команд лиги, и шансы команды Хьюго расценивались у букмейстеров как один к двадцати, поэтому их победа наделала бы переполох в Лас-Вегасе. Но в этот момент «Жеребцы» уже были на тридцативосьмиярдовой линии команды Хью и готовились к атаке. Товарищи Хьюго все медленней и медленней поднимались после схватки, будто предчувствуя поражение, и старались не смотреть на тренера, который напоминал генерала Джорджа Паттона в неудачный день на Рейне.

«Жеребцы» быстро собрались в сходке, решительные и уверенные в победе. Хьюго блокировали в трех последних комбинациях («Отвели в сторону, как мою трехлетнюю дочь», — сказал бы тренер), и он думал, как ему удастся оправдаться. «Жеребцы» оживленно обсуждали будущую атаку, все слова сливались в фон, когда неожиданно Хьюго отчетливо услышал один голос. Хьюзеринга, лучшего нападающего лиги. Хьюго хорошо знал этот голос. Хьюзеринг выразился достаточно красноречиво, когда Хьюго не по-джентльменски, по мнению Хьюзеринга, обошелся с ним, выталкивая из зоны.

— Слушай, — говорил Хьюзеринг в центре сходки в пятнадцати ярдах от Хьюго, — думаю, Смейтерс выдохся. Я уведу его на край, а сам пойду в центр.

— Годится, — услышал Хьюго голос защитника, и тут же раздался сигнал о возобновлении игры.

«Жеребцы» двинулись к линии схватки. Хьюго искоса посмотрел на Смейтерса: тот пятился назад, опасаясь стоящего у него за спиной Хьюзеринга, и даже не вспоминал о Хьюго. Дьюзеринг с невинным видом спокойно стоял чуть левее.

Мяч ввели в игру, и Дьюзеринг со всех ног бросился к боковой линии. Крича и размахивая руками, подбежал полузащитник, но Хьюго и не посмотрел на него. Он отошел назад, чуть левее, и увидел, как Дьюзеринг остановился, развернулся и помчался к центру, оставив позади обманутого Смейтерса. Мяч уже летел ему навстречу. В тот момент, когда Дьюзеринг притормозил, чтобы поймать его на грудь, Хьюго бросился вперед и перехватил передачу. Не успел он сделать и шага, как Дьюзеринг уложил его на землю, но это уже не имело никакого значения. Игра была сделана, одержана удивительная победа. Пас Хьюго перехватил впервые в жизни.

После игры его вновь назвали лучшим игроком. В раздевалке к Хьюго, когда тот снимал свою форму, подошел тренер и с интересом посмотрел на него.

— Я должен оштрафовать тебя. Из-за тебя центр оказался таким же голым, как проститутка в субботний вечер.

— Да, сэр, — скромно потупился Хьюго, заворачиваясь в полотенце. Он не любил грубых слов.

— Что заставило тебя прикрыть Дьюзеринга? — строго спросил тренер.

— Я, — Хьюго виновато посмотрел на голые ноги. Разбитые пальцы обильно кровоточили, а с одним ногтем ему, похоже, предстояло расстаться. — Он что-то замышлял перед тем, как побежать, как-то странно дернул головой.

Тренер, удовлетворенно кивнув, с уважением посмотрел на Хьюго. Итак, Хьюго солгал второй раз. Он не любил врать, но, если бы он сказал, что может слышать, о чем шепчутся игроки в сходке, стоящей в пятнадцати ярдах, когда на трибунах 60 тысяч болельщиков ревут, как дикие индейцы, тренер тут же послал бы его к доктору по поводу сотрясения мозга.

На следующей неделе у него в первый раз взяли интервью. Статья появилась в пятницу вместе с фотографией, на которой Хьюго стоял чуть согнувшись с широко разведенными руками и яростным выражением лица, под заголовком «Мистер Большой игрок».

Сибил вырезала статью и послала ее отцу, который всегда говорил, что Хьюго ничего не достигнет как футболист, с игрой пора завязывать и прийти на фирму нужно до того, как ему вышибут все мозги, ибо, лишившись мозгов, поздно что-либо продавать, даже страховые лицензии.

Тренировки на той неделе прошли как обычно, не считая хромоты Хьюго из-за разбитых пальцев. Хьюго проверял себя, пытаясь понять, может ли он слышать то, что недоступно другим, но даже в относительной тишине тренировочного поля он не мог услышать больше, чем до инцидента в Грин-Бей. Спал он хуже, чем всегда, думая о предстоящем воскресенье, и Сибил жаловалась, что он ворочается, как вытащенный на берег кит, и не дает ей заснуть. В четверг и в пятницу он спал на кушетке в гостиной. Часы на стене, казалось, гремели, как Биг-Бен, но Хьюго решил, что это все из-за нервов. В субботу вся команда отправилась ночевать в отель, и Сибил могла выспаться. Хьюго со Смейтерсом поселились в одной комнате. Смейтерс пил, курил и волочился за женщинами. В два часа ночи, все еще без сна, Хьюго посмотрел на мирно похрапывающего Джонни и подумал, что, возможно, он сделал ошибку, ведя такую жизнь, как теперь.

Воскресенье стало выдающимся днем для Хьюго, хотя он все еще и прихрамывал. В начале игры, после того, как нападающий соперников во время блокировки угодил ему коленом по голове, Хьюго заметил, что не только слышит разговоры в сходке, но и понимает условный код другой команды, будто изучал его не один месяц. «Коричневый направо! Линия пятьдесят пять… на два!» будто из телефонной трубки донеслись до его левого уха слова защитника, чтобы каким-то образом мгновенно трансформироваться в его мозгу в: «Правый крайний имитирует проход, оттягивая защиту, мяч правому полузащитнику и через все поле налево».

Хьюго по-прежнему вставал в оборонительные порядки, организуемые Крканиусом, но как только начиналась игра, покидал свое место и смещался к известному ему месту розыгрыша мяча. Он перехватил два паса, предотвратил три прорыва и провел больше захватов, чем вся команда. Он испытал мрачное удовлетворение, смешанное, правда, с чувством вины, услышав, как Гейтс, защитник соперников, рявкнул в середине сходки: «Кто опять пустил сюда этого мерзавца Плейса?» Впервые Хьюго услышал, что защитник одной из команд лиги упомянул его фамилию.

Только уходя с поля, Хьюго понял, что за всю игру Смейтерс ни разу не подсказал ему направление атаки. В раздевалке он попытался поймать взгляд Смейтерса, но тот всякий раз смотрел в другую сторону.

В понедельник утром, когда команда просматривала видеозапись воскресного матча, тренер раз за разом останавливал ленту на эпизодах игры, в которых участвовал Хьюго, и прокручивал их с замедленной скоростью. Хьюго вообще не любил эти утренние представления, но в этот раз ему было особенно неудобно. Тренер ничего не говорил кроме: «Давайте взглянем еще разок», но Хьюго раздражало, что он постоянно маячил на экране. Кому приятно смотреть, как блокирующие укладывают тебя на землю, и как часто ты проводишь захваты с нарушением правил и, вместо чистого отбора мяча, они выливаются в утомительные схватки, приводящие к потери драгоценных ярдов. Тренер твердо придерживался правила, запрещающего игрокам комментировать видеозапись во время просмотра, и Хьюго не знал, что думают о его игре товарищи по команде.

Когда разбор закончился, Хьюго попытался выскользнуть первым, но тренер окликнул его и указал на дверь кабинета. Тяжело опираясь на трость, Хьюго прохромал в кабинет, готовясь к самому худшему. Трость не служила декорацией. Пальцы правой ноги Хьюго напоминали сырой бифштекс, и Хьюго надеялся воспользоваться травмой, чтобы объяснить некоторые не совсем удачные моменты игры, показанные видеозаписью.

Войдя в кабинет, тренер плотно закрыл дверь, сел за стол и хмыкнул. Это означало, что Хьюго тоже может сесть. Он осторожно опустился на жесткий деревянный стул, выставив трость перед собой.

За спиной тренера на стене висела увеличенная фотография футболиста в форме сороковых годов. Его звали Джоджо Бейнс, и в свое время он считался самым грубым трехчетвертным, когда-либо выступавшим в Национальной Футбольной Лиге. Если Хьюго и слышал нотку нежности в голосе тренера, так только когда тот упоминал Джоджо Бейнса.

— С тех пор, как ты перешел в этот клуб, Плейс, — начал тренер, — я прихожу в ужас, когда смотрю на заявочный список игроков и вижу в нем твою фамилию, написанную моим собственным почерком. — Хьюго кисло улыбнулся, надеясь, что это шутка. — Я не хочу, чтобы между нами были секреты, продолжал тренер. — Все эти годы я старался избавиться от тебя. Я побывал в каждом городе, где есть команда нашей лиги, просил, умолял, становился на колени, пытаясь купить, занять или украсть центрального трехчетвертного. Бесполезно, — тренер любил произнести речь, если выпадал удобный случай. Бесполезно, — повторил он. — Они все знали, что пока я должен каждое воскресенье ставить тебя на игру, мы никому не причиним никаких неприятностей. Я собираюсь провести беспристрастный анализ твоих способностей. Ты медлителен, у тебя дырявые руки, своим ударом ты не сможешь вышибить из кресла-качалки мою бабушку, при столкновении ты закрываешь глаза и не рассердишься, даже если тебя стукнут по голове гаечным ключом и изнасилуют твою жену у тебя на глазах. Тебя ловят на финты, которые знал каждый школьник еще в 1910 году. Я ничего не упустил?

— Полагаю, что нет, сэр, — ответил Хьюго.

— При всем этом, — добавил тренер, — ты спас подряд три матча. Ты превратил в посмешище святую игру, но ты спас три матча, и поэтому я увеличиваю твою зарплату на тысячу долларов за сезон. Если кто-нибудь в команде узнает об этом, я лично не поленюсь прибить тебя гвоздями за руки к стене в раздевалке.

— Да, сэр, — ответил Хьюго.

— Теперь, вон отсюда.

— Да, сэр, — Хьюго встал.

— Дай мне трость, — сказал тренер.

Хьюго подал трость. Тренер, не вставая со стула, преломил ее пополам.

— Терпеть не могу калек, — пояснил он.

— Да, сэр, — выходя из кабинета, Хьюго старался не хромать.

Следующее воскресенье прошло неудачно.

Все началось еще на разминке.

Когда команда соперников выстроилась для первой атаки, Хьюго знал, что комбинация должна начаться коротким пасом на правый фланг. Но когда защитник занял свою позицию за центром, Хьюго увидел, как он оглядел оборонительные порядки их команды и нахмурился. Губы защитника не шевелились, но в левом ухе Хьюго раздалось: «Нет». Затем последовала короткая пауза и «Так не пойдет, они приготовились нас встретить».

Хьюго не успел удивиться расширению диапазона своих возможностей, так как защитник начал громко выкрикивать сигналы кода, чтобы изменить план комбинации, принятый в сходке. Конечно, все могли слышать эти сигналы, но в команде Хьюго лишь он один знал, что защитник приказывает левому крайнему после начала игры перебежать с левого фланга на правый, по пути получив мяч. За мгновение до начала игры, когда защитник уже не мог ничего изменить, Хьюго бросился на левый фланг. Он знал, не думая, как и почему, что крайний нападающий сделает два шага влево, на секунду остановится, повернется, помчится к защитнику и, получив мяч, дальше на правый фланг. Как только мяч ввели в игру, Хьюго вклинился между двумя нападающими и, когда левый крайний повернулся после двух шагов, уложил его. Защитник остался стоять с мячом, как почтальон, доставивший посылку не по адресу, и был наказан потерей мяча и пяти ярдов.

Но для Хьюго эти ярды обошли дорого. Во время захвата левый крайний попал ему коленом в голову, и когда раздался свисток, Хьюго лежал на траве без сознания.

Через несколько минут он очнулся около скамьи запасных: доктор, встав на колени ощупывал его шею, проверяя, не сломан ли позвоночник, а тренер совал ему под нос пузырек с нашатырным спиртом. Травма оказалась серьезной. В перерыве между таймами тренер спросил Хьюго, как ему удалось пресечь в зародыше комбинацию по переводу мяча с фланга на фланг. И тому пришлось признать, что ничего не помнит. Не помнит, как команда уехала утром из гостиницы, и потребовалось добрых десять минут, пока он вспомнил имя тренера.

Доктор не разрешил Хьюго выйти на поле, и его значение для команды наглядно продемонстрировал тот факт, что они проиграли три приземления мяча в «городе» и попытку.

В самолете по дороге домой царила тишина. Тренер не поощрял веселья в команде, которая проиграла три приземления и попытку. И, как обычно в таких случаях, он запретил прикасаться к спиртному, полагающемуся пассажирам, так как не верил, что горький вкус поражения может быть смягчен алкоголем. С протяжным погребальным воем самолет рассекал ночную тьму.

Хьюго почувствовал себя лучше, хотя все так же не мог ничего вспомнить о матче. Его преследовала мысль, что до столкновения с левым крайним произошло что-то особенно и совершенно необычное, но что именно, ускользало от него. В начале салона шла игра в покер, и Хьюго решил присоединиться, чтобы отвлечься от бесполезных попыток вспомнить утренние события. Обычно он проигрывал, так как хватало одного взгляда в его честное открытое лицо, чтобы понять, какие у него карты.

То ли в самолете было слишком темно, и остальные игроки не видели выражение лица Хьюго, то ли в столкновении ему повредили какой-то нерв, и он потерял контроль над мимикой, но на этот раз он выигрывал гораздо чаще. И хотя не следил за точной суммой выигрыша, чувствовал, что удача поворачивается к нему лицом.

Примерно через час перед Хьюго уже выросла значительная горка фишек. На руках у него были три туза, два из которых он получил, поменяв четыре карты, и он собирался увеличить ставку Крканиуса, который сидел до него и на предыдущей сдаче поменял три карты. И вдруг, совершенно неожиданно, будто Крканиус наклонился и прошептал новости ему на ухо, он узнал, что у того на руках полная масть с джокером. Хьюго не стал делать ставку и бросил карты. Ставки поднимались, кто-то еще раскрыл Крканиуса, и он положил карты на стол. Полная масть, с джокером.

— Мне что-то не по себе, — выдохнул Хьюго. — Я хочу рассчитаться.

Он встал и вернулся на свое место. Погода в ту ночь не баловала, и самолет здорово болтало, а Хьюго сидел у иллюминатора, мучаясь угрызениями совести. Он оказался шулером. Конечно, он пытался найти оправдание, мог бы сказать, что захвачен врасплох, что такое произошло впервые, что он бросил карты не думая, но от себя-то не скроешься. Если бы не это странное сообщение, он поднял бы ставку на десять долларов, Крканиус тоже поднял бы ставку на десять долларов, и в итоге Крканиус сейчас был бы богаче минимум на 20 или 30 долларов. И как он ни старался оправдать себя, его совесть говорила, что он виновен, ибо вытащил эти тридцать долларов из бумажника Крканиуса.

Затем, как в вспышке магния, Хьюго вспомнил воскресный полдень — тот момент на поле, когда он, зная намерения защитника соперников, вышел вперед и блокировал левого крайнего. Тоже шулерство, хотя и в другой форме, и Хьюго не знал, что же ему теперь делать. Он мог бы не играть в покер, но ведь футболом он зарабатывал себе на жизнь.

Хьюго застонал. Он происходил из религиозной семьи, ревностно почитавшей заповеди Господни. Он не пил, не курил и верил в ад и рай.

После посадки Хьюго не поехал домой. Сибил была в Чикаго, на свадьбе сестры, и ему не хотелось слоняться по пустой квартире. Крканиус, который оказался в крупном выигрыше, пригласил Хьюго и еще двух игроков пропустить стаканчик-другой в баре неподалеку, и Хьюго, хотя и не пил, согласился.

В баре, куда привел их Крканиус, было тесно и шумно. У стойки сидела группа мужчин с несколькими девушками, и, проходя мимо, Хьюго услышал женский голос: «Ага, это мне подойдет. Такой большой и с невинным личиком».

Хьюго оглянулся. Полная блондинка у стойки смотрела ему прямо в глаза, с легкой улыбкой на пухлых губах. Если не знать, о чем она думала, она могла бы сойти за младшую дочь одного из мужчин, стоявших рядом. «Сегодня ночью я собираюсь научить тебя кое-чему, детка», — не в силах сдвинуться с места, Хьюго смотрел на девушку: ее губы даже не пошевельнулись.

Он повернулся и прошел в другую комнату. Когда подошел официант, Хьюго заказал бербон[7].

— Парень, — изумился Крканиус, — тебе сегодня действительно досталось.

До сих пор никто не видел, чтобы Хьюго пил что-нибудь крепче пива.

Бербон Хьюго выпил быстро. Вкус ему не понравился, но напиток благотворно подействовал на его нервную систему. Блондинка подошла к соседнему столику поговорить со знакомой. Вспомнив, о чем она думала, когда он проходил мимо стойки, Хьюго заказал второй бокал. Как бы случайно, она посмотрела на сидевших рядом футболистов. Свитер так облегал ей грудь, что у Хьюго запершило в горле.

— Чего же ты ждешь, крошка, — услышал он. — Ночь не становится длиннее.

Второй бербон Хьюго выпил еще быстрее.

«О, Господин, — подумал он, — я становлюсь пьяницей».

— Мне пора, — Хьюго встал. Ему показалось, что и его голос изменился. — Я неважно себя чувствую.

— Выспись, как следует, — посоветовал ему Крканиус.

— Постараюсь.

Если бы Крканиус знал, что Хьюго в этот вечер украл у него тридцать долларов, вряд ли он проявил бы такую заботу.

Хьюго быстро проскользнул мимо стойки, стараясь не смотреть не девушку.

На улице шел дождь, такси не было и в помине. Он уже хотел пойти пешком, когда сзади скрипнула дверь. Он не мог не оглянуться.

Блондинка оглядывала улицу в поисках такси. Потом она посмотрела на Хьюго. «Твой ход, крошка», — голос хрипловат для такой молодой девушки. Хьюго почувствовал, что краснеет. В этот момент подъехало такси. Они вместе подошли к машине. «Вы позволите подвезти вас?» — услышал Хьюго свой голос.

На рассвете, идя домой, Хьюго впервые в жизни пожалел, что не родился католиком. Как хорошо пойти к священнику, исповедаться, принять покаяние и получить отпущение грехов.

Сибил позвонила утром, чтобы сообщить, что ее родители, также приехавшие на свадьбу, теперь собираются в Нью-Йорк и хотят взять ее с собой. В другое время при этом известии в его голосе появились бы нотки разочарования. Он очень любил Сибил и без нее чувствовал себя одиноким. Но сейчас волна облегчения захлестнула его. Критический момент — момент, когда он придется признаться в бесчестии молодой и невинной жене или, еще хуже, солгать ей, отдалялся.

— Конечно, дорогая, отправляйся со стариками и отдохни как следует. Оставайся с ними сколько хочешь.

— Хьюго, — ответила Сибил, — я сейчас разрыдаюсь. Ты так добр ко мне.

В трубке раздался звук поцелуя. Повесив трубку, Хьюго прислонился к стене и закрыл глаза от боли. В одном он был уверен — он никогда, никогда больше не встретится с этой девушкой, этой Сильвией. Сильвия, почти что Сибил. Каким отвратительным может быть мужчина.

Он лежал на огромной двухспальной кровати рядом с удивительным телом, открывшим ему безграничные просторы наслаждения, о которых раньше он не мог и мечтать. Хотя и стыдясь таких мыслей, но Хьюго не сомневался, что, доживи Сибил до девяносто лет, она не научится и десятой доле того, что Сильвия, должно быть, знала при рождении.

В мягком свете ночника он взглянул на стоящие у кровати часы. Пятый час. В десять утра он должен был быть на стадионе. После проигрыша каждая тренировка начиналась сорокапятиминутным бегом с ускорениями. Представив, как он будет себя чувствовать в 10:45, Хьюго стало нехорошо. Ему ужасно не хотелось вставать.

Часом позже он все же встал и оделся. На прощание поцеловал Сильвию. Она спала с улыбкой на устах, свежая, как раннее утро.

— Прощай, милый, — прошептала она, обняв Хьюго за нею.

Не позволяй этим громилам обижать себя. И принеси своей девочке маленький подарок. Что-нибудь от «Майера» на Санфорд-стрит. Там есть что выбрать.

Шагая по темным улицам, Хьюго подумал: «Конечно, девушкам нравятся знаки внимания. Цветы. Конфеты. Сентиментальные существа». Он не знал магазин Майера на Санфорд-стрит и решил, что это кондитерская, где продаются сладости, которые любит Сильвия. Он решил купить самую лучшую коробку шоколадных конфет.

После полудня, испытывая легкое головокружение от недосыпания и бега с ускорениями, Хьюго шел вдоль Санфорд-стрит в поисках нужного ему магазина. Он остановился. «Майер» — гласила узкая вывеска над витриной. Но вместо коробок конфет и пирожных за стеклом сверкали золото и бриллианты. «Майер» продавал ювелирные изделия. Дорогие ювелирные изделия. Хьюго не вошел в магазин. Бережливость входила в набор добродетелей, которые он еще ребенком усвоил в своей замечательной семье. Он пошел дальше и, найдя кондитерскую, купил пятифунтовый шоколадный набор за 15 долларов. Когда продавец заворачивал коробку в яркую бумагу, у Хьюго защемило сердце от собственной расточительности.

В этот вечер он пробыл у Сильвии не больше десяти минут. У нее ужасно болела голова. На конфеты она даже не посмотрела.

Следующим вечером Хьюго не пришлось уходить. Днем он заглянул к «Майеру» и купил золотой браслет за 300 долларов.

— Я люблю щедрых мужчин, — пояснила Сильвия.

Едва ли Хьюго потратился бы на браслет, если б прошлым вечером, выйдя от Сильвии, не вспомнил, что каждый вторник у Крканиуса играют в покер. За три часа Хьюго выиграл 416 долларов — рекордный выигрыш за один вечер. Во время игры, слегка поворачивая голову, чтобы придать надлежащее направление левому уху, он неоднократно получал предупреждения об опасностях, таящихся в картах других игроков. Он сказал «пас», имея на руках полную масть, потому что у сидевшего напротив Крокера была масть с джокером, и выиграл с парой семерок у Крканиуса, который отчаянно блефовал с парой пятерок. Когда-нибудь, говорил он себе, засовывая в бумажник смятые банкноты и чеки, я с ними расплачусь. Но не теперь. Мысль, что у Сильвии может снова заболеть голова, была непереносимой.

К счастью Сибил вернулась только в пятницу. Во время сезона, по пятницам, Хьюго спал на кушетке в гостиной, чтобы не подвергать себя искушению растратить драгоценную энергию, необходимую для воскресных игр. Он боялся, что женская интуиция подскажет Сибил происшедшие с ним фатальные изменения, но благодарность за поездку в Нью-Йорк усыпила ее интуицию. Она просто обняла его и целомудренно поцеловала в лоб.

— Спокойной ночи, дорогой.

Когда на следующее утро Сибил принесла поднос с завтраком, у Хьюго зашевелилась совесть, и после субботней тренировки он купил ей у «Майера» бусы из японского жемчуга за 85 долларов.

Воскресный матч закончился триумфом Хьюго. Перед матчем, одеваясь, он решил, что лучшим способом расплатиться за 416 долларов будет победа. С чистой совестью, повинуясь неслышным голосам, он участвовал в большинстве схваток. А когда перед самым концом он, перехватив пас, первый раз в жизни побежал приземлять мяч в «город» соперников, весь стадион встал, приветствуя его. Когда он уходил с поля, тренер пожал ему руку. Хьюго чувствовал себя сильным и смелым, и мог бы играть целую вечность, не зная усталости. Кровь бурлила в его жилах, как молодое виноградное вино.

После игры его затащили в небольшую временную телестудию, устроенную под трибунами. До этого он ни разу не выступал по телевидению, но все прошло отлично, и поздно вечером кто-то сказал Хьюго, что у него фотогеничная внешность.

Жизнь Хьюго вступила в новую фазу. Будто открыв дверь, переступив порог и закрыв ее за собой, он из тесного темного коридорчика попал в сверкающий бальный зал.

Каждую неделю в газетах появлялась его фотография, сопровождаемая хвалебной статьей. Газетчики пытались получить у него интервью и всегда цитировали его слова, вроде: «Главное, изучать игру соперников. Национальная Футбольная Лига не место для догадок».

Хьюго позировал для рекламных проспектов, демонстрировал свитера и плавки в ярких цветочках и очень удивлялся, узнав по собственному опыту, что в Америке можно заработать много денег просто улыбаясь. «Спорт Иллюстрейтед» напечатал о нем статью с фотографией на обложке, и ребятишки ждали его у служебного входа на стадион в дни тренировок, чтобы получить автограф. Он подписывал футбольные мячи, а таксисты стали узнавать его и отказывались брать плату. Он начал обедать с Сибил в ресторанах, так как метрдотели чаще всего разрывали счет, когда он собирался заплатить. Хьюго научился есть икру и пить дорогое шампанское.

Его пригласил к себе домой Брус Фаллон, защитник из команды, которому платили 200 тысяч долларов за сезон и называли суперзвездой в спортивной прессе. До этого Фаллон, который знался только со старожилами и лучшими игроками команды, не удосуживался даже здороваться с ним, встречаясь на улице.

— Ты ведь играешь в бридж, Хьюго? — спросил Фаллон.

Они играли в бридж, Фаллон и его жена Нора, Хьюго и Сибил, в огромной гостиной в квартире Фаллонов, обставленной норвежским декоратором.

— Разве здесь не уютно? — поинтересовалась Нора, когда они уселись перед камином за столик светлого дерева. Левое ухо Хьюго играло в бридж так же хорошо, как и в покер, и в этот вечер он выиграл 800 долларов.

— Слышал о твоих успехах в покере, Хьюго, — Фаллон отдал ему подписанный чек. — Впервые встречаю человека, так тонко чувствующего игру.

Они поговорили о тренере.

— Если бы Берт дал мне волю, — Фаллон налил виски себе и Хьюго, — мы бы каждое воскресенье набирали на двадцать очков больше.

— Берт несколько примитивен, это правда, — ответил

Хьюго, — но в душе он неплохой человек. — Раньше он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь критиковал тренера, и даже в мыслях не смел назвать его по имени. Даже теперь, хотя тренер был в добрых семи милях отсюда и давно спал, по спине Хьюго пробежал холодок, когда до него дошло, что он действительно сказал «Берт».

При прощании Нора подставляла ему щеку для поцелуя. Она училась в школе в Лозанне.

— Теперь мы должны встречаться каждую неделю, — предложила она, когда Хьюго поцеловал ее, подумав при этом: «Как было бы хорошо, если бы мы, ты и я, в скором времени встретились tete-a'tete».

Придя домой, Хьюго записал телефон Фаллона в записную книжку. Как интересно, подумал он, провести ночь с женщиной, которая думает по-французски.

Доктор теперь всегда суетился вокруг него и, заметив синяк на колене Хьюго, заставил его пройти курс специальных водных процедур. В один из дней тренер отпустил его с тренировки на полчаса раньше, чтобы Хьюго смог выступить в местной школе. Бренатскис, представитель команды по контактам с прессой, переписал его биографию для программок, отметив в ней, что Хьюго был членом Фи-Бета-Каппа[8]. На робкие возражения Хьюго он резонно заметил: «Кто это будет выяснять? А для твоего имиджа очень полезно». Он также обеспечил публикацию в одном из национальных журналов большой статьи о Хьюго, с его фотографиями в домашней обстановке. Сибил заявила, что будет фотографироваться только в новой пижаме из золотистой парчи, и потребовала сменить занавески в гостиной и заказать новые чехлы для мебели. К сожалению, в журнале вместе со статьей поместили лишь одну фотографию: Хьюго у плиты в фартуке. Предполагалось, что он готовит сложное блюдо французской кухни. В действительности, он не мог сварить себе даже кофе.

Хьюго купил три куртки спортивного покроя для себя и брошь за 400 долларов для Сильвии, которая все еще страдала от головных болей. Он никак не мог порвать с ней, хотя и начал понимать, что она довольно вульгарна, особенно в сравнении с Норой Фаллон. Сибил он купил сережки за 100 долларов.

По воскресеньям Хьюго бушевал на футбольных стадионах лиги, а по окончании матчей на своем поле ему приходилось мгновенно ретироваться в раздевалку, чтобы ускользнуть от восторженных болельщиков. Он начал получать любовные письма от незнакомых девушек, часто с их фотографиями в самых неожиданных позах. Конечно, Сибил это не нравилось, но ведь каждый может пользоваться услугами почты. Теперь уже все признавали, что у него фотогеничная внешность.

В один из дней Сибил объявила, что она беременна. До сих пор, хотя Хьюго хотел ребенка с первых дней их совместной жизни, она считала, что еще слишком молода. Хьюго был вне себя от счастья, но другие важные дела не позволили выразить ему свою радость. Правда, он купил Сибил ожерелье из бирюзы.

Фаллон, будучи прирожденным игроком, сказал, что грех растрачивать талант Хьюго на копеечный покер или семейный бридж. Раз в неделю Фаллон играл в покер по-крупному. Его партнерами были биржевый маклер, издатель газеты, владелец автомобильного салона, президент фирмы, производящей сельскохозяйственные машины и хозяин конюшни скаковых лошадей. В номере отеля, где шла игра, воздух пропитался запахом денег, столь же ощутимым, как и сигарный дым, клубящийся над зеленым столом и около тяжелых портьер. Предварительно Хьюго и Фаллон договаривались, что общий выигрыш и проигрыш будут делить пополам. Хьюго беспокоили моральные аспекты их договора, так как остальные не знали, что будут играть против двоих, но Фаллон урезонил его.

— Какого черта, Хьюдж, они же «гражданские». — Каждый, не имеющий отношения к футболу, становился «гражданским» в глазах Фаллона. Хьюдж дружеское искажение имени Хьюго, придуманное Фаллоном, понравилось не только игрокам команды, но и газетчикам, связанным с их клубом. Как-то раз, когда команда соперников отходила назад после неудачной атаки, а они готовились пойти вперед, Фаллон крикнул: «Передай мне мяч, Хьюдж». Один из журналистов подхватил эту фразу и использовал ее, как заголовок к статье о Хьюго. Теперь перед каждой атакой стадион скандировал: «Передай мне мяч, Хьюдж». Иногда Хьюго чуть не плакал от радости, чувствуя летящую к нему с трибун безграничную любовь и доверие.

Сидящие вокруг зеленого стола встали, когда Хьюго и Фаллон вошли в комнату. Игра еще не началась, и перед каждым из них — все высокого роста с сердечными улыбками на волевых лицах — высилась горка фишек. Когда Фаллон представлял Хьюго, один из них сказал: «Какая честь для меня», а другой, пожимая Хьюго руку, воскликнул: «Передай мне мяч, Хьюдж», и все весело рассмеялись. Хьюго улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Раньше из-за вставных передних зубов Хьюго старался улыбаться как можно меньше, но в последнее время, став фотогеничным, перестал себя ограничивать. Время от времени он улыбался сам себе дома перед зеркалом. Людям, и он это знал, нравилось, что они могут сказать о нем: «Хьюдж? Он выглядит свирепым, но, когда улыбается, становится милым большим ребенком».

Они играли до двух часов ночи. Хьюго выиграл 6020 долларов, а Фаллон 1175.

— Вы, парни, так же сердиты за столом, как и на футбольном поле, — с восхищением воскликнул владелец автомобильного салона, подписывая чек, а остальные дружно засмеялись. Казалось, проигрыш доставил им удовольствие.

— Удача начинающего, — ответил Хьюго. Позднее владелец автомобильного салона сказал жене, что по внешнему виду и не скажешь, что Хьюго остроумен.

Выйдя из отеля, они поймали такси. Фаллон не приехал в своем автомобиле, так как не стоило напрашиваться на неприятности, которые могли бы возникнуть, если бы тренеру сообщили, что его защитник не спит в два часа ночи. В такси Фаллон спросил:

— У тебя есть сейф в банке, Хьюдж?

— Нет, — ответил Хьюго.

— Завтра же абонируй его.

— Зачем?

— Подоходный налог. — В свете уличного фонаря Фаллон заметил недоуменное выражение лица Хьюго.

— То, что не знает дядя Сэм, ему не повредит, — пояснил Фаллон. — Завтра мы получим по чекам наличные, разделим их и спрячем добычу в черные ящички. Только не заводи его в своем обычном банке.

— Я понимаю, — ответил Хьюго. Какой умница этот Фаллон. Он с сожалением вспомнил, что на прошлой неделе провел несколько часов в мотеле с Норой.

В тот момент, впрочем, он не испытывал сожаления. Совсем наоборот. Он решил, что если Сибил родит девочку, он не пошлет ее в школу в Лозанну.

Сибил проснулась, когда он вошел в спальню.

— Ты выиграл, дорогой? — спросила она.

— Пару долларов, — ответил Хьюго.

— Хорошо, — и Сибил снова заснула.

К этому времени Хьюго избавился от последний сомнений. Если Бог дает человеку особый дар, значит он хочет, чтобы им пользовались. Спортсмен, пробегающий сотню ярдов за девять секунд, должен быть круглым дураком, чтобы проиграть тому, кто может пробежать эту сотню лишь за девять с половиной. И если Бог хочет, чтобы Хьюго получил от жизни все: славу, деньги, красивых женщин, значит такова воля божья. Хьюго верил в Бога, хотя не мог во время сезона ходить в церковь по воскресеньям.

На следующей неделе, играя в покер, Хьюго внимательно следил, чтобы не выиграть слишком много. Несколько раз он специально поднимал ставки, хотя и знал, что у партнеров лучшие карты. Нет нужды жадничать и убивать гусыню, которая несет золотые яйца. Тем не менее, когда игра окончилась, он стал богаче на две тысячи долларов. Фаллон проиграл около 500, так что все остались довольны.

Перед уходом Коннорс, владелец автосалона, подошел к Хьюго и отозвал его на пару слов. Они спустились вниз и отошли в уголок вестибюля. Коннорс собирался открыть филиал, торгующий спортивными автомобилями и хотел, чтобы Хьюго позволил использовать его имя для рекламы.

— От вас потребуются сущие пустяки, — пояснил Коннорс. — Пару раз в неделю появиться в салоне и иногда сфотографироваться в новой модели. Я буду платить вам десять тысяч в год.

Хьюго по-мальчишески почесал голову, слегка повернув к Коннорсу левое ухо.

— Двадцать пять тысяч, — услышал он.

— Я согласен за двадцать пять тысяч долларов и десять процентов прибыли, — ответил Хьюго.

Коннорс рассмеялся, довольный проницательностью своего нового служащего.

— Словно читаете мои мысли!

Они ударили по рукам и договорились, что Хьюго будет получать зарплату со следующего дня.

— У него есть голова на плечах, — заверил Коннорс жену. — Он будет продавать автомобили, старина Хьюдж.

Другой партнер Хьюго по покеру, Хартрайт, хозяин скаковых лошадей, позвонил Хьюго и под большим секретом сообщил, что он и несколько его друзей хотят купить землю на окраине города и построить там супермаркет. По неофициальным каналам они прознали, что в этом направлении будет проложена скоростная автострада.

— Это золотая жила, — продолжал Хартрайт. — Я поговорил с друзьями, и они полагают, что будет прекрасно, если ты войдешь в долю. Если у тебя нет наличных, мы сможем устроить ссуду…

Хьюго получил ссуду в 50 тысяч долларов. Он начал понимать, что ничто не доставляет людям такого довольствия, как оказать услугу знаменитости. Даже его тесть, который не отличался особой щедростью, так растрогался, видать под воздействием новой славы зятя и известием о скором рождении внучки, что купил Хьюго и Сибил восьмикомнатный дом с бассейном в привилегированном районе города.

Итак, сезон продолжался, текли дни, и все, что слышал Хьюго, сказанное и несказанное, доставляло ему удовольствие или приносило прибыль — золотая осень, сопровождающаяся регулярными, еженедельными двухчасовыми кульминациями воскресных игр.

Газеты даже начали поговаривать о шансах «Мальчиков-Золушек», как теперь называли Хьюго, Фаллона и других игроков их команды, в решающем сражении с командой из Грин-Бей. Но в этот день в самом начале Фаллон и Хьюго выбыли из игры: Фаллону вывихнули руку, а Хьюго так стукнули по голове, что ему показалось — весь мир расположен на наклонной плоскости. Они проиграли и выбыли из борьбы за лидерство: мечты о победе в первенстве лиги развеялись.

Несмотря на травму, настроение у Хьюго не ухудшилось. И в самолете по дороге домой, хотя ему и казалось, что самолет летит на правом крыле, он не унывал. Деньги в банке позволяли ему философски смотреть на мелкие неудачи. Доктор, который вообще никогда не расстраивался, уверил Хьюго, что через пару дней он будет в полном порядке, и позабавил его парой историей об игроках, которых уносили с поля в коматозном состоянии, а в следующем матче они творили чудеса.

Арктический холод поражения наполнял самолет, нарушаемый лишь стонами травмированных, которых в этот раз набралось предостаточно. Тренер и хозяин команды, сидевшие в средней части салона, создавали ледники пессимизма, расползающиеся по проходу между рядами. Погода выдалась хуже некуда, самолет немилосердно болтало, и Хьюго, сидевший рядом со Смейтерсом, стонавшим, как умирающий олень, от, по диагнозу доктора, «незначительного ушиба грудной клетки», с нетерпением ждал посадки, чтобы избавиться от этой мрачной атмосферы Ватерлоо и вернуться в свой спокойный и уютный мир. Он вспомнил, что следующее воскресенье свободно от игры. Сезон был удачным, но тем не менее накапливалась усталость. Неделя отдыха пойдет ему на пользу.

Затем случилось нечто, заставившее его забыть о футболе. В левом ухе раздался треск, напоминающий помехи в радиоприемнике, и мужской голос сказал: «Передатчик номер один вышел из строя». Тут же другой мужской голос добавил: «Передатчик номер два вышел из строя, радиосвязь потеряна». Хьюго огляделся вокруг, уверенный, что все слышали сообщение, что оно передано по самолетной трансляции. Но в салоне ничего не изменилось: пассажиры как и прежде тихо разговаривали, читали, дремали.

— Ничего себе новость, — Хьюго узнал голос командира. — Под нами до Ньюфаундленда сорок тысяч футов сплошного «молока».

Хьюго выглянул в иллюминатор: темно. Огонек на кончике крыла единственная кроваво-красная искорка, то появляющаяся, то исчезающая во тьме. Хьюго задернул занавеску и пристегнулся ремнем к креслу.

— Ну, друзья, — вновь в левом ухе Хьюго раздался голос командира, — веселенькие вести. Мы потерялись. Если кто-нибудь увидит внизу Соединенные Штаты, пусть хлопнет меня по плечу.

В салоне все по-прежнему занимались своими делами. Открылась дверь в кабину пилотов, и оттуда вышла стюардесса со странной улыбкой на губах, будто нарисованной под углом. Не меняя выражения лица, она прошла в хвост самолета и села на одно из свободных мест. Дождавшись, пока на нее перестанут смотреть, стюардесса пристегнулась к креслу.

Самолет качнуло, пассажиры начали поглядывать на часы: до посадки оставалось десять минут, а они все еще не начали снижаться. В трансляционной системе послышался треск и затем голос командира:

— Говорит ваш командир. Боюсь, мы немного задерживаемся. Сильный встречный ветер. Прошу пристегнуть ремни.

По всему салону раздался стук пристегиваемых ремней: последний звук, который слышал Хьюго перед тем, как упасть в обморок.

Очнулся Хьюго от острой боли в одном ухе, правом. Самолет шел на посадку. Он отдернул занавеску и выглянул в иллюминатор. Они летели ниже облаков, футах в четырехстах от земли, и внизу сверкали огни. Хьюго посмотрел на часы: самолет опаздывал почти на три часа.

— Постарайся посадить его как полагается, — услышал он мужской голос, донесшийся до его левого уха из кабины пилотов. — Еще тысяча ярдов, и мы останемся без горючего.

У Хьюго запершило в горле. Казалось, там застряли сухие и колючие крошки. Пассажиры собирали вещи, спокойно готовясь к выходу. Они не знают, как им повезло, с горечью думал Хьюго, вглядываясь в приближающуюся землю.

Самолет мягко коснулся посадочной полосы, подрулил к месту стоянки и замер.

— Надеюсь, вы остались довольны полетом. Извините за опоздание, радостно попрощался с ними командир.

Когда Хьюго вышел из самолета, ему все еще казалось, что земля располагается под углом, но он обещал Сильвии, что заглянет к ней, когда вернется. Сибил была с родителями во Флориде в гостях у родственников.

Подходя к стоянке такси и вспоминая о столь близкой смерти, чуть не настигшей его в затерянном в тумане самолете, Хьюго с наслаждением думал о теплой постели и нежной любовнице.

Сильвия долго не открывала, а когда, наконец, она появилась, по ее лицу он понял, что у нее очередной приступ головной боли.

Она не впустила Хьюго в квартиру и отворила дверь лишь на маленькую щелочку, чтобы сказать: «Я в постели, я приняла две таблетки, у меня раскалывается…»

— О, дорогая, — взмолился Хьюго. От ночной рубашки и халата Сильвии шел дурманящий запах. Он осторожно прислонился к двери.

— Уже поздно. Ты ужасно выглядишь. Отправляйся спать домой, — она решительно захлопнула дверь, и Хьюго услышал, как звякнула цепочка.

Спускаясь по плохо освещенной лестнице, Хьюго решил, что теперь у него в кармане всегда будет коробочка с дорогой безделушкой, как раз на такой случай. Выйдя на улицу, он с грустью посмотрел на окно Сильвии на четвертом этаже. Сквозь плотно задернутые шторы пробивалась такая уютная полоска света. Затем в холодном ночном воздухе зазвенел смех. Томный и сексуальный, он раздался в левом ухе Хьюго, и с болью в сердце он вспомнил то время, когда Сильвия также смеялась рядом с ним. Он побрел вдоль улицы мимо бледных фонарей с тяжелой сумкой в руке и в отвратительном настроении. Хьюго показалось, за ним медленно движется черный автомобиль, но он так расстроился, что не стал обращать на это внимание.

Придя домой, Хьюго достал карандаш и бумагу и аккуратно выписал все драгоценности, с указанием цены, которые он в это лето и осень подарил Сильвии. В сумме получилось 3468 долларов 30 центов. Хьюго порвал листок и лег в постель. Спал он тревожно: ему слышался рев авиационных моторов вперемежку с женским смехом, звеневшим над его головой четырьмя этажами выше.

В понедельник во время тренировки шел дождь, и раз за разом оказываясь в ледяной грязи, Хьюго удивлялся, как он мог выбрать себе такую профессию. После тренировки в душевой, вычесывая из бороды засохшую грязь, он почувствовал на себе чей-то взгляд. В кабинете напротив Крокер намыливал голову и смотрел на Хьюго со странной улыбкой. Затем до Хьюго донесся тот же томный возбуждающий смех, который он слышал прошлой ночью. Казалось, он записан в мозгу Крокера и прокручивался вновь и вновь, как на магнитофонной ленте, будто его любимая мелодия. «Крокер! — кровожадно подумал Хьюго. Крокер! Запасной! Недостойный даже ездить с командой. Свободный каждое воскресенье, вероломно пользующийся каждой минутой, в то время, как мы боремся за свою жизнь»…

Хьюго вновь услышал смех, перекрывающий шум льющейся воды. На следующей тренировке, решил он, я изувечу этого сукиного сына.

Хьюго хотел побыстрее выбраться со стадиона, но когда, одевшись, он подходил к двери, его остановил помощник.

— Тренер хочет поговорить с тобой, Плейс. Немедленно.

Тренер сидел спиной к двери, рассматривая фотографию Джоджо Бейнса.

— Закрой дверь, Плейс, — сказал он, не поворачиваясь.

Хьюго закрыл дверь.

— Садись, — тренер по-прежнему не оборачивался, продолжая разглядывать физиономию единственного, по его словам, настоящего футболиста.

— Да, сэр, — Хьюго сел.

— Я оштрафовал тебя на 250 долларов, Плейс.

— Да, сэр, — согласился Хьюго.

Тренер наконец повернулся, расстегивая верхнюю пуговицу на воротнике рубашки.

— Плейс, — добавил он, — скажи, ради Бога, чего ты добиваешься.

— Я не знаю, сэр, — ответил Хьюго.

— Какого черта ты каждую ночь до зари шляешься по улицам?

«Шляться по улицам» не совсем соответствовало ночным занятиям Хьюго, но он не стал оспаривать слова тренера.

— Разве ты не заметил, болван, что за тобой следят? — взревел тренер.

Черный автомобиль на пустой улице. Хьюго опустил голову. Он разочаровался в Сибил. Как она могла быть такой подозрительной? И где она взяла деньги, чтобы нанять детективов?

Большие кулаки тренера с размаху опустились на стол.

— Ты кто, сексуальный маньяк?

— Нет, сэр, — ответил Хьюго.

— Заткнись, — оборвал его тренер.

— Да, сэр.

— И не думай, что это я дал команду следить за тобой. Дело гораздо хуже. Указание поступило из комиссариата лиги.

Хьюго облегченно вздохнул. Это не Сибил. Как он мог подумать, что это она?

— Я буду играть в открытую, Плейс, — продолжал тренер. — Комиссариат давно заинтересовался тобой. Их задача сохранять игру чистой, Плейс, и, будь уверен, я полностью с ними согласен. Чего я не потерплю в моем клубе, так это нечестного игрока.

Хьюго знал многое другое из того, что, как частенько заявлял тренер, он не потерпит в своем клубе, но решил, что сейчас не время освежать тренерскую память.

— Я… — начал Хьюго.

— Заткнись! Когда такой безмозглый футболист, как ты, начинает играть, будто у него под шлемом компьютер, и один решает судьбу матчей, естественно, они начинают что-то подозревать, — тренер выдвинул ящик стола и достал темно-голубую папку с несколькими густоисписанными листами бумаги. Затем он надел очки. — Это сообщение из комиссариата лиги, — он пробежал глазами несколько абзацев и в изумлении покачал головой. — Скромность запрещает мне прочесть вслух перечень твоих сексуальных похождений, но должен отметить, меня безмерно удивляет твоя способность просто выйти на поле в некоторые из воскресений после того, что ты вытворял в течение недели.

Оправдаться Хьюго не мог, поэтому промолчал.

— Пока тебе везло, газетчики еще ничего не пронюхали. Но если просочится хоть одно слово, я не ударю пальцем о палец, когда они будут раздирать тебя на части. Ты меня понимаешь?

— Конечно, понимаю, — ответил Хьюго.

Тренер пошелестел бумагами на столе, искоса поглядывая на Хьюго.

— В своей неожиданной карьере дамского угодника ты удивительно быстро приобрел привычку покупать драгоценности. В одном магазине только в этом городе ты за неполные два месяца потратил почти три тысячи долларов. В это же время ты купил восьмикомнатный дом с плавательным бассейном, твоя жена постоянно разъезжает по всей стране, ты вложил пятьдесят тысяч долларов в сомнительное дело по покупке земельного участка. Известно, что ты играешь в покер с самыми богатыми игроками города и абонировал сейф в банке, и замечено, что каждую неделю ты кладешь в него неизвестную сумму денег. Я знаю, какая у тебя зарплата, Плейс. Будет ли неприлично с моей стороны поинтересоваться, какой дополнительный источник доходов появился у тебя в последнее время?

Тренер закрыл папку, снял очки и откинулся на спинку стула. Хьюго хотел бы все объяснить, но слова застряли у него в горле. Все, что казалось ему подарками улыбающейся судьбы, в этой мрачной папке превратилось в доказательство его преступной коррупции. Хьюго нравилось, что его все любят, и он начал привыкать к тому, что каждый желает ему добра. И вдруг он узнает, что есть люди, и тренер среди них, готовые поверить в самое худшее и погубить его: от изумления он не мог говорить и лишь беспомощно взмахнул руками.

— Плейс, — продолжил тренер. — Я хочу, чтобы ты ответил мне на один вопрос, и если я узнаю, что ты солгал… — тренер многозначительно замолчал. Он не стал добавлять свой обычный рефрен насчет рук, прибитых гвоздями к стене в раздевалке, что еще больше ужаснуло Хьюго, и он со страхом ждал вопроса.

— Плейс, ты получаешь сведения от мафии?

Жгучий стыд захлестнул Хьюго. Впервые ему было так плохо. Он разрыдался, здоровенный детина весом 235 фунтов.

Тренер удивленно смотрел на него.

— Парень, где твой носовой платок?

Хьюго достал платок и, всхлипывая, ответил:

— Клянусь жизнью моей матери, я никогда в жизни не видел ни одного мафиози.

— Мне не нужна жизнь твоей матери, — рявкнул тренер. Но, похоже, успокоился. А подождав, пока рыдания Хьюго утихнут, добавил. — Хорошо. Вон отсюда. И будь осторожен. Помни, что за тобой постоянно следят.

Вытерев глаза, Хьюго, волоча ноги, вышел из комнаты. В раздевалке Бренатскис, специалист по контактам с прессой, пил пиво с мужчиной небольшого роста, с седыми волосами и сигарным пеплом на манишке. Хьюго его узнал — Винсент Хейли, спортивный журналист. Он постарался проскользнуть незамеченным. Сегодня ему не хотелось давать интервью. Но Бренатскис заметил его и крикнул:

— Эй, Хьюго, подойди на минутку.

«Все уже знают, что я под подозрением», — подумал Хьюго, но постарался взять себя в руки и даже сумел, подходя к ним, выдавить из себя невинную улыбку деревенского парня.

— Хелло, мистер Хейли.

— Рад видеть тебя, Плейс, — ответил Хейли. — Как твоя голова?

— Отлично, отлично, — покивал Хьюго.

— Ты проводишь отличный сезон, Плейс, — добавил журналист.

Хриплый, прокуренный голос переполняло презрение к спортсменам, а его светлые глаза буравили Хьюго, как лазерные лучи.

— Да, отличный сезон. Никогда не видел, что трехчетвертной так улучшал игру от матча к матчу.

Хьюго начал потеть:

— Бывают удачные годы. Все встает на свое место.

Внутренне сжавшись, он ждал следующего рокового вопроса. Но Хейли спросил, кто, по его мнению, самый надежный игрок в защите, и что он думает о качестве игры нападающих нескольких команд.

— Благодарю, Плейс, — закончил интервью Хейли, — достаточно об этом. Береги голову, — он протянул руку, и Хьюго с почтением пожал ее, довольный, что через пару минут окажется на свободе. В этот момент он услышал тот же прокуренный голос, как далекое эхо, донесшийся до его левого уха: «Посмотрите на него — двести тридцать пять фунтов костей и мышц, двадцать пять лет и купается в деньгах, когда мой мальчик, девятнадцати лет, сто тридцать фунтов, гниет в джунглях Вьетнама, рискуя получить пулю в лоб. Почему?»

Хейли еще раз пожал руку Хьюго. Он даже улыбнулся, показав неровные, испачканные табаком зубы.

— Приятно было с тобой побеседовать, Плейс. Желаю удачи.

Хьюго вышел из раздевалки и зашагал, куда глаза глядят, окруженный врагами. В его голове снова и снова раздавалось резкое и презрительное «Почему?». В какой-то момент остановился, хотел вернуться на стадион и рассказать журналисту о шестидесяти трех швах на его колене и о том, что решили по этому поводу врачи в армейской комиссии. Но Хейли ничего не произносил вслух, а Хьюго не мог признаться в том, что он может читать мысли других людей.

Поэтому он продолжал свой путь, пытаясь забыть тренера и мафию, Хейли и его девятнадцатилетнего сына, весом сто тридцать фунтов, рискующего жизнью в джунглях. Хьюго не вмешивался в политику. Ему хватало хлопот с тем, как остаться в живых каждое воскресенье, чтобы еще волноваться о событиях, происходящих в далекой азиатской стране в 10.000 миль отсюда. Если Армия Соединенных Штатов считает, что он негоден к службе, значит так оно и есть.

Но он не мог не думать об этом юноше, представляя его бегущим среди разрывов снарядов или окруженным маленькими улыбающимися людьми с автоматами в руках.

Хьюго застонал в бессильной агонии. Шел он довольно долго и оказался уже в деловой части города, вокруг бурлила жизнь, а он видел лишь сына Хейли, лежащего мертвым под обгорелыми деревьями, названия которых он не знало.

Постепенно он начал понимать, что движение вокруг него отличается от обычного трудового дня. Казалось, он участвует в какой-то демонстрации и, наконец, отвлекшись от своих мыслей, он понял, что люди вокруг громко кричат. К тому же они несли транспаранты. Хьюго прислушался.

«Нет, мы не пойдем в ад», — скандировали вокруг, и «Янки, убирайтесь домой» и другие короткие фразы аналогичного содержания. На транспарантах он прочел: «Сожги свою призывную карточку» и «Долой американский фашизм». Заинтересовавшись, он стал всматриваться в лица людей, поток которых увлекал его за собой. Тут были бородатые юноши с длинными волосами, в сандалиях на босу ногу, довольно потасканные девицы в голубых джинсах, несущие большие бумажные цветы, почтенные матроны решительного вида и суровые мужчины средних лет в очках, возможно профессора колледжа или университета. Господи, подумал Хьюго, это почище толпы футбольных болельщиков.

Потом он очутился на ступенях здания муниципалитета, среди множества полицейских, и один юноша сжег свою призывную карточку, и толпа приветствовала его громкими криками, и Хьюго пожалел, что у него нет с собой призывной карточки, потому что он хотел бы ее сжечь из чувства симпатии к молодому солдату — сыну Хейли. Застенчивый по природе, он не выкрикивал лозунги, но и не старался уйти со ступеней муниципалитета. А когда полиция начала орудовать дубинками, Хьюго досталось одному из первых, потому что он на голову возвышался над остальными и представлял собой цель, которую не упустил бы ни один уважающий себя полицейский.

Через несколько часов, стоя перед судьей, в повязке с пятнами засохшей крови на голове, Хьюго обрадовался, увидя Бренатскиса, хотя и не мог понять, каким образом в клубе так быстро узнали о его неприятностях с полицией. Тем более, если бы не Бренатскис, ему пришлось бы провести ночь в тюрьме, где едва ли нашлась бы кровать, соответствующая его габаритам.

Услышав свое имя, Хьюго посмотрел наверх. Ему показалось, что американский флаг, хотя и крепко прибитый к стене, гордо развевается над головой судьи. После удара полицейской дубинкой все предметы приобрели скверную привычку качаться.

Судья, небольшого роста, с маленьким и очень узким лицом, похожим на лопатку, которой вытаскивают тараканов из щелей, с презрением посмотрел на Хьюго. Тут же в левом ухе Хьюго раздался голос судьи: «Ты кто, гомосексуалист или чокнутый?» Хьюго эти слова показались явным нарушением его законных прав, и он уже хотел что-то сказать, но Бренатскис вовремя остановил его.

— Дело закончено, — судья чем-то походил на говорящего попугая. Следующий.

Женщина, по внешнему виду чья-то бабушка, решительно шагнула вперед.

Через пять минут Хьюго выходил из здания суда.

— Мой Бог, — воскликнул Бренатскис, — что на тебя нашло? Какое счастье, что мне позвонили. Иначе завтра ты попал бы на первые полосы всех газет. И должен тебе сказать, это стоило недешево.

Теперь еще и взятка — Хьюго увеличивал список своих прегрешений. Продажная пресса и продажные судьи.

— А, тренер… — Бренатскис махнул рукой, показывая, что язык бессилен описать состояние тренера. — Он хочет тебя видеть. Прямо сейчас.

— Неужели он не может подождать до утра? — Хьюго так хотелось пойти домой и лечь спать. Это был тяжелый день.

— Он не может ждать до утра. Он выразился вполне определенно. Как только его выпустят, сказал он, даже ночью.

— Он когда-нибудь спит? — угрюмо спросил Хьюго.

— Во всяком случае сейчас он не спит. Он ждет тебя в кабинете.

Когда Хьюго подумал о встрече с тренером наедине, на огромном, вмещающем 60 тысяч зрителей стадионе, ему стало не по себе.

— Разве ты не поедешь со мной? — спросил он Бренатскиса.

— Нет, — ответил тот, сел в машину и уехал. Хьюго пришла мысль немедленно эмигрировать в Канаду. Но он остановил такси и попросил отвезти его на стадион, надеясь по дороге попасть в аварию.

Лишь одна сорокаваттная лампочка горела над служебным входом, и в ее слабом свете большая часть стадиона растворилась в темноте, превратившись в руины римского амфитеатра, разрушенного столетия назад.

Ночной сторож, разбуженный Хьюго, недовольно заворчал и взглянул на него.

«Не могут дать человеку отдохнуть, — услышал Хьюго мысли сторожа, проклятые примадонны. Когда же они сломают свои толстые шеи?»

— Добрые вечер, мистер Плейс, добрый вечер, — поздоровался сторож.

— Ага, — ответил Хьюго. Он шел к раздевалке и, казалось, его окружали тени избитых, увечных, раненых футболистов, а ветер, врывающийся под трибуны, наполнял воздух эхом рева миллиона болельщиков. Как он мог, удивлялся Хьюго, подумать, что на стадионе можно поразвлечься.

Взявшись за ручку двери, ведущей в раздевался, Хьюго заколебался. Он никогда не говорил с тренером о политике, но знал, что тот плакал всякий раз, когда оркестр на стадионе исполнял «Звездно-полосатый флаг»[9], и отказался голосовать за Голдуотера, потому что считал его коммунистом.

Собравшись с духом, Хьюго открыл дверь и вошел в раздевалку. На табличке над его шкафом все еще значилось «Плейс». Впрочем, Хьюго не мог решить, хорошо ли это.

Хьюго еще раз окинул раздевалку взглядом и постучал в закрытую дверь кабинета тренера.

— Войдите, — донеслось изнутри.

Хьюго вздохнул и вошел. Тренер сидел в темном костюме и черном галстуке, будто собрался на похороны. Воротник белой рубашки плотно облегал шею. Бессонница наложила отпечаток на лицо: щеки ввалились, под воспаленными глазами набухли фиолетовые мешки. Тренер выглядел ужасно, хуже, чем после их проигрыша 0:45 команде, впервые участвующей в чемпионате лиги.

— Мой мальчик, — голос тренера сочился болью. — Я рад, что ты пришел так поздно. Я успел подумать, увидеть все в истинном свете. Час назад в праведном гневе я бы голыми руками разорвал тебя на части. Но теперь я счастлив, так как луч истины осветил меня в бдениях этой мучительной ночи, в настроении тренера преобладали библейские мотивы. — К счастью, после того как Бренатскис позвонил мне и сказал, что ему удалось за сто долларов убедить судью не возбуждать против тебя уголовного дела, конечно их вычтут из твоей зарплаты, и эта история не попадет в газеты — еще сто пятьдесят долларов, всего двести пятьдесят, у меня было время поразмыслить. В конце концов, для миллионов мальчиков по всей стране такие футболисты, как ты, являются лучшим олицетворением настоящей честной американской агрессивности, они обожают вас, как героев, и стараются подражать вам во всем. И теперь, когда они смогут избежать того разочарования, которое испытали бы, узнав, что один из их кумиров, игрок моей команды, оказался среди врагов своей страны. Ты следишь за моей мыслью, Плейс?

— Конечно, — ответил Хьюго. Ему хотелось оказаться поближе к двери. Спокойный, с тихим голосом, понимающий тренер очень встревожил Хьюго, будто он увидел, как огни большого города погасли в одно мгновение.

— И, как я уже говорил, так как этим мальчикам, которые, образно говоря, находятся под нашей ответственностью, не причинен вред, я смог найти в себе христианское терпение, — тренер обошел стол и, подойдя к Хьюго, опустил ему руку на плечо. — Плейс, ты неплохой парень, глупый, но неплохой. Это моя вина, что ты оказался в этой мерзкой демонстрации. Да, моя вина. В воскресенье ты получил ужасный удар по голове — а я этого словно и не заметил. Вместо того, чтобы гонять тебя два часа на тренировке, мне следовало сказать: «Хьюго, мой мальчик, иди домой, отдохни, полежи недельку в постели, пока твоя бедная голова не выздоровеет». Да, вот что от меня требовалось! Я прошу у тебя прощения, Хьюго, за свою недальновидность.

— Ну что вы, — смутился Хьюго.

— И теперь, — продолжал тренер, — перед тем, как ты пойдешь к любимой жене, я хочу попросить об одном одолжении.

— Все, что угодно, сэр.

— Я хочу, чтобы ты спел со мной один куплет, только один маленький куплет «Звездно-полосатого флага». Ты сделаешь это для меня.

— Да, сэр, — ответил Хьюго, уверенный, что не помнит, что следует за красным пламенем ракет.

Тренер крепко сжал плечо Хьюго и сказал:

— Раз, два, три…

Вместе они запели гимн Соединенных Штатов. После первых слов на глазах тренера выступили слезы.

Когда они допели первый куплет, и эхо их голосов замерло под главной трибуной, тренер удовлетворенно вздохнул.

— Хорошо, теперь иди домой. Я бы отвез тебя сам, но разрабатываю несколько комбинаций, которые хочу попробовать на завтрашней тренировке. Не волнуйся, от тебя они не уйдут. Я пошлю тебе их схемы с посыльным, и ты их посмотришь, когда будет настроение. То, что ты пропустишь пару тренировок, не имеет значения. Приходи только, когда будешь хорошо себя чувствовать. Храни тебя Бог, мой мальчик, — тренер еще раз хлопнул Хьюго по плечу и отвернулся, чтобы все еще влажными после гимна глазами посмотреть на Джоджо Бейнса.

Хьюго тихонько вышел.

Остаток недели он провел дома, питаясь консервированными продуктами. Он полагал, что с ним ничего не может случиться в уединении собственной квартиры. Но его надежды не сбылись.

В девять часов утра, когда Хьюго смотрел телевикторину для домохозяек, он услышал, как щелкнул дверной замок и вошла мисс Фиджеральд, несколько раз в неделю убирающая их комнаты, пожилая женщина с седыми волосами, пропахшая пылью чужих квартир.

— Я надеюсь, вы не заболели, мистер Плейс? — озабоченно спросила она. Сегодня чудесный день. Стыдно в такую погоду сидеть дома.

— Я собираюсь выйти попозже, — солгал Хьюго.

За спиной он услышал мысли Фиджеральд: «Здоровенный ленивый разгильдяй. Ни разу в жизни и одного дня честно не проработал. Когда придет революция, о таких, как он, позаботятся. Повкалывает с мотыгой в руках. Надеюсь, я доживу до этого времени».

Хьюго подумал, а не заявить ли ему в ФБР об опасных мыслях мисс Фиджеральд, но решил ничего не предпринимать. Он не хотел иметь никаких дел с этим учреждением.

Затем по телевизору выступил Президент, и Хьюго обрадовала та уверенность, с которой он говорил о положении за рубежом и внутри страны. Президент объяснил, что хотя еще не все в полном порядке, предпринимаются энергичные меры, у себя и в других странах, чтобы искоренить бедность, болезни, критику безответственных демагогов, беспорядки на улицах и дефицит платежного баланса.

Дотронувшись до ссадины на голове от удара полицейской дубинкой, Хьюго с удовлетворением воспринял слова Президента об успешном ходе войны и приближающемся неизбежном разгроме противника. Президент заполнял весь экран — убедительный, деловой, уверенный в себе, одаривая каждого гражданина Соединенных Штатов дружеской отеческой улыбкой. Когда он на мгновение замолчал, перед тем, как перейти к другим вопросам, Хьюго неожиданно услышал его голос, произнесший несколько другим тоном: «Леди и джентльмены, если бы вы знали, что действительно происходит, то наложили бы в штаны».

Хьюго выключил телевизор.

На следующий день телевизор сломался. Пока телевизионный мастер возился с ним, что-то напевая себе под нос, Хьюго услышал его мысли: «Какой болван. Посмотрел бы и увидел, что ослаб контакт. И дел-то всего — взять отвертку, поставить проволочку на место и завернуть винт».

Но повернувшись, мастер грустно покачал головой:

— У вас большие неприятности, мистер. Я должен забрать телевизор с собой. И придется менять трубку.

— Сколько это будет стоить? — спросил Хьюго.

— При удаче тридцать, тридцать пять долларов, — ответил мастер.

Хьюго позволил ему увезти телевизор. Теперь ему стало ясно, что кроме всего прочего он еще и трус.

Впрочем, он повеселел, когда позвонили его родители из штата Мэн, чтобы узнать, как у него дела. Они отлично поболтали.

— А как моя милая Сибил? — спросила в конце разговора мать Хьюго. — Могу я с ней поговорить?

— Ее нет, — ответил Хьюго и рассказал о ее поездке во Флориду с родителями.

— Чудесные люди, чудесные, — мать Хьюго видела родителей Сибил лишь однажды на свадьбе. — Надеюсь, они хорошо отдохнут на юге. Ну, береги себя, Хью (так его звали дома). Смотри, чтобы тебе не попали мячом в лицо, — его мать плохо представляла себе опасности футбола. — И передай Сибил, когда она вернется, мои наилучшие пожелания.

Хьюго положил трубку. Затем совершенно отчетливо он услышал, как его мать, за 1000 миль отсюда, в северной части штата Мэн, сказала отцу: «С родителями. Держу пари». После этого Хьюго не подходил к телефону.

Сибил прилетела из Флориды в субботу вечером. Она прекрасно выглядела в новом меховом манто, которое подарил ей отец. Хьюго купил себе шляпу, чтобы Сибил не заметила ссадины от полицейской дубинки, по крайней мере в аэропорту, на людях. Раньше он никогда не носил шляпу, но надеялся, что Сибил не обратит на это внимание. Она действительно ничего не заметила. Дома Сибил также не увидела ссадину, хотя та просвечивала сквозь волосы, если, конечно, пристально посмотреть на голову. Она радостно щебетала о Флориде, пляжах, лазурной воде и розовых фламинго. Хьюго радовало, что она хорошо отдохнула, и он похвалил ее новое меховое манто.

Сибил очень устала и предложила пообедать дома и пораньше лечь спать. Хьюго не возражал. Он не хотел видеть никого из знакомых. Впрочем, он вообще никого не хотел видеть.

За обедом Хьюго выпил три бокала бербона. Часов в девять вечера Сибил сладко зевнула и пошла в спальню. Хьюго начал стелить себе постель на кушетке в гостиной. На этой неделе он несколько раз вспоминал томный смех, донесшийся до него из окна Сильвии, и теперь мысли о сексе вызывали у него отвращение. Он даже заметил некоторые функциональные изменения в нижней части тела, и стал сомневаться в способности удовлетворить женщину.

«Держу пари, — думал он, — я буду первым мужчиной в истории человечества, ставшим импотентом из-за смеха».

Сибил вышла из спальни, когда он взбивал подушку. В черном, совершенно прозрачном пеньюаре.

— Дорогой, — в голосе слышался упрек.

— Сегодня суббота, — ответил Хьюго, кладя подушку на простыню.

— И? — по внешнему виду Сибил, стоявшей в пеньюаре в дверном проеме, никто бы не догадался, что она беременна.

— Ну, в субботу во время сезона, — мямлил Хьюго, — я привык, можно сказать, спать один.

— Но ведь завтра нет игры, Хьюго, — в ее голосе появились нотки нетерпения. Дальнейшее сопротивление не имело смысла.

— Это правда, — согласился Хьюго и пошел в спальню. Если уж он импотент, пусть Сибил сразу узнает об этом. К счастью, его страхи оказались напрасными. Возможно, из-за трех бербонов. В разгаре любовных ласк, когда Сибил дышала так часто, что Хьюго испугался, не будет ли у нее сердечного приступа, до него донеслись ее мысли: «И чего я не купила то зеленое платье у „Бонвита“[10],- спокойный, задумчивый голос Сибил звучал у него прямо над ухом. — Я смогла бы носить его без пояса. И потом я могу распороть старую норковую шапочку и сделать манжеты к коричневой хламиде, которую я купила на прошлое Рождество. Может быть, мои запястья не будут выглядеть такими костлявыми с мехом вокруг них».

Хьюго закончил свои труды, и Сибил, удовлетворенно сказав: «Ах» и поцеловав его, заснула, слегка похрапывая. Хьюго еще долго лежал, глядя в потолок и изредка переводя взгляд на запястье Сибил, думал о семейной жизни.

Когда он проснулся, Сибил еще спала. Хьюго не стал ее будить. Вдали призывно звонил церковный колокол: чистый, невинный, несущий покой измученной душе. Хьюго выскользнул из постели, быстро, но тщательно оделся и поспешил навстречу райским благам религии. Он сел сзади, в боковом приделе, успокоенный органом, молитвами и приподнятой атмосферой раннего воскресного утра.

Проповедь была о сексе и насилии в современном мире. Хьюго оценил ее по достоинству. После пережитого он просто не мог обойтись без совета святой церкви по этим проблемам сегодняшнего общества.

Пастор, мужчина высокого роста с красным лицом, вещал решительно и энергично. Впрочем, насилие получило лишь поверхностное и довольно краткое осуждение. Верховному Суду предложили улучшить свою деятельность и обуздать орду бунтовщиков, наркоманов и прочих грешников, готовых поглотить христианское общество благодаря современной, атеистической, как с презрением выразился пастор, трактовке гражданских прав, и на этом с насилием было покончено.

А вот перейдя к сексу, пастор развернулся на полную мощь. Церковь дрожала от его проклятий журнальным обложкам с фотографиями обнаженных девиц в соблазнительных позах, половому воспитанию детей, нездоровому интересу к противозачаточным средствам, добрачным связям, шведским и французским кинофильмам, купанию нагишом, объятьям на заднем сиденье автомобилей, всем романам, написанным после 1910 года, школам совместного обучения… Досталось пикникам молодежи без взрослых, мини-юбки заняли две минуты и даже ношение париков получило свою долю презрения, как средство соблазнения слишком податливых американских мужчин. Продолжая в том же духе, он мог бы закончить проповедь запрещением перекрестного опыления.

Хьюго сидел в последнем ряду, испытывая очищение. Какое это приятное чувство. Именно за этим он и пришел в церковь. Несколько раз он чуть было не сказал «Амен» после особенно выразительных частей проповеди.

Затем, постепенно, он начал осознавать, что в его левом ухе слышится тихий голос: «Эй ты, на четвертом сиденье слева в третьем ряду, ты с маленьким розовым подбородочком, почему бы тебе не зайти ко мне сегодня попозже за душевным утешением, ха-ха». В ужасе Хьюго понял, что слышит внутренний голос пастора.

Вслух пастор перешел к довольно неубедительному восхвалению обета безбрачия. «И ты толстушка в пятом ряду, мисс как-вас-там, что ты уткнулась в псалтырь, будто собираешься в монастырь, — слышал Хьюго в перемежку с громкими поучениями о замещении секса невинными физическими упражнениями. Могу представить, чем ты занимаешься, когда твой муж в отъезде. Я не буду возражать, если мой домашний телефон окажется в твоей маленькой записной книжке, ха-ха».

Хьюго застыл на своей скамье. Это уж чересчур. Пастор переключился на непорочность. Он хотел закончить проповедь на высокой ноте. Голова откинута назад, взгляд устремлен в небеса, но сквозь полуприкрытые веки он продолжал разглядывать своих расфранченных прихожан. Голос пастора приобрел особую торжественную интонацию, когда он описывал, как высоко ценится невинность в глазах Бога и его ангелов. «А маленькая мисс Кревис в беленьких носочках, слышал в это время Хьюго, — наливающаяся, как сочная хурма, на пороге сладострастной женственности. Не надо мне рассказывать, чем ты занимаешься за живыми изгородями по дороге домой после уроков. А ведь дом пастора лишь в двух кварталах от школы, и ты каждый раз проходишь мимо. Достаточно один разок тихонечко постучать в дверь, ха-ха. Для таких девочек, как ты, у пастора всегда есть чай и маленькие вкусные пирожные, ха-ха».

Если бы Хьюго не боялся привлечь внимания, он бы тут же вскочил и убежал из церкви. Но вместо этого он с размаху двинул себе по левому уху. Теперь он не мог слышать ничего, кроме раздававшегося в нем звона. Несколько человек обернулись на звук удара и неодобрительно посмотрели на Хьюго. К тому времени, как звон прекратился, проповедь закончилась, и пастор объявил номер псалма.

«Скала вечности». Хьюго не знал слов, но открывал рот, чтобы не отличаться от остальных. Звуки органа наполняли церковь, мелодично вступали сопрано, альты, теноры и басы. Мелодия захватила Хьюго. Он не питал особой любви к музыке, и дома у него валялись лишь старые пластинки Уэйн Кинг, которые его мать собирала в детстве и подарила ему на свадьбу. Но теперь сочетание мощных звуков органа, нежных голосов женщин и молоденьких девушек, поддерживающих их мужских басов, создавало непередаваемое ощущение легкости, невесомости, парения в нежном весеннем воздухе. Девственницы ласкали его лоб пальчиками-лепестками, кристальная вода пела в горных ручейках, сильные мужчины обнимали его объятьями вечного братства. Когда паства дошла до «Ты должен спасти, и только ты», Хьюго уже не сидел на скамье: он сполз на пол и извивался в экстазе. К счастью, в последнем ряду и в боковом приделе.

До конца пропеть псалом не удалось. На словах: «Когда я ловлю твое мимолетное дыхание» хор начал запинаться, так как люди стали оглядываться назад, чтобы посмотреть, что происходит, и замолчал, пропев «Когда я поднимусь к неизвестным мирам». К этому времени все стояли и смотрели на Хьюго, распростертого на полу бокового придела.

По сигналу пастора орган смолк. Еще мгновение Хьюго лежал, ощущая на себе недоумевающий взгляд трехсот пар глаз, затем вскочил и выбежал из церкви.

Он долго звонил, но дверь открылась лишь когда он заорал:

— Я знаю, что вы здесь. Открывайте, а то я вышибу дверь, — и начал барабанить по ней кулаками.

— Что происходит? — спросила мисс Каттави, загораживая проход. — В воскресенье нет приема.

— Сегодня прием будет, — прорычал Хьюго. Он протиснулся мимо мисс Каттави. Впервые в жизни он нагрубил женщине.

— Он в Румынии, — мисс Каттави пыталась задержать Хьюго.

— Я ему покажу Румынию, — закричал Хьюго и прошел вовнутрь, волоча за собой мисс Каттави, вцепившуюся в него, как бульдог.

Доктор Себастьян оказался за четвертой дверью, в комнате, по внешнему виду напоминавшую библиотеку. В высоких до бедер резиновых сапогах с удочкой в руке.

— О, мистер Плейс, — радостно воскликнул доктор Себастьян. — Вы вернулись.

— Будьте уверены, я вернулся, — ответил Хьюго. Слова давались ему с трудом.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я прооперировал вам и другое ухо, — доктор Себастьян широко улыбнулся.

Хьюго схватил доктора за лацканы пиджака и поднял на уровень глаз. Он весил всего 140 фунтов, этот доктор, вместе с сапогами и брюшком.

— Я не хочу оперировать второе ухо, — прокричал Хьюго.

— Не позвонить ли мне в полицию? — мисс Каттави положила руку на телефонную трубку.

Хьюго отпустил доктора Себастьяна, который упал на одно колено, но тут же поднялся, и сорвал телефон со стены. Раньше он всегда с уважением относился к собственности других людей. Этому еще ребенком научил его отец.

— Только не говорите мне, — забеспокоился доктор, — что ваше левое ухо снова не слышит. Это, конечно, не типично, но возможно. Не волнуйтесь. Лечение очень простое. Небольшой поворот инструмента и…

Одной рукой Хьюго схватил доктора за горло, отталкивая другой мисс Каттави.

— А теперь послушайте, послушайте, что вы со мной сделали?

— У…ри…ру с моей шеи, — прохрипел доктор Себастьян.

Хьюго отпустил его.

— Теперь, мой дорогой, — доктор Себастьян быстро пришел в себя, — будьте так любезны и расскажите, что вас беспокоит.

— Уберите ее отсюда, — Хьюго кивнул в сторону мисс Каттави. Он не смог бы рассказать о происшедшим с ним в присутствии женщины.

— Мисс Каттави, пожалуйста…

— Животное, — бросила мисс Каттави, выходя из комнаты, и закрыла за собой дверь.

Доктор Себастьян быстро ретировался за стол, но не сел.

— Я могу поклясться, что ваше ухо в превосходном состоянии.

— Превосходном! — Хьюго пожалел, что убрал руки с шеи доктора.

— Ну, вы ведь теперь слышите указания вашего партнера, не так ли? спросил доктор Себастьян.

— Если бы это все, что я слышу, — простонал Хьюго.

— А! — просиял доктор. — Ваш слух стал лучше, чем прежде. Я же говорил, что у вас уникальное строение уха. Потребовалось сделать лишь небольшой разрез и подчистить лишнюю ткань… Должно быть, у вас очень удачный сезон.

— У меня сезон в аду, — воскликнул Хьюго, не подозревая, что цитирует французского поэта.

— Я совершенно ничего не понимаю, — доктор Себастьян начал выказывать раздражение. — Я сделал для вас больше того, о чем вы могли и мечтать, и вот моя награда. Вы приходите и пытаетесь меня задушить. Полагаю, вы должны объяснить мне происходящее, мистер Плейс.

— Я вам должен гораздо больше. Где вас научили этим штучкам — в Конго?

Доктора Себастьян вытянулся в полный рост.

— Корнельский медицинский институт, — гордо ответил он. — Теперь, если вы только скажете мне…

— Я вам скажу, будьте уверены, — оборвал его Хьюго. Он ходил взад-вперед по комнате. Половицы старого дома скрипели. В левом ухе Хьюго этот скрип отдавался, как крик тысяч морских чаек.

— Во-первых, — начал доктор Себастьян, — скажите, чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы мое левое ухо стало таким же, как до моего прихода к вам, — ответил Хьюго.

— Вы снова хотите стать глухим? — изумился доктор.

— Совершенно верно.

Доктор Себастьян покачал головой,

— Мой дорогой друг, я не могу этого сделать. Это противоречит медицинской этике. Если об этом станет известно, мне на веки-веков запретят иметь врачебную практику в Соединенных Штатах. Выпускник Корнель…

— Мне наплевать, чей вы выпускник. Но вы это сделаете.

— Вы перевозбуждены, мистер Плейс, — доктор Себастьян сел за стол, пододвинув к себе листок бумаги, и достал авторучку. — Итак, попытайтесь спокойно и по порядку рассказать, что с вами произошло.

Хьюго продолжал ходить по комнате, стараясь успокоиться. В душе он все еще питал глубокое уважение к врачам.

— Все началось, когда я услышал сигнал другой команды.

Доктор Себастьян одобрительно кивнул и что-то записал.

— В сходке, — добавил Хьюго.

— Что такое сходка?

Хьюго попытался объяснить, что такое сходка.

— Они стоят в пятнадцати ярдах и шепчутся, а вокруг во всю глотку орут 60 тысяч зрителей.

— Я знал, что это успешная операция, — радостно воскликнул доктор, — но не представлял, что она так удачна. В вашей профессии это очень полезно. Поздравляю. Я делаю очень интересный доклад на следующем конгрессе…

— Замолчите, — оборвал его Хьюго и продолжил свой рассказ о том, как он начал понимать смысл кодовых сигналов команд соперников. Лицо доктора Себастьяна стало серьезнее, и он попросил повторить сказанное и объяснить точное значение слов: «Коричневый направо… линия пятьдесят пять… на два!». Когда он понял, что это секретный код, и его охраняют так же бдительно, как королевские бриллианты, доктор перестал записывать. Далее Хьюго дошел до момента, когда он точно знал мысли защитника: «Нет, это не пройдет, они успеют перестроиться». Тут доктор Себастьян положил ручку на стол и посмотрел пристально на Хьюго. Выслушав эпизод с покером, доктор лишь пожал плечами.

— В эти дни, мой дорогой друг, мы только начинаем понимать возможности телепатии. Например, в Дьюкском университете…

— Хватит, — вновь оборвал его Хьюго и рассказал, вновь почувствовал холодок на спине, о потере радиосвязи с землей и разговоре между пилотами.

— Я уверен, это можно объяснить, — успокоил его доктор. — Необычный электронный…

Хьюго не дал ему договорить.

— Я хочу, чтобы вы узнали, что произошло у меня с девушкой. В этом нет ничего электронного.

Доктор Себастьян с интересом выслушал историю с Сильвией. Время от времени он облизывал губы, но ничего не говорил. Впрочем, когда Хьюго коснулся смеха Сильвии, донесшегося с четвертого этажа, а затем из головы Крокера в душевой, доктор что-то сочувственно пробормотал.

Хьюго ничего не рассказал о разговоре с тренером. Некоторые вещи слишком болезненны для воспоминания. Засуетившись, он выложил все остальное: Вьетнам, удар полицейской дубинкой, внутреннее презрение судьи, опасные радикальные мысли мисс Фиджеральд, речь Президента, вранье телевизионного мастера, мнение его матери о Сибил.

Доктор Себастьян сидел, не говоря ни слова, изредка печально качая головой. Хьюго, не щадя себя, продолжал о мыслях о зеленом платье и меховых манжетах в то время, когда можно поклясться, что женщина думает совсем о другом.

— Ну, — потребовал он, — что вы на это скажете?

— К сожалению, — ответил доктор, — я никогда не был женат. Мужчина моего роста, — он сокрушенно покачал головой. — Но известны случаи, заверенные документами, когда любящие муж и жена, долгие годы проживающие вместе, налаживают между собой телепатический контакт.

— А теперь послушайте, что случилось в церкви сегодня утром.

Хьюго захлестывало отчаяние. Научная эрудиция доктора начала действовать. Хьюго стал опасаться, что не сможет убедить доктора, и операция не состоится.

— Как приятно узнать, что такой известный, симпатичный молодой человек, как вы, ходит в церковь на воскресную проповедь, — пробормотал доктор.

— Я был в церкви в последний раз, — рявкнул Хьюго и рассказал о мыслях пастора во время проповеди о сексе и насилии.

Доктор сдержанно улыбнулся:

— Служители церкви тоже смертные. Очень возможно, вы принимали свои желания за…

— И последнее, — Хьюго чувствовал, что должен добиться своего. Как доктор сможет объяснить его катание по полу церкви, весенний ветерок, запах цветов, непередаваемый экстаз, когда прихожане пели «Скалу Вечности».

Но доктор лишь презрительно хмыкнул:

— Обычное явление для простых и восприимчивых верующих. В этом нет ничего дурного.

— Триста человек смотрят, как здоровенный мужик весом двести тридцать пять фунтов бьется об пол, как пойманный тунец! — закричал Хьюго. — В этом нет ничего дурного? Вы сами сказали мне, что если бы люди действительно могли слышать, они бы извивались в экстазе на полу при исполнении концертов Бетховена.

— Бетховена, да. Но «Скала Вечности», — он оказался снобом, этот доктор Себастьян. — Там-там-та-ди, там-там-да, — пренебрежительно пропел он.

Затем доктор снова стал серьезен, наклонился через стол и успокаивающе похлопал Хьюго по плечу:

— Мой дорогой юный друг, я верю каждому вашему слову. Вы несомненно думаете, что все это с вами произошло. Случившееся на футбольном поле легко объяснить. Вы прекрасно подготовлены к особенностям определенной спортивной игры, находитесь на пороге полного расцвета вашего таланта, а понимание игры должно приводить к получению практических результатов. Этому надо только радоваться. Я уже объяснил случай с картами, пастором, вашей женой. Происшедшее с дамой по имени Сильвия является проявлением вашего чувства вины в сочетании с естественными для мужчины вашего возраста сексуальными потребностями. Остальное, к сожалению, не более, как галлюцинация. Я предложил бы обратиться к психиатру. Я знаю прекрасного специалиста и могу ему позвонить, и…

Хьюго зарычал.

— Что вы сказали? — спросил доктор.

Хьюго снова зарычал и подошел к окну. Доктор, встревоженный, тоже подошел и посмотрел вниз. Ярдах в пятидесяти от дома по мягкому, усыпанному листьями, газону мальчик лет пяти шел к гаражу соседнего дома. Затем доктор вздохнул:

— Будьте любезны пройти в операционную.

Когда часом позже Хьюго вышел из дома доктора Себастьяна, за его левым ухом белел маленький кусок пластыря. Левая сторона его головы вновь напоминала закупоренную бутылку сидра, но он счастливо улыбался.

До конца сезона Хьюго не перехватил ни единого паса. Он поддавался на самые элементарные уловки, бежал налево, когда игра смещалась направо, и не мог слышать указаний Джонни Смейтерса. Через две игры Джонни перестал с ним разговаривать, а после окончания сезона с ним не возобновили контракт. Тренер аргументировал свое решение тем, что травма головы у Хьюго оказалась слишком серьезной, и следующее подобное столкновение, не так уж редкое в футболе, грозило ему полной инвалидностью.

Доктор Себастьян прислал счет на 500 долларов, которые вместе со штрафом и взятками судьбе и газетчикам в сумме составили ту самую тысячу прибавки, полученной от тренера. Но Хьюго не жалел, что их пришлось заплатить.

К десятому января он уже уверенно продавал страховые лицензии в агентстве тестя. В новой работе Хьюго испытывал лишь одно неудобство: ему всегда приходилось садиться слева от клиента.

Примечания

1

Автор имеет в виду американский футбол.

2

Американская система оценок — Б соответствует 4.

3

В некоторых штатах Америки аборты запрещены.

4

Американское название европейского футбола.

5

Баткис, Хаф — звезды американского футбол.

6

В американском футболе защитник выполняет функции разыгрывающего и руководит игрой.

7

Кукурузное или пшеничное виски.

8

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

9

Гимн США.

10

«Бонвит» — название магазина.

Content

Ирвин Шоу
НЕСЛЫШНЫЕ ГОЛОСА

Примечания