Ирвин Шоу

СТАВКА НА МЕРТВОГО ЖОКЕЯ

Когда зазвонил телефон, Ллойд Барбер лежал на кровати и читал «Франс суар». Было уже два часа дня, но из-за дождя, который шел пятые сутки кряду, Барберу не хотелось выходить на улицу. Он просматривал таблицу чемпионата страны по регби. Сам он никогда не ходил на регби, и его не интересовало, какое место в этой таблице занимает Лилль, По или Бордо, но все остальное он уже прочитал. В темной комнатке было холодно, потому что с десяти утра до шести вечера отопление отключали, и он лежал на продавленной двуспальной кровати в носках, накрывшись пальто.

Он поднял телефонную трубку, и портье сказал:

— Мистер Барбер, вас внизу ожидает дама.

Барбер глянул на свое отражение в зеркале, висевшем над комодом наискосок от кровати, и пожалел, что выглядит так скверно.

— Она назвалась?

— Нет. Может, мне спросить?

— Не стоит, я иду.

Он положил трубку и, спустив ноги с кровати, нащупал ими туфли. Он всегда начинал с левого ботинка, на счастье. Потом застегнул ворот рубашки, поправил галстук, отмечая про себя потертость на узле. Надев пиджак, он похлопал по карманам, проверяя, есть ли у него сигареты. Сигарет не было. Он пожал плечами и вышел из номера, оставив свет гореть назло управляющему, который был с ним нелюбезен.

Морин Ричардсон сидела в небольшой прихожей, в одном из тех выцветших плюшевых кресел, которыми обставляются третьеразрядные парижские отели, чтобы клиенты тут не засиживались. Ни одна лампа не горела, и тусклый, мертвенно-зеленый свет просачивался с дождливой улицы сквозь пыльные шторы. Морин была молоденькой хорошенькой девушкой с большими доверчивыми голубыми глазами, когда Барбер познакомился с ней во время войны, незадолго перед тем, как она вышла за Джимми Ричардсона. Но с тех пор она родила двоих детей, дела у Ричардсона шли неважно, и теперь на ней было насквозь промокшее поношенное пальтишко, румянец пропал, и при зеленоватом свете лицо приняло цвет слоновой кости, а глаза поблекли.

— Привет, Красотка, — сказал Барбер. Ричардсон всегда звал ее так. И хотя это вызывало смех его друзей по эскадрилье, оставался верен себе, и в конце концов так ее стали звать все.

Морин резко обернулась, словно испугавшись.

— Ллойд, — сказала она, — как я рада, что застала тебя.

Они пожали друг другу руку, и Барбер спросил, не хочет ли она пойти куда-нибудь и выпить кофе.

— Пожалуй, нет, — ответила Морин. — Я оставила детей пообедать у подруги и обещала забрать в два тридцать, так что времени у меня в обрез.

— Ну, что ж, — сказал Барбер. — Как Джимми?

— Послушай, Ллойд…

Морин подергала себя за пальцы, и Барбер заметил, что руки у нее погрубели, а ногти обломались.

— …ты не видел его?

— Что? — Барбер озадаченно посмотрел на нее сквозь тусклый свет. — Что ты имеешь в виду?

— Ты не видел его? — переспросила Морин испуганным голоском.

— С месяц назад, — сказал Барбер. — А что?

Он задал вопрос, почти зная ответ.

— Он исчез, Ллойд, — ответила Морин. — Тридцать два дня назад. И я не знаю, что мне делать.

— Он куда-нибудь уехал? — спросил Барбер.

— Не знаю. — Морин достала пачку сигарет и закурила. Она была настолько расстроена, что не предложила сигарету Барберу. — Он мне не сказал. — Она жадно курила. — Я страшно беспокоюсь и подумала, может, он что-нибудь сказал тебе или ты виделся с ним.

— Нет, — осторожно ответил Барбер. — Он ничего не говорил.

— Удивительное дело. Мы женаты больше десяти лет, и он еще никогда так не поступал, — сказала Морин, пытаясь совладать с голосом. — Однажды вечером он пришел домой и сказал, что его отпустили с работы на месяц и он вернется дней через тридцать. Обещал рассказать мне все по возвращении и умолял не задавать вопросов.

— И ты не задавала вопросов?

— Он вел себя так странно, — сказала Морин. — Я еще не видела его таким. Нервный. Возбужденный. Можно сказать, счастливый, но всю ночь он ходил смотреть на детей. Он никогда не давал мне повода беспокоиться из-за девочек, — гордо сказала Морин. — Совсем не как другие мужья — за примерами далеко ходить не надо. У него была одна отличительная черта ему можно было доверять. Так что я без лишних вопросов помогла ему собраться.

— И что он взял с собой?

— Только дорожную сумку с легкой одеждой. Словно собирался в летний отпуск. Даже прихватил теннисную ракетку.

— Теннисную ракетку, — утвердительно кивнул Барбер, как будто это вполне естественно, если муж берет с собой теннисную ракетку, перед тем как исчезнуть из дому. — Ты получила от него хоть какое-нибудь известие?

— Нет, — ответила Морин. — Он сказал, что писать не будет. Слышал ты что-либо подобное?

Даже при всей своей тревоге она позволяла себе говорить тоном обиженной жены.

— Я всегда знала, что нам нечего было ехать в Европу. Ты — дело другое. Ты не женат и всегда вел бесшабашный образ жизни, не то что Джимми…

— Ты звонила ему на работу? — прервал ее Барбер. Ему не хотелось слушать, что думают люди о его бесшабашной холостяцкой жизни.

— Я просила позвонить одного знакомого, — ответила Морин. — Было бы слишком подозрительно, если бы звонила жена и спрашивала, где ее муж.

— И что ему ответили?

— Что они ждали его возвращения еще два дня назад, но он так и не объявился.

Барбер взял сигарету из пачки Морин и закурил. Это была первая сигарета с самого утра, и она показалась ему необычайно приятной. Он даже эгоистически проникся благодарностью к Морин за то, что она пришла к нему в отель.

— Ты что-нибудь знаешь, Ллойд? — спросила Морин, такая несчастная и заморенная в своем промокшем пальтишке при этом тусклом свете.

Барбер заколебался.

— Нет, — ответил он. — Но я сделаю несколько звонков и завтра перезвоню тебе.

Они встали. Морин натянула перчатки на покрасневшие руки. Перчатки были поношенные. Глядя на них, Барбер вдруг вспомнил, какой изящной и сияющей она была, когда они впервые встретились в Луизиане, несколько лет назад, и какими подтянутыми, в хорошо пригнанной форме, с новыми нашивками на груди были он, Джимми, и другие лейтенанты.

— Послушай, Красотка, — сказал Барбер, — а как у тебя насчет деньжат?

— Я пришла к тебе не за этим, — твердо ответила Морин.

Барбер достал бумажник и тщательно проверил его содержимое. В этом, однако, не было нужды. Он точно знал, сколько там осталось.

— На, возьми, — сказал он, протягивая Морин бумажку в пять тысяч франков [здесь и далее денежные суммы указаны в старых франках], - и употреби на дело.

Морин сделала движение, словно отказываясь принять деньги.

— Я действительно не имела в виду… — начала она.

— Тихо, Красотка, — сказал Барбер. — В Париже не найдется американки, которая не сумела бы истратить пять тысяч в такой день, как этот.

Морин вздохнула и сунула купюру в записную книжку.

— Мне ужасно неловко брать у тебя деньги, Ллойд.

Барбер чмокнул ее в лоб.

— Это на память о дивно-голубом прошлом, — сказал он, пряча бумажник обратно в карман. В нем было теперь пятнадцать тысяч франков, и, как он считал, этого должно было хватить ему на всю оставшуюся жизнь. — Джимми мне вернет их.

— Ты думаешь, с ним все в порядке? — спросила Морин, стоя вплотную к Барберу.

— Конечно, — с притворной беспечностью ответил Ллойд. — Никакой причины для беспокойства. Вполне возможно, что когда я позвоню тебе завтра, он сам уже снимет трубку и выдаст мне за то, что пока он отсутствует, я увиваюсь за его женой.

— Это точно, — ответила Морин с жалкой улыбкой. Она прошла через мрачное фойе и вышла на дождливую улицу.

Барбер вернулся в номер, поднял телефонную трубку и стал ждать, когда старик внизу соединит его с городом. На полу стояли два открытых чемодана, набитые рубашками, — они не уместились в ящиках комода, предоставляемого отелем. На нем лежали: просроченный счет от портного; письмо его бывшей жены из Нью-Йорка, которая спрашивала, что он прикажет делать ей с его армейским пистолетом, который, как оказалось, лежит на дне большого чемодана; письмо от матери, которая молила его перестать быть таким дураком, вернуться домой и найти постоянную работу; письмо от женщины, которая его не интересовала, с приглашением приехать к ней на виллу неподалеку от Эз, где, по ее словам, красиво и тепло и где ей нужен мужчина в доме; письмо от парня, который летал с ним в войну стрелком и уверял, что Барбер спас ему жизнь, когда он был ранен в живот над Палермо, и, как это ни удивительно, потом написал книгу. Теперь он по меньшей мере раз в месяц посылал ему длинные письма, написанные неплохим слогом. Это был странный парень, с обостренным восприятием, который постоянно мучился вопросом, оправдывают ли он и его любимые — к ним он не без смущения причислял и Барбера, главным образом из-за тех восьми минут над Палермо надежды, какие они подавали. «Нашему поколению грозит опасность, отпечатал он в своем письме. — Это опасность измельчания. Все, что нам суждено было пережить, мы пережили до срока. Наша любовь выродилась в слепую привязанность, ненависть — в отвращение, отчаяние — в меланхолию, страсть — в пристрастие. Мы живем жизнью послушных лилипутов в короткой интермедии со смертельным исходом».

Письмо привело Барбера в полное уныние, и он оставил его без ответа. С него хватало подобных разговоров с французами. Хорошо бы его бывший стрелок перестал писать ему письма или по крайней мере сменил тему. Барбер не ответил и бывшей жене, потому что приехал в Европу в надежде забыть ее. Он не ответил матери, потому что скорее всего та была права. И он не поехал в Эз, потому что, как ни трудно ему было, не собирался себя запродавать.

В раму зеркала над комодом была вставлена фотография — он сам и Джимми Ричардсон на пляже в Довиле. Семейство Ричардсонов снимало там прошлым летом домик, и Барбер провел с ними несколько уик-эндов. Джимми был еще одним из тех, кто в войну привязался к Барберу. Так получалось, что Барберу дарили свою преданность именно те люди, преданности которых он не искал. «Люди цепляются за тебя потому, что ты всегда притворяешься, и стоит кому-нибудь войти в комнату, как ты, сам того не желая, становишься развеселым и самоуверенным», — как-то сказала ему со зла одна девица.

На этом фото они с Джимми были запечатлены в плавках на фоне залитого солнцем моря, и Барбер выглядел высоким ухоженным блондином, которому посчастливилось иметь внешность типичного калифорнийца, рядом с Джимми, напоминавшим закормленного несмышленого ребенка.

Барбер всмотрелся в фотографию. Джимми никак не был похож на человека, способного исчезнуть на тридцать два дня. Что касается его, то Барбер с отвращением подумал, что, сам того не желая, он казался развеселым и самоуверенным.

Барбер дотянулся до фотографии, сорвал ее и кинул в ящик комода. Затем, держа телефон на весу, с отвращением оглядел комнату. При свете лампы темная деревянная мебель имела мрачный вид, как будто ее источили жучки, а кровать, с крапчатым плюшевым покрывалом цвета гнилых груш, могла отбить всякий сон даже у человека, бодрствовавшего несколько суток подряд. Его пронзила острая тоска по номерам отелей «Стетлер» и по купе в поездах, курсирующих между Нью-Йорком и Чикаго, Сент-Луисом и Лос-Анджелесом.

В трубке послышался свист и потрескивание, что вернуло Барбера к действительности. Он назвал коммутатор отеля «Георг V». Когда его соединили, он спросил мистера Смита, мистера Берта Смита. Помешкав, девушка ответила, что мистер Смит больше в отеле не проживает. Барбер поспешил спросить, пока его еще не разъединили, не ожидают ли возвращения мистера Смита в ближайшее время или не оставлял ли он нового адреса. «Нет, — ответила девушка после затяжной паузы, — его возвращения не ожидают, и он не оставлял своего адреса».

Барбер положил трубку. Это известие его не удивило. Берт Смит непостижимым образом менял отели и мог сменить десяток с тех пор, как Барбер общался с ним последний раз.

Барбер сознательно старался не думать о Джимми Ричардсоне, его жене, которую вся эскадрилья дружелюбно звала Красоткой, его двух малышах.

Хмурясь, он подошел к окну. Зимний парижский дождь густо моросил над узкой улицей, скрывая ее очертания в бессильной злобе городского дождя, обесцвечивая дома через дорогу так, что нельзя было и представить себе, как они выглядели раньше. Рабочий разгружал грузовик с ящиками вина, явно досадуя на непогоду, и этот парижский звон бутылок заглушали и поглощали струи серой воды, которая лилась отовсюду — с небес, оконных карнизов, вывесок, скатанных тентов над витринами.

В такой день нельзя было утратить мужа, утратить друга. В такой день нельзя было оставаться одному, или иметь в кармане последние пятнадцать тысяч, или оказаться в узкой комнате отеля, где с десяти утра до шести вечера отключали отопление. В такой день нельзя было оставаться без работы, сигарет или обеда. В такой день нельзя было мучить себя вопросами и признаться, что, сколько бы ни нашлось оправданий, в конце концов во всем виноват ты сам.

Барбер снова встряхнулся. Нет никакого смысла весь день просидеть в номере. Если он намерен что-либо предпринять, то надо отыскать Берта Смита. Он взглянул на часы. Было около половины третьего. Он постарался припомнить все места, где когда-либо видел Берта Смита днем, в половине третьего. Модный ресторан возле Рон-Пуэн, где обедали киношники, владельцы французских газет, богатые туристы; бистро на бульваре Латур-Мобур на Левом берегу; рестораны в Отейе, на Лоншане и в Сен-Клу. Барбер заглянул в газету. Сегодня все они собирались в Отейе.

Если Берт Смит сегодня не на бегах и все еще в Париже, вполне вероятно, что он мог быть сейчас в каком-нибудь художественном салоне. Берт Смит любитель живописи или по крайней мере покупал картины с умом и знанием дела. Поскольку Смит проживал в отелях, номера которых — неподходящее место для собирания коллекции, возможно, он закупал картины для перепродажи, или являлся посредником, или, когда это были выдающиеся полотна и правительство не хотело, чтобы они уплыли за границу, занимался контрабандой.

Еще Барберу случалось видеть Смита под вечер в сауне «Клариджа». Округлившийся человечек с удивительно ладными ногами, он сидел в клубах пара, завернувшись в простыню, и становился все более пунцовым; он расплывался в улыбке по мере того, как вместе с потом из него выходил жир, которым он оплыл с годами, питаясь в лучших ресторанах Европы.

Несколько раз он видел Смита часов в шесть вечера в парикмахерской отеля «Георг V», где тот брился, а затем в баре наверху, и в баре «Релэ Плаза», или внизу, в Английском баре отеля «Плаза-Атене». А поздно вечером он встречал его в различных ночных клубах — «Элефан Блан», «У Кэролл», «Ля роз руж»…

Барбер с грустью думал о своих последних пятнадцати тысячах франков в бумажнике. Ему предстоял длинный, сырой, тяжелый день и большие расходы. Он надел шляпу, пальто и вышел на улицу. Дождь все не переставал. Он окликнул такси и назвал водителю адрес ресторана возле Рон-Пуэн.

Это началось примерно два месяца назад на трибуне ипподрома в Отейе как раз перед шестым заездом. День был туманный, и зрителей собралось немного. Барберу не очень везло, но по подсказке он поставил пять тысяч в шестом заезде, где ставки были восемь к одному, и поднялся на верхний ряд, чтобы лучше видеть.

Рядом с ним на трибуне сидел только один зритель — невысокий мужчина в дорогой по виду велюровой шляпе, с биноклем и длинным свернутым зонтом, похожий на англичанина. Он улыбнулся Барберу и кивнул ему. Вежливо отвечая улыбкой, Барбер подумал, что уже видел этого человека, или его брата, или с десяток других похожих на него мужчин в барах, ресторанах, на улице, обычно со стройными девушками, которые могли быть третьеразрядными манекенщицами или перворазрядными проститутками.

Человек с зонтом подошел к нему, минуя ряд отсыревших сидений из бетона. У него были маленькие ноги в щегольских туфлях, яркий галстук, холеное лицо с большими красивыми карими глазами в оправе из пушистых темных ресниц. Барбер определил его для себя как экспортно-импортное, которое невозможно было точно отнести к какой-либо национальности. Это лицо выражало одновременно обходительность, цинизм, самоуверенность, чувственность и отчаяние и могло принадлежать турку, венгру, греку или уроженцу Басры. Такое лицо вы могли повстречать в Париже, или Риме, или Брюсселе, или Танжере, всегда в самых шикарных местах, и оно всегда принадлежало деловому человеку. При виде такого лица у вас возникало чувство, что время от времени оно представляло собой интерес и для полиции.

— Добрый день, — сказал по-английски человек, прикасаясь к шляпе. — Вам сегодня везет?

Он говорил с акцентом, происхождение которого определить трудно. Словно бы в детстве он посещал школы многих стран, а десять его нянек были десяти разных национальностей.

— Так себе, — осторожно ответил Барбер.

— Кто вам нравится в этом заезде? — Человек указал зонтом на дорожку, по которой не спеша шли лошади, направляясь к дальней линии старта, проведенной на грязной траве.

— Номер три.

Человек пожал плечами, как будто жалел Барбера, но хорошее воспитание не позволяло ему сказать об этом вслух.

— А как сейчас обстоят дела с кино? — спросил человек.

— Кино вернулось домой с месяц назад, — ответил Барбер, слегка удивленный, что человек в курсе этого дела.

Одна американская компания снимала фильм о войне, и Барберу посчастливилось получить на четыре месяца хорошо оплачиваемую работу технического консультанта, помогающего актерам укладывать и пристегивать парашюты и разъясняющего режиссеру разницу между П-47 и Б-25.

— А белокурая звезда экрана? — спросил человек, снимая очки.

— Она тоже вернулась домой.

Человек поднял брови и покачал головой, словно выражая сожаление, что его новый знакомый и город Париж лишились столь очаровательной звезды экрана.

— Что ж, — сказал он, — по крайней мере теперь вы вольны днем ходить на бега.

Он посмотрел в бинокль на дорожку.

— Пошли.

Номер три вел все время до последней прямой, где его быстро обошли четыре лошади.

— Здесь дистанция каждого заезда, — сказал Барбер, — на сто метров длиннее положенного. — Он вытащил свои билеты, разорвал их все сразу и бросил на мокрый бетон.

Он с удивлением наблюдал, как человек с зонтом, достав несколько билетов, тоже разорвал их. Барбер заметил, что они были ставками на номер три, и крупными. Человек с зонтом бросил свои билеты с покорным и почти веселым выражением лица, словно привык рвать все, что неожиданно теряет ценность.

— Вы остаетесь на последний заезд? — спросил человек с зонтом, когда они начали спускаться мимо пустых рядов.

— Хватит, — ответил Барбер. — Сегодня мне уже достаточно везло.

— Почему бы вам не остаться? — предложил человек. — Возможно, у меня что-нибудь прояснится.

Барбер задумался, прислушиваясь к их шагам по бетону.

— У меня машина. Я мог бы подбросить вас в город, мистер Барбер.

— О-о! — удивился Барбер. — Вы знаете, как меня зовут.

— Конечно, — ответил мужчина, улыбаясь. — Почему бы вам не подождать меня в баре? Мне надо еще получить по нескольким билетам.

— А я думал, вы проиграли, — с подозрительностью сказал Барбер.

— Только то, что поставил на номер три, — сказал человек и, достав билеты из другого кармана, помахал ими. — Но я всегда подстраховываюсь. Человек всегда должен думать, как ему подстраховаться. Так я увижу вас в баре?

— О'кей! — согласился Барбер и не потому, что надеялся получить от человека с зонтом какую-нибудь информацию о следующем заезде, а потому, что его подвезут домой. — Я буду там. Кстати, а как вас зовут?

— Смит, — ответил человек. — Берт Смит.

Барбер пошел в бар и заказал кофе, потом заменил его на бренди, сочтя, что после такого заезда кофе ему маловато. Он стоял в баре, сгорбившись над стойкой, и с горечью думал, что относится к категории людей, которые никогда не заботятся о том, как бы подстраховаться. «Смит, — думал он, Берт Смит — еще одна страховка. Интересно, сколько имен перебрал он, прежде чем остановиться на этом?»

Смит неслышно вошел в бар в своих щегольских туфлях и, улыбаясь, осторожно опустил руку на плечо Барбера.

— Мистер Барбер, — сказал он, — мне шепнули, что в седьмом заезде выиграет номер шесть.

— Мне всегда не везло на «шестерке», — ответил Барбер.

— Это всего лишь любезный слушок, — сказал Смит, — не бог весть что двадцать два к одному.

Барбер недоверчиво посмотрел на человека с зонтом. Интересно, подумал он, зачем это Смиту надо. «Какого черта, — выговаривал он себе, направляясь к окошку кассы, — мне всегда проигрывать?»

Он поставил пять тысяч франков на номер шесть и суеверно пробыл в баре все время заезда, попивая бренди. Номер шесть выиграл, обогнав всех на полпути, и, хотя ставки снизились, ему выплатили восемнадцать к Одному.

Барбер шел в сырых сумерках по брошенным газетам и вытоптанной траве, которая пахла деревней, и похлопывал себя по внутреннему карману, где приятным грузом лежала пачка в девятнадцать тысяч франков, а довольный маленький человек семенил рядом с ним.

У Берта Смита был «ситроен», и он вел его на большой скорости, ловко пробираясь между машинами, притормаживая, заезжая в крайний ряд далеко от светофора, чтобы при зеленом рвануть вперед.

— Вы часто играете на скачках, мистер Барбер? — спросил он, когда они миновали регулировщика в белой накидке, затерявшегося на блестевшей мостовой.

— Слишком часто, — ответил Барбер, наслаждаясь теплом машины, действием последнего бренди и приятной тяжестью в кармане.

— Вам нравится азартная игра?

— Кому же она не нравится?

— Многие не любят азартной игры, — сказал Смит, чуть не задев грузовик. — Мне жаль их.

— Жаль их? — Барбер с удивлением посмотрел на Смита. — Почему?

— Потому, — вкрадчиво улыбаясь, ответил Смит, — что в наше время наступает такой момент, когда человек сталкивается с необходимостью рисковать, и не только ради денег. И когда она приходит, а тебе это непривычно и не доставляет удовольствия, скорее всего ты проиграешь.

Дальше они ехали молча. Время от времени Барбер косился на это изнеженное, самоуверенное лицо, на которое падал свет от приборной доски. «Я не отказался бы посмотреть на его паспорт, — подумал Барбер, — на все те паспорта, какие у него были последние двадцать лет».

— Во время войны, например… — заговорил Смит.

— Да?

— Когда вы совершали боевой вылет, разве не случалось, что вам неожиданно приходилось принять важное решение в какую-то долю секунды? И если промедлить и не рискнуть, тогда — трах! — отняв руку от баранки, Смит плавно опустил ее, направив большой палец вниз. Он улыбнулся в сторону Барбера. — Наверное, вы один из тех молодых людей, которые не единожды смотрели смерти в глаза.

— Наверное, — ответил Барбер.

— Мне это нравится в американцах, — сказал Смит. — Такая черта делает их более похожими на европейцев.

— Откуда вам известно, что я был на войне? — спросил Барбер. Он впервые задал себе вопрос, по случайному ли совпадению Смит оказался рядом с ним на трибуне перед шестым заездом.

Смит заулыбался:

— Сколько вы пробыли в Париже? Полтора года?

— Шестнадцать месяцев, — ответил Барбер, удивляясь, откуда Смиту известно и это.

— Тут нет ничего сверхъестественного. Люди болтают в барах, на званых обедах. Одна девушка шепнет другой. Париж — большая деревня. Где мне вас высадить?

Барбер взглянул в окно, определяя, где они едут.

— Недалеко отсюда. Мой отель находится рядом с авеню Виктора Гюго. На машине туда не подъехать.

— О, да, — сказал Смит так, будто знал все отели.

— Если это не слишком навязчиво с моей стороны, — сказал Смит, — долго ли вы собираетесь пробыть в Европе?

— Все зависит…

— От чего?

— От удачи, — усмехнулся Барбер.

— У вас была хорошая работа в Америке? — спросил Смит, не спуская глаз с машины впереди.

— Через тридцать лет, вкалывая по десять часов в день, я стал бы третьим человеком в компании.

— Кошмар, — улыбнулся Смит. — А здесь вы нашли занятие поинтереснее?

— Временами, — ответил Барбер, начиная осознавать, что его экзаменуют.

— После войны трудно чем-либо заинтересоваться, — сказал Смит. — Война очень скучное занятие. Но когда она закончилась, обнаруживаешь, что мир еще скучнее. Это наихудшее последствие войны. Вы продолжаете летать?

— От случая к случаю.

Смит кивнул.

— Вы продлеваете права на управление самолетом?

— Да.

— Это разумно, — сказал Смит.

Он резко свернул к тротуару и остановился.

Барбер вышел из машины.

— Приехали, — сказал Смит. Улыбаясь, он протянул руку, и Барбер пожал ее. У Смита была пухлая рука, но в ней ощущалось железо.

— Спасибо за все, — сказал Барбер.

— Спасибо за компанию, мистер Барбер, — ответил Смит, задерживая его руку в своей и глядя на него из машины. — Было очень приятно. Надеюсь в скором времени вас увидеть. Возможно, мы принесем друг другу удачу.

— Наверняка, — усмехнувшись, сказал Барбер. — Я всегда дома для тех, кто выигрывает при ставках восемнадцать к одному.

Смит улыбался, не выпуская руку Барбера из своей.

— Возможно, что в ближайшие дни у нас будет даже нечто получше ставки восемнадцать к одному.

Он помахал ему, и Барбер захлопнул дверцу. Смит влился в поток автомашин, чуть было не вызвав столкновение двух малолитражек позади.

Чтобы объявиться снова, Смиту потребовались две недели. С самого начала Барбер знал: что-то назревает, но ждал терпеливо, любопытствуя и забавляясь, обедая в хороших ресторанах, где Смит считался завсегдатаем, посещая с ним художественные салоны, слушая его рассуждения об импрессионистах, посещая бега и чаще выигрывая, нежели проигрывая благодаря информации, которую Смит получал от людей с поджатыми губами, вертевшихся у касс. Барбер делал вид, что ему нравится этот умный человечек больше, чем на самом деле, а Смит, в свою очередь, — и Барбер знал это, — делал вид, что Барбер нравится ему больше, чем на самом деле. Это было своего рода завуалированное циничное обхаживание, в котором ни одна сторона еще не раскрыла свои карты. Только в отличие от обычных обхаживаний первые две недели Барбер не мог догадаться, что именно Смиту от него нужно.

И вот однажды, поздно ночью, после обильного ужина и хождений по ночным клубам, когда Смит казался непривычно молчаливым и поглощенным своими мыслями, они стояли перед отелем Смита, и тут он сделал свой ход. Была холодная ночь, на улице ни души, не считая проститутки с собакой, которая, проходя мимо, бросила на них безнадежный взгляд.

— Вы будете у себя в отеле завтра утром, Ллойд? — спросил Смит.

— Буду, — ответил Барбер. — А что?

— А что? — рассеянно повторил Смит, глядя вслед явно продрогшей женщине с пуделем, которая спускалась по безлюдной темной улице. — А что? — Смит некстати захихикал. — Мне хотелось бы вам что-то показать.

— Буду все утро дома, — ответил Барбер.

— Скажите, друг мой, — сказал Смит, касаясь рукой в перчатке рукава Барбера, — а вы не задумывались, почему я так часто встречался с вами последние две недели, щедро угощал хорошей едой и поил лучшим виски?

— Потому, что я очаровательный, интересный и развеселый парень, ответил Барбер, ухмыляясь. — А еще потому, что вам от меня что-то нужно.

Смит рассмеялся, на этот раз громче, и погладил рукав Барбера.

— А ведь вы не полный идиот, дружище, верно?

— Верно, не полный, — подтвердил Барбер.

— Скажите, дружище, — почти шепотом сказал Смит. — Вам не хотелось бы заработать двадцать пять тысяч долларов?

— Что? — спросил Барбер, будучи уверенным, что ослышался.

— Тс-сс, — сказал Смит, вдруг весело улыбнувшись. — Подумайте над этим. Увидимся утром. Спасибо, что меня проводили.

Он отпустил руку Барбера и направился к отелю.

— Смит! — позвал его Барбер.

Смит игриво прижал палец к губам.

— Тс-сс. Спокойной ночи. До утра.

Барбер проводил его взглядом до вращающихся стеклянных дверей, которые вели в просторный, залитый светом вестибюль, где не было ни души. Барбер шагнул было следом за ним, но остановился, поднял воротник и медленно пошел к своему отелю.

«Я так долго этого ждал, — подумал он, — что могу подождать и до утра».

На следующее утро Барбер еще лежал в постели, когда дверь отворилась. Шторы были задернуты, и пока Барбер дремал в темном номере, в его сонной голове сверлило: «Двадцать пять тысяч, двадцать пять тысяч…». Услышав, что дверь отворилась, он открыл глаза. В дверном проеме вырисовывалась плотная фигура мужчины невысокого роста, подсвеченная бледным светом из коридора.

— Кто тут? — спросил Барбер, продолжая лежать.

— Извините, Ллойд, — сказал Смит. — Спите, спите. Я зайду позже.

Барбер разом сел.

— Смит! — воскликнул он. — Входите.

— Мне неловко вас беспокоить…

— Входите, входите!

Барбер встал с кровати, пошел босиком к окну, раздвинул шторы и выглянул на улицу.

— Господи, что вы знаете, — сказал он, поеживаясь и прикрывая окно. Какое солнце! Закройте дверь.

Смит закрыл за собою дверь. На нем было серое твидовое пальто английского покроя и мягкая фетровая шляпа, а в руке он держал большой конверт из плотной бумаги. Он выглядел свежеотмытым, выбритым и давно проснувшимся.

Щурясь от яркого солнца, Барбер надел халат, мокасины и закурил.

— Извините, — сказал он, — я хочу умыться.

Он зашел за ширму, отгораживающую раковину и биде. Пока он тщательно умывал холодной водой лицо и смачивал волосы, он слышал, как Смит подошел к окну, мелодично напевая тенорком, не фальшивя, арию из оперы, которую Барбер наверняка слышал, но не мог припомнить названия. «Ко всему прочему, — подумал Барбер, причесываясь, не щадя волос, — держу пари, что этот сукин сын знает пятьдесят опер».

Барбер вышел из-за ширмы с почищенными зубами, причесанный, чувствуя себя свежее и не в столь невыгодном положении.

— Париж, — выглядывая в окно, сказал Смит. — Какой ординарный город! Какой фарс! — Он обернулся с улыбкой на лице. — Счастливец! Вы можете себе позволить смачивать волосы. — Он с грустью потрогал свои поредевшие волосы, тщательно приглаженные щеткой. — Каждый раз, когда я мою голову, волосы падают у меня, как листья с дерева. Сколько, вы сказали, вам лет?

— Тридцать, — сказал Барбер, зная, что Смит это прекрасно помнит.

— Что за возраст, — вздохнул Смит. — Какой момент чудесного равновесия. Достаточно в годах, чтобы знать, чего хочешь, и все же достаточно молод, чтобы быть ко всему готовым. — Он отошел от окна, сел и бросил плотный конверт на пол рядом со стулом. — Ко всему. — Он почти кокетливо поднял глаза на Барбера.

— Надеюсь, вы припоминаете наш разговор? — спросил Смит.

— Я припоминаю, что кто-то говорил мне что-то про двадцать пять тысяч долларов.

— Ага, значит, вы помните, — весело сказал Смит. — Ну и что?

— Слушаю вас, — сказал Барбер.

Смит потер перед его лицом мягкие руки, и его негибкие пальцы сухо затрещали.

— У меня есть предложеньице, — сказал он. — Интересное предложеньице.

— Что я должен сделать за свои двадцать пять тысяч долларов? — спросил Барбер.

— Что вы должны сделать за свои двадцать пять тысяч долларов? — тихо повторил Смит. — Совершить небольшой полет. Я полагаю, вам приходилось летать за значительно меньшее вознаграждение? — закудахтал он.

— Это уж точно, — сказал Барбер. — А что еще мне предстоит делать?

— Больше ничего, — несколько опешив, ответил Смит. — Вас по-прежнему это интересует?

— Продолжайте, — сказал Барбер.

— Мой приятель недавно приобрел новехонький одномоторный самолет. Одномоторный «бичкрафт». Замечательная, приятная, комфортабельная машинка, надежная на все сто. — Смит с удовольствием описывал эту замечательную машинку, новую с иголочки и такую надежную. — Сам он, конечно, не летает. Ему нужен личный пилот, который был бы всегда под рукой.

— На какой срок? — спросил Барбер, пристально наблюдая за Смитом.

— На тридцать дней, не более, — улыбнулся ему Смит. — И плата неплохая, правда?

— Мне пока еще трудно судить, — ответил Барбер. — Продолжайте. Куда он хочет лететь?

— Он, видите ли, египтянин, — чуть пренебрежительно сказал Смит, словно эта национальная принадлежность — личное невезение человека, о котором упоминают лишь в кругу друзей, да и то шепотом. — Богатый египтянин, любитель путешествовать. В особенности наезжать во Францию. На юг Франции. Он просто обожает юг Франции и бывает там всегда, когда представляется случай.

— Ну и?

— В будущем месяце он хотел бы совершить два полета из Египта в окрестности Канн и обратно, — сказал Смит, не спуская глаз с Барбера, — на своем личном новом самолете. Затем, при третьем полете, вдруг окажется, что он торопится и поэтому полетит рейсовым самолетом, а его личный пилот полетит вслед за ним два дня спустя, один.

— Один? — спросил Барбер, стараясь уяснить себе последовательность фактов.

— Да, один, — сказал Смит. — Но с ним полетит еще маленький ящик.

— Ага, — ухмыльнулся Барбер. — Значит, еще и маленький ящик.

— Еще и маленький ящик, — с явным удовольствием улыбнулся ему Смит, все рассчитано, ящичек весом в двести пятьдесят фунтов. Достаточная степень надежности для самолета такого типа при полете в оба конца.

— А что будет в этом ящичке весом в двести пятьдесят фунтов? — спросил Барбер спокойно и с облегчением, поскольку уже понял, что ему предлагают.

— Вам это знать необходимо?

— А что я скажу таможенникам, когда они об этом спросят? — ответил Барбер вопросом. — Пойдите и спросите Берта Смита?

— Вам не придется иметь дела с таможенниками, — ответил Смит, — уверяю вас. Когда вы вылетите из Каира, ящика на борту не будет. И когда вы приземлитесь в Каннах, ящика на борту тоже не будет. Разве не ясно?

Барбер сделал последнюю затяжку и погасил сигарету. Он внимательно вглядывался в Смита, который удобно сидел на стуле с прямой спинкой в неубранной комнате и выглядел слишком ухоженным и хорошо одетым в таком месте и в такой час.

«Наркотики», — подумал Барбер, почти ощутив их присутствие.

— Нет, Берти-бой, не ясно, — резко сказал Барбер, — давай выкладывай все до конца!

Смит вздохнул.

— У вас пока еще не пропал интерес?

— Пока еще не пропал, — ответил Барбер.

— Хорошо, — голосом, полным раскаяния, сказал Смит. — Вот как все произойдет. Вам нужно будет примелькаться. Вы несколько раз взлетите и сядете в каирском аэропорту. Ваши бумаги всегда будут в полном порядке. Они вас запомнят. Ваше появление на летном поле станет делом обычным. И когда вы полетите уже один, все произойдет так же, как обычно. У вас будет с собой только небольшая сумка с личными вещами. На вашей летной карте будет отмечено, что пунктом назначения являются Канны и что вы сделаете промежуточные посадки на Мальте и в Риме только для заправки. Вы взлетите с каирского аэродрома. Затем отклонитесь от курса всего на несколько миль. Чуть в сторону от побережья — и вы полетите над пустыней. Вы сядете на старой взлетной полосе английских ВВС, которой не пользовались с 1943 года. Там вас встретят несколько человек… Вы слушаете?

— Слушаю, — ответил Барбер. Он отошел к окну и стоял, глядя вниз на улицу, освещенную солнцем, спиной к Смиту.

— Они погрузят ящик в самолет. Все это займет не более десяти минут, продолжал Смит. — На Мальте вас никто ни о чем не спросит, вы не покинете самолет и пробудете там ровно столько, сколько надо для заправки. То же самое в Риме. Вы прибудете на южный берег Франции вечером, до восхода луны. И тут еще раз, — Смит говорил, как бы смакуя слова, — чуть отклонитесь от курса. На небольшой высоте перелетите холмы между Каннами и Грассом. В условленном месте увидите огни, расположенные в определенном порядке. Вы снизитесь еще, откроете дверь и с высоты ста футов выбросите ящик. Потом закроете дверь, повернете в сторону моря и сядете в Каннах. Никаких отклонений от намеченного маршрута. Вам не придется ничего предъявлять на таможне для досмотра. Вы покинете самолет раз и навсегда, и за это мы заплатим вам двадцать пять тысяч долларов, как я вам уже говорил. Чудненько, правда?

— Чудненько, — ответил Барбер. — Старый планчик, лучше не придумаешь. Он отвернулся от окна. — А теперь скажи, что же будет в этом ящике?

Смит закудахтал так, словно его распирало от веселья и он должен был поделиться им.

— Деньги, — сказал он. — Всего лишь деньги.

— Сколько?

— Весом в двести пятьдесят фунтов. — От удовольствия у глаз Смита образовались морщинки. — Пачки английских банкнот, плотно упакованные в легком, но прочном металлическом ящике. Пятифунтовые купюры.

В этот момент Барбер подумал, что говорит с психом. Но перед ним сидел Смит, пышущий здоровьем и деловой, непохожий на человека, который хоть раз в жизни усомнился в своем рассудке.

— Когда мне заплатят? — спросил Барбер.

— После доставки ящика, — ответил Смит.

— Послушай, Берти… — Барбер несогласно покачал головой. Смит закудахтал.

— Я предупреждал себя, что имею дело не с дураком, — сказал он. Ладно. Мы переведем двенадцать тысяч пятьсот долларов на ваше имя в швейцарский банк еще до первого полета в Египет.

— Ты мне так доверяешь?

Улыбка сползла с лица Смита.

— Да, мы вам так доверяем. — Тут улыбка появилась снова. — А сразу после доставки груза переведем остаток. Превосходная сделка. Твердая валюта. Никакого подоходного налога. Вы станете богатым. Полубогатым. — Он захихикал собственной шутке. — Всего небольшой полет на самолете. Чтобы помочь египтянину, который обожает юг Франции и не без основания озабочен неустойчивой ситуацией у себя на родине.

— Когда я встречусь с этим египтянином?

— Когда вы придете на взлетное поле и отправитесь в первый полет, сказал Смит, — он уже будет там. Не волнуйтесь. Он уже будет там. Вы что, еще колеблетесь? — опасливо спросил он.

— Я думаю, — ответил Барбер.

— Учтите, все это не имеет никакого отношения и вашей родине, богобоязненно сказал Смит. — Я бы даже не предложил ничего такого человеку, который сражался за свою родину на войне. И это не имеет никакого отношения к англичанам, к которым вы, возможно, питаете нежные чувства. Ну, а египтяне… — Он пожал плечами, нагнулся, поднял конверт из плотной бумаги и вскрыл его. — Здесь у меня все карты, если вы захотите их изучить. Маршрут отмечен, но, разумеется, в конечном счете полет совершаете вы.

Барбер взял толстую пачку карт и открыл одну наугад. На нее были нанесены подходы к Мальте с моря и расположение взлетно-посадочных полос. Барбер подумал о двадцати пяти тысячах долларов, и карта дрогнула в его руках.

— Все это до смешного просто, — сказал Смит, наблюдая за Барбером. Детская игра.

Барбер положил карту.

— Если это так просто, за что вы платите двадцать пять тысяч долларов?

Смит рассмеялся.

— Допускаю, что существует небольшой риск. Это невероятно, но поди знай. Если хотите, мы платим за ничтожно малую долю риска. В конце концов война должна была выработать у вас иммунитет к риску.

— Когда я должен дать вам ответ?

— Сегодня вечером. Если вы откажетесь, нам, естественно, придется изменить свои планы. А мой египетский друг такой нетерпеливый.

— Кто это мы? — спросил Барбер.

— У меня, конечно же, есть коллеги, — ответил Смит.

— Кто они?

Смит развел руками, выражая сожаление.

— Мне ужасно неприятно, но я не могу ответить на этот вопрос.

— Я позвоню вам вечером.

— Хорошо.

Смит встал, застегнул пальто, аккуратно надел мягкую итальянскую шляпу чуть набок, по старой моде. Он провел пальцами по ее полям, выверяя наклон.

— Сегодня после обеда я собираюсь на ипподром. Может быть, вы присоединитесь ко мне?

— А куда именно?

— В Отейе. Там сегодня скачки с препятствиями.

— У вас уже есть какие-нибудь сведения?

— Кой-какие. Там будет кобыла, которую выпускают в первый раз. Жокей говорит, что она очень хорошо показала себя на тренировках, но подробности я узнаю только в три.

— Я приду.

— Хорошо, — обрадовался Смит. — Хотя, конечно, не в моих интересах, чтобы вы разбогатели раньше времени, — захихикал он, — но дружбы ради… Оставить вам карты?

— Да, — ответил Барбер.

— Увидимся в три, — сказал Смит, когда Барбер открыл перед ним дверь. Они обменялись рукопожатием, и Смит вышел в коридор, освещенный тусклым светом слабых гостиничных лампочек.

Барбер запер за ним дверь, вынул из конверта карты и разложил их на смятых простынях и одеялах.

Давненько он не видел авиационных карт. Северный Египет, Средиземное море, остров Мальта. Сицилия и побережье Италии. Генуэзский залив. Морские Альпы. Он внимательно рассматривал карты. Средиземное море выглядело очень широким. Он не любил летать над открытым морем на одномоторном самолете. По правде говоря, он вообще не любил летать. После войны он старался делать это как можно меньше. Он не искал объяснения, но, отправляясь в поездку, всегда предпочитал автомобиль, поезд или пароход.

«Двадцать пять тысяч долларов!» — подумал он.

Он аккуратно сложил карты и спрятал их обратно в конверт. В данный момент карты не могли ему помочь. Он снова прилег, откинувшись на подушки и заложив руки за голову. «Открытое море, — подумал он, — пять раз». Но и это не самое страшное. А вот как насчет египтянина? В войну Барбер побывал в Каире. Он вспомнил, что ночью полицейские, вооруженные карабинами, ходили там по двое. Ему не нравились страны, где полицейские носили карабины. А египетские тюрьмы…

Он заворочался на кровати.

Кто знает, сколько человек замешано в таком деле. И достаточно одному настучать… Один недовольный слуга или какой-нибудь жадный и пугливый сообщник… Он закрыл глаза и почти наяву увидел, как толстые полицейские в темных мундирах, вооруженные карабинами, подходят к блестящему новому самолету.

Или, предположим, спустит шина, или сломается шасси при посадке. Кто знает, в каком состоянии посадочные дорожки, заброшенные в пустыне с 1943 года.

«Двадцать пять тысяч долларов!»

Или, предположим, ты согласился. Ящик лежит с тобою рядом на сиденье, позади, все ниже и ниже остается Египет, под тобой простирается голубое море, и мотор работает как часы. И… вдруг появился патруль. Колеблющаяся точка вдали вырастает в… На чем летают египетские ВВС? На «спитфайерах», оставшихся с войны, предположил Барбер. Они быстро нагоняют тебя — их скорость в два раза больше — и подают сигнал поворачивать…

Он закурил. Двадцать пять тысяч долларов; Скажем, уже сам ящик должен быть прочным при весе в сто пятьдесят фунтов. Сколько весит пятифунтовая купюра? Будет ли их тысяча в фунте? Пять тысяч умноженные на сто. Примерно полтора миллиона долларов!

У Барбера пересохло во рту. Он встал и выпил два стакана воды. Потом заставил себя сесть на стул и унять дрожь в руках. Если произойдет авария или по той или иной причине он не выполнит задание… Если деньги пропадут, а сам он сумеет спастись… Смит не похож на убийцу, хотя кто знает, как выглядят убийцы в наши дни. И кто знает, что представляют собой люди, замешанные в этом деле. Мои коллеги, как назвал их Смит, кто они его будущие коллеги? Богатый египтянин, несколько человек на старой взлетной дорожке британских ВВС в пустыне, люди, которые должны в условленном порядке расставить огни на холмах за Каннами. Сколько еще других, которые тайно переходят границу, незаконно перебираются из одной страны в другую, вооруженные пистолетами и с золотом в чемоданах — всех, кто пережил войну, тюрьму, обличения. Сколько еще других, тебе незнакомых, которых ты увидишь лишь мельком в отблесках яркого африканского солнца или бегущими по темному склону французских холмов, с кого и взятки гладки, но от кого зависит твоя жизнь. Они рискуют угодить в тюрьму, ссылку, пасть от полицейской пули ради своей доли в этом ящике, набитом купюрами.

Барбер вскочил, оделся и вышел, заперев за собой дверь. Ему не хотелось сидеть в холодной, неубранной комнате и рассматривать карты.

Весь остаток утра он бесцельно бродил по городу, невидящими глазами смотрел на витрины и думал о вещах, какие купил бы, будь у него деньги. Отвернувшись от витрины, он увидел полицейского, который смотрел на него безразличным взглядом. Барбер присмотрелся к нему: небольшого роста, ничем не примечательное лицо, тонкие усики. Глядя на полицейского, Барбер вспомнил рассказы-о том, как они расправляются с подозрительными при допросах в задних помещениях участка. И американский паспорт не выручит, если они задержат тебя с кругленькой суммой английских фунтов под мышкой.

«Впервые в жизни, — подумал Барбер, медленно шагая по запруженной улице, — я собираюсь преступить закон». Его удивило, что он думает об этом так спокойно. «Почему это? Может, из-за газет и фильмов? Преступления становятся обыденным явлением, приемлемым и для тебя. Ты не думаешь о нем, но вдруг когда оно входит в твою жизнь, понимаешь, что подсознательно воспринимал мысль о преступлении как почти нормальное явление, сопутствующее повседневной жизни. Полицейские должны знать, что все люди однажды смотрят на вещи с другой стороны — противозаконной. Они должны вглядываться во все замкнутые лица прохожих, чтобы распознать, кто собирается совершить кражу, убийство или уклониться от явки в суд. От такой работы можно рехнуться, и у них, наверное, появляется желание арестовывать всех подряд».

Когда Барбер наблюдал, как лошади на дрожащих ногах переступали по разминочной площадке перед началом шестого заезда, он почувствовал, что его кто-то шлепнул по плечу.

— Берти-бой, — не оборачиваясь, сказал он.

— Извините за опоздание, — сказал Смит, пристраиваясь рядом с Барбером у барьера. — Вы боялись, что я не приду?

— Что говорит жокей? — спросил Барбер вместо ответа.

Смит опасливо огляделся. Потом улыбнулся.

Он совершенно уверен и ставит сам.

— На какой номер?

— На пятый.

Барбер посмотрел на номер пять. Это была гнедая с породистой благородной головой и тонкой костью. Грива и хвост заплетены, шкура блестела. Она ступала напряженно, но не слишком нервно, изящно. Ее жокей человек лет сорока с удлиненным французским носом — был уродлив, а когда открывал рот, обнаруживалось, что у него почти нет передних зубов. На нем была каштановая жокейка, закрывавшая уши, и белая шелковая блуза с каштановыми звездами.

Глядя на него, Барбер пожалел, что такие уродливые люди скачут на таких красивых животных.

— О'кей, Берти, — сказал он, — пошли к окошку.

Барбер поставил десять тысяч франков на одну лошадь. Ставки были приличные — семь к одному. Смит поставил двадцать пять тысяч франков. Они пошли рядом и вместе поднялись на трибуну, пока лошадей выводили на дорожку. Зрителей было немного, и так высоко оказалось всего еще несколько человек.

— Ну что, Ллойд, — спросил Смит, — ты смотрел карты?

— Да, смотрел.

— И как?

— Это замечательные карты.

Смит посмотрел на него с раздражением.

— Издеваешься, что ли? — сказал он. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты согласен?

— Я… — начал Барбер, наблюдая, как внизу лошади перешли на легкий галоп. Он сделал глубокий вздох, — скажу тебе после заезда.

— Ллойд! — послышался голос откуда-то снизу, правее, и Барбер обернулся в этом направлении. По ступенькам тяжело взбирался Джимми Ричардсон. Он всегда был полноватым и по-детски пухлым, а парижская еда никак не способствовала его похуданию. Поэтому, устремляясь к Барберу, он запыхался, пальто у него расстегнулось и открывало клетчатую жилетку.

— Как поживаешь? — задыхаясь, спросил он, поднявшись на тот ряд, где сидели Смит и Барбер, и похлопал его по спине. — Я увидел тебя и подумал, может, ты что-нибудь знаешь про этот заезд. Я в этом деле ничегошеньки не смыслю и промаялся тут весь день. Мне на скачках жутко не везет.

— Привет, Джимми! — поздоровался Барбер. — Мистер Ричардсон, мистер Смит, — представил он.

— Рад познакомиться, — сказал Ричардсон. — Как пишется ваша фамилия? пошутил он и рассмеялся сам. — Нет, правда, Ллойд, ты что-нибудь знаешь? Морин просто убьет меня, если я вернусь домой и скажу, что потратил полдня впустую.

Барбер покосился на Смита, который доброжелательно наблюдал за Ричардсоном.

— Вот Берти, кажется, удалось что-то разузнать.

— Ну, пожалуйста, Берти! — взмолился Ричардсон.

Смит растянул рот в улыбке.

— Номер пять, похоже, в хорошей форме. Но вам следует поторопиться. Они вот-вот должны стартовать.

— Номер пять, — повторил Ричардсон. — Вас понял. Я мигом туда и обратно.

Он побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки так, что полы его пальто развевались позади него.

— Он — доверчивая душа? — спросил Смит.

— Джимми был единственным ребенком в семье. Таким и остался.

Смит вежливо улыбнулся.

— Откуда вы его знаете?

— Он из моей эскадрильи.

— Из вашей эскадрильи, — кивнул Смит, задумчиво глядя вслед Ричардсону, фигура которого уменьшалась по мере того, как он устремлялся к кассе. — Он пилот?

— Ага.

— И хороший?

Барбер пожал плечами.

— Лучших пилотов убили, а худших наградили всеми возможными медалями.

— Чем он занимается в Париже?

— Служит в фармацевтической компании.

Тут по звону колокола лошади устремились к первому препятствию.

— Боюсь, что ваш друг опоздал, — сказал Смит, приставляя бинокль к глазам.

— Да-а, — ответил Барбер, наблюдая за всеми лошадьми сразу.

Номер пять упал на четвертом препятствии. Лошадь перемахнула через препятствие вместе с двумя другими и вдруг упала и перекатилась на другой бок. Все остальные пронеслись дальше. Четвертое препятствие находилось далеко от трибун, и было трудно разглядеть, что, собственно, произошло, пока, минуту спустя, кобыла не поднялась на ноги и не побежала легким галопом вслед за другими, волоча оборванные поводья. Тут Барбер увидел, что жокей лежит неподвижно, лицом вниз, чуть ли не под мышкой.

— Плакали наши денежки, — спокойно произнес Смит. Он отнял бинокль от глаз, достал билеты, разорвал и выбросил.

— Разрешите, пожалуйста. — Барбер протянул руку за биноклем. Смит перекинул ремешок через голову, и Барбер направил бинокль на отдаленное препятствие, у которого лежал жокей. Двое служителей уже подбежали к пострадавшему и перевернули его на спину.

Барбер навел на резкость, и расплывчатые фигуры двух людей, суетившихся у неподвижного тела в блузе с каштановыми звездами, стали четкими. Даже сквозь линзы их движения казались до ужаса торопливыми и безнадежными. Подняв жокея с земли, они неуклюже отбежали с ним в сторону.

— Черт побери! — Это был Ричардсон, который снова поднялся к ним. Окошко закрылось у меня перед самым носом…

— Не жалуйтесь, мистер Ричардсон, — сказал Смит, — мы упали на четвертом препятствии.

Ричардсон заулыбался.

— Это мое первое везение за целый день.

Внизу перед трибунами скакала кобыла без наездника, стараясь не попасться в руки конюху, который ловил ее поводья.

Барбер не спускал бинокля с двух служителей, несших жокея. Внезапно они опустили его на траву и один приложил ухо к белой шелковой блузе. Потом выпрямился, и они понесли тело дальше, но теперь шли медленно, как если бы спешить уже не имело смысла.

Барбер вернул бинокль Смиту.

— Я пошел домой. На сегодня с меня хватит спорта.

Смит взглянул на него. Потом приложил бинокль к глазам и навел на двух служителей, которые несли жокея. Затем положил бинокль в футляр и повесил на ремне через плечо.

— У них разбивается по меньшей мере один жокей в год, — тихо сказал он. — Ничего удивительного для подобного спорта. Я подвезу вас домой.

— Скажите, а этот парень мертв? — спросил Ричардсон.

— Он состарился и слишком долго занимался этим делом, — ответил ему Смит.

— Бог ты мой! — глядя вниз на дорожку, сказал Ричардсон. — А я-то расстроился из-за того, что не успел на него поставить. Вот это была бы ставка, — сказал он с детской миной на лице, — ставка на мертвого жокея!

Барбер начал спускаться к выходу.

— Я с вами, — сказал Ричардсон. — Сегодня у меня такой невезучий день.

Все трое спускались с трибуны молча. Внизу люди собирались кучками, и вокруг слышался странный шум, который становился все громче по мере того, как новость передавали из уст в уста.

Когда они подошли к машине, Барбер сел на заднее сиденье, позволив Ричардсону сесть рядом со Смитом впереди. Ему хотелось хоть чуточку побыть одному.

Смит ехал медленно и молчал. Даже Ричардсон нарушил молчание только раз.

— Что за нелепая смерть, — сказал он, — в каком-то паршивом заявочном заезде.

Барбер забился в угол, наполовину прикрыв глаза и не глядя вокруг. Он продолжал вспоминать, как служители подняли жокея во второй раз. Поставить на эту лошадь предложил Смит, подумал он и, плотно закрыв глаза, увидел карты, разложенные на кровати в его номере. Средиземное море. Морские просторы. Ему вспомнился запах гари. Худший из всех. Запах вашей мечты в войну. Запах раскаленного металла и тлеющей резины. Ставка Смита.

— Приехали, — объявил Смит.

Барбер открыл глаза. Они остановились на углу тупика, где находился вход в отель. Барбер вышел из машины.

— Подожди, Берти, — сказал он, — я хочу тебе кое-что отдать.

Смит посмотрел на него вопросительно.

— Разве это к спеху, Ллойд? — спросил он.

— Да. Я мигом вернусь.

Барбер поднялся к себе в номер. Все карты были сложены стопкой на комоде, кроме одной, которая лежала раскрытая рядом. Подходы к Мальте. Он быстро ее сложил, сунул все карты в плотный конверт и спустился к машине. Смит стоял у машины и курил, нервно придерживая шляпу рукой, потому что поднялся ветер, который гнал опавшие листья по мостовой.

— Возьми, Берти, — сказал Барбер, протягивая ему конверт.

Смит не взял конверт.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете? — сказал он.

— Конечно.

Смит и тут не взял конверт.

— Мне не к спеху, — мягко сказал он. — Почему бы вам не подержать их у себя еще денек?

— Спасибо, нет.

Смит молча смотрел на Барбера. На улице только что зажглись люминесцентные фонари, излучая неприятный бело-голубой свет, и мягкое лицо Смита, на которое падала тень от шикарной шляпы, выглядело припудренным, а красивые глаза были темными и плоскими под пышными ресницами.

— Только потому, что у препятствия упал жокей… — начал было Смит.

— Возьми, — повторил Барбер, — или я выброшу их в водосток.

Смит повел плечами. Он протянул руку и взял конверт.

— Второго такого шанса у вас никогда не будет.

— Спокойной ночи, Джимми. — Барбер нагнулся, обращаясь к озадаченному Ричардсону, который сидел в машине и следил за их беседой. — Большой привет Морин.

— Слушай, Ллойд, — сказал Ричардсон, собираясь выйти из машины, — а почему бы нам не выпить? Морин ждет меня домой не раньше чем через час. И я подумал, может, пройдемся по нашим старым местам и…

— Извини, — сказал Барбер, которому больше всего на свете хотелось побыть одному. — У меня свидание. Как-нибудь в другой раз.

Смит повернулся и задумчиво посмотрел на Ричардсона.

— У вашего друга всегда свидания. Парень пользуется успехом. Я и сам не против выпить, мистер Ричардсон. Вы окажете мне честь, если присоединитесь ко мне.

— Ну что ж, — неуверенно произнес Ричардсон. — Я живу в стороне ратуши и…

— Это мне по пути, — приветливо улыбаясь, ответил Смит.

Ричардсон опять уселся на своем сиденье. Смит тоже хотел было сесть в машину. Но остановился и поднял глаза на Барбера.

— Кажется, я ошибся в вас, Ллойд? — презрительно сказал он.

— Да, — ответил Барбер. — Я старею. И не хочу слишком долго заниматься этим делом.

Смит хихикнул и сел в машину. Они не попрощались за руку. Он захлопнул дверцу, и Барбер следил глазами, как машина рванула от тротуара — так, что таксист, ехавший сзади, едва успел налечь на тормоза, чтобы избежать столкновения.

Барбер смотрел, как большая черная машина понеслась по улице, освещенной неприятным бело-голубым светом. Потом вернулся в отель, поднялся к себе в номер и лег на кровать, потому что после скачек всегда чувствовал себя разбитым.

Час спустя он встал. Ополоснул лицо холодной водой, чтобы окончательно проснуться, но даже после этого чувствовал апатию и пустоту. Он не был голоден и не хотел пить. И продолжал думать о мертвом жокее в испачканной землей шелковой блузе. Ему никого не хотелось видеть. Он надел пальто и вышел, возненавидев свою комнату в тот момент, когда закрыл за собою дверь.

Он медленно брел к площади Этуаль. Была сырая ночь, и с реки плыл туман, и улицы были почти безлюдны, потому что все сидели по домам и ужинали. Он не смотрел ни на одну из освещенных витрин, потому что долго еще не собирался ничего покупать. Он прошел мимо нескольких кинотеатров с неоновыми вывесками в плывущем тумане. В фильме, думал он, сейчас герой летел бы в Африку. Он будет не раз на грани провала в Египте, но избежит ловушку в пустыне и вовремя прикончит нескольких темнокожих на взлетной полосе. И, конечно же, над Средиземным морем у него забарахлит мотор, волны будут доставать до крыльев, и самолет в конце концов затонет, но сам он не особенно пострадает, разве что отделается фотогеничным шрамом на лбу. И, конечно же, он успеет выловить ящик. А еще окажется, что он либо служащий министерства финансов, либо агент британской разведки, и он никогда не усомнился бы в своей удаче, и у него никогда не сдали бы нервы, и в финале картины у него не останется в кармане каких-то несколько тысяч франков. Если же это высокохудожественный фильм, то над холмами стелился бы густой туман, и самолет стал бы кружить и кружить, безнадежно заблудившись, пока у него, наконец, не иссякнет горючее и герой не рухнет на землю среди горящих обломков. Однако при всех своих увечьях, едва держась на ногах, он попытается спасти ящик, но не сможет сдвинуть с места, и в конце концов пламя заставит его отступить, и он прильнет к дереву, и с почерневшим от дыма лицом разразится безумным смехом, наблюдая, как горят самолет и деньги, чтобы показать всю тщетность человеческих желаний и алчности.

Барбер мрачно улыбался, стоя перед огромными афишами кинотеатра и прокручивая сценарии. «В кино это получается гораздо лучше, — думал он. Там приключения переживают герои приключений».

Он свернул с Елисейских полей и медленно пошел без определенной цели, пытаясь решить, поесть ли ему или сначала выпить. Почти автоматически он подошел к «Плаза-Атене». За те две недели, пока Смит его обхаживал, они встречались тут, в Английском баре, почти что каждый вечер.

Барбер вошел в отель и спустился в Английский бар. И тут увидел Смита и Ричардсона, которые сидели в углу зала.

Барбер улыбнулся. «Ну, Берти-бой, а ты времени даром не теряешь», подумал он. Подойдя к стойке, он заказал себе виски.

— Пятьдесят боевых вылетов, — донеслись до его слуха слова Ричардсона. У Джимми был громкий голос, который гулко разносился повсюду. — Африка, Сицилия, Италия, Юго…

В этот момент Смит увидел Барбера. Он холодно кивнул ему, без всякого намека на приглашение. Ричардсон повернулся в своем кресле и смущенно улыбнулся Барберу, покраснев, как человек, которого застали с девушкой друга.

Барбер им помахал. Он задумался, а не следует ли ему подойти, сесть рядом и попытаться отговорить Ричардсона от этого дела. Он наблюдал за ними двумя, пытаясь понять, что они думают друг о друге. Или, точнее, что Смит думает о Ричардсоне, потому что с Джимми все было однозначно: кто ставил ему выпивку, тот становился ему другом по гроб жизни. При всем том, через что он прошел — война, женитьба, рождение детей, жизнь на чужбине Джимми так никогда и не подозревал, что кто-нибудь может его невзлюбить или постараться причинить ему зло. Если вы принимали Джимми, это называлось доверчивостью. Если он вам докучал, это называлось глупостью.

Барбер внимательно наблюдал за лицом Смита. Теперь он достаточно знал его, чтобы многое сказать о том, что скрывается за красивыми глазами и бледным, припудренным лицом. Вот сейчас Барбер мог сказать, что Джимми Ричардсон осточертел Смиту и он хочет от него отделаться.

Улыбаясь самому себе, он продолжал тянуть свое виски. Берту потребовалось всего около часа, подумал Барбер, чтобы, глядя в эти пустые глаза, слушая этот гулкий бесцветный голос, решить, что Джимми совсем не тот человек, который смог бы перевезти небольшой ящик с пятифунтовыми купюрами из Каира в Канны.

Барбер быстро допил виски и вышел из бара раньше, чем Смит и Ричардсон встали из-за столика. Этим вечером ему было совершенно нечего делать, но не хотелось оказаться за ужином в обществе Джимми и Морин Ричардсон.

С тех пор прошло почти два месяца, и никто не слышал о Джимми Ричардсоне вот уже тридцать два дня.

Потратив чуть ли не полдня на поиски, Барбер так и не напал на след Берта Смита. Его не было ни в ресторанах, ни на бегах, ни в художественных салонах или парикмахерской, сауне, барах. И никто не видал его уже несколько недель.

Было около восьми вечера, когда Барбер пришел в Английский бар отеля «Плаза-Атене». Он промок от ходьбы под дождем и устал, и его туфли намокли, и он чувствовал, что у него начинается простуда. Он оглядел бар тут было почти пусто. Решив побаловать себя и с сожалением вспоминая о деньгах, потраченных за целый день на такси, он заказал виски.

Барбер потягивал виски в этом спокойном баре, снова и снова возвращаясь к мысли: «Я должен был предупредить Джимми». Но что он мог сказать? И Джимми не стал бы его слушать. Все же он должен был сказать: «Плохие предзнаменования, Джимми, ступай-ка домой… Я видел, как самолет упал у четвертого препятствия… Я видел, как египтяне несли труп по вытоптанной траве… Я видел, как карты и шелк обагрились кровью».

«Я чертовски просчитался, — с горечью думал Барбер, — когда был уверен, что Джимми Ричардсон слишком глуп, и поэтому ему не предложили таких денег, а Берт Смит слишком умен, чтобы его подрядить».

Он ничего не сказал из того, что обязан был сказать, и это обернулось горем для молодой женщины, оставшейся без мужа, без денег и умоляющей о помощи, которая теперь может быть лишь запоздалой. Без денег — Джимми Ричардсон был слишком глуп, чтобы попросить аванс.

Он вспомнил, как выглядели Джимми и Морин, улыбающиеся, и возбужденные, и по-юношески значительные, когда стояли рядом с полковником Самнерсом, командиром авиаполка, на их свадьбе в Шривпорте. Вспомнил, как самолет Джимми чуть не разбился над Сицилией. Вспомнил лицо Джимми, когда тот садился в Фоджо с горящим мотором. Вспомнил, как Джимми пьяно орал песни в одном из баров Неаполя. Вспомнил, как на следующий день после приезда в Париж Джимми заявил: «Парень, этот город создан для меня. Европа у меня в крови».

Допив виски, Барбер расплатился и медленно поднялся по лестнице. Он зашел в телефонную будку, позвонил к себе в отель, чтобы узнать, кто его спрашивал.

— Мадам Ричардсон звонила вам весь день, начиная с четырех часов, ответил старик на коммутаторе. — Она просила вас позвонить ей.

— Хорошо, спасибо, — сказал Барбер и хотел было повесить трубку.

— Минутку, минутку, — раздраженно сказал старик. — Она звонила час назад предупредить, что собирается уходить, и просила передать, что если вы вернетесь до девяти, хорошо бы вы пришли в бар отеля «Беллмен» — она будет там.

— Спасибо, Генри, — сказал Барбер. — Если она случайно позвонит еще, скажи, что я уже направляюсь туда.

Он вышел из отеля и шел медленно, хотя дождь так и не прекратился. «Беллмен» находился рядом, и он не торопился встретиться с Морин Ричардсон.

Подойдя к «Беллмену», он постоял в нерешительности, прежде чем войти, чувствуя, что слишком устал для этой встречи с Морин, и сожалея, что ее нельзя отложить хотя бы до завтра. Он вздохнул и толкнул дверь.

Это был небольшой бар, заполненный солидными и хорошо одетыми мужчинами, которые проводили тут время за аперитивом, прежде чем пойти ужинать. И тут он увидел Морин. Она сидела в углу, вполоборота к залу, перекинув свое поношенное пальто через спинку стула. Она была за столиком одна, а рядом на подставке стояла бутылка с шампанским в ведерке.

Барбер прошел к ней, раздраженный видом шампанского. «Вот на что она ухнула мои пять тысяч, — с досадой подумал он. — В наши дни женщины тоже посходили с ума».

Он поклонился и поцеловал Морин в лоб. Она нервно вскочила, потом, увидев, что это он, улыбнулась.

— О, Ллойд, — как-то странно зашептала она, и, тесно прижавшись, поцеловала его. От нее сильно пахло шампанским, и, похоже, она была пьяна. — Ллойд, Ллойд… — произнесла она, чуть отодвинувшись от него и держа за обе руки. Ее глаза были полны слез, а губы дрожали.

— Я пришел, как только мне передали, — сказал Ллойд нарочито деловым тоном, опасаясь, что Морин закатит истерику на глазах у всех присутствующих в баре.

Она продолжала стоять, шевеля губами и сжимая его руки своими. Он смущенно опустил на них глаза. Они по-прежнему были огрубевшими, а ногти обломанные, но на ее пальце сияло огромное бело-голубое кольцо. Его не было, когда она приходила к нему в отель, и он знал, что никогда раньше не видал ее с таким кольцом. Он поднял глаза и почти испуганно подумал; «Какого черта она затеяла? В какое дело замешана сама?»

И тут он увидел Джимми. Тот пробирался к ним между столиков. Его лицо расплылось в улыбке. Он выглядел похудевшим и сильно загорел, словно только что вернулся после месячного отпуска на южном пляже.

— Привет, мальчик, — сказал Джимми, и его голос гулко разнесся по бару, перекрывая шум разговоров. — А я сейчас только опять тебе звонил.

— Он вернулся домой. Он вернулся сегодня в четыре часа, Ллойд, сказала Морин и плюхнулась на стул.

Что бы там ни случилось еще сегодня после четырех, было ясно одно — она сидела тут и пила шампанское. Она не выпускала одну руку Барбера, подняв на своего мужа изумленные глаза.

Джимми хлопнул Барбера по спине и крепко пожал ему руку.

— Ллойд, — произнес он, — добрый старина Ллойд. Гарсон! — закричал он на весь зал. — Еще бокал! Снимай пальто. Садись, садись, — велел он Барберу.

Ллойд снял пальто и медленно опустился на стул.

— Со счастливым возвращением домой, — спокойно сказал Барбер.

Он высморкался. Простуда уже давала себя знать.

— Перво-наперво, — сказал Джимми, — у меня кое-что для тебя есть. — Он широким жестом запустил руку в карман, извлек пачку десятитысячных банкнот в три дюйма толщиной и отделил от нее одну. — Морин мне все рассказала, серьезно начал он. — Ты чертовски хороший друг. У тебя найдется сдача с десяти тысяч?

— Не думаю, — ответил Барбер, — скорее всего нет.

— Гарсон, — обратился Джимми к официанту, который ставил третий бокал. — Разбейте на две по пять, пожалуйста. Французский прононс Джимми заставлял вздрагивать даже американцев.

Джимми аккуратненько разлил шампанское в три бокала. Он поднял свой и чокнулся сначала с Барбером, потом с Морин. Морин продолжала смотреть на него так, словно увидела впервые и больше уже не надеялась увидеть ничего столь удивительного за всю жизнь.

— За преступление! — сказал Джимми и подмигнул. При этом он скорчил физиономию, какая бывает у шаловливого ребенка, которому трудно совладать с лицом.

Морин захихикала.

Они выпили. Шампанское было превосходным.

— Сегодня ты ужинаешь с нами, — объявил Джимми. — Ужин по случаю победы. Мы будем втроем. Только Красотка, я и ты, потому что, если бы не ты… И тут он торжественно положил руку Барберу на плечо.

— Да, — сказал Барбер. У него застыли ноги, сырые брюки прилипли к мокрым носкам, и ему пришлось опять высморкаться.

— Красотка показала тебе свое кольцо? — спросил Джимми.

— Да, — ответил Барбер.

— Она получила его только в шесть часов, — сказал Джимми.

Морин вытянула руку и залюбовалась кольцом. И снова захихикала.

— Я знаю место, где можно отведать фазана, и тебе подадут лучшее вино в Париже, и…

Официант вернулся и протянул Джимми две пятитысячные бумажки.

У Барбера промелькнула мысль, а сколько они могут весить.

— Если ты когда-нибудь окажешься на мели, — сказал Джимми, протягивая ему одну купюру, — то знаешь, к кому прийти, правда?

— Да, — подтвердил Барбер и сунул бумажку в карман.

Он начал чихать и десять минут спустя извинился, выразив сожаление, что не может просидеть весь вечер с такой простудой. Оба, Джимми и Морин, пытались уговорить его остаться, на что он мог ответить только одно — что вдвоем им будет лучше.

Он допил второй бокал шампанского, пообещал не исчезать и вышел из бара, чувствуя, что его пальцы застыли в мокрой обуви. Он был голоден и обожал фазана, и, в сущности, его простуда была не такой уж и сильной, даже если из носа и текло все время. Но он знал, что не усидит целую ночь между Морин и Джимми Ричардсон, наблюдая, как они все время смотрят друг на друга.

Он вернулся в свой отель пешком, потому что отныне с такси он завязал, и уселся на край кровати прямо в пальто, не включая света. «Лучше мне отсюда податься, — думал он, вытирая мокрый нос тыльной стороной ладони. Этот континент не для меня».

Content

Ирвин Шоу
СТАВКА НА МЕРТВОГО ЖОКЕЯ