Петр Мохирев

Ссыльный край рассказы

Странная экспедиция

В верхнем конце деревни в Енисей впадала тихая и спокойная речка Осиновка, с крутыми, заросшими травой берегами, она и создавала естественную границу деревни. За деревней, ближе к лесу, на самом высоком и красивом месте размещалось кладбище. Деревня была сравнительно небольшой, поэтому и кладбище занимало маленький пятачок под высокими соснами, елями и берёзами. Отсюда было видно почти всю деревню и пойму речки, до самого её впадения в многоводную реку. Устье речки делало большую извилину по лугам, где всё лето паслись коровы. Весной, по большой воде они вплавь добирались до своих пастбищ, летом же спокойно переходили речку вброд, им лишь слегка в воде скрывало животы. Весной, как только уносило лёд, всё устье речки заставляли сетями, всем хотелось полакомиться свежей рыбкой, а здесь, прямо рядом с домом, тихое, спокойное, глубокое место. Мужики сталкивали с угоров вёсельные лодки, одноместные вертлявые ветки и старались успеть вперёд других занять наиболее удобные, удачливые места. Речка кормила всех, в сети попадалась самая разнообразная рыба – щука, окунь, сорога, налим, хариус, таймень, сиг.

Любила гулять на берегу Речки осиновская молодёжь. Сразу за домами, дальше к лесу, шёл небольшой склон, он весь был раскопан под огороды. На самом верху, где начиналась ровная местность, размещались уже другие огороды, а между ними шёл коридор для хозяйственных нужд, по которому и коров гоняли, и сено возили, и на лошадях ездили. Этот коридор начинался от самого клуба и выходил к речке возле кладбища. Вот здесь-то, возле клуба и собиралась местная молодёжь в субботние дни на вечёрки, парни и девчонки пели песни, плясали и танцевали. Пить спиртное никогда не пили, разве что в кампаниях по праздникам, да и то дома, тем не менее, на вечёрках было всегда весело, была и своя музыка, парни играли на гармошке, баяне, балалайке. Никто за молодёжью не следил, не гнал домой, все сами знали, кому и во сколько нужно уходить. После песен и танцев домой идти не хотелось и парни с девчонками парами уходили гулять к речке. Красиво здесь было весной, чуть слышное журчание воды внизу и умиротворённая тишина вокруг, с которой так гармонируют не замолкающие до самой поздней ночи песенки маленьких пташек и аромат цветущей по берегу Речки черёмухи.

Речка спокойна лишь в самом устье, где берега её затянуло илом и заросли травой, уходя же в лес, подальше от людских глаз, она тут же преображалась и показывала свой весьма не спокойный и гонористый нрав. Илистых берегов здесь уже не было, были сплошные камни и прибрежный кустарник – спокойные галечниковые перекаты чередовались с глубокими омутами, где толщи тёмно – зелёной воды медленно закручивались в большие воронки и пенились. Местами каменистые берега сдавливали русло речки и тогда образовывались пороги, где вода бурлила, стремительно наскакивала на камни, билась о них, но с места их сдвинуть не могла и от бессилия превращалась в волны и буруны, с клочками пены, застрявшими в береговых камнях, причём вода здесь шумела, создавая свой, так радующий слух и гармонирующий с окружающим лесом, звуковой фон. Вдоль речки шла натоптанная людьми тропинка, она не повторяла и не копировала все её извилины, она шла гораздо прямее, периодически подходя к самой воде, затем снова удалялась, но лишь затем, чтобы через некоторое время снова появиться у воды. Тропинка была охотничьей, она шла от деревни к лесным зимовьям Игнатова Михаила Константиновича. Большие охотничьи участки звали заводами, вот и получалось, что приречная тропинка шла прямо к нему на завод. По ней ходили и за грибами, и за ягодами осенью, причём километрах в четырёх от деревни были места, где можно было собирать бруснику. На каменной стороне были сплошные чернолесья и за брусникой с Осиново ездили на другую сторону, ниже Порога, как раз перед щеками. Там прямо с берега начинался большой сосновый бор, он тянулся далеко – далеко от берега реки и казалось, не знал своих границ, вот туда и ездили все осенью за брусникой. А здесь на Речке, это ягодное место называли «Уралом». Сначала правда все называли его увалом, от самой деревни тропинка медленно поднималась вверх и вверх и постепенно забиралась на гору, которую и прозвали впоследствии «Уралом». Речка за всё своё время существования, очевидно никак не смогла проточить себе русло в горе, уж сильно твёрдые породы здесь лежали, и ей ничего не оставалось делать, как прыгать прямо с горы, образуя высокий и красивый водопад. Тот, кто попадал сюда в первый раз, долго не мог оторвать взгляда от шумно падающей сверху воды, образуя множество мельчайших частиц в воздухе, которые многогранно сверкали и переливались всеми цветами радуги. Отсюда и начинался завод охотника Игнатова, обставленный со всех сторон охотничьими зимовьями. Досюда ещё доходила другая дорога, зимняя, по которой на лошадях возили дрова в деревню, только проходила она не по пойме речки, а косогором, её в деревне называли уральской конной дорогой.

Тёплым солнечным июньским утром со стороны леса по уральской конной дороге выехали четверо всадников с привязанными к сёдлам мешками, и не спеша, шагом подались в сторону деревни. На колхозной ферме в это время работала телятница Акулина, она выпустила на свеженькую зелёную травку попастись рядом с фермой маленьких телят, со стадом – то их ещё не выпустишь, за ними пригляд нужен, а тут рядом с фермой самое место им пока гулять. Телята нюхали траву, что – то всё – таки пытались затащить себе в рот и проглотить, но больше нежились на солнышке и бегали друг за другом, высоко подкидывая зад и смешно дрыгая задними ногами. Акулина, наблюдая за телятами, вдруг увидела всадников и даже присела от неожиданности. Группа незнакомцев – заросшие, пыльные мужики, цепочкой растянулась по дороге.

Охнув от неожиданности, Акулина хлопнула себя крупными натруженными руками по бёдрам и, чуть слышно воскликнув – «ой мамочка! », бегом кинулась к деревенским постройкам. Забежав в ближайший дом, она закричала прямо с порога.

– Ой, Анна, бандиты из лесу едут к нам, прятаться надо, детей прятать, девок уводить куда-нибудь подальше.

В доме было не так светло, как на улице, окна были занавешены тюлевыми шторами, а на подоконниках в деревянных горшках стояли красивые цветущие гераньи – гордость деревенской хозяйки. Анна сегодня пекла хлеб и вся потная, разрумянившаяся, крутилась около печи. Её свекровь, бабушка Лиза сидела на сундуке, покрытым самотканым половичком и починяла носки. Ребятишки играли возле ограды, но увидев забегавшую в дом практически бегом, перепуганную Акулину, они своим обострённым детским чутьём поняли, что случилось что-то необычное и бегом забежали на крыльцо, вслед за телятницей. Анна уставилась на тяжело дышавшую, потную работницу фермы.

– Ты что Акулина, с ума сошла, какие у нас сейчас могут быть бандиты, на дворе-то тридцать девятый год, ни бандитов, ни ловящих их милиционеров мы здесь уже не видали лет пятнадцать.

– Дак с леса едут, да ещё с оружием, я сама видала, кто больше это может быть окромя бандитов, а мужиков-то никого в деревне и нет, одни ребятишки, да бабы.

– Погоди Акулина не кричи, в лес все с ружьями едут. Если и чужие, то вовсе не обязательно, что бандиты, откуда им взяться здесь? Вон, послушай тарелку на стене, по всей стране сейчас строят заводы и фабрики, может, и к нам приехали тоже строить чего-нибудь.

– Дак, может хоть под кровати залезем?

Всадники медленно приближались к дому, все домочадцы молча прилипли к окнам, разглядывая незнакомцев. Приезжие были в сапогах, в промокших от пота рубахах, их лица – заросшие, давно не видевшие бритвы. У всех на головах были надеты накомарники с закинутыми поверх лица сетками, очевидно, что всякого кровососущего гнуса в деревне было значительно меньше, чем в тайге и здесь можно было находиться с открытыми лицами. У двоих за плечами висели короткоствольные карабины. Передний незнакомец подъехал к самому дому, склонился с седла и постучал кнутовищем в оконную раму.

– Эй, хозяева, есть кто дома?

Ребятишки отскочили от окна и, прячась друг за друга, пятились от него всё дальше и дальше. Акулина настойчиво дёргала за рукав хозяйку.

– Не открывай Анна, не открывай, кабы беды не было.

– Ты Акулина всего стала бояться, после того, как мужика твоего на войне убили. Посмотри, люди как люди, ведут себя скромно, а если подъехали, значит им что-то надо.

Она подошла к окну и открыла его створки настежь.

– Хозяюшка добрый день, не могли бы вы показать, где здесь колхозная контора?

– Здравствуйте и вам люди добрые, а можно у вас узнать, откуда вы и зачем к нам пожаловали, да ещё на лошадях, поди строить чего-нибудь будете?

– Да нет, строить ничего у вас не будем, с Красноярска мы приехали, с экспедицией, здесь не далеко, на Осиновке стоим, всё лето будем рядом с деревней работать.

– А-а, сейчас я кого-нибудь из ребятишек отправлю, конечно-конечно покажем, мне-то самой некогда, хлеб подходит, скоро вытаскивать уже.

Она закрыла окно и посмотрела на ребятишек. Самая старшая среди них – десятилетняя Нюрка, худенькая высокая девочка с длинными косичками за головой, её младшие братья – Санька, Витька, Эдик, Валька были мал – мала меньше.

– Нюрка, ты их не напугалась?

– Не-ка, нисколечко, мама скажи, а это «политики»?

– Нет, дочка, это не «политики», сбегай, покажи добрым людям, где у нас находится контора и сразу же обратно.

– Хорошо мама.

Нюрка проводила всадников в середину деревни, издали ткнула пальцем в здание колхозной конторы – «вон, в том доме дяденьки» и вприпрыжку побежала обратно. А в голове крутилось одно слово – «политики», наверно мама побоялась сказать правду, ведь они так похожи на «политиков».

Она не раз слышала от матери историю про странного и доброго «политика», появившегося у них когда-то в деревне. Это было давным-давно, когда Нюрки ещё и не было совсем и братьев тоже не было, а её мама тогда была ещё совсем маленькой девочкой примерно такой же, какая сейчас Нюрка. Мама тогда ещё жила в другом доме, не далеко отсюда, вместе со своими родителями, Нюркиными бабушкой и дедушкой. Однажды поздно вечером, летом, к ним постучался человек, зашёл, попросил водички попить. Человек незнакомый, с особенным, ненашенским говором, его, как принято у всех русских людей, пригласили к столу, предложили поесть, чем Бог послал и переночевать. Он внимательно рассматривал хозяев, потом встал, поклонился им и, снова присев, тихо и спокойно заговорил.

– Вижу, хорошие вы люди, добрые, хозяйственные и дом у вас большой, с оградой, да постройками, живёте на краю деревни, может потому и зашёл я к вам. Звать меня – Иров Пётр Владимирович, сбежал я из-под ареста ещё под Москвой, вот оттуда и всё убегаю, где пешком иду, где еду, в розыске я. Вот видите, в самую глушь забрался, почти что на край земли, дальше и уходить уже некуда. От погони пока оторвался, но найти меня царская охранка и здесь может. Вот такие дела. Если позволите пожить у вас, я останусь на некоторое время, в случае приближения опасности мне сообщат, и я постараюсь заранее от вас уйти. Но если кто сообщит, что я у вас, тогда и вас вместе со мной могут взять, поэтому здесь надо, чтобы никто, даже ваши соседи ничего не знали про меня. Вот так, я как на исповеди перед вами люди добрые, если разрешите, то останусь у вас, если нет, что ж, пойду куда-нибудь ещё дальше.

Так и остался у них жить, прятавшийся от царского режима, Иров Пётр Владимирович, и те, кто его знал, за глаза всегда называли «политикой». Это был сравнительно молодой, на вид не более тридцати лет, высокий, красивый мужчина. Через некоторое время он договорился с хозяевами, кудато уехал и через месяц привёз в деревню жену Иру и высокую, худенькую, белокурую девочку Лизу, лет шести-семи. Жили они тихо, в отдельной комнате, гулять выходили в ограду, но только поздно вечером. Когда посторонних никого не было, они выходили в горницу к хозяевам и много им рассказывали о другой жизни, как живут люди там, в европейской России. Пётр Владимирович что-то помогал по хозяйству, а Ира много вязала и вышивала, она была женщиной спокойной, рассудительной, образованной и её хозяева называли «барыней». Деньги у них были, и они иногда отправляли Анну в магазин, то за продуктами, то за нитками для вышивания. Прожили Ировы в доме Игнатовых около трёх лет и о необычных гостях за это время узнали лишь самые близкие родственники хозяев. Иров иногда отправлял по почте письма, очевидно, своим друзьям, да и сам периодически получал от них послания.

Однажды он вдруг заявил хозяевам, что дальше в их доме оставаться опасно и им надо срочно уехать. Через какое-то время он снова появился ночью в доме, но уже один. Погоня была где-то совсем рядом, все дороги перекрыты, он собрался уходить в тайгу, и попросил собрать хоть небольшой запас продуктов. Отец рисовал ему лесные тропы и месторасположение охотничьих избушек, без них в лесу летом нельзя, комар заживо съест, предлагал ещё ружьё охотничье с собой прихватить, да отказался беглец от оружия.

На следующий день в деревню приехало много полицейских, видать уж очень важным и опасным оказался этот Иров, коль его так усердно искали. Те не многие жители, что знали о беглом большевике, ничего не сказали, этим и спасли семью Анны. А приехавшие полицейские, перетряхнув всю деревню и прочесав прилегавшие к ней лесные тропы, так ни с чем и уехали, объявив напоследок, что если кто-нибудь сообщит об опасном политическом преступнике, то получит за это денежную премию. А Иров так больше в деревне и не появился. Через какое-то время отец Анны пошёл в зимовья его искать и увидел, что первое время жил беглец в избушке на Урале, а потом исчез кудато и ни в одной избушке больше не был. Отец так и определил, что, наверное мужика в лесу медведь съел, такое иногда случалось в тайге.

Про эту историю родители Анны ещё долго боялись рассказывать, и она стала постепенно забываться, но вдруг, где-то в двадцатых годах им из Петербурга пришло большое письмо с многочисленными цветными наклейками. Письмо было от Ирова. Он кланялся Аниным родителям и сердечно благодарил их за то, что они, рискуя своей жизнью, спасли от смерти семью русского революционера, так могут поступить только честные и благородные люди. Он написал, что очень хотел бы встретиться и постарается приехать как-нибудь или хотя бы отправить посылку с гостинцами. Но больше от него так ничего и не приходило, и сам он не приезжал.

Мать Нюрки сейчас уже не боялась рассказывать эту историю и когда вспоминала своё детство, вспоминала и скрывающегося от властей «политика», показывая в качестве подтверждения достоверности информации большой конверт с цветными наклейками. И сейчас, приехавшие из леса люди по конной уральской дороге Нюрке почемуто представлялись тоже «политиками».

Через некоторое время работники экспедиции снова подъехали к Нюркиному дому, но стучать больше в окно не стали, а слезли с коней и один из них вошёл в дом.

– Хозяюшка, нам вот председатель посоветовал к вам обратиться, запас продуктов нам на хранение надо оставить, да и хлеб стряпать на пять человек, раз в три дня забирать будем, если вы согласитесь, то договоримся, оплачивать за это конечно будем.

– Ну почему же не согласиться, коли платитьто будете.

– Тогда давайте знакомиться, я – начальник экспедиции Ефим Иванович.

– А я Анна.

– Да так как-то и неудобно, давайте уж тоже по отчеству.

– Тогда Анна Михайловна.

– Вот и ладно, а хозяин где у вас?

– Да на рыбалке все мужики – кто уехал с самоловами, кто с частиком, кто с сетями. План по вылову рыбы колхозу большой дают, а скоро покос начнётся уже, тогда некогда будет рыбачить, вот и успевают сейчас, уезжают в острова, ничего, сегодня вечером приедет.

– А дочка ваша большеглазая, с косичками, шустрая такая, кстати, как её зовут?

– Нюркой её кличут, она тоже у нас Анна Михайловна, только меня все Анной зовут, а её Нюркой.

Вечером, напарившись в бане и плотно поужинав, Ефим Иванович и хозяин дома Михаил Константинович сидели на самодельной деревянной скамеечке у ворот дома и курили самокрутки.

– Значит, приехали к нам золотишко искать? – Да есть оно здесь, ведь раньше-то, сколько его купцы отсюда в Енисейск вывозили, и всё его добывали здесь, на Осиновке, а у советской власти только сейчас руки дошли до этого золота, вот и снарядили экспедицию.

– Где остановились-то?

– Да прямо на ключе и остановились, там и пробы первые брать будем, твою избушку под склад сделали, не бойся, ничего не повредим, а сами будем в палатке жить. Хлеб нам печь Анна Михайловна будет, раз в десять дней выезжать будем сюда в баню, услуги, конечно, все оплатим, экспедиция финансированием обеспечена полностью. Договорились с хозяйкой, что за охрану нашего склада платить будем по пятнадцати рублей в месяц, да за выпечку хлеба по пять, да ещё за баню маленько приплатим.

– И надолго ли?

– На всё лето приехали, наше дело разведка. Мы ведь только знаем, что золото есть, а сколько, в каких местах, на каких глубинах – вот это и предстоит выяснить. Хорошо-то как у вас тут в деревне, тишина, комаров совсем не много, не то, что в тайге и птички поют почти круглые сутки.

– Вы тут наших баб сегодня перепугали, приняли они вас за бандитов, и чуть было прятаться не побежали. – Оба собеседника громко засмеялись.

Как и обещал начальник экспедиции, его люди выезжали из леса раз в десять дней. Они брились, стирались, парились и мылись в бане, иногда после бани бегали в магазин, выпивали, шумно чтото рассказывали друг другу о случившемся. Особенно разговорчивой была единственная в составе экспе-диции женщина, все её звали Сарой. Не высокая, подвижная, с чёрными кудряшками волос на голо-ве, она исполняла роль завхоза. Сара постоянно заигрывала с Нюркой – то её теребила, то щекота-ла, то взъерошивала волосы на голове, то угощала сгущённым молоком. Ребятишки впервые увидели и узнали, что оказывается молоко и мясо можно хранить и перевозить в консервных банках. Нюрке нравилось слушать интересные разговоры взрос-лых, и она постоянно крутилась возле них, а Сара не раз обращалась к Анне Михайловне.

– Какая девочка у вас большеглазенькая, да хорошенькая, да шустрая, отдайте её нам, мы её приучим к цивилизации и городской жизни, какая из неё видная дама вырастет.

Нюрке сначала страшно было от таких слов, но видя, как женщины после этого жизнерадостно смеются, она тоже стала воспринимать это как добрую шутку. Когда работники экспедиции выезжали из тайги, к Игнатовым приходило много людей, и детей и взрослых. Всем хотелось поглядеть на новых людей, приехавших из такого далёкого Красноярска, послушать, о чём они говорят, что-то поспрашивать, может даже узнать, что они нашли в осиновской тайге. Нюрка сильно привязалась к еврейке Саре и не отходила от неё ни на шаг, когда та выезжала из леса, а дети они чутко улавливают и отличают фальш от искренности. Не приходила только Акулина, она сторонилась приезжих людей и даже когда они выезжали, боялась находиться на ферме одна.

В этом году Осиново пережило сильное наводнение, что для деревни было большой редкостью, так как она стояла довольно высоко. Но в последних числах мая подошла коренная вода и за несколько дней затопила нижнюю улицу деревни, зашла в ограды и дома, повернула вспять течение в Речке. Вместе с водой приплыло много брёвен, деревьев, мусора и самое страшное – больших и маленьких льдин, которые прибывшей водой снимало с берегов. У Игнатовых дом стоял ближе к Речке, его и затопило больше остальных. Жильцы спешно собирали, увязывали и поднимали на чердаки свой скарб, бабушки же молились в закутках перед иконами, прося Богородицу о заступничестве, чтобы плывущими брёвнами и льдинами не разбило их дома. Жильё у всех уцелело, но всё-таки вода принесла с собой немало бед – у кого-то унесло остатки дров, у кого-то затопило сено, у кого-то снесло изгороди, а в дома нанесло много речного ила. Когда вода отступила, на улице и во дворах осталось много грязи, мусора, брёвен. Грязь под действием солнца и тёплого летнего ветра постепенно подсыхала, мусор тоже потихоньку сгребали в кучи и поджигали, а вот до брёвен руки не доходили. Их надо было распиливать на дрова, благо, что принесло к самому дому, хоть вывозить потом из-под угора не надо, но вот ходить они сильно мешали. Так и ходили по ним, где-то для удобства доски сверху накидали, а в основном просто перешагивали.

К работе так внезапно и неожиданно появившейся из леса экспедици в деревне как-то стали привыкать, как новое чрезвычайное событие потрясло всё население и заставило осиновских баб говорить только о нём. У Игнатовых под окном ночевала соседская корова, хозяйка подоит её вечером и выпустит, а она походит, походит возле домов и уляжется на кучу наносной древесной коры между брёвен. Никто и не обращал на неё особого внимания, только бабушка Лиза всё ворчала, глядя на неё, что все путние хозяева на ночь коров закрывают, а эта лежит одна без присмотра, на самом краю деревни, её здесь может и медведь задрать. Её и правда медведь скараулил. Рано утром бабушка возилась в кути, из старших в этот день она была одна дома, как её внимание привлёк шум и возня на улице, потом она услышала страшный предсмертный коровий рёв и всё стихло. Она подбежала к окну и стала сильно колотить кулаком по раме. Ребятишки с испугу проснулись, соскочили с кровати и все уставились на бабушку, которая никогда и ни на кого не ругалась и не повышала голоса, а тут вдруг так громко заругалась, что всем стало страшно. Кто-то из младших даже заплакал, остальные, толкая друг друга локтями и громко шлёпая голыми ступнями по полу, кинулись к окну. На улице хозяйничал огромный медведь, он стоял на задних лапах, передними в охапку прижимал к себе ещё дёргающую ногами соседскую корову и, оставляя за собой кровяной след, по брёвнам уходил в сторону Речки, не обращая абсолютно никакого внимания на бабушкины ругательства. Потом ребятишки снова забрались под одеяло, все вместе наплакались, а на улицу вообще в этот день выходить отказались. Медведь же дотащил свою добычу до угора и сбросил её в Речку, потом перетащил на другую сторону и, отойдя по берегу пару сотен метров, закопал её полностью в береговой ил. Медведи так часто делают, они ждут, когда мясо пролежит несколько дней, потом оно для него делается, очевидно, вкусней.

Мужики собрались лишь на следующее утро, многие были на рыбалке, и нужно было время, чтобы собраться. Этот медведь уже задрал две колхозные коровы за Речкой, когда они там паслись и мужики ходили на него с ружьями и собаками, но медведь сумел уйти от них. Правда и мяса ему не оставляли, задранных коров тут же разделывали и увозили в деревню. Вообще-то такой случай не был редкостью, медведи на скот обычно нападали весной, очевидно после длинной зимней голодовки у них просыпались инстинкты хищника. Как правило, нашкодивших медведей отстреливали.

Около полутора десятка человек с ружьями переплыли Речку на лодке и, рассыпавшись цепью, пошли прочёсывать лес. С собой взяли всех деревенских собак, и опытных, и молодых, лишь бы заранее предупредили, где скрывается опасный зверь. А медведь далеко не ушёл, он залёг под низко стелющимися лапами толстой пихты на самом краю леса, наблюдая оттуда за суетившимися людьми, и когда самый крайний из цепи человек, а им оказался местный охотник Егор Викторович, подошёл довольно близко, зверь хищно зарычал и кинулся на него. Егор Викторович успел лишь выстрелить с обоих стволов и дико закричать, то ли от страха, то ли зовя на помощь, а потом он просто потерял сознание. Медведя убили прямо на человеке подбежавшие на помощь напарники, только голову охотника потом пришлось вытаскивать из огромной пасти лесного хищника. Очнувшегося Егора Викторовича в деревню вели под руки. Он был весь в крови, кожа клочьями свисала с головы, рваные раны были на боку и на руке. Его тут же на лодке отправили в Подкаменную Тунгусску, а оттуда увезли в Красноярск. Медведя же в деревню привезли на телеге, даже бывалые охотники говорили, что не видали такого огромного зверя.

Тихим погожим июльским утром Михаил Константинович, поправив на плече охотничье ружьишко, пробираясь по годами натоптанной тропинке в лес, вышел на берег Речки и наблюдал, как азартно выскакивали из глубины плёса хариусы за летящими над самой водой и плывущими на поверхности большими и маленькими насекомыми. Мелкий хариус показывался иногда наполовину, иногда полностью, звонко шлёпаясь своим боком о поверхность воды, крупный же лишь чуть показывал нос, и шлепок у него получался глухим, сильным и мощным. Жирует рыба, благо, что корма для неё сейчас в изобилии. Но стоит только нарушить этот таёжный покой – зайти в воду, или кинуть туда камень, как мигом всё затихнет, рыба почувствует опасность и притаится, как будто тут никого и нет. Над головой добросовестно долбил сухую пихту лесной работяга, большой чёрный дятел – желна. Ему не было никакого дела ни до плескавшейся рыбы, ни до летавшего вокруг в большом количестве гнуса, ни до молча стоявшего человека. На другой стороне Речки перепорхнул с ветки на ветку рябчик, эта местная лесная птица очень хорошо умела маскироваться, но постоянно выдавала себя громким хлопаньем крыльев. Михаил Константинович машинально замечал всё происходящее вокруг, ни один посторонний звук не пролетал мимо его уха, но мысли его были далеко. Он пошёл посмотреть, где и как работает экспедиция. Странные они всё-таки люди, никто ничего про них не знает, с Ворогово тоже никого про них не предупредили, даже председателя колхоза, документов они не показывают, про себя ничего не рассказывают. Опять же и не должны они никому ничего показывать, смутные времена прошли давно, когда по тайге скитались случайные люди, скрываясь от властей. Бывало, в деревню наезжали милицейские разъезды и ловили колчаковцев, потом всё искали каких-то урок, сбежавших с норильских лагерей. По берегу Енисея, по самому угору через деревню шла тропа, говорят, что она с самого Норильска идёт, и бывало в летнее время по ней частенько проходили какие-то люди. В деревне, как принято у гостеприимных русских людей, им всегда предлагали, и перекусить, и переночевать. Кто-то что-то и расскажет про себя, куда идёт и зачем, а кто– то и промолчит, ну а зачем же его расспрашивать, если он ничего не хочет рассказывать.

И сейчас конечно времена не простые, вон слухи какие доходят из России, полно врагов народа находят, не нравится им наша мирная жизнь, вот и занимаются вредительством. Тут ещё эта экспедиция. А золотишко было в тайге, не везде конечно, а по Осиновке и всевозможным ручейкам, впадающим в неё, его и раньше тут находили и сдавали купцам, торговавшим в этих местах. Только и страшные истории рассказывали, связанные с золотом, увидя его, некоторые прямо-таки с ума сходят. Про золото в этих местах ему ещё отец рассказывал, только найдёшь его, а потом куда – или прибьют из-за него, или врагом народа назовут. Один самородок он держал у себя дома, прятал его подальше от всех домочадцев. Несколько раз показывал семье, камешек да камешек, только потяжелее обычного. Вот видать и стране понадобилось золото, и она отправила сюда экспедицию, стране надо строиться, развиваться, а золото, это деньги, без которых ничего не построишь. А экспедиция, похоже не там остановилась, они ищут на ключе, что бьёт родниковой водой из самой горы и маленьким ручейком затем впадает в Речку, а надо сначала искать под водопадом. Вода ведь сама себе поток устроила и внизу порожнюю породу вымывает, надо подсказать об этом Ефиму Ивановичу, пускай под самым водопадом покопаются.

Над Михаилом Константиновичем клубился рой мошки и комарья, он как бы нехотя ритмично от неё отмахивался ольховой веткой с зелёными ребристыми листьями. Иногда налетал порыв ветерка и тогда гнус куда-то исчезал сам по себе, но через несколько мгновений снова появлялся и напоминал о се6е тонким попискиванием и мельканием перед лицом. Через несколько дней начинался покос, а это почитай до самого сентября работа на островах в большой колхозной бригаде. После покоса снова рыбалка, только уже осенняя, а там до самого нового года в тайгу белковать, потом снова рыбалка, уже зимняя, сети на ямы ставить надо будет, колхозу планы большие спущены, отдыхать некогда. Но, в конце – концов, его мысли снова и снова возвращались к экспедиции. Видать для страны необходимо заготавливать не только рыбу и пушнину, но и добывать полезные ископаемые.

В трудах и заботах лето пролетело незаметно. По осени, как только начались первые заморозки по утрам, экспедиция в полном составе выехала из леса, собрала всё своё имущество, последний раз сходили в баню, выпили с местными мужиками по стаканчику бражки, и верхом на лошадях отбыла по береговой тропе в сторону Красноярска. Расстались тепло, с рукопожатиями, поцелуями и слезами на глазах. Нюрка так вообще громко плакала, уткнувшись в подол матери. Но вот, наконец, люди на лошадях скрылись в лесу, женщины принялись за свои привычные хлопоты по дому, а Михаил сидел возле стола, успокаивающе поглаживал по голове Нюрку и разговаривал с соседом по дому Нестером, своим неизменным напарником и на охоте, и на рыбалке.

– Да-а, хорошие люди, видно никогда не скучают, вечно с шутками да прибаутками, а что там, на душе у них на самом деле, кто их знает.

– А что Миша, не говорили они тебе, нашли, нет что у нас в тайге-то?

– Да кто же об этом скажет, об этом вслух не говорят, начальник – то ихний, Ефим Иванович намекнул только, что место ваше золотоносное и пригодно для промышленного освоения.

– Ну, вот видишь как, знать нашли они золотишко, нашли, поди ещё и прииск открывать будут.

– Намыть– то конечно что-то намыли, ведь почитай три месяца в тайге простояли, раньше и наши старатели там намывали.

– Зря ты им Миша подсказал, чтобы под водопад они перешли, пускай бы в ключе копались себе. Кто их знает, что за люди они, вон в газетах-то что прописывают, враги народа кругом, вредители, так что тут ухо надо держать востро.

– Да я им только про водопад и сказал, а про старое русло ничего не стал говорить, там-то раньше и находили самородки.

– Ну и правильно, так спокойнее, нето потом в сообщники можно угодить.

– Пап, а они приедут к нам ещё на следующее лето?

– Да кто их знает дочка, ведь они ничего не сказали на счёт следующего года.

Махорочный дым слоями нависал в воздухе и сразу же устремлялся в дверь, когда кто-нибудь заходил или выходил.

К весне дошёл слух в деревню, что в Красноярске арестовали всех членов экспедиции за то, что они якобы сдали государству не всё добытое золото. Бабы об этом рассказывали друг другу шёпотом, прикрывая рты ладонью. Стали опасаться, что в деревню могут приехать с разборами и обысками, дознавать, кто общался с экспедицией, кто им помогал. Но с расследованиями так никто и не приехал. Может про аресты всё слухи были, коих всегда бывает великое множество в отдалённых от цивилизации деревнях.

В щеках

Величаво и спокойно несёт свои воды могучая, сибирская река Енисей, лениво и нехотя журча на перекатах и переваливаясь иссиня – чёрными слоями воды через огромные камни, образовывая при этом большие, крутящиеся воронки на поверхности. Плывя по реке в лодке, можно спокойно думать о чём угодно и не смотреть, что там впереди, впереди не обозреваемые просторы. Лодка лениво покачивается на волнах, а в стороне медленно проплывают каменистые, непроходимые берега. Но не везде река тиха и спокойна, иногда она показывает свой буйный характер, бурлит и бьётся о камни, ревёт и торжествует, радуясь тому, что преодолела преграду.

Осиновский порог. Здесь когда-то неведомые силы решили перегородить реку, швырнув своей могучей рукою, целую груду огромных камней. Мощная полноводная река с размаху наскочила, упёрлась всей силой, но не повернула вспять, а начала искать себе ходы между камней, медленно и терпеливо подтачивая их. По всей ширине реки лежат камни – вода проходит где – то между ними, где – то через верх, бурля и закручиваясь в огромные воронки. Насколько хватает глаз, всё здесь бурлит белыми бурунами, образовывая толстые слои пены. Грохот воды о камни создаёт монотонный гул, который стихает лишь в зимнее время, когда вся поверхность порога покрывается толстым слоем льда. Кажется, что ничего здесь не проплывёт, всё разобьётся, сломается о подводные препятствия, ничто не сможет противостоять силам природы. Рёв порога заканчивается, не видать уже торчащих упрямо из воды каменных глыб, но по всей ширине реки ещё долго вспенивается и закручивается в огромные воронки вода. За порогом река расширяется и прямо на середине появляется большой остров Стародубов, заросший тёмнохвойной тайгой. Никаких дубов там конечно не растёт, а вот за черникой из Осиново сюда каждое лето, в начале августа приезжают на лодках бабы с ребятишками. Затем Енисей резко сужается, здесь суша так сдавливает реку высокими скалистыми берегами, что той приходится пробиваться буквально по ущелью через скалы. Отвесные берега так сжимают реку, что у неё резко поднимается уровень воды, и глубина здесь становится неимоверной. Осиновские старожилы, рыбачившие в этих местах, говорят, что в некоторых местах она достигает семидесяти метров. Течение и огромная глубина образовывают на поверхности иногда такие водовороты, что случайно попавшей проезжающей одинокой лодке непросто и выгрестись. Высокие скалистые берега, так сильно сжавшие огромную мощную полноводную реку, похожи на щёки, поэтому их так в народе и назвали щеками.

Случайно попавшие сюда люди, высоко задирая голову, рассматривают отвесные утёсы, страшно нависшие над водой, огромные каменные глыбы и стоящие далеко наверху одинокие сосны. Какая мощь! Какая дикая, первозданная красота! Ниже по течению скалы чуть раздвигаются и посредине реки, друг за другом стоят два острова: первый – высокий, скалистый, заросший до самого берега непроходимой тайгой; второй – поменьше и пониже, заросший кустарником. Эти острова похожи на два плывущих по реке судёнышка, как будто первое, большое, главенствующее в этой паре, тащило на буксире второе, их в народе и назвали – кораблик и барочка, то есть корабль с баржой. Острова стоят посредине реки, разрезая мощные слои воды своими отвесными каменистыми берегами. Судёнышкам, проплывающим эти места, не надо никакой речной обстановки, чтобы показывать фарватер, здесь везде глубоко от берега до берега и острова можно обходить как с одной стороны, так и с другой. Далее берега ещё более расширяются, река успокаивается, не бурлит так страшно, как в пороге, не крутит водовороты, здесь тихо, спокойно и красиво. Енисей делает огромную петлю, очевидно, когда он пробивался через скалы, то не смог найти себе прямой дороги, а пошёл дальше в обход, в круговую, но чуть ниже вновь вышел на свою дорогу и уже никуда не сворачивая, катит свои воды прямиком на север. На самом изломе, по левому берегу в воду вдаётся огромный, массивный каменный утёс, он как бык упёрся на берегу реки и никак не хочет сдаваться. Река мощно бьётся в скалу, но столкнуть её со своего пути никак не может. Этот утёс так и назвали здесь Быком. А на другой стороне Енисея, в самой излучине реки стоит избушка, сюда на всю зиму заехала бригада рыбаков с Осиновского колхоза. Бригадир – Игнатов Михаил Константинович, когда – то здоровый, работящий мужик, недавно весь израненный вернулся с войны. Списали его со службы, как могли, подлечили в госпиталях и отправили восстанавливать своё здоровье домой, поближе к семье. Ему бы отлежаться ещё некоторое время, да больно уж тяжело жилось в колхозе. Шёл четвёртый год войны, мужиков всех забрали на фронт, и работать в деревне просто было некому. Война высасывала все силы из страны, колхоз заготовлял и вывозил рыбу, пушнину, хлеб, мясо, масло, стране отдавали всё, у себя не хватало ни продуктов для людей, ни кормов для скота.

Колхоз имени В.И. Чапаева, героя гражданской войны, был образован в 1935 году. Создавался он тяжело, люди привыкли жить индивидуальным трудом, своим личным хозяйством. С Енисейска тогда прибыла делегация по раскулачиванию, в деревне были и довольно зажиточные мужики, и так называемый средний класс. Люди уже были наслышаны, как проходило раскулачивание в России, поэтому и отдавали в колхоз добровольно своё добро. Первым сдал в колхоз большую часть своего хозяйства – три коровы, три лошади, два плуга и одну борону – самый зажиточный житель деревни, тесть Михаила Константиновича – Михаил Сахардонович. Опасаясь каких либо репрессий со стороны властей, за ним последовали и остальные богачи деревни. Комиссия по раскулачиванию долго рассматривала их дела и, учитывая то, что они отдали в колхоз «излишки» хозяйства добровольно, высылать их из деревни никуда не стали, да и куда дальше ссылать, итак на самом краю земли жили. В колхоз заставляли вступать целыми семьями, бабы плакали друг перед другом, да куда было деваться, поперёк власти не пойдёшь. Многие в деревне ещё были очевидцами тех событий, когда бойцы новой власти зимой 1920 года вылавливали в деревне и в округе разбежавшихся колчаковцев. Их никуда не отправляли, не вешали и не расстреливали – не было им дано такой чести, их топили в проруби под лёд, прямо на глазах жителей деревни. Утопили тогда и двух деревенских мужиков, якобы помогавшим спрятаться колчаковцам.

Но буквально уже через несколько лет после создания колхоза, люди там работали дружно и организованно. Деревня была не большой, всего – то в шестьдесят дворов, все хорошо знали друг друга, первым председателем выбрали Лазарева Василия Григорьевича, человека хозяйственного, работящего и упорного.

Колхозные рыболовные бригады уезжали на добычу далеко за пределы деревни, осенью и зимой мужики уходили в тайгу белковать, по всей тайге расставляя свои зимовья. На острове Ермаков распахивали земли и сажали рожь, овёс, ячмень, пшеницу. Корма для скота заготавливали на острове Хавей, до него от деревни почти двенадцать километров, и переезжать на лодках надо было на другую сторону Енисея, да лугов ближе не было, и приходилось с этим мириться.

Колхозники работали дружно, не считаясь со временем, так уж были приучены и всегда выполняли план поставок перед государством, но совсем плохо стало, когда забрали мужиков на войну, все работы свалились на плечи баб, да подростков. Они и сети ставили, и невода тянули, и пахали, и сеяли. Хуже всего было с кормами для скота, ну некому было их заготовлять, вот и сводили весной еле – еле концы с концами. Коровы переставали доиться от бескормицы, а лошади в ожидании первой травы, едва могли тащить за собой плуги. Приходилось в бороны и сеялки запрягаться молодым парням и девчонкам, и ничего, тащили – падали от усталости, надрывали животы, девчонки плакали потом втихаря, прячась от парней, но главное дело делали, стране нужен был хлеб, даже и речи быть не могло о том, чтобы не выполнить план по поставкам зерновых.

… В бригаде у Михаила Константиновича было вместе с ним три человека – его сынишка Санька, которому было уже тринадцать лет, да напарник Федька Лазарев, сын председателя колхоза, он тоже фронтовик и тоже списанный на трудовой фронт. Пришлось ему после артиллерийского обстрела гореть в землянке, успели его сослуживцы вытащить ещё живого, да обгорел он сильно – и лицо, и шея, и плечи, и грудь, долго лечился, но всётаки пришёл с войны живой, на радость семье. Обгоревшее тело у него было какого-то желтоватого цвета, его и звали в деревне – Федька Горелый. Провожали на войну всегда пьянками, песнями, слезами бабьими, знали они бедные, что война, это горе людское. Мужиков партиями загружали в шитики и долго везли сначала в Ворогово, а затем и в районный центр – Ярцево. Потом, через некоторое время стали приходить письма от фронтовиков, а затем и похоронки. Все родственники ушедших на войну жили в постоянном напряжении, каких ждать вестей – живой, или похоронили где-нибудь далеко на чужбине, а может от ран страдает в каком-нибудь госпитале. Но потом понемногу стали возвращаться мужики – избитые, израненные, кто и без рук, без ног, но всё– таки живые. Приходили с войны и снова работать в колхоз, кто, где мог, тот там и работал, основная же нагрузка всё равно ложилась на сильные, выносливые бабьи плечи.

А вот зимой на ямах рыбачить у них не получалось, здесь нужен был опыт нескольких поколений, чутьё, рыбацкая удача наконец. Рыбы в зимовальных ямах скапливалось много – осётр, стерлядь, таймень, все ямы надёжно застворены по береговым ориентирам, но стоило хоть немного ошибиться и поставить сети мимо ям, где было лишь маломальское течение, их сразу же забивало речной тиной, прижимало ко дну и они ничего не ловили. Приходилось их потом в избушке сушить и длительное время очищать от тины речной, а время шло, колхозу нужно было выполнять план по поставке рыбы.

Михаил здесь ещё до войны ни одну зиму рыбачил с мужиками, знал все ямы, подводные камни и улова. Первые дни ещё сети не ставили, а долбили проруби и осторожно грузом на длиннющей верёвке прощупывали дно – какая глубина, какое течение и, нащупав яму, снова пешнями долго и монотонно долбили толстый лёд, делали проруби через каждые восемь – десять метров и прогонами протаскивали верёвку. Ну, а потом уже на дно опускали на грузах сети. Тут тоже есть свои хитрости – сеть стоит на дне, на якорях, на концах верёвки, идущие на поверхность, глубина по двадцать, двадцать пять саженей, набьётся рыбы в сеть, сколько сможет и, когда начинаешь сеть с рыбой да с якорями тащить по дну, рыба на яме может шевельнуться и отойти в сторону. Даже метров на пятьдесят отойдёт и ищи её потом снова, долби новые проруби. Бывает, что и коряжины на ямах оседают после бурного ската воды в пороге и крупных водоворотов в щеках, здесь течение спокойнее, вот и оседают на дне ям плывущие по дну коряжины. Как зацепится за неё сеть, так и того хуже, не только рыбу распугаешь, всю сеть там оставить можно, чем же потом рыбачить. Здесь тоже хитрей надо быть, не таскать сеть по дну, а поднять её вертикально поближе ко льду и вытаскивать потом в прорубь.

В эту зиму рыбы ловили много, с самого начала войны столько не ловили, не кому было. Возами вывозили её со щёк в Осиново и сдавали в засольную, ну, а туда уже поступал приказ сверху, сколько рыбы солить в бочки, а сколько отправлять мороженой в лошадиных возах в Ворогово. В полную силу Михаил ещё работать не мог, раны не давали, но на льду и не постоишь сильно – мороз и ветер заставляли постоянно двигаться. На льду есть верная и преданная подруга рыбака – пешня, она никогда не даст замёрзнуть. Федька работал не останавливаясь, они с Михаилом понимали друг друга с полуслова, что очень важно на рыбалке, особенно зимой, у них практически все движения были рассчитаны, не делали ничего лишнего. Санька же рос подростком подвижным, смышлёным и работоспособным, он выполнял в основном подготовительные, но не маловажные и так нужные работы – подать, принести, сбегать, подержать и так далее. В его обязанности входило и «править рыбу», на морозе она долго не дёргалась, выпутают её из сети, она бывает, согнётся дугой и так замерзает, а потом её такую и в мешок не засунешь и в возу плохо упаковывать. Вот и приходилось её выправлять в то время, когда она уже и не двигалась, и пока ещё не совсем замёрзла. На лёд подбирались рыбаки у кого руки могли терпеть холод, с сетями и с рыбой в рукавицах много не наработаешь, руки же от воды всегда мокрые. Есть люди, которые один раз замочат их, потом, сколько не прыгают, согреть их никак не могут, всё, таким рыбакам на льду делать нечего. А тут терпеть надо, какой бы мороз и ветер не были, надо работать и с сетью и с рыбой. Вытрешь их в сухую тряпку, засунешь подальше за пазуху, попрыгаешь маленько и снова за работу. В январе светлого дня совсем мало, а работать приходилось до самой ночи, и морозы сильные стоят, так хитрить начали мужики – наложат коротеньких смолёвых дровишек в ведро, разожгут и светлее на льду, и озябшие руки есть куда сунуть. И тоже ведро с огнём отдали на Санькино попечение, взрослые больше работали пешнями да лопатами.

Вечером, пока мужики вывозили на нарте рыбу со льда, Санька сварил со стерлядки уху, они каждый день варили уху вечером, днём варить было совершенно некогда, быстренько разогреют вчерашнюю, пообедают и снова на лёд долбиться, пока светло, хочется побольше успеть сделать, а светло-то всего несколько часов, остальное время всё ночь и ночь. Работать в тёмное время они привыкшие, руки сами знают, что делать – как лёд долбить, как сеть из глубины поднимать, как рыбу из неё выпутывать.

Мужики молча стаскивали с себя заиндивевшуюся на морозе одежду и развешивали на гвозди, вбитые в стену за печкой. Михаил спокойно и рассудительно командовал.

– Санька, как уха?

– Да ухе долго что ли свариться, дольше плащи со стерлядки снимал, сейчас уже на стол ставить буду.

– Руки – то намазал гусиным жиром? А то днём как прихватило, ведь чуть не плакал.

– Два раза уже намазал, ничё, отойдут, первый раз что ли руки прихватывает?

– Ты вот что, как поужинаем, вытащи сети из нарты и осторожно, чтобы не порвать, потопчи их хорошо на дороге, замёршая чипа вся с них обкрошится и повесь потом их на жердину воле печки, завтра с утра пораньше переберём и снова в воду. Федька у тебя как руки сегодня?

– Да ничего, пешня греет, а вот лицо, шея мёрзнут, старая то кожа ничего, терпит, а новая никак к морозам не хочет привыкать, завязать только нечем больше.

– У меня там рубаха тёплая про запас есть, завтра завяжу тебя, одни глаза оставлю, похолодней будет завтра, вон вокруг луны опять какой круг появился. Ты после ужина всю рыбу сложи в штабель в сенях, не надо на улице оставлять.

– Да всю стаскаю, только у нас уже опять полные сени, может не войти.

– Ничё, Анна завтра порожняком пойдёт, ей оба воза и нагрузим побольше, кони у неё крепкие, довезёт, вот только вода стала прибывать сильно, вон какая наледь под берегом выступила, в волчью яму бы не угодила, да Бог даст, приедет. Мне вечером нужно инструмент поправить, сегодня опять несколько раз пешнёй по камню попадал.

– Папа, а откуда камни во льду берутся?

– Когда вода прибывает во время ледостава, лёд поднимает с берегов и отмелей и там в него всякие камешки и песок вмерзает, вот и тупятся пешни, тупой-то пешнёй много ли наработаешь, толщина льда поди сантиметров под восемьдесят будет.

Кони весело бежали рысцой по хорошо накатанной по льду конной дороге. Первым шёл Орлик, Нюрка его всегда первым ставила, конь сильный, выносливый, красивый, он и любил ходить первым, следом шла Красноармейка – кобыла надёжная, никогда не отстанет. Когда лошади уставали и переходили на шаг, Нюрка скидывала тулуп и шла за санями, быстро передвигая ногами, чтобы не отстать. Дело привычное, она второй год уже возила почту. Через Осиново шёл зимний тракт на север, подводы с почтой уходили каждый день на Ворогово и Подкаменную Тунгуску. Нюрка в эту зиму ездила на Подкаменную Тунгусску, всего-то сорок пять километров – день туда, день обратно, а потом день дают коням отдохнуть. Почтовых коней кормят хорошо, в ущерб даже другим лошадям, с перевозкой почты шутить нельзя, тут чуть что, и под суд можно угодить. Среднего роста, стройная, рано повзрослевшая, с длинными волосами до самых колен, Нюрка была энергичной и работящей девчонкой. Бабы иногда усмехались и, глядя в след, покачивали головами, и откуда только силы берутся у этой девчонки. Ей было уже пятнадцать лет и работать надо было наравне со всеми бабами в колхозе. Коней Нюрка любила, всегда за ними ухаживала с душой, работать на перевозке почты ей нравилось. Да и ездить – то в деревне больше было некому, мужики все на фронте, парни – подростки, которых ещё рано было забирать в армию, с осени уходили белковать в тайгу, в отцовские охотничьи избушки, план данный колхозу по заготовке пушнины тоже надо было выполнять. А семейные бабы куда от детей поедут, вот и ездили на перегонах подростки-девчонки. Почта всегда была одинаковой – один большой, тяжёлый сундук под большим замком и со многими печатями из сургуча и много маленьких ящиков. С почтой всегда ездил один сопровождающий мужчина, или парень помоложе. Как было положено по инструкции, сопровождающий ехал на задней подводе вместе с сундуком, а Нюрка на передней подводе, вместе с маленькими ящиками. Ездить она не боялась, хотя и ездила в основном в тёмное время суток, дня – то в январе всего несколько часов. Сопровождающие иногда поглядывали на неё с интересом и любопытством и даже как – то пытались привлечь к себе внимание, но она старалась просто этого не замечать. Охотники говорят, что в тайге нынче волки появились, давно их не было, слишком уж снега здесь глубокие, трудно им по таким снегам кормиться, но вот иногда приходят они всё – таки из тундры. Песцы, те заходят чаще, почти каждый год кто-нибудь из охотников их ловит, а вот волки – редкость, причём люди подметили, приходят они не тогда, когда голодают, а тогда, когда голодно живётся людям. Ладно, когда с почтой едешь вдвоём, с сопровождающим, да и вооружён он, кобура висит на поясе, а если одна с ними встретишься, но Нюрка старалась об этом лучше не думать.

Ещё в волчью яму можно угодить, бывают они зимой на льду – это когда вода начинает прибывать в реке и подо льдом создаётся сильное давление, вода иногда местами размывает лёд, делает дырку и устремляется наверх, там она растекается по льду, края намерзают всё выше и выше, и получается яма, говорят, даже тонули в таких ямах вместе с лошадьми. Но и об этом не хотелось думать. Хотелось есть, с утра выпила лишь стакан чаю и в дорогу, домой торопилась. На обратном пути её иногда тоже загружали, но в основном шла порожняком, на север почты шло больше. Что было в тех ящиках, она не знала, да и никто не знал – почта, да почта, некоторые осведомлённые люди говорили, что там даже деньги перевозили. А какая разница, что везти?

Лошади шли ходко, они домой всегда быстрей идут, всё – таки дом, есть дом. С собой краюха хлеба ржаного была в мешке, да мёрзлый, грызть не хотелось, не далеко уже до зимовья остаётся, там рыболовная бригада её отца стоит. Там и чаю попить можно, и уха всё время на печке в кастрюле сваренная стоит, поесть можно, и до дому не так уж далеко остаётся, всего – то пятнадцать километров. Отец её любит и ласково называет Аннушкой, все в деревне кличут Нюркой, для него же она всегда Аннушка. Как они обрадовались все, когда тятька пришёл с войны живой, хоть и израненный весь, а всё равно живой. А сколько рыбы он ловит колхозу, никто больше из деревенских столько ловить не умеет, бабы говорят, что он её подо льдом нюхом чует.

Сани мерно поскрипывали по снегу, Нюрку равномерно покачивало, о чём только не передумаешь за такую длинную дорогу, цыкнешь на коней, щёлкнешь бичём и снова думаешь о чём – нибудь. Одета она была добротно – на ногах подшитые толстые валенки, в них заправлены ватные, стежёные штаны, поверх фуфайки овчинный тулуп, вся одежда казённая, выданная на зимний сезон. На голову всегда надевала старую отцовскую шапку, шапка была большая, как раз на её копну волос. Поверх рукавиц собачьи мохнашки, когда сильно холодно, лицо по самые глаза завязывала шарфом, вот и всё, можно ехать куда угодно, хоть на Северный полюс.

Отец, наверное, уже поджидает её, постоянно выходя из зимовья покурить, вон и Бык виднеется впереди, а там всего ничего остаётся, переехать через Енисей, напрямую к рыболовной избушке. Проезжать через щёки ей всегда было неуютно, как – то чувствуешь себя слишком подавленно, когда сверху нависает такая масса гранита и камня. И как только осиновские мужики умудряются сверху на верёвках спускаться за зверобоем. Очень уж полезная трава, чуть ли не от всех болезней помогает, а вот растёт на таких опасных выступах среди скал, что собирать её приходится с риском для жизни. Ветер дул попутный, северный, да ещё со снегом, знать точно завтра будет ясно и мороз завернёт опять. Дорога плавно поворачивала вокруг Быка, Нюрка вдруг встрепенулась, что это я шагом плетусь, уж избушка скоро, она лихо присвистнула и взмахнула бичём.

– Но родимый!

Орлик высоко вскинул голову и послушно рванул вперёд, но успел он сделать лишь несколько скачков, как полностью, всей тушей провалился в образовавшуюся наледь. От резкого торможения Нюрка клюнула носом в передок саней и ничего не понимающими глазами, молча смотрела на виднеющуюся одну лишь голову Орлика. «Так вот она какая волчья яма» – мелькнуло в голове. Орлик в панике бился об лёд, кидаясь из стороны в сторону и раня себя о кромки льда. Он подпрыгивал вверх, кидался вперёд, вбок, но яма была глубокой и подмёрзшие края льда не давали лошади сдвинуться с места. Нюрка уже стояла на ногах и дёргала вожжами, что было силы, пытаясь хоть как – то помочь коню.

– Давай Орлик, давай милый, ну же!

Орлик, очевидно почувствовав безуспешность своих попыток, сначала успокоился, затем закрутил головой и тревожно заржал, ему так же тревожно и протяжно ответила Красноармейка. В санях была вода и как бы Нюрка не переступала ногами, ища место повыше, валенки медленно погружались в воду. И тут её охватила паника и она, что было сил, закричала.

– Тятя, помоги – и, я тону – у. Помогите – е!

Её голос тонул в ночном пространстве. Ветер, снег, лишь слегка пробивался силуэт луны из – за тёмных очертаний Быка.

– Тятя, родненький, помоги – и!

Орлик снова задёргался, пытаясь спастись, сани тем временем всё дальше погружались в воду. Нюрка попыталась успокоиться – «как же глупо я попалась, ведь спасительный берег вот он, совсем рядом». Теперь она ясно видела границы наледи, вода вышла не верх, к самой дороге, затопила её и поверхность запорошила снегом. «Если бы сразу заметила эту злосчастную наледь, то обязательно бы это место объехала берегом, её и в темноте можно было увидеть. А я – то коня бичём, вот и бежал он по дороге, пока не провалился. Нюрка скинула тулуп, бросила его комком под ноги, всё повыше стоять, ноги – то уже по колени в воде, схватила бич и давай яростно нахлёстывать коня.

– Но Орлик, ты же сильный, давай, давай!

Конь лишь тревожно шевелил ушами.

– Тятя, помоги мне, я тону – у. Помогите – е– е!

«Лошади не выбраться самой, надо её за узду попробовать тащить, и мне надо выбираться из саней, я здесь тоже быстро замёрзну, ноги – то все в воде. К берегу надо, там нет воды, а если наледь меня не выдержит, и я буду так же как Орлик, по самую шею в воде. Что-то бы кинуть на лёд, доску бы какую – нибудь что ли, и по ней перебежать, но нет ни какой доски под рукой, тулуп только под ногами. Она схватила его обеими руками из воды, расправила и широко взмахнув, кинула на наледь, чем сильно напугала Красноармейку. Лошадь итак была встревожена необычайностью ситуации и периодически подавала свой голос Орлику, а тут, увидев впереди мелькнувшее большое чёрное пятно, резко кинулась к берегу и, проскочив под самой скалой, ветром умчалась вперёд. «Ну, вот и Красноармейка убежала от меня, надо выбираться тоже на берег, а там бегом к избушке, мужики помогут вытащить из воды моего Орлика. Она упёрлась руками в кромку льда и прямо из саней по тулупу стала медленно переползать. Вскоре она была уже на берегу, на твёрдом льду, однако бежать не могла. Боли и холода она не чувствовала, но ноги совсем плохо слушались, валенки и штаны смёрзлись, покрылись ледяной коркой и идти, тем более бежать в них было просто не возможно. Мозг лихорадочно работал, ища спасения – «штаны бы снять, в одних замёрзших валенках ещё можно бежать, но я же ведь их без помощи не стащу, да и без штанов пожалуй не добегу, замёрзну. Коню помочь бы выскочить из этого плена, но не подойти никак к нему. Неужели всё, вот так и замёрзнем вместе с Орликом». Слёзы бессилия и обиды катились по щекам, она снова и снова звала тятьку на помощь, не слыша своего голоса в темноте ночи. Нюрка пыталась ползти, но штаны смёрзлись до самого пояса так, что никаких сил уже не хватало, чтобы согнуть ноги в коленях, а на одних руках куда уползёшь? Она беспомощ-но сидела на снегу, кричать и звать на помощь уже не хотелось. Тут вдали, с дороги послышалось щёлканье бича и нетерпеливый мужской голос, покрикивающий на коня. Из темноты вылетела Красноармейка и резко остановилась, из саней вы-скочили Федька с Санькой.

– Что, жива?

– Жива, только ноги вот замочила, Орлика спасать надо.

– Вовремя тебя отец услышал, нето замёрзла бы здесь.

Федька быстро, без суеты завязал петлю на удавку, закрепил её на конце вырубленной палки и подтолкнул Саньку.

– Ты лёгкий, подойдёшь поближе, надевай ему на шею, другим концом верёвки я тебя обвяжу, чуть что, выдерну, ойкнуть не успеешь.

Санька ловко палкой накинул петлю на шею Орлику, другой конец привязали к саням Красноармейки, которую уже успели развернуть. Когда верёвка натянулась, Федька взмахнул бичём.

– Тащи родимая!

Верёвка натянулась и намертво сдавила горло Орлика, он, задыхаясь, забился, запрыгал ногами на кромку льда, верёвка его тащила вперёд и он из последних сил всё – таки выпрыгнул на твёрдый лёд. Федька снимал петлю с шеи, морозный воздух со свистом входил и выходил в ноздри коня.

– Быстро Нюрку в сани!

Вскоре лошади вмах вылетели со льда на угор и остановились у стоявшего у избушки Михаила.

– Что жива? В яму попала? Быстро в избушку, быстро.

Нюрку посадили на кровать, отец поближе пододвинул лампу, а Санька пытался стащить валенки, но они так обледенели, что за них было не уцепиться.

– Санька, давай нож, катанки разрезать придётся.

Разрезанные валенки всё – таки стащили, потом Санька держал обмёрзшие концы штанов, а отец вытаскивал из них Нюрку, та лишь тихо поскуливала.

– Тятя, Орлика греть надо, он долго в воде был. —

Федька, чего уставился, иди, грей коня, да бича не жалей, хорошо погоняй его, потом укутай потеплее. Санька, снега быстро в ванну.

Михаил уже сидел рядом с дочерью и тщательно растирал ей ноги спиртом из фляги. Спирт у них всегда был в зимовье, руки обмораживали часто, чего греха таить, иногда и вовнутрь принимали в качестве профилактических мер. Затем Михаил посадил Нюрку на колени в ванну и все ноги ей обложил снегом. Сначала она равнодушно смотрела на действия отца, но вскоре нестерпимая боль пронзила её от самых кончиков пальцев до колен. Она кричала на всю избушку и крупные слёзы катились по бледным щекам.

– Ой больно тятька, больно!

– Ну, вот и хорошо, что больно, значит, живые ноженьки твои, значит, побегаешь ещё, сейчас же посиди, потерпи маленько, потом натрём тебе их гусиным жиром и под одеяло.

Михаил сидел на кровати рядом с дочерью, она пила чай, заваренный ягодами шиповника.

– Я ведь услышал, как ты кричишь, так и подумал, что Аннушка моя в волчью яму попала у Быка, сам – то бегать не могу, так парней с верёвками бегом отправил. Только они выбежали на лёд, как Красноармейка твоя им на встречу, ну они развернули её, упали в сани и к тебе, видать вовремя успели.

– Ой тятя, ты знаешь, как страшно было – ночь, холодно, Орлик в воде и я в воде, вот тебя и кричала.

– Ну вот, если бы не кричала, я и не услышал бы, а что ж ты дочка запоздала сегодня, мы тебя пораньше ждали.

– Да хомут у Орлика совсем разошёлся, никак не могла супонь затянуть, пришлось в Подкаменной к Ермолаичу идти, он мне его подшил конечно, но сказал, что ненадолго, старый хомут – то, совсем развалился, менять надо, а где его взять другой?

– Ладно дочка, давай спи, в избушке тепло, не замёрзнешь, поздно уже.

Утром она проснулась от того, что кто – то тёплой ласковой рукой гладил её по волосам.

– Просыпайся Аннушка, вставать пора, как твои ноги?

– Да ничего, только пальцы ещё жжёт.

– Обморозила ты их, вот и жжёт, поди пузыри пойдут ещё. Ничё, к матери приедешь, у неё там мазь крапивная есть, вылечит, главное, что ноги живые остались, а то как тебя замуж выдавать будем? Нельзя тебе в такие морозы одной ездить, мало ли что может случиться, вчера ведь чуть не замёрзла ты. Иди лучше на ферму, за скотом ухаживай.

– Нет тятя, никуда я не пойду, ты же ведь знаешь, что почту возить больше некому.

– Да хоть я пойду, это ходить я долго не могу, на лошади – то хоть куда уеду.

– Не отпустит тебя председатель, много ли бабы рыбы ловили на ямах, когда тебя не было, то-то же, ты ведь до сих пор ещё осетровые ямы найти не можешь, а бабы и вовсе их не знают.

– Найду я осетровые ямы обязательно, чувствую, здесь они где – то рядом, вот поближе к весне день станет длиннее, да потеплее, проруби замерзать поменьше будут, Федька с Санькой будут сети проверять, а я ямы осетровые искать. Ведь весь народ в стране впроголодь живёт, все запасы война забирает, так что найду я те ямы.

– Как там мой Орлик?

– Да живой твой Орлик, Федька его хорошо вечером прогрел, а на ночь одеяло старое на спину накинул. Мы тебе обои сани загрузили – одни стерлядью, другие тайменем, ехать тебе пора. Штаны вместе с кальсонами хорошо просушились, катанки мои старенькие наденешь, а у тех твоих я задники дратвой схвачу, дома по хозяйству ещё подюжат. Парни вчера возле ямы всё собрали, рукавицы, тулуп, бич, так что можешь ехать. Чайник на печке, а нам торопиться на лёд надо, работы сегодня много.

На улице было тихо и морозно, ярко мерцали звёзды в чёрно – синем небе. Нюрка поёжилась и натянула на себя высушенный и такой родной и тёплый тулуп, залезла на воз, уселась на большого, холодного тайменя и натянула вожжи. К обеду нужно приехать в деревню. При лунном свете чётко были видны двигающиеся по льду человеческие фигурки. Впереди мощным шагом шёл Фёдор с обмотанной отцовской рубахой головой, натянув через плечо верёвку с тащившейся сзади нартой, за ним стараясь не отстать, быстро семенил ногами Санька. Сзади, всё больше отставая, прихрамывая на левую ногу, грузно и тяжело шагал отец с пешнёй на плече, начинался обычный трудовой день колхозных рыбаков.

Осиновские будни

Остров Ермаков. Такой же, как и сотни других на Енисее, он имеет продолговатую форму, упираясь тупым, широким носом встреч воде и растягиваясь вдоль течения на три с половиной километра, постепенно сужаясь и образуя в своём окончании длинный, тонкий хвост, который с двух сторон омывает сходящееся за островом течение. Между островом и каменной стороной проходит Осиновская протока, по которой совершенно в разных местах, бурлят в воде огромные камни. Во время низкого уровня воды, вершины некоторых из них появляются над водой, маячат чёрными пятнами вдоль протоки и являются пристанищем для вездесущих чаек и куликов. В самом верху острова берег твёрдый, покрытый песком и галечником, здесь и останавливаются колхозные лодки, высаживая людей и разгружая привезённый скарб. На угоре стоит добротно срубленный большой, колхозный дом, который летом практически никогда не пустует. Вся середина острова распахана под поля, тут же рядом располагаются и сенокосы, отгородясь от пастбищ добротным забором. Края острова и вся его нижняя часть заросли черёмушником, березняком, тальником и пёстрым разнотравьем. С наступлением тёплых весенних дней сюда прилетает множество певчих птиц – скворцов, дроздов, стрижей, трясогузок, кукушек, синичек и таких красивых маленьких разноцветных пташек, названия которых никто и не знал. И тогда разноголосые птичьи песни можно было слышать практически круглые сутки, радостные, весёлые и продолжительные – весной, озабоченные выводом и вскармливанием своего потомства – летом, короткие и скучные – осенью. Любят сюда прилетать и утки. Весной на полях и лугах от таяния снега разливаются огромные лывы, которые никогда не пустуют, особенно утки любят кормиться на полях, где выращивают зерновые. И если уж кто приезжает сюда весной на охоту на лодках, пробираясь сквозь плывущий по реке лёд, то долго потом ещё вспоминает и рассказывает друзьям и знакомым о знаменитых ермаковских перелётах.

Остров Ермаков считается житницей осиновского колхоза, здесь заготавливают силос и сено, сеют овёс, пшеницу, ячмень, рожь, сажают картошку. Земля на острове благодатная, поля заливные, поэтому и родится здесь всё, что сажают. Привозят сюда на лето и колхозных коров на откорм. В Осиново пастбищ совсем мало, коров выгоняют на луга за Речку, в верхнем конце деревни и в нижнем конце на поляну, что у зверофермы. Коровам частников травы ещё хватает, а колхозную живность приходится вывозить на острова.

Прошло уже десять лет, как закончилась война, посёлок расстраивается, снова набирает силу колхоз. К окончанию войны там оставалось всего с десяток старых да немощных лошадей и несколько таких же старых телег, всё было отдано и вывезено фронту. Всё, что заготовлялось колхозом, так же вывозилось, себе не оставлялось практически ничего. Людей кормила река, да огороды. Сети ставили в устье Речки, да под островом Вампеевым, по другую сторону Осиновской протоки, а посредине протоки ставили самоловы. Вот так и выжили. Потом с войны вернулись мужики. Кому – то повезло и удалось уцелеть, большая же часть, ушедших на войну, осталась там, на чужбине, в братских могилах чужой земли. Возвращались мужики и здоровыми и ранеными и калеками, с медалями и орденами на гимнастёрках. Было много выплакано бабских слёз от радости встреч и от горя и отчаяния по погибшим. После гуляний и долгих рассказов о фронтовой жизни и жизни и работе без них родимых в колхозе, бывшие фронтовики дружно впрягались и помогали восстанавливать запущенное хозяйство. Колхоз окреп и уже через несколько лет были превзойдены довоенные объёмы поставки государству зерна, мяса, масла, рыбы, пушнины. В деревне появилась больница, двухэтажный магазин, пекарня, начальная школа, клуб. Вообще – то клуб ещё в 1927 году переделали из церкви, оборудовали там колхозную библиотеку, большой зрительный зал, сцену и теперь все культурные и политические события в деревне проходили только в клубе. Особо активна в деревне была молодёжь, работали пионерская и комсомольская организации. Парни и девчонки к праздникам готовили концерты – пели песни, читали стихи, ставили пьесы. Летом в клубе собиралось молодёжи уже значительно меньше, работы на огородах, на полях, парни разъезжались с рыболовецкими бригадами и на заготовку кормов на острова Хавей и Ермаков.

В этом году на откорме было восемнадцать дойных коров и маленькие телята с ними. Коров доили два раза в день – утром и вечером, днём коровы паслись на лугах, травы было много, пастбища от полей с посевами были отгорожены забором из осиновых жердей, поэтому коровы на лугах паслись сами, без пастуха. Только уж сильно их донимали пауты и комары. Только вырвутся коровы после зимнего отстоя на свежую зелень, сразу же прибавляются надои, а как пойдёт комар, да в жаркие дни ещё и паут, так надои снова падают. Днём коровам надо пастись, а они выйдут на берег, залезут по самое брюхо в воду, прикроют свои ноги и животы от укусов и стоят так, обмахиваясь сверху хвостом, да на берегу и место открытое, ветерок обдувает, мошки и комарья поменьше.

С коровами живут на острове колхозные доярки, самые передовые и активные работницы – Анна и Евдокия. На ночь они коров загоняют в летний загон, намазывают их дёгтем, разводят по краям дымокуры и те лезут в самый дым, блаженствуя и закрывая глаза, не забывая при этом постоянно жевать свою жвачку. Молодые доярки тут же молоко перерабатывают на маслобойке, из обрата варят творог и всю полученную продукцию хранят в специально оборудованном для этого леднике. Один раз в неделю из деревни приходит катер, маленький такой катерок, недавно появившийся в колхозе, в народе тут же прозванный балиндерем. Он привозит на остров продукты женщинам, а от них забирает недельный запас масла и творога.

Закончив со всеми делами, поздно вечером доярки разделись на берегу и плюхались в воде, не далеко от берега, словно маленькие дети.

– Ой, Дуся, хорошо – то как, вода такая тёплая, никак не хочется вылезать на берег.

– Вон посмотри, какая туча заходит, и молнии уже за лесом сверкают, что – то страшно становится.

– Ерунда, дождь пойдёт, убежим в избушку, не сахарные – не растаем. Сегодня ведь Петров день, наверное, все наши в деревне гуляют.

– Да Аня, вся молодёжь сейчас на вечёрке за клубом на поляне, парни уже костёр развели, на гармошке, или даже на баяне играют, и песни все вместе поют.

– Отходили мы наверно с тобой на вечёрки, мне ведь уже двадцать пять, ты постарше на два года, бабы ведь мы с тобой уже.

– А всё равно бы дома не усидели и ушли к молодёжи, они сейчас там все песни перепоют, все танцы перетанцуют.

Посредине протоки ухнула хвостом об воду какая – то крупная рыбина, женщины тревожно переглянулись и Анна знающе прокомментировала.

– Наверно осётр играет, видать большой, вон как ухнул хвостищем – то, старики говорят, что они на поверхность выплывают, чтобы жабры продуть. Ну, погодите, мне парни пообещали самоловы осетровые отцовские отправить вместе с частиком, попадётесь потом нам на уды.

Сердце у неё тревожно сдавило при воспоминании об отце, хорошим он был не только отцом и семьянином, но и удачливым охотником и рыбаком, да не пожилось ему слишком много после войны, фронтовые раны не дали. Умер он два года назад, в простреленном лёгком рана открылась. В госпитале ещё во время войны врач не решился его отнять, сказал, что организм не выдержит операции и отправил доживать домой, сколько протянет. Протянул он одиннадцать лет после ранения, и то хорошо, у многих отцы совсем не вернулись с войны. Да и большую семью ещё успел поддержать, слишком уж голодные были тогда времена.

Неожиданно с каменной стороны налетел сильный шквал ветра, в воздухе закружилась береговая пыль, сухая хвоя, старые опавшие листья. Женщины с визгом и криком быстро выскочили из воды, нахлобучив на босые ноги сапоги, схватив в руки шаровары и рубахи, бегом кинулись по тропинке на угор. А ветер разбушевался так, что, кажется, сейчас целиком всю избушку поднимет и унесёт куда-нибудь в тридевятое царство. На протоке уже бушевали огромные волны, и хорошо было слышно, как на каменной стороне с грохотом падали сухостойные деревья. Стали сверкать молнии и загрохотал гром. Казалось, что молнии раскалывают пополам всё небо. Евдокия в страхе перекрестилась и бросилась привязывать дверь, дом был колхозный, и крючка на двери не было, но женщины всё равно на ночь её крепко приматывали верёвкой к гвоздю, вбитому в косяк.

– Аня, я так боюсь грозу, так боюсь, так и хочется под кровать подальше забиться.

– Да что ж её бояться, что ты в грозу никогда не попадала, погремит, посверкает, да уйдёт восвояси.

– Ага, от молнии и деревья и дома могут загореться, она и людей убивает, а говорят шаровая молния есть, так та даже взорваться может. Страшно ведь одним-то, если что, так никто и не поможет.

– Да ладно тебе, успокойся, вон смотри, коровы и те молчат, не орут и не паникуют.

Анна была молодой, красивой женщиной, чуть выше среднего роста, с ладно скроенной фигурой. Её чистое, овальной формы лицо, всегда выражало доброжелательность и радушие, а большие карие глаза – проницательность и жизнерадостность. Красой и гордостью Анны были русые волосы, доходившие ей до колен, с самого девичества она их никак не хотела стричь, лишь слегка иногда подравнивала ножницами. Евдокия была шире в кости и повыше ростом, пухлощёкая, с лёгким румянцем на щеках, в жизни она была не столь уверена в своих поступках, как Анна, всегда во всём сомневалась и оглядывалась, что там скажут другие.

А на улице уже бушевал ливень, с начала правда пошёл град, стуча по тесинам крыши и стёклам окон и отскакивая от них, как горошины, но затем очевидно природа спохватилась, что на дворе – то всё – таки июль, и град медленно перешёл в крупный проливной дождь. Женщины сидели за столом, Евдокия разливала в кружки молоко и ворчала.

– Надоело уже, каждый день одно и то же – картошка с хлебом и молоком, чего-нибудь вкусненького хочется.

– Подожди не много, мне братья самоловы с частиком на днях отправят, рыбы наловим, нажарим, тогда до отвала наедимся.

– С частиком – то управимся, дело привычное, а самоловы поставим ли?

– Не боги горшки обжигают, с мужиками и ты ездила на самоловы и я, как ставить видели, сильно хитрого ничего нет, сумеем.

В углу, на деревянных нарах лежали два стареньких матраца, на них чистые простыни, одеяла, подушки, над постелью был натянут полог из марли. Девчонки, быстренько перекусив, залезли на постель, перебили случайно залетевших с ними комаров и блаженно растянулись после такого длинного, трудового дня.

Завезли их сюда в первых числах июня, лишь только – только начинала пробиваться из земли первая зелёная трава на лугах. Тогда вовсю цвела черёмуха, и остров был украшен огромными белыми венками цветущих кустов. Благоухающий аромат проникал во все частицы тела, кружил и дурманил голову, отвлекал от дела. Хотелось чего-то большого, красивого, несбыточного, хотелось смеяться и радоваться буйству весны и плакать от чего-то утерянного насовсем, которое никогда уже не сможет вернуться. Коров пригнали из деревни прямо по берегу, всего – то шесть километров, здесь соорудили плот и колхозным катером всю живность перевезли на остров. Мужики на всякий случай оставили девкам ружьё, вдруг медведь переплывёт с каменной стороны и захочет полакомиться колхозными коровками, ведь тайгато рядом, и уплыли в деревню. У них своя работа, свои заботы, начинался рыболовный сезон. Обе женщины были не замужние, детей оставили на попечение своих матерей, вот их и направили на всё лето на Ермаков.

Ливень перешёл в спокойный моросящий дождик, ветер тоже притих, лишь вдалеке слышались отдалённые громовые раскаты, да в окна были видны вспышки зарниц. Анна, облокотившись на стену, расчесывала волосы.

– Спать совсем не хочется, да и волосы ещё не высохли. Эх, сейчас бы с нашими в деревне погулять, да и ребятишек своих давно не видела, уже полтора месяца мы здесь с коровами.

– Слышь Аня, всё тебя хочу попросить, расскажи, почему у тебя семейная жизнь не получилась, ты ведь такая ладная вся, красивая, правильная, а с мужем жить не получилось. Всё равно же мы с тобой сейчас не уснём, в деревне разное говорят про тебя, что бил тебя парень, потом из дому выгнал.

– Да никто меня не выгонял и пальцем он меня не тронул. – Анна надолго задумалась, уставившись в нижний угол полога и машинально работая гребнем, Евдокия терпеливо ждала.

– Понимаешь, Сашка Матвеев вроде бы хороший парень, и симпатичный, и работящий, но не смогла я с ним жить. Мы познакомились с ним на плотбище, мне тогда двадцать один год был, нас направили с Осиново вместе с конями на лесозаготовки. Лес вывозили на берег Дубчеса, в половодье его потом сплавляли в Енисей, а сосняк такой крупный валили, что мы его никак сами не могли на сани наваливать, вот нам и помогали мужики, там я и познакомилась с ним. Всю зиму работали вместе, жили на плотбище в бараках, вроде понравились друг другу. Весной и поженились, свадьбы не было, жил он на Стрелке с родителями, только уж сильно бедно его семья жила, порой, на стол поставить нечего было. Я переехала к нему, только не могла в его душу залезть, не раскрылся он мне. Придёт с работы, чай попьёт, гитару на плечо и гулять в деревню. Когда я пыталась поговорить с ним, он уставится взглядом в землю и молчит. Вроде и не пил сильно, и на стороне никого не было, я бы это сразу почувствовала, а все вечера проводил с друзьями. Видать не отпустили они его ко мне, друзья дороже оказались жены. Придёт с вечёрки, гитару повесит на стену, разденется и спать. А я спать не могу, лежу рядом и плачу. Потом как – то я насмелилась и у его матери спросила, долго ли так Саша будет гулять по вечерам, а она отвела взгляд в сторону и сказала, что видать не люба я ему. Я и сама видела, что не любил он меня, да и я его видать не любила, хотя и пыталась с ним наладить семейные отношения. Были молодые, все молодые женятся, ну и мы поженились, а совместной жизни не получилось. Прожила я у него зиму, по весне тётка моя пришла из Ворогово меня попроведовать, посмотрела, как живу, от слёз вся высохла, да и забрала сразу же к себе. Я уже беременная тогда была, провесновала у тётки в Ворогово, а с первой лодкой домой приехала. Вот так и родился у меня Вовка. Сашка же как – то мне и не вспоминается и не тосковала об нём нисколечко. Наоборот дома полной грудью вздохнула, а Вовку своего люблю, и он меня любит за отца и за мать, ему уже четыре года, непоседой растёт, с улицы домой не загонишь.

– И что Сашка тебя обратно не звал?

– Не ка, я весну-то у тётки жила, так он ни разу и не пришёл ко мне, наверно это и к лучшему, так легче отвыкаешь от человека и переносишь разлуку.

– Может и правда к лучшему, только мальчишка без отца растёт, зато Леонида поди часто вспоминаешь?

– Да, Лёню я никогда не забуду, у нас с ним была любовь, настоящая, если ты хоть когда-нибудь любила, то ты меня поймёшь, он служил в морфлоте, после войны уже, и приехал в деревню в форме, красивый такой, высокий, стройный, девчонки головы прямо таки от него теряли, а он смотрел только на меня. Ты сама знаешь, я девчонка – то боевая, сидеть сложа руки не люблю, и другим не даю, что на работе, что на вечёрках. Боевая комсомолка. В художественной самодеятельности самая активная была – и песни пела, и в пьесах мне всегда главные роли давали, а как танцевала я, что вальс, что фокстрот, что польку – бабочку и чечётку плясала без устали. Ну и закрутилось у нас с ним. Уйдём после вечёрки и гуляем по берегу Речки, и так незаметно время пролетало, раз и уже светает, домой бежать надо. Он всё время заглядывал в мои карие глаза и говорил, что утонул в них и круг спасательный ему совсем не помогает. И ещё он говорил, что я его торпедировала прямо в самое сердце. Он любил прижиматься к моим волосам и говорил, что они пахнут весенними цветами. – Анна снова надолго замолчала, потом встряхнула головой, посмотрела на подругу и тихо продолжала. – Я млела от таких слов и совсем голову потеряла. Мама не запрещала мне гулять, наверное видела какая счастливая я приходила со свиданий. А вот его родители сильно взбунтовались, как узнали о нашей любви. Мать его так сразу и заявила – тебе что, девок нету в деревне, на бабе собрался жениться, она же с ребёнком, не бывать свадьбе и всё. Его мать с моей мамой хорошими подругами были, а тут и ходить она к нам перестала совсем. Вовке – то моёму уже третий год тогда шёл. Так и не дали нам сойтись родители его и вскоре уехал от меня мой Лёня, обиделся на весь белый свет и уехал, говорят где-то на Урале осел, на большом заводе работает, где машины строят. Я же осталась беременной, его мать как узнала про это, так сразу опять к моей матери пришла и настаивала, чтобы я аборт сделала. А мы с мамой посидели, поплакали и решили – раз так, то я им тоже назло сделаю и рожу.

Схватки у меня начались в апреле, днём, дома тогда никого не было, все были на работе и пошла я потихоньку в больницу сама, там медсестрой тогда работала Мария Николаевна, подружка моя. Подошла к больнице, а там замок на двери, я сразу же поняла, где она, конечно в клубе на спевках, к майским праздникам готовятся. Санитарка Мария Куприяновна видать по своим делам домой утянулась. И потопала я потихоньку в гору ко клубу, как схватки отпустят, так иду, ещё и поторапливаюсь. Подошла ко клубу, там дверь открыта, Мария Николаевна как увидела меня ещё на улице, так сразу всё поняла и бегом ко мне. Ну, говорит, коль на горку зашла, то под гору тем более спустишься, и побежала скорее готовиться роды принимать. Вот так и родился мой Феденька, скоро уже полтора года будет ему. Скучаю я по ним, знаю, что с мамой, под присмотром, а всё ровно скучаю. А Лёню я всё жду и жду, и мне кажется, что он ко мне всё равно вернётся.

Рядом, уткнувшись в подушку, громко всхлипнула Евдокия.

– Дусь, ты чего?

– Не знаю, что – то у нас в жизни всё не так Аня.

Аня не выдержала и тоже расплакалась, крупные слёзы катились по щекам одна за другой и она их не вытирала.

– Никогда я никому о своей жизни так не рассказывала, а перед тобой вот почему– то разговорилась.

Дождь успокоился, ветер тоже, лишь слышно было, как в сотни голосов с другой стороны полога пищали комары, они обсуждали очевидно, свою жизнь, комариную…

Самоловы они поехали проверять на следующий день, как поставили. Ставить пришлось наугад, знали, что мужики здесь иногда осетров ловили, просто выехали на середину протоки, спустились пониже избушки, примерно до середины острова, здесь он постепенно уходил от каменной стороны и протока расширялась. Поставили ловушки возле огромного бурлящего камня, по самолову с каждой стороны. Евдокия была постарше, посильнее, она и работала с самоловами, Анна же сидела в лодке на задней беседке и правила маленьким рулевым веслом. Она иногда ездила с отцом на самоловы и теперь подсказывала подруге, что и как надо делать. Якоря сделали сами. Днём, после того, как управились с утренним надоем, съездили на каменную сторону, подобрали два тяжеленных камня – плиты, здесь округлых камней совсем мало, в основном плоские, похожие на плиты, их и брали на якоря. Вырубили из черёмухи лапы, то есть часть ствола, с отходившими от них толстыми ветками, ствол наполовину стесали топором, ветки отрубили подальше от ствола и их концы заострили. Потом две лапы уложили стёсанными сторонами по обе стороны камня и крепко накрепко стянули их проволокой с обеих сторон. Получился тяжёлый якорь, с торчащими в стороны толстыми заострёнными ветками, которые на дне под нагрузкой запахивались в грунт. Такие якоря делали в деревне все мужики.

Евдокия поймалась за наплав, подождала, когда успокоится на течении лодка, журча носом от набегавшей на неё воды, и медленно стала перебираться по верёвке вверх. Течение лодку натягивало довольно сильно и женщине приходилось работать обеими руками, упёршись одним коленом в борт лодки. Уды были забиты мусором не сильно, простоял-то самолов всего одну ночь, но перебирала его Евдокия медленно и неумело, часто останавливалась, поправляла пробки и вдруг она тревожно подняла голову.

– Ой, Аня, дёргает кто – то, и сильно, наверно осетёр попался, я боюсь, я его не вытащу!

– Не бойся, вытащишь, крючок в лодке есть, вон в носу лежит, больше ничего и не надо, тебе раньше быков приходилось забивать на ферме, и то не боялась.

Вскоре показался из воды хвост осетра, он не стал дожидаться, когда его вытащат в лодку, а проявил характер: выпрыгивал из воды, бил хвостом во все стороны, водил самолов вместе с лодкой из стороны в сторону. Анна восторженно подсказывала.

– Страви самолов метра на два – три, теперь обмотни хребтовину на уключину, вот так, отдохни маленько, подождём, пока он успокоится.

– Я Аня сильно боюсь, я их никогда не вытаскивала!

– Ну, если боишься, то давай я, я ведь тоже их не вытаскивала, а знаю, что справлюсь, крючком цепляй за пузо и тащи через борт.

– Ладно, я сама тогда, у тебя, поди и силы не хватит вытащить его.

Осётр тем временем и правда успокоился, и вёл себя вполне пристойно. Евдокия перебралась по хребтовине повыше осетра, взяла в правую руку крючок и, глядя на тёмную, покрытую большими острыми плащами, спину осетра, всё приговаривала.

– Ой мамочка, ой мамочка.

– Ты только не торопись Дуся, только не торопись, он успокоился, и ты будь спокойна.

Евдокия изловчившись, подцепила за пузо крючком осетра и одной рукой за хребтовину самолова, второй за черенок мощного крючка, перетащила рыбину за борт лодки. Осётр на подтоварине стал дёргаться, извиваться, хлопая хвостом во все стороны, свободные уды при этом своими острыми концами со свистом летали по воздуху. Евдокия подтянулась по самолову повыше, обмотнула хребтовину за уключину лодки и уставилась на вытащенного осетра.

– Анька, я его вытащила, понимаешь, сама вытащила!

– Подожди не много, не приближайся пока к нему, а то удой зацепить может.

Вскоре рыбина притихла, женщины осторожно повытаскивали из него уды, скинули их за борт, вытащили из-под осетра подтоварину и он оказался на самом дне лодки, в луже скопившейся там воды. Глядя на добытого осетра, на женщин напал хохот, а Евдокия всё повторяла.

– Я так боялась, что не вытащу его, он такой большой и так сильно дёргал, я уж думала, что он меня может и из лодки выдернуть, а я его крюком как подцепила и давай тащить, и ведь вытащила же.

– А я знала, что ты его вытащишь, ты такая сильная, я нисколечко не сомневалась в тебе.

– Ведь бывает, что и опытные мужики тонут, когда большие осетры попадаются, там уж кто кого.

Глаза у Евдокии предательски заблестели, и она зашмыгала носом, вместе с ней всплакнула и Анна.

– И чего мы расплакались с тобой, ведь вытащили же осетра, радоваться надо, а мы плачем, давай дальше самолов проверять.

На втором самолове так же сидел осётр, с ойканьем и причитаниями, но уже гораздо увереннее, Евдокия вытащила и его. Поднимаясь на вёслах вдоль берега к стоянке, они чувствовали себя самыми счастливыми. Берег был топкий, илистый, заросший осокой, шестом здесь не поможешь, только вёслами надо работать. На дне лодки лежали два крупных осетра, они тёрлись друг о друга, громко хлопали хвостами о днище лодки, периодически открывая и закрывая жаберные крышки. Напротив избушки стояла осиновская лодка и с угора спускались по годами натоптанной тропинке, колхозные парни.

– Ну что рыбачки, хоть лягушонка какого поймали?

– А вы зачем к нам приехали, коров будете помогать доить?

Глаза у выпрыгнувших из лодки женщин лукаво улыбались. К ним подошёл Эдуард, младший брат Анны.

– Траву смотрели, да силосные ямы, да инструмент кой какой привезли, в понедельник с конями приедем, будем силос закладывать. А вы чё такие счастливые, у обоих рот до ушей?

– Да вот вам обрадовались, всё хоть веселее будет на острове, а то одни, да одни, ну как там погуляли в Петров день?

– Хорошо погуляли, напелись, натанцевались, жалели, что вас с нами нету, ну чё, с частиком – то плавали?

– Да, теперь мы с рыбой, возле травы вытащили с пол – ведра щучек, окуней, сорожек, а на течении по косе даже с десяток хариусов попалось, спасибо вам за снасти.

– А самоловы сумели поставить?

– Вчера ещё их в воду сбросили, нечего им в ящиках лежать.

– Ничё не попало?

– Почему не попало, два осетра вытащили, вон в лодке лежат.

– Ладно, врать-то.

Анна босыми ногами зашла в воду и отодвинула подтоварину с накинутой на ней мешковиной, Эдик заглянул через её плечо и присвистнул.

– Ну, девки, вы даёте, осетры – то крупные, килограмм по двадцать пять – тридцать будут, как же вы их вытащили?

– Это я их со страху вытащила – ответила Евдокия – тянула, тянула и вытянула, как ту репку.

– И что же вы теперь делать будете с ними, ведь вам же их до конца лета не съесть.

– А знаешь что Эдик, посади-ка ты их пока на кукан, пусть живые в воде посидят.

Евдокия непонимающе уставилась на подругу.

– Зачем?

Анна загадочно улыбнулась.

– Так надо.

Через два дня, вытащив осетров из воды, женщины закинули их в лодку и поехали на другую сторону острова. Обогнув Ермаков с верхнего конца, они переехали протоку между островами и приткнулись к самому хвосту маленького островка Осерёдыш. Стоял жаркий летний день, на небе ни одной тучки. Хорошо хоть лицо освежал лёгкий восточный ветерок – суховей, да чуть тянуло прохладой от воды. Дальше за Осерёдышем начиналась глубина и сильное течение, там шёл фарватер. Евдокия в очередной раз делилась своими сомнениями.

– Ох, Аня, как я боюсь, это мужики рыбу выезжают продавать на теплоходы, а мы бабы, нас и обмануть могут, или утопить, или просто заберут рыбу, а нас оттолкнут от теплохода, и что мы тогда, мужики часто баб обижают, да ещё чужие.

– Не хныкай ты, никто нас ещё не обидел и рыбу не отобрал. – Она кивнула на осетров, лениво пошевеливающих плавниками. – А деньги нам с тобой ох как нужны, в колхозе же их нам не платят, лишь одни трудодни начисляют. Нам с тобой и одеть-то нечего, на вечёрки в мужских рубахах ходим, да хоть бы конфету какую ребятишкам купить.

Время медленно тянулось к вечеру, Анна рассматривала, как слетевшаяся в рой мошка кишела над самой водой. На влажном тёплом иле, усевшись вплотную друг к другу, а где и прямо одна на одну, собралось несколько десятков белых бабочек – капустниц и из кустов к ним подлетали их соплеменницы снова и снова. По самому урезу воды на длинных ногах, покачивая длинноклювой головой, ходил серый куличок, ему никакого дела не было до случайно появившихся здесь людей, у него были свои заботы, он с завидным постоянством тыкал в воду своим клювом и очевидно находил там что – то съестное и вкусное. Хорошо было слышно, как бурлила на течении остроносая крестовина красного бакена. Анна не выдержала.

– Жара-то какая, искупаться бы.

– Да здесь ноги в няше утонут по колено и трава кругом, бр-р-р.

– Ничё, вечером искупаемся, после дойки, у нас там берег хороший.

– Ань, может, поедем обратно, ведь уже часа два сидим здесь, коров скоро доить надо, опять до полночи проканителимся, одна только самоходка сверху прошла, я уже несколько раз осетрам свежую воду подливала из реки, уснут они скоро, зря мы всё это затеяли.

– Сверху самоходки не для нас, мы их никак не догоним, нам снизу надо. Подождём ещё маленько, вон что-то белеться начало из-за Вампеева.

Женщины не сводили глаз с медленно увеличивающего белого пятна на горизонте. Вскоре стали видны контуры идущего вверх пассажирского теплохода. Анна тихо засмеялась.

– Дусь, да это же «Близняк» идёт, посмотри какой красавец, он похож на большую, белую птицу, раньше пассажиров перевозили колёсники – «Спартак», да «Мария Ульянова», а теперь у нас современный быстроходный теплоход появился, первый год он у нас плавает.

– Да ты что Аня, он же с пассажирами, я не поеду, хоть убей меня, не поеду, на самоходку там или «петушок» ещё куда не шло, а этот же пассажирский.

– Ну и что ж, что пассажирский, мы чё здесь зря что ли столько времени просидели?

Теплоход, оставляя за собой шлейф чёрного дыма, который медленно расползался на горизонте и превращался затем в едва заметное облачко, обогнул Сковородку и нацелился своим носом прямо на Осерёдыш.

– Пора Дуся, поехали.

– Может всё-таки вернёмся Аня, мне никаких денег не надо и туфлей магазинных не надо уже.

– Греби, давай, греби родная.

Лодка выехала на ходовой ход, её подхватило мощное течение, и она быстро стала сближаться с идущим навстречу теплоходом. Оттуда прозвучал длинный гудок, очевидно предупреждающий, что переезжать реку перед носом теплохода очень опасно. Анна подняла над головой рулевое весло и замахала им из стороны в сторону, потом сдёрнула с головы белую косынку и замахала ей, это чтобы понятней было тому, кто стоял на мостике, что не переезжаем мы реку, а выезжаем специально на теплоход. Отчётливо было слышно, как уменьшились обороты двигателей, и пассажирское судно под напором встречного течения резко снизило скорость. Под самым бортом теплохода Евдокия налегла на вёсла, чтобы выровнять скорость теплохода и лодки и затем зацепилась руками за деревянный брус, выступающий за борт теплохода и находившийся чуть выше головы. На нижней палубе, в корме стоял матрос, он ловко перегнулся через борт, принял поданную ему верёвку и быстрыми заученными движениями уложил её петлями на кнехт. С верхней палубы по служебной лестнице быстро спустился среднего роста человек в фирменной красивой форме речника и белой фуражке с кокардой впереди. Он широко улыбнулся уставившимся на него женщинам и спросил.

– Что девушки – красавицы, помощь какая нужна?

– Не-ка.

– Если кто– то из вас уехать хочет, так поднимайтесь, увезём хоть до Красноярска, место на теплоходе найдётся.

– Не-ка.

– А что же вам тогда нужно красавицы?

– Мы хотим рыбу продать. – Анна откинула подтоварину с мешковиной и показала на осетров рукой.

– Вот.

– Ах ты, какие красавцы лежат, да где же вы их взяли– то?

– Сами поймали.

– Да неужто сами, и что, живые ещё?

– Конечно живые, вон ещё жабрами шевелят.

– Конечно купим, давайте их сюда.

Стоящий рядом матрос принял концы верёвок и быстро выдернул рыбин на палубу теплохода, а человек с верхней палубы – наверно это был штурман – подал руку Анне, и так же быстро, как матрос осетров, выдернул её из лодки и поставил рядом с собой. Евдокия покидать лодку наотрез отказалась. Штурман кому-то махнул рукой, и двигатели снова зашумели, за кормой теплохода появились страшные буруны воды от крутящихся огромных винтов. Как бы оправдываясь, штурман заявил.

– Нельзя нам стоять, расписание.

Анна с любопытством смотрела, как прибежавшие ещё матросы надели на осетров большие мешки и потащили их прямо в мешках куда-то внутрь теплохода.

– Только это, мы их не взвешивали, у нас безмена с собой нет.

– Ничего, у нас всё есть, подождите не много, откуда же вы здесь взялись, такие молодые, красивые?

– Да колхозницы мы, доярки, здесь на острове с коровами на откорме находимся.

– Колхоз-то осиновский наверно?

– Да, осиновский, колхоз имени В.И.Чапаева.

– И не страшно вам здесь одним, ведь надоело наверно, поехали девчонки с нами в город, вон вы какие здоровые и румяные – кровь с молоком. – И он лихо подмигнул Анне. Та засмущалась, рука её машинально пробежала по пуговичкам рубашки, уж не расстегнулась ли какая случайно.

– Не, нам нельзя уезжать, у нас тут коровы под присмотром. Наугад поставили два самолова в протоке, недалеко от берега, вот и попались нам две рыбины, только больше никого нету, уже три дня, как самоловы стоят, а всё пустые, наверно пристойные осетры были. А осётр один должен быть икряным, у него вон какая чёрная полоса посреди пуза идёт.

– Ну что ж, икру мы тоже едим и он снова лукаво подмигнул женщинам.

Анна от волнения и своего рассказа вся распалилась, раскраснелась, глаза её возбуждённо блестели, встречный ветерок приятно освежал кожу лица и перебирал пряди волос на висках. Евдокия, вся сжавшись и уцепившись обеими руками за борт лодки, молча сидела на беседке, и со страхом смотрела на огромные буруны воды позади кормы теплохода. Тут подошёл матрос, который вытаскивал осетров и что– то шепнул штурману на ухо.

– Понятно. Так красавицы, взвесили мы вашу рыбку, вам причитается сто шестьдесят рублей.

Он быстренько достал бумажник, отсчитал и подал Анне деньги, та зажала их в кулаке.

– Ой, спасибо.

Штурман снова взмахнул рукой и теплоход сбавил скорость.

– Да вам спасибо девушки – красавицы, удачной вам рыбалки.

Штурман снова подал Анне руку, она уцепилась за неё и через секунду уже снова стояла в своей лодке. Матрос снял с кнехта верёвку и кинул её в нос лодки, а штурман снял с головы фуражку и, махнув ею над головой, громко крикнул.

– Счастливо!

Немногочисленные пассажиры, стоящие на прогулочной палубе, с интересом смотрели на сидящих в лодке и медленно отплывающих от теплохода женщин. Лодку сильно качало на накатывавших одна за одной волнах, но женщины, казалось и не замечали этого. Теплоход поднял их вверх до самой середины острова Еловый, и теперь им надо было спускаться по течению обратно. Женщины не могли сдерживать нахлынувших на них чувств, Анна эмоционально взмахивала кулаком с зажатыми там деньгами и восторженно говорила.

– Ну вот, я же говорила, что всё нормально будет, я же говорила, теперь у нас с тобой есть деньги, по целых восемьдест рублей. Я себе крепдешина на платье куплю, ребятишек на зиму одену и конфет им напокупаю.

– А я туфли куплю себе, настоящие, белые, которые в магазине стоят, и их никто купить не может, я ведь таких денег в жизни в руках не держала.

Тоскливо кричали чайки, они целым табуном сопровождали теплоход, очевидно люди на корабле подкармливали их, периодически бросая за борт кусочки хлеба. У чаек была своя жизнь, свои заботы и проблемы, которые они и решали своими, только им известными методами.

Лодка, прижимаясь к самому берегу, огибая каждый подводный камень, медленно шла навстречу течению. Было начало сентября 2010 года. Стоял обыкновенный осенний пасмурный день, дождя не было, но встречный ветерок был весьма прохладным. Фёдор, тепло одетый в защитного цвета брюки и куртку, сидел на передней беседке и старался ничего не опустить, всё рассматривал, расспрашивал, иногда включал видеокамеру. Лодка была с дистанционным управлением, за рулём сидел одетый в меховую куртку, длинные резиновые сапоги и зимнюю шапку – ушанку – шустрый, разговорчивый дедок. Иногда его было не понять, или он что – то рассказывал собеседнику, или рассуждал сам с собой вслух.

– Ну, вот Фёдор и Порог мы проехали, когдато здесь целый посёлок был, домов двенадцать, пятнадцать стояло, а сейчас одна избушка осталась, и живёт здесь каждое лето один работник, его смотрителем Порога зовут. На обстановку он не выезжает, там бакенская самоходка справляется, а в бинокль все бакена видит. Ведь в любой момент какое-нибудь плывущее бревно бакен с места сбить может и тогда беда может приключиться на реке. Он увидит в бинокль и тут же сообщит об этом по рации кому следует. А повыше Порога ещё курья есть с лебедями, с десяток лет назад поселилась здесь пара лебедей, птенцов вывела и с каждым годом их становится всё больше и больше. Красивая птица, гордая и умная. Ведь фарватер рядом, и лодки и теплоходы идут, а они живут и гнездятся здесь, а потому живут, что их никто не трогает, никто в эту курью не заезжает и не заедет. Эти птицы – наша краса и гордость. Все знают, что шугани их здесь хоть один раз и улетят они в другие, более спокойные места, их ведь здесь собирается уже до пятидесяти штук.

Видишь, вот на каком моторе приходится сейчас ездить – малогабаритная «ямаха», расход бензина – один литр в час, скорость – пять километров в час, мощность – три лошадиные силы. Раньшето я на «вихре» всё время с Бора ездил, только уж больно он бензина много съедает, это в Осиново съездить, почитай литров пятьдесят надо, а ценато на него, сам знаешь какая, ни одна пенсия не выдержит. Вот и купил я себе японскую игрушку, хоть и тихо едет она, а куда мне теперь торопиться, зато денег на бензин не много идёт. Понимаешь Фёдор, живём мы в самой большой и богатой стране, только живём уж сильно бедно, если бы не рыбалка, да не огороды, так совсем бы наверно не выжить.

Фёдор молча кивал головой и думал совсем о другом. Приближалась деревня Осиново, вернее когда-то была здесь деревня, он уехал отсюда в пять лет и лишь смутно помнил некоторые эпизоды своего детства. Зато мать ему много рассказывала о жизни в этой деревне. Как тяжело им приходилось в военные и послевоенные годы, но никто не жаловался, не было такого стремления к роскоши и богатству, как сейчас. Зато люди запросто ходили друг к другу в гости, организовывали вечера, пели песни, танцевали. С переводом же колхоза в Ворогово, мать Фёдора – Анна Михайловна вместе с сыном тоже переехала в Ворогово, но и там было нелегко влиться в давно сформировавшийся свой коллектив, где на новичков смотрели с некоторым недоверием. И через некоторое время они уехали ещё дальше, в Маклаково. Фёдор Леонидович знал о своих родственниках по отцовской линии, проживающих в Бору, очень уж хотелось познакомиться с ними, но как встретят его, отвергнутого тогда, в далёкие пятидесятые годы. Выручила материна решительность и её жизненный оптимизм. В свои восемьдесят с лишним лет она уговорила сына и ещё в прошлом году, безо всяких предупреждений, в один прекрасный летний день они на метеоре приехали в Бор к своим родственникам. Было много удивления, радостных встреч, воспоминаний, смеха и слёз. Вот так и познакомился он со своими тётками, двоюродными братьями и сёстрами.

А в этом году мать его попросила обязательно съездить в Осиново, всё увидеть, запечатлеть на плёнку, у самой – то здоровьишко слабеть стало.

Заехав в устье Осиновки, путешественники оставили лодку и поднялись ко кладбищу по крутому, высокому косогору, заросшему травой, где стояло с десяток отдельно стоящих деревьев. Дед, тяжело пыхтя и вытирая со лба пот рукавом, долго молчать не мог.

– Ну, вот видишь Фёдор, что от кладбища – то осталось, сгорело всё здесь несколько лет назад, лето стояло тогда сухое, да жаркое, много тайги погорело вокруг, вот из леса огонь и пришёл сюда, какие ещё были кресты целые, да оградки, так и те сгорели. Раньше бывало я сюда иногда баб привозил, поправят могилки, траву старую соберут, поплачут конечно, не без того, пообщаются с давно умершими родственниками, да и обратно. Одна вот маленькая оградка в середине и уцелела, из лиственницы она сделана и крест лиственничный, вот и не взял её огонь.

Приезшие, как смогли, поправили старенькую оградку и крест, и уселись на упавшую рядом, очевидно от того же пожара, толстую и уже заметно подопревшую берёзу. Странные чувства нахлынули на Фёдора Леонидовича, здесь, на этом кладбище похоронены его дед, бабушка и многие другие родственники, только сюда трудно добраться и он вот на пятьдесят шестом году своей жизни решился приехать. Здесь же где – то похоронен и его старший братишка Вовка, умерший в пять лет от дифтерии, уж не его ли это могилка сохранилась, оградка не большая, видать детская. Да поди сейчас, разберись, кто и где похоронен, ведь лет-то сколько прошло.

Над головой тонко попискивали комары, да гдето высоко в ветвях сосен и елей шумел ветер. Здесь было самое высокое место и хорошо было видно: и как петляла среди заросших разнотравьем берегов Речка перед тем как ей влиться в Енисей; и заросшую пучкой и шиповником площадку вдоль берега, где когда-то стояли деревенские дома; и бурлившую от течения и камней Осиновскую протоку; и даже как нещадно пыхтел на другой стороне реки небольшой катеришка, усердно тащивший вверх по течению баржонку. Вот он приехал в деревню, где когда-то родился и жил, но которой уже давным-давно не существует. К великому сожалению в этом мире ничего нет вечного, всё когда-то рождается и когда-то умирает, у всего есть свой жизненный срок. История знает немало примеров, когда исчезали с карты земли целые государства и империи. А здесь исчезла деревушка, которую за пределами района и знал-то мало кто, жаль только, что исчезла эта деревня за счёт искусственно созданных условий какими-то важными чиновниками. Да кого сейчас осуждать, когда бывало, переселяли целые народы. А тут всего-то надо было всё бросить и уехать каким-то пяти – шести десяткам семей.

Из – задумчивости его вывел ровный, немного с хрипотцой голос деда.

– Пошли что ли Фёдор – посидели, пообщались, на камеру ты заснял что хотел, я тебе сейчас покажу то место, где ваш дом стоял, заросло там всё, да что осталось, то и покажу, никто тебе уже кроме меня этого не покажет.

– А что это же ров, выкопанный там, на угоре, я с лодки ещё видел его?

– А, ров-то, так это чернозём, там ферма стояла колхозная, навозу целая гора была на дворе, а теперь это добротный чернозём. Вот боровские и возят его отсюда в мешках к себе на огороды. У нас там ведь сильно земля плохая, пески в основном, а вниз по течению чего не возить, лодка сама доплывёт.

– Вот ведь как получается, уже как сорок с лишним лет нет этой деревни, а она всё приносит какую-то пользу людям.

Зимний роман

Лыжня была слегка припорошена свежей позёмкой, но её отчётливо было видно среди белоснежной бескрайней пустыни. Днём подул западный ветер и по снежной ровной поверхности легко погнал снежинки, которые, натыкаясь на встретившееся препятствие, такое, как проложенная ранее лыжня, тут же завихрялись и образовывали снежные наносы. Николай шёл не спеша, часто оглядываясь на свою случайную попутчицу. Да, ещё пару дней и не видать было бы старую лыжню, тогда идти было бы гораздо тяжелее, по старой дороге всегда легче передвигаться – опора под ногами твёрже и лыжи скользят лучше. Глядя на суетливые движения девушки, Николай подождал и пошёл рядом с ней.

– Ты Ирина Михайловна не спеши, нас никто не гонит, идёшь за мной по твёрдой лыжне, старайся ногами не семенить, а идти степенно и равномерно. Делаешь шаг, отталкивайся одной ногой и скользи, сколько можно, потом снова шаг, отталкивайся другой ногой и снова скользи. Преимущества ходьбы на лыжах в том, что часть пути мы не идём за счёт передвижения ног, а скользим на лыжах по снегу, поэтому по лыжне нам передвигаться и легче и быстрее. Лыжи я тебе натёр свечным воском, так что скользят они хорошо и назад сильно не отдают. Давай-ка попробуем вместе, держась за руки. Толчок левой ногой – скользим по лыжне, толчок правой ногой – снова скользим по лыжне.

Лёд нынче встал сразу после ноябрьского праздника и, судя по ветреной холодной погоде, подвижек льда не предвиделось. Николай всё время пропадал в тайге, охотничий промысел пушного зверя был в самом разгаре – из-под собаки стрелял белок, открывал ловушки на белку, соболя, горностая. У него был свой участок в тайге по речке Осиновке, три зимовья были построены, там он и проводил охотничий сезон все последние годы. Государством Осиновскому колхозу доводился большой план на поставку пушнины, поэтому основная часть мужского населения деревни с наступлением охотничьего сезона уходила в тайгу. В прошлую субботу вышел Николай домой с родными повидаться, добытую пушнину в контору сдать, да в баньке попариться. Тут его и выловил председатель колхоза Степан Никифорович.

– Николай, срочно в Ворогово необходимо сходить. Учительницу к нам с края направили, да не успела она по воде приехать, зашуговало нынче на реке рано, вот и застряла она в Ворогово. Лёд уже неделю как встал и, похоже, подвижек не предвидится. Ты молодой ещё, сбегаешь быстро, по пути унесёшь и сдашь пушнину, заготовитель наш, Иван Дмитриевич уже аккуратненько тебе её упаковал в мешок.

– Так может подождать ещё, с обозом в санях и приедет?

– Это ж когда будет, пока конную дорогу через Енисей пробьют, поди недели через две – три, а то и месяц. А детишек наших учить надо, сам понимаешь, с каждым днём они всё больше отстают от программы. Да, в интернат тоже забеги к нашим старшеклассникам, узнай, как они там, может, что кому из дому передать срочно нужно, и письма наверняка все своим родителям напишут, принесёшь в деревню.

– А где её в Ворогово искать мне?

– Зайдёшь в сельский совет, или в Вороговскую школу, она временно там пока работает, уже почти месяц ждёт, когда мы её оттуда заберём.

Ирина Михайловна окончила годичные курсы учителей начальных классов в Красноярске и сразу же получила распределение в Осиновскую начальную школу, но попасть по воде туда не успела и застряла в Ворогово. Она помогала учить детей в самом большом классе опытной Вороговской учительнице Зинаиде Павловне, проводя всё своё свободное время в школе, заодно и набираясь педагогического опыта. Знаний на учёбу детей у неё хватало, а вот иное нестандартное поведение детей иногда ставило в тупик.

Тут как-то на перемене к ней подошёл ученикстаршеклассник.

– Ирина Михайловна, там к вам пришли.

Возле входной двери стоял одетый просто, покрестьянски, молодой парень, выше среднего роста, подтянутый, с внимательным проницательным взглядом. В руках он перебирал свою шапку – ушанку, видимо скрывая волнение, за плечами висел на верёвках мешок. Периодически он переступал ногами, будто бы стесняясь под ногами лужицы от растаявшего снега на кожаных броднях.

– Простите, это вы меня спрашивали?

– Да, мне нужна учительница, которая направлена в Осиновскую школу.

– Так это меня туда направили.

– Ну вот, а меня отправили за вами.

– А я давно уже жду и жду, когда меня туда заберут. Я готова, прямо хоть сейчас, только мне директору школы надо об уходе сказать.

– Да подожди ты, не торопись, не сегодня, у меня дел ещё много здесь, постараюсь завтра быстренько всё закончить, чтобы после обеда уже выйти.

Перед Николаем стояла аккуратно одетая девушка среднего роста с хорошо слаженной фигурой, слегка вздёрнутый нос, пухленькие румяные щёки, большие тёмные глаза и аккуратно подрезанная чёлка на лбу. Она несколько смущалась под внимательным взглядом рассматривающего её парня и постоянно отводила взгляд.

– Как тебя зовут?

– Ира.

– А по отчеству? У нас в деревне учительниц всегда называют по имени и отчеству.

– Ирина Михайловна.

– А меня Николаем Петровым кличут, вот и познакомились. Ты скажи мне, на лыжах ходить умеешь?

– Умею, я ведь тоже в деревне жила, так мы там каждую зиму с мальчишками на лыжах катались.

– Вот и ладненько. Вещей много не бери, лучше идти налегке, всё-таки нам сорок километров топать. Оденься тепло, очень тепло, но так, чтобы одежда не стесняла движения, чтобы идти было легко. Ты где живёшь?

– Так меня пока подселили временно к одинокой бабушке Марии Васильевне, это здесь недалеко, за углом маленький старенький домик.

– Завтра я зайду к обеду, будь готова, лыжи я тебе припас, принесу с собой.

Ирина Михайловна, несколько подумав, спросила.

– А мы если с обеда выйдем, успеем дойти до Осиново?

– Сейчас морозов больших ещё нет, ночи светлые, иди да иди. Я сюда одиннадцать часов шёл, так это лыжни не было, да против ветра, да гружёный порядком, обратно хоть как должны быстрее дойти.

Чемодан учительницы Николай отверг сразу, с чемоданом в дальние походы на лыжах никто не ходит. Кроме личных вещей Ирина Михайловна взяла с собой ещё кое-какие книги и школьные принадлежности, которые оставлять никак не захотела. Николай выпросил у Марии Васильевны старенький мешок, завязал по углам верёвку и получился заплечный мешок, весьма удобный к переноске в дороге. Её тяжёлую ношу он надел на себя, а свой мешок отдал Ирине Михайловне.

– Ты столько грузу набрала, что ни за что не донесёшь до места, сил не хватит, придётся мне тогда и тебя, и мешок тащить. А в моей поклаже груза не много: пакет с бумагами председателю колхоза, несколько десятков писем с почты забрал, да немного харчишек, пообедать нам в дороге. Так что пойдёшь налегке.

День был солнечный, слегка потеплело, но дул западный ветер и поперёк Енисея мела поземка. Всё в округе было окрашено в яркий белый цвет, лишь заросли тальника на берегу, да темнолесье на острове Амбетов и на противоположной стороне реки выделялись некоторым контрастом белому ослепительному цвету. Ирина Михайловна приспособилась к ритму движения, не суетилась, не падала в снег, как это было в начале дороги, и не отставала от своего проводника. Её несколько пугало расстояние, надо было пройти сорок километров, она и пять никогда не проходила на лыжах, но уверенность Николая успокаивала. Опытный охотник, знаток тайги, с ним не пропадёшь, если что, он обязательно поможет. Возложенная на неё ответственность на обучение детей с одной стороны несколько пугала, а с другой придавала силы. Опыта у неё ещё было совсем мало, лишь неполный месяц в помощницах у Зинаиды Павловны в Ворогово, но она даже и мысли не допускала, что не справится, надо было детей подготовить, чтобы все они перешли в следующий класс и она их подготовит, обязательно подготовит.

Николай сделал несколько мощных размашистых шагов и легко оторвался от попутчицы, затем отошёл в сторону, дождался девушку и пошёл рядом.

– Так ты говоришь из деревни родом, тогда легче будет привыкнуть к нашему образу жизни.

– Да, я жила в Канском районе, после школы работала продавцом в сельском магазине, а в прошлом году вызвали нас с подругой в сельский совет и, так как мы хорошо закончили семилетку, предложили идти учиться на курсы учителей начальных классов. Вот так я и попала к вам, правда с запозданием на целую четверть, а задачу мне поставили такую, чтобы всех детей подготовить согласно программе, чтобы они этот год не потеряли, а все перешли в следующий класс. Мне сказали, что детей не много у вас?

– Наверное, десятка два – два с половиной мальчишек и девчонок наберётся. Председатель колхоза попросил одну девушку, взрослую уже, она немного занимается с третьим и четвёртым классом по русскому языку и арифметике, чтобы уж слишком не отстали, всё тебе легче будет догонять.

– Николай, а дети какие у вас? Они сами хотят учиться, или в школу ходят потому, что их родители туда направляют?

– Вот уж что-что, а желания ходить в школу у них через край. Всё за взрослыми бегают, когда же к ним учительница приедет, впрочем, скоро сама их увидишь. Вот уже и остров Амбетов заканчивается, восемнадцать километров мы с тобой протопали. Здесь, на самом конце острова несколько домов стоит, семья староверов проживает, можно зайти, Долматовна чаем с пирогами напоит. Кто бы ни заходил к ним, всегда обогреют, накормят и ночлег предоставят, если это необходимо путникам.

Но к хлебосольным староверам прохожие заходить не стали, надо было торопиться, а перекусить и на ходу можно. Уже стемнело, и на небе появились первые звёзды. Сразу от поселения староверов путники стали переходить Енисей. Это по краям берегов лёд был ровный, а остальная часть реки была сильно заторошена. Когда лёд вставал, плывущие льдины под напором течения сталкивались, громоздясь друг на друга, да так и останавливались замерзшими в самых различных позах. Снег ещё не успел заровнять все пазухи и неровности, поэтому на лыжах здесь было уже не пройти. Держа их в руках, приходилось залазить на льдины, скатываться с другой стороны обратно, перепрыгивать какие-то ямы, обходить высокие торосы. Первое время Николай шёл рядом, стараясь помочь учительнице, где поддержит, где руку подаст. Однако, вскоре она направила его вперёд, сказав, что справится сама. Перед глазами маячил большой мешок Николая, Ирина Михайловна шла следом, быстро перебирая ногами. Этот парень нравился ей своей решительностью, постоянным вниманием и желанием помочь. Казалось, что для него нет в жизни непреодолимых препятствий, он всегда себя чувствовал легко и непринуждённо. Это в школе, в незнакомой для себя обстановке, он выглядел смущённо и, как ей показалось, даже краснел. Здесь же он преобразился, легко разговаривал с девушкой, запросто помогал подняться, если она падала в снег.

Перейдя Енисей, путники снова пошли спокойно по ровной, хорошо заметной при лунном свете лыжне. Николай не мог долго идти молча, поравнялся с учительницей и заговорил.

– Половину пути мы с тобой прошли, сейчас пойдём мимо островов. Впереди виднеется остров Тётка, весь заросший тальником, на его песчаные косы любят садиться на отдых осенью перелётные гуси. Затем идёт остров Дядя, он уже покрыт тёмнохвойным лесом, так там есть озёра, в которых ловится столько карасей, что их не возможно всех вынести по тайге. Потом будет два Индыгина, Верхний и Нижний, их разделяет маленькая проточка с быстрым течением, затем пойдёт остров Ермаков, это уже наши родные места, от него там останется всего пять километров.

Ветер совсем стих, а мороз стал усиливаться, зато идти стало легче, лыжи лучше скользили. Николай легко шагал по своей старой лыжне, здесь не надо концентрировать внимание, как в тайге, в каком направлении идёшь, сколько прошёл и как потом выходить. График его проверки ловушек сбился, завтра же надо уходить в тайгу. В очередной раз оглянувшись, Николай увидел, что его спутница заметно отстала. Он сделал шаг в сторону и подождал её, девушка сильно прихрамывала.

– Ирина Михайловна, что случилось, ногу подвернула?

– Не, кажется, натёрла.

Николай скинул с плеч мешок и, указав на него головой, скомандовал.

– Садись.

Он снял с её ноги сначала лыжу, потом валенок и шерстяной носок.

– Да, мозоль ты натёрла, ранка небольшая, но весьма не приятная. Кто же в одних носках в такую дорогу идёт, портянки надо наматывать. Давай, доставай что-нибудь из своих вещей, надо портянки сделать.

– Нет ничего у меня в вещах, что бы подошло на портянки.

– Что ж, тогда рубаху с себя сниму и разрежу, долго нам сидеть сейчас никак нельзя, мы горячие, потные, а мороз градусов около двадцати пяти, быстро прохватит.

– Подожди Николай, не раздевайся, у меня полотенце есть.

Из полотенца получились две аккуратные тёплые портянки, которые Николай ловко и быстро накрутил на ноги девушке.

– Далеко ты с такой мозолью не уйдёшь, к Долматовне возвращаться, снова через Енисей переходить, не выдержишь ты. Придётся нам с тобой в зимовье переночевать, здесь, через пару километров зимовьё есть, как раз напротив Дяди, наши, осиновские частенько там ночуют, когда в дороге что-нибудь случается, или с ребятишками идут.

Ирина Михайловна старалась идти дальше в прежнем темпе, но видно было, что мозоль на ноге причиняла ей боль и сильно сковывала движения.

В зимовье было тесно, темно и неуютно. Усадив девушку на топчан и, сбросив с плеч мешок, Николай наколол дров, быстро растопил печку и поставил на неё котелок со снегом.

– Ну вот, минут через двадцать можно будет и раздеваться, вся одежда мокрая на нас надо будет хорошенько просушиться. Двадцать пять километров мы прошли, осталось совсем немного. Сейчас нагреется в избушке, посмотрим, что делать с твоей раной, чтобы завтра ты смогла идти.

– А где я буду в деревне жить?

– У нас в последние годы все учительницы у тёти Груни живут. Дом большой, живут они вдвоём с мужем, хозяйка она отменная, всегда в доме всё чистенько и готовит она хорошо, сегодня, поди, и поджидает она тебя. Вся деревня знает, что я за учительницей пошёл, а вот привести тебя сегодня не смог.

Сухие дрова быстро нагревали зимовьё. За печкой в стену были набиты гвозди для просушки одежды и Николай повесил туда куртку, платок, шаль, рукавицы и валенки учительницы. Затем он зажёг лучину и стал внимательно рассматривать рану на её ноге.

– Ой, мне щекотно.

– Ничего, терпи, нам надо определиться, что делать с травмой.

– Может она за ночь заживёт?

– Подлечить надо её, чтобы завтра ты дошла до деревни, иначе придётся нам здесь несколько дней жить – глаза его при этом озорно сверкнули.

– Николай, какие у тебя руки горячие.

– У меня не только руки, но и сердце тоже горячее. Я сейчас выйду на полчасика, а ты сними с себя всё – свитер, рубаху, штаны, всё до белья необходимо хорошо просушить возле печки, мы же с тобой пропотели насквозь, пока шли, в мокрой одежде спать никак нельзя, иначе мы можем здесь застрять не только с твоей мозолью.

Она кинула на парня тревожный взгляд

– Николай, ты не уйдёшь один в деревню, ты не оставишь меня здесь одну в этой страшной одинокой лесной избушке?

– Мне поставлена задача привести тебя в деревню, и даже если ты будешь сильно-сильно сопротивляться, я тебя свяжу, положу на лыжи и потащу волоком дальше.

Глаза у Николая искрились улыбкой, и он едва сдерживал себя, чтобы не рассмеяться, а Ирине Михайловне по его самоуверенному тому показалось, что если вдруг она и вправду передумает дальше идти, то он её насильно туда доставит.

– Я выйду лишь на полчаса, чтобы ты меня не стеснялась, за это время просушись вся до нижнего белья.

Через некоторое время он вернулся, подкинул дров в прогоревшую печку, снял с себя верхнюю одежду и развесил её на гвозди.

– Просушилась?

– Да.

– Подставляй ногу, перевязывать будем.

Николай зажёг небольшую лучину, вставил её одним концом в щель между досками на столе, отрезал несколько лоскутов от того же полотенца, из которого ранее были сделаны портянки и стал осматривать рану.

– Так, сейчас тёпленькой водичкой края ранки обмоем, уберём волосинки от носков и нанесём на неё лекарственное средство. Увидев что-то тёмное на другой лучине, девушка не выдержала.

– Что это?

– Это пихтовая смола, она хорошо помогает при заживлении ран.

– А ты где её взял?

– Только что насобирал в лесу.

– Так там же темно.

– При лунном свете не так уж и темно, да я лучину смолёвую зажёг, чтобы лучше было видать, и вот, наковырял ножом. Она полежала возле печки, стала тёплой и подвижной, так что подставляйся.

Девушка смотрела, как Николай ловко укладывает пихтовую смолу и перевязывает рану. Она смущалась от прикосновения его горячих рук, и лёгкий румянец выступил на щеках, Ирина Михайловна чувствовала это и смущалась ещё больше.

– Ну вот, если ночью лягаться не будешь, то повязка додюжит до утра. Не будешь лягаться ночью?

– Я вроде спокойно сплю по ночам. А как мы спать уложимся?

– Вот на этом деревянном топчане, не на полу же. На нём сено, старый матрац, такое же старое одеяло. Оставляй на себе рубаху, нижние штаны, чтобы не замёрзнуть и ложись к стенке. Мне, конечно, придётся пару раз встать ночью, чтобы в печку подложить и тепло у нас будет до самого утра, мы должны хорошо выспаться.

– На улице дров целая поленница, их здесь специально кто-то наготовил?

– Это у нас председатель колхоза Степан Никифорович такой хозяйственный. Специально сюда летом двух парней отправлял дрова готовить, всю зиму по этой дороге люди ходить будут, мало ли кому придётся здесь заночевать? Я сейчас Ирина Михайловна свои рубахи просушу и будем ужинать.

Из своего мешка Николай достал хлеба и кусок сала, быстро порезал продукты на столе, потом снова залез рукой в мешок и выгреб оттуда армейскую фляжку.

– Сало ни у кого в деревне такого вкусного и ароматного нет, мама всегда солит его с анисом, а анис я собираю. Солёное сало лучше всего в дорогу брать, оно никогда не замёрзнет и не испортится. А во фляжке настойка каменного зверобоя на спирту, очень полезная настойка, она хорошо снимает усталость, повышает жизненный тонус, и рану твою поможет залечить. Растёт зверобой высоко на скалах и собирать его там весьма не просто, иногда приходится за ним на верёвках спускаться сверху. Я налью тебе пару глотков, да себе столько же.

Девушке настойку Николай разбавил чаем, сам выпил так, потом сидели и закусывали вкусным ароматным салом. Лучину больше не зажигали. Свет мало-мальски пробивался из печки через продувные отверстия в дверке. Николай ещё раз наливал по глоточку для «снятия усталости» и они незаметно съели почти всё сало. После длинного перехода и насытившегося желудка Ирина Михайловна расслабилось в приятной истоме. Ей было приятно, как молодой парень перевязывал ей рану, угощал домашним салом, подливал настойку, которую тоже назвал лекарственным средством. От этого слегка кружилась голова. Затем пили чай, заваренный шиповником и высушенным иван – чаем. Николай не давал скучать своей спутнице, всё о чём-то расспрашивал, а больше рассказывал сам.

– Ирина Михайловна, тебе сколько годиков от рождения?

– Двадцать два.

– А я, как увидел тебя, поменьше дал тебе, мне двадцать четыре, ровесники мы с тобой почти – что.

Он внимательно посмотрел её в глаза.

– А почему до сих пор эта молодая красивая девушка не замужем?

– Да как-то не было ещё рядом со мной хорошего парня, за которого можно было замуж выходить – и, не много помолчав, добавила – такого, как ты.

– Красивая ты, образованная, нашим парням понравишься, первой невестой будешь в деревне, меня так уже свела с ума, хоть сейчас готов руку и сердце предлагать, всю жизнь бы такую на руках носил.

Она млела от его слов, приятно кружилась голова от того, что молодой симпатичный парень сидел рядом, говорил красивые слова и периодически поправлял её волосы на виске. Его тёплые руки приятно пахли пихтой, это напоминало новогодний праздник. Зима, ёлка, радостно и весело на душе, детское ожидание приятных подарков и сказочных чудес. Он обнял девушку рукой, губами нашёл её жаркие пухлые губы, и она потянулась к нему, так приятно было чувствовать себя маленькой и беззащитной в крупных сильных горячих мужских руках.

Утром Николай тихо растопил печь, поставил на неё котелок со снегом, надо было с собой набрать воды во фляжку в дорогу, потом спустился по тропинке к Енисею и стал натирать свечкой лыжи свои и лыжи учительницы. До рассвета ещё далеко, погода стояла морозная, безветренная, по такой погоде не идти, а бежать хотелось. Ногу девушке сейчас потуже перебинтуем, и пойдёт она не отставая, должна пойти. К обеду должны быть уже в деревне. На душе защемило. Обычный рутинный дальний поход в соседнее село преобразился в заманчивое романтическое путешествие. Так приятно быть рядом и заботиться об этой нежной симпатичной девушке, обо всём забываешь, когда находишься рядом с ней. Это путешествие подходит к концу, а как дальше сложатся их отношения, в деревне она поди и замечать его не будет.

В лесной избушке было жарко, Николай добавил снега в котелок, пора поднимать свою спутницу и пить чай. И тут он услышал тихий всхлип. Подошёл к топчану, девушка, подтянув колени к груди и, отвернувшись к стене, тихо плакала. Её плечи вздрагивали в такт всхлипываниям, а руки периодически вытирали глаза от слёз. Николай беспомощно уставился на неё.

– Ирина Михайловна, ты чего? – Пытаясь успокоить, положил руку на её плечо.

– Не тронь меня.

Николай вышел на улицу, вот так сюрприз, что же теперь делать. Он чувствовал себя очень неприятно, что-то сделал не так, чем-то неосознанно он обидел девушку. А вечером она была такая нежная и безропотная, но что-то он сделал не так. Теперь уже он чувствовал себя беспомощно, а казалось, что никаких проблем, к обеду должны были быть дома. Постояв некоторое время на морозе, он успокоился, зашёл в избушку и сел на топчан, рядом с девушкой.

– Ирина Михайловна, давай поговорим перед дорогой, вернее ты послушай, что я тебе скажу, только не перебивай пожалуйста, для меня это очень важно. Похоже, что опыта во взаимоотношениях с противоположным полом у тебя, так же как и у меня нет. Ты красивая девушка и мне нравишься, сильно нравишься и я никак не хотел тебя обидеть. Хочу предложить тебе в деревне жить у нас. Всем скажу, что ты моя невеста, а через некоторое время свадьбу сыграем. Я дом себе строю, отец помогает, сруб уже поставили, летом под крышу подведём, а с осени можно будет туда переселиться, и заживём не хуже других. Я парень работящий, в колхозе на хорошем счету. Чтобы меньше было бабских пересудов, скажу, что познакомились мы в прошлом году в Красноярске, а всё это время переписывались. Как раз год назад меня в город направляли на слёт передовиков сельского хозяйства, можно считать, что там мы и познакомились.

Ирина Михайловна лежала тихо на топчане, не плакала, но и ничего в ответ не говорила.

И снова дорога, с ослепительно белым цветом вокруг. Николай машинально передвигал ногами, иногда оглядывался на попутчицу, но она не отставала. Думать ни о чём не хотелось, вчера он готов был лететь по дороге, а сегодня еле передвигал ноги. Вначале дороги он несколько раз пытался заговорить с Ириной Михайловной, но она не хотела с ним общаться, отвечала коротко и односложно. Так и получилось, что всю дорогу сегодня шли молча, он впереди, она за ним, каждый думая свои думы. Из-за мыса показалась деревня с высокими столбами дыма над домами, и вскоре впереди показались деревенские собаки, которые громким лаем предупреждали жителей деревни о прибытии гостей. Николай подошёл к учительнице.

– Ирина Михайловна, ты подумала, может, всётаки у меня остановишься?

Девушка закрыла рукавицами лицо, отвернулась от парня и снова заплакала.

Учить детей пришлось в две смены, два класса до обеда и два после. Отдыхать совершенно не было времени. У детей была необъяснимая тяга ходить в школу. Одни ученики быстро всё схватывали, до других же, даваемый учительницей материал доходил далеко не сразу, приходилось объяснять несколько раз. Иные ученики, пообедав и сделав домашнее задание, снова приходили в класс и садились на свободные места, им при этом тоже было интересно присутствовать при обучении учеников из других классов. Ирина Михайловна их не выгоняла, только просила, чтобы они не мешали и сидели тихо, а когда выдавалась свободная минутка, дополнительно занималась и с такими детьми. От тёти Груни уходила рано утром и приходила поздно вечером, кроме занятий с детьми, надо было найти время на подготовку к урокам и проверку домашних заданий. Тётя Груня попервости ворчала и призывала к совести учительницу, прося её приходить на обед, но потом, видя, что это бесполезно, стала ей обеды готовить с собой. То кусочек рыбы отварит с картошкой, то просто пару кусков хлеба намажет маслом, слегка сверху посыпав сахаром и обязательно бутылку молока. За жизнью в деревне Ирина Михайловна не следила, да ей и ничего не было интересно, кроме занятий с детьми. Она ходила по одной дороге от дома тёти Груни до школы и обратно. Иногда за ночь дорогу переметало снегом так, что в валенках надо было по сугробам пробиваться. Жителей деревни никого не знала, но все, кто встречался на дороге, тепло с ней здоровались. Было много собак и они, чувствуя чужого человека, сразу же её облаивали, поэтому первое время до школы и обратно девушку провожал дядя Ваня, тёти Груни муж. Но потом собаки привыкли к учительнице, так же, как и она к ним, и она уже ходила, ни обращая на них никакого внимания.

К новому году из Ворогово с обозом приехала ещё одна учительница начальных классов Нина Михайловна. Она была старше Ирины Михайловны на год, но имела уже несколько лет учительского стажа. Молодые девушки перешли жить в школу, для этого один класс переоборудовали в жилую комнату. Поставили туда две кровати, стол, два стула и в углу повесили умывальник. Работать стало гораздо легче, во всяком случае, на обучение детей времени уделялось теперь больше. Иногда заглядывали женщины, мамы учеников, спросить, как там занимается их чадо, но видя, что учительницы постоянно заняты с детьми, спешили сразу – же удалиться, оставив что-нибудь в свёртке на столе. Деревенские женщины постоянно приносили им продукты, и, как бы девушки не отказывались, ссылаясь, на то, что они могут продукты купить в магазине, те всё равно ежедневно что-нибудь да приносили.

– Что же вы есть будете, огородов у вас нет, на реку не ездите, в лес не ходите, а в магазине всего не купишь, да и денег на все продукты не хватит.

А тут как-то тётя Маша, мать Николая принесла ощипанного и разделанного большого глухаря.

– Это Коля в лесу добыл. Отрубите кусок, сварите суп и будете сыты весь день, и времени на готовку много не займёт.

Каждую субботу ходили в баню к тёте Груне. Мылись и парились свежими вениками, иногда к ним заходила хозяйка, брала в руки берёзовый веник, подкидывала горячей воды на раскалённые камни и от души хлопала девчонок по раскрасневшимся от жары спинам.

– У нас в деревне все в банях парятся, самое полезное это дело, не только очистка тела от грязи, но и души от грехов.

– Ой, тётя Груня, да мы здесь ещё нисколечко и не нагрешили.

– Безгрешные только младенцы, вы же всё равно грешите, не в поступках, так в мыслях. Вообщето вам давно уже пора рожать, а вы всё в девках ходите.

Иногда в школу заглядывал Степан Никифорович, спрашивал, как устроились, чем помочь, интересовался, кто из детей как учится. В деревню девушки почти не выходили, первое время лишь по вечерам спускались на реку за водой с вёдрами. Почти все жилые дома располагались на первом угоре, а школа и клуб на втором. Поэтому с вёдрами надо было сначала подняться к домам, а потом преодолеть ещё такой же один подъём к школе. Против каждого жилого дома была своя тропинка на лёд и своя прорубь, откуда носили воду для себя и для скотины. По ближайшей тропинке девчонки спускались к Енисею и набирали воду в вёдра. Иногда прорубь была замерзшей, и приходилось её раздалбливать пешнёй и выгребать лёд лопатой. Инструмент стоял возле каждой проруби. Когда установилась морозная погода с температурой за пятьдесят градусов, председатель колхоза попросил обеспечивать водой учителей истопницу школы тётю Зину. Истопница приходила после занятий, убирала в классах, топила печи для обогрева двух классов и жилой комнаты, заправляла лампы керосином и протирала стёкла для ламп. Как только начались сильные морозы, она печи топила ещё и с утра.

Новый, 1959 год встретили скромно. В большом классе поставили ёлку, нарядили старыми игрушками, сделанными детьми, подновлять их было просто некогда. Концерт поставили старшеклассники, пришедшие на новогодние каникулы из Ворогово. Читали стихи, пели песни, ставили юморески, их родители были очень довольны. Потом взрослые ушли в свои компании, а молодёжь встречала новый год в клубе. Деревенские парни и девчонки были очень активны, по субботам устраивали танцы в клубе под баян, гармошку, балалайку. К праздникам на сцене ставили пьесы, здесь уже инициатива полностью принадлежала местным девчонкам. Они пытались привлечь в клуб и молодых учительниц, но от художественной самодеятельности те сразу отказались, на это у них не было времени. На танцы же иногда приходили, если Нина Михайловна танцевала с парнями с удовольствием, то Ирина Михайловна уходила домой рано, ссылаясь, на то, что завтра рано вставать. Иногда в клубе встречалась с Николаем, тот всегда приветствовал её кивком головы, и она отвечала ему тем же, на щеках вспыхивал румянец и она старалась тут же подальше отойти. Детям дали двухдневные новогодние каникулы. Стояли сильные морозы, на улице был такой туман, что даже за дверь выглядывать не хотелось. Ирина Михайловна оба дня провалялась в постели, она не болела, просто усталость так давила, что делать ничего не хотела. А Нина Михайловна постоянно подкладывала в печи, оденется теплее, натаскает кучу дров, и потом топит весь день, чтобы в комнате было тепло.

Зима пролетела быстро. Отступили морозы, южный ветер растопил все сугробы. Улицы быстро подсыхали, здесь никогда не было грязи, образовавшееся от снега вода сразу же скатывалась по склонам в Енисей. Перед майским праздником все хозяева прибрали свои дворы, подмели улицы, собрали в кучи накопившийся за зимний период мусор и сжигали. Люди радовались весне, никому не хотелось сидеть дома, выходили на улицу, находили там какую-то работу, общались, весело разговаривая друг с другом, и слушали весенние трели скворцов на крышах. Наступил небольшой период времени и довольно редкий для колхоза, когда резко снизилась интенсивность работ. После окончания таёжного промысла мужики ушли на подлёдный лов. Добывали самоловами налима по речным косам и сетями тайменя и стерлядь на ямах. С приходом весны рыбалка стала не возможной, мужики готовили лодки и рыболовные снасти к летней путине, женщины же всю зиму работали на ферме. Но пройдёт совсем немного времени и начнутся работы на огородах, откорм скота на островах, посадка зерновых и овощей на Ермакове, а там покосы и летняя путина, когда колхозные бригады с неводами поплывут на лодках в Вороговские многоостровья и на песчаные косы Дубчеса.

В праздничный день первого мая – день международной солидарности трудящихся – в клубе провели торжественный вечер. Доклад читала Ирина Михайловна. Ещё неделю назад к ней в школу зашёл секретарь местной партийной ячейки Яков Иванович.

– Мы тут посоветовались и решили вам поручить праздничный доклад. В деревнях и сёлах школьные учителя всегда являются самыми грамотными людьми и пользуются большим авторитетам. Из Ворогово прислали кой-какую литературу, я вам её оставлю, подготовьте доклад по теме минут на тридцать – сорок, думаю, справитесь.

После доклада выступали председатель колхоза и секретарь партийной ячейки. Они поздравили всех с праздником и коротко подводили итоги работы. План поставок товарной продукции государству был выполнен по всем показателем, а по вылову рыбы из-подо льда Осиновский колхоз в этом году занял первое место по району. Торжественная часть закончилась, но никто не уходил, у всех было весеннее праздничное настроение. Молодёжь готовила концерт, сцену закрыли занавесом, и слышно было, как там спешно выставляли объёмные декорации. К находившимся в зале учительницам подсел Степан Никифорович.

– Ирина Михайловна, хорошо у вас с докладом получилось, и читаете вы не плохо, с выражением, всем понравилось.

– Спасибо, только всю литературу мне Яков Иванович принёс, поэтому подготовиться было не трудно.

– Хочу спросить ещё вас. Со школьной программой справитесь в этом году, все дети перейдут в следующиё класс?

– Да Степан Никифорович все дети прейдут в следующий класс. Программу мы не освоим лишь по рисованию и пению, но, как вы понимаете, в данной ситуации это не столь важно. Некоторые дети очень способные, а другим даётся всё с трудом, но вот откуда у них столько трудолюбия и желания учиться?

– Конечно от родителей. Колхоз всегда выполняет доведённые государством планы, как бы тяжело они не давались, если план большой, значит надо больше работать. Как же тяжело людям пришлось во время войны и первые послевоенные годы, ведь мужиков не было и всё легло на бабские плечи, а план поставок всё равно выполняли. С кровяными мозолями и надорванными спинами работали, а не жаловались, что планы большие. Потому мы и в войне победили и страну восстановили из разрухи. Как же у таких людей могут вырасти другие дети? У них очень развито чувство долга. За детишек, кстати, спасибо вам, полюбили они вас, мы же видим, с каким удовольствием они ходят в школу. Учебный год скоро закончится, Ирина Михайловна, и снова вы уедете от нас, вас ведь здесь ничего не держит. А кого пришлют на следующий год и когда пришлют, может к новому году, а детям снова на всю зиму аврал, неправильно всё это. Что ж вы на наших парней внимания не обращаете, вышли бы здесь замуж, колхоз помог бы вам дом построить и у вас своя семья, и у нас своя учительница. Вон посмотрите парни кучкой стоят, чем не женихи, Николай Петров, например. Видный парень, хороший работник, всё у него в руках спорится, хоть на рыбалке, хоть на таежном промысле, хоть на поле, или на покосе. Хочешь, я поговорю с ним?

– Что вы, что вы Степан Никифорович – она сильно покраснела и улыбнулась – сердечные дела не терпят вмешательства посторонних лиц.

В это вечер уходить домой никак не хотелось и танцевалось сегодня легко и приятно. Нина Михайловна ходила на все молодёжные вечера в клуб, всегда веселилась и отдыхала от души, а после танцев её кто-нибудь из парней всегда провожал домой, хотя клуб и школа стояли рядом друг с другом. Ирина Михайловна обычно от вечёрок отказывалась, или быстро уходила, ссылаясь на то, что завтра рано вставать придётся. Сегодня же домой не хотелось. Учебный год заканчивался, свою работу с Ниной Михайловной они сделали, со школьной программой со всеми классами должны справиться. Напряжение, висевшее над ними всю зиму, медленно спадало. Парни, впервые видя такой весёлой Ирину Михайловну, были с ней весьма галантны и наперебой приглашали танцевать, благо, что и баянист был в ударе сегодня. По окончании вечера девушка вышла из клуба и поджидала свою старшую подругу, чтобы идти домой вместе. Тут неожиданно из тени подошёл Николай.

– Ирина Михайловна, может, погуляем, разве можно так рано спать ложиться в такой тёплый весенний вечер?

Медленно вышли на берег реки. Яркий свет луны хорошо освещал тёмный, освободившийся совсем недавно от снега берег Енисея и покрывшийся тёмными пятнами лёд на Осиновской протоке. От активного снеготаяния вода в реке прибывала и между берегом и льдом образовалась полоса воды, по которой временами проплывали небольшие льдинки, предвещавшие скорый ледоход. Иногда сбоку налетал тёплый южный ветерок, приносивший с собой такие приятные весенние запахи. Было так хорошо на душе, а сердце радостно трепыхалось в преддверии чего-то значимого и неповторимого. Рядом весело журчал маленький весенний ручеёк, впадавший в могучую сибирскую реку.

– Ирина, мы с тобой не закончили разговор, там, на снегу, во время лыжного перехода, тогда ты так и не ответила на моё предложение. Я не могу больше молчать, ты забрала моё сердце и не отдаёшь его мне обратно. Понимаешь, тяжело одному жить, и, я чувствую, что и тебе тоже тяжело одной, нам будет вместе хорошо, очень хорошо, я всё для этого сделаю, я буду тебе самым хорошим другом и мужем.

Он повернул её к себе лицом, девичьи глаза, смотревшие на него, блестели, а по щекам катились крупные слёзы. Она уткнулась головой в его грудь и быстро заколотила в неё сжатыми кулачками.

– Ну почему ты так долго ко мне не подходил, я жду, жду, а ты всё не подходишь и не подходишь. Целая зима прошла, а ты всё не подходишь, ведь ты же мне обещал, что дом будем вместе достраивать, помнишь там, в лесной зимней избушке – она подняла голову и заглянула парню в глаза.

– Вот, кажется, и я дождался от тебя ответа, родная моя – он крепче прижал девушку к себе и, успокаивая, медленно гладил рукой её вздрагивающуюся спину.

Мимо проходили другие молодые пары, раздавался приглушённый бас парней и беззаботный заливистый задорный смех девушек, в этот праздничный весенний вечер никому дома сидеть не хотелось.

Однажды осенью

На Енисее штормило. Северный ветер в очередной раз напоминал всем и вся, что начало сентября в среднем течении Енисея, это глубокая осень. Волны, тяжело перекатываясь, покорялись силе ветра и бежали куда-то вдоль реки друг за другом, но, в конце концов, всю свою злость и силу тратили, ударяясь о каменистые берега огромной сибирской реки. Много больших и маленьких тяжёлых туч, изрядно потрёпанных ветром, летевших низко над головой, также без сопротивления летели туда, куда он направлял их своею властной рукой. Несколько раз уже пытался пойти дождь, но хватало его при этом ненадолго, намочив всё вокруг, он, очевидно удовлетворившись содеянным, тут же прекращался.

Подходя к деревне Симоновка, пассажирский дизель-электроход «М.Ю. Лермонтов» дал длинный, звонкий, с переливами, характерный только для этого теплохода гудок и стал медленно разворачиваться. Одиноко стоящие пассажиры, променявшие в это время тепло и комфорт кают на холодную палубу, зябко кутаясь в плащи и куртки, с любопытством рассматривали, как легко прыгая по волнам, с берега к теплоходу подскочила новенькая, ухоженная, чистенькая «обянка». В корме на нижней палубе, среди рюкзаков, тюков, спальников стоял Владислав Иванович Захарченко, главный механик теплохода. Мужчина возрастом под пятьдесят лет, высокий, худой, в неизменном берете на голове, он был страстным охотником – утятником и старался каждую осень хоть ненадолго, да выбраться с ружьём на лоно природы. Раньше бывало, он останавливался на острове Еловый и охотился в Кукуйской протоке, но сейчас там уже давно никто не живёт и вот он приехал сюда, в деревню Симоновка, где тоже приходилось бывать ранее. Рядом с ним стояли напарники – Анатолий и Виктор. Анатолия он знал давно и даже бывал с ним на охоте – это весёлый и жизнерадостный человек, чуть выше среднего роста, около тридцати пяти лет, с открытым и добродушным лицом. Анатолий работал мастером на заводе телевизоров, слыл на хорошем счету и как руководитель, и как производственник. Виктор был немного постарше и полнее, его Владислав Иванович видел практически первый раз, работал он вместе с Анатолием бригадиром какой-то там сквозной, такой модной сейчас бригады.

Матрос на теплоходе принял с лодки верёвку и даже не стал её зачаливать за кнехт, все приготовленные вещи были скинуты буквально в две – три минуты, затем в лодку спрыгнули люди, и она отчалила от теплохода. Провожающие махнули друг другу руками, с теплохода крикнули – «ни пуха, ни пера», и лодка, уже изрядно осевшая в воду, под мощным напором двигателя так же легко полетела к берегу. Было хорошо слышно, как первый штурман, стоявший на мостике, прижав к губам микрофон, резко отдавал команды по громкой связи – «малый вперёд, лево руля» и теплоход, выкинув из трубы облако чёрного дыма, стал медленно разворачиваться, ложась на прежний курс. На берегу, приезжие бодро выпрыгнули из лодки прямо в воду, подтащили её на каменистый берег и все трое, дружески улыбаясь, уставились на встречающего. Тот приподнял подвесной мотор, застопорил его, нахлобучил сверху чистенький белый колпак, звонко щёлкнул креплениями и вышел из лодки.

– Ну, здравствуйте охотники!

Первым подал руку Владислав Иванович – одетый в пёстрый толстый свитер, поверх которого была меховая безрукавка, на ногах новенькие длинные резиновые сапоги.

– Здравствуй Ерофеич, здравствуй, мы подплываем и гадаем – встретишь нас, не встретишь, успел получить телеграмму, или не успел, из Красноярска её отправил ещё три дня назад.

– Вот только сегодня утром ребята привезли из Бахты, вообще-то поджидал я тебя Владислав Иванович, ты ещё весной писал, что планируешь заехать ко мне уток пострелять, так что, уток жалко, что ли? А ты даже не один смотрю, с напарниками.

– Да ребята вот знакомые, с завода телевизоров, напросились со мной, вместе нам веселее будет. Знакомься – это Анатолий, а это Виктор.

Ерофеич, ещё крепкий, коренастый мужик, около шестидесяти лет, с рыжей, с проседью бородой до самой груди, похожей на лопату, с толстым мясистым носом, в зимней шапке на голове и брезентовом дождевике до самых пят, с любопытством рассматривал гостей.

– Где же вас расположить-то, ведь домой не могу пригласить, вы же нехристи, не верующие, безбородые, и табаком, наверное, балуетесь, моя бабка вас и до порога не допустит.

– Не беспокойся ты Ерофеич, мы палатку взяли, правда двухместная она, да мы бывало в ней и вчетвером ночевали, жирных и толстых среди нас вроде нет.

– Ну, это другое дело, тогда давайте-ка переедем к кустам, чуть повыше деревни, там и берег хороший, и ручеёк впадает в реку, и дров таловых полно, там палатку и поставите.

На высоком глинистом берегу стояло около двух десятков домов, располагаясь вдоль берега так, что из окон каждого дома видно было реку и все те судёнышки, которые проплывали по ней. Позади домов, ближе к лесу, в хаотичном порядке были настроены избушки, без которых в деревне практически не обойтись: бани, стайки, сараи, за ними, ближе к лесу были распаханы и раскопаны огороды. Когда и кто здесь поселился первым, никто не знал и не помнил, но всегда жили люди крепкой старой веры – кержаки. Они не прятались от цивилизации в тайге, как делали их деды, когда старая вера преследовалась и запрещалась, а наоборот, как-то старались использовать в жизни всё новоё, хотя и жили по своим старым устоям, всётаки на дворе уже конец семидесятых двадцатого века. В каждом доме была корова, у некоторых ещё и не одна, да для облегчения тяжёлого деревенского труда в деревне было несколько лошадей. В огородах сажали много – картошка, морковь, свекла, капуста, репа, редька – овощами подкармливали скот, и самим много уходило, когда во время длинных зимних постов на стол ставили лишь растительную пищу. И конечно ещё рыбачили, пока что рыбы в реке было много, её ловили сетями и самоловами, кто сколько хотел, обеспечивая себя и продавая излишки на проходящие теплоходы. Семьи были у всех большие, многодетные, редко у кого было меньше семи детей, и как – бы не призывали старики придерживаться старых устоев, всё-таки много молодёжи уезжало в город. Обыденный и однообразный образ жизни в деревне с длительными ночными моленьями не очень-то прельщал молодёжь. Их тянуло к благам цивилизации, к полной приключениями и впечатлениями жизни в городе. Да и те, что оставались в деревне, тоже приспосабливались к современной жизни – покупали мотоциклы, моторные лодки, бензопилы, по праздникам пили водку и брагу, а молодёжь даже иногда ездила в Бахту, чтобы посмотреть кино в деревенском клубе. В Симоновке был даже не большой рыбкоповский магазинчик, в котором местные жители брали в основном муку, сахар, соль, крупу, иногда водку, то есть то, что не вырастишь в огороде, не добудешь в тайге и не поймаешь в реке.

Охотники двигались быстро, без суеты, соскучились видать руки по работе. Вскоре лодка была разгружена, палатка поставлена в самом устье вытекавшего из кустов тальника ручья, заготовлена куча дров и уже в сумерках все чинно расселись на чурки, не далеко от костра, вокруг наспех сооружённого из двух досок, положенных на чурки, стола. В сковороде дымилась приятно пахнувшая разогретая тушёнка, а Ерофеич, ловко орудуя ножом, нарезал толстыми кусками принесённую из дому солёную осетрину и ворчал.

– Кто её будет есть, тушёнку вашу, консерва есть консерва, якри её. Есть солёная осетрина, её и есть надо.

Владислав Иванович разливал из фляжки в кружки спирт и разбавлял его ручейной водой, причём Ерофеич достал свою кружку из широкого кармана дождевика, из чужой посуды ему есть было нельзя, грех это. Анатолий иронизировал.

– Тебе Ерофеич, поди, осетрина-то надоела уже?

– Да почто же она мне надоест. – Отвечал серьёзно Ерофеич. – Её ведь можно и свежей поджарить, малосольную отварить, или вот так солёную с картошечкой, и ничего, не надоедает. – Потом, глядя на Владислава Ивановича, продолжал. – Редко совсем ты стал заезжать, когда на «Одессе» плавал, так частенько останавливался, якри тебя.

– Ну, тогда и время было другое, сейчас ведь теплоход пассажирский, идёт по расписанию, вот с трудом отпросился ненадолго уток пострелять, спиннинг покидать, да с удочками посидеть. Этот рейс у нас с туристами, идём до Диксона, запланированы длительные стоянки для знакомства с северными достопримечательностями, так что почти шесть дней у нас в распоряжении. Утки-то в курье есть ещё, не всю разогнали?

– Кто же её разгонит – баловство это, пацаны бегали немного с ружьями в конце августа, а сейчас картошку убирают все, не до уток. Удочки-то вам зачем, давайте сетей дам, ставьте их вдоль травы в курье, и щука, и окунь, и язь залезет – сколько надо, столько и поймаете.

– Зачем нам сети, мы приехали отдохнуть, а самый лучший отдых, это посидеть на закате с удочкой и окушков подёргать, мы даже с собой самодельную коптильню привезли, ребята на заводе сделали.

– Вам наверное лодку, мотор надо, у меня есть, «обянку» – то я только в прошлом годе купил, якри её, а «казанка» вон на угоре лежит, столкнуть недолго и «вихрь» двадцатый в кладовке стоит – старенький, но надёжный, не подведёт.

Владислав Иванович снова добавил всем в кружки, поднял свою, призывая остальных, и ответил.

– Мы с собой резиновую лодку привезли, всю зиму я за ней пробегал, но достал всё-таки, только – только они у нас появились, двухместная, да нам и хватит, в основном на зорьках, из скрадков будем стрелять.

– Ну, как хотите. Я-то по утрам на самоловы езжу, осётр пошёл, третий день уже как ловиться начал, поэтому все мужики в деревне на реку ездят, он ведь с неделю ещё половится и отойдёт, якри его, ищи его потом, а так три – четыре сниму за высмотр и хорошо, иногда и побольше. Да мне много и не надо, это молодёжь много самоловов ставит, рыбу продают, всё хотят лучше жить. Я не продаю, у меня всё есть, голодом не сижу, одеть есть что, зачем Бога гневить, мне больше ничего и не нужно. Живём вдвоём со старухой, сын с семьёй в Красноярске, не дал Бог больше нам детей. Каждый год внуков привозит на побывку, хорошо говорит у вас тут в деревне, только комары их сильно искусывают, не привыкшие они к комарам-то, якри их. А тут в июне после картошки я у них побывал в городе, и как только там люди живут? Везде шумно, пыльно, воздух какой-то тяжёлый, вонь ведь сплошная. Все куда – то бегут, торопятся, мужики курят, сквернословят, а пьяных сколько возле гастрономов. От беса это всё, люди погрязли в своих грехах, смотреть тошно. Сказал об этом сыну, так он говорит, что ты батя ничего не понимаешь в современной жизни. Пропащие люди, не спасти им душ своих.

Ерофеич задумался и надолго замолчал. Виктор не выдержал.

– А зачем же рыбачишь, если рыбу не продаёшь?

– Да сыну и заготавливаю, себе я уже насолил на зиму, в леднике стоит, сыну бочку ещё подсолить надо, у него в Красноярске хранить её негде, испортит ведь, вот и отправляю ему уже в октябре, с последним рейсом. Выеду на самоходку, попрошу капитана, ну, пару осетров конечно за провоз отдам, якри их. Не отказывают, да и многих я знаю, ведь сколько лет бакенщиком отработал здесь. В городе сын подъедет на машине и прямо с самоходки заберёт, там уже становится холодно и бочку он хранит на балконе.

– Самоловы далеко стоят?

– Да нет, километров в пяти повыше посёлка, на подводной косе.

Приезжие охотники с интересом слушали захмелевшего, и может оттого и разоткровенничавшегося местного закоренелого старожила. Больше всех о самоловах расспрашивал Виктор.

– А рыбнадзоров не боитесь?

– Чего же их бояться, на реке жить и не рыбачить? У них задача – нас поймать, якри их, а у нас – рыбачить и не попадаться, слишком уж они нагло ведут себя, чуть что, так сразу оружие под нос суют. Вот и мы у них наглости научились. Ведь они когда поймают нас, что главное? Улики. А улик нет и браконьерства нет, якри их. Мы, как самолов поймаем, так сразу кошку в мешок, а она тяжёлая, каждую рыбину снимаешь и тоже в мешок. Как какая лодка подскочит к тебе, пусть даже и в темноте, всегда успеешь мешок за борт выкинуть. Без кошки-то он ещё плавает какое-то время, а с кошкой сразу на дно идёт, потом хоть каким оружием пугай меня. Они же видят, что я на самолове «висел» и видят, как перед их носом мешок в воду с рыбой выкинул, конечно, сразу в лодку залезут, каждую щель пронюхают, кричат – «ну дед, ты теперь попался, никуда от нас не уйдёшь, давай акт составлять, поедем самолов поднимать» и бумагу уже писать начинают, фамилию спрашивают, якри их. Да только и мы тоже пуганые не раз. « Люблю» – говорю – «ночным пейзажем любоваться, вот заеду повыше на моторе, потом и спускаюсь самосплавом и всё любуюсь и любуюсь природой. А браконьерством не занимаюсь, не по мне это». И как бы они не кричат, якри их, не суют акт под нос, улик в лодке нет и дела нет. Пообещают, конечно, что, сколько верёвочке не виться, да с тем и уезжают.

– Так ни разу и не поймали?

– Да всё равно поймали меня в прошлом годе, они, если никого ловить не будут, так их ведь с работы выгонят. Здесь кто хитрей, тот и на коне, якри их. Они видят, что на воде нас не поймать, так скараулили на берегу. Вечером причалили пониже посёлка и уже в темноте спрятались за балком, а я вышел из лодки, мешок в руки и пошёл балок открывать. Они как выскочили, первым подбежал Нечёсов – его тут все у нас знают – как ткнёт мне в лицо пистолетом – руки вверх, отдавай мешок. А второй рядом остановился и карабин на меня направил. Никак я их тут не ожидал, якри их, а как увидел пистолет перед носом, так и ноги меня перестали слушаться, там и сел прямо на гальку. Ведь и на войне был, и на лося, и на медведя не одиножды хаживал, а тут даже признаться стыдно, так напужался, что неделю потом с уборной не вылазил. Ну, думаю всё, отрыбачился я, живот мой самый слабый оказался, больше всех напугался, видать трусливый он у меня, да отпоила старуха травами, значит, порыбачу ещё. А они кроме меня ещё и Федьку Горохова успели сцапать с рыбой. У меня не много и было в мешке – один осетришка, да штук пять стерляжонок. Нечёсов сжалился, говорит – «Ну дед, раз так напугали мы тебя, осетра не будем оформлять, на уху себе заберём», а стерлядей всех описали и забрали, якри их. Штраф потом пришёл на 104 рубля.

– И где ты деньги взял?

– Да рыбу же и продал, взял грех на душу. Ребята-то продают, у них связи налажены, знают заранее какая самоходка и когда подойдёт, готовят кому солёную, кому свежую. А самоловы рыбнадзоры всё равно почти каждый год выбирают, когда один, когда и два. Спрячутся в кустах и в бинокль всё высмотрят, якри их, у кого, где стоят, потом выезжают на лодке и бороздят дно кошкой, пока целую кучу не выберут. Вот и сижу потом зимой, снасти направляю. Хорошо Антипу Хромому, он с ними на короткой ноге стоит. Рыбнадзоры ведь тоже люди, всё лето на воде, а тут по осени заедут к нему и прогуляют дня два – три, в бане намоются, Антип ещё и Евдокию позовёт на гулянку. Она вдова, мужик ещё два года назад на самолове утонул, а молодая, погулять тоже хочется. Зато когда уезжают, оставят ему целую кучу самоловов, так зачем их ему и делать потом. Мы уже ходили смотреть, нет ли там наших. Не оказалось, Антип сказал, что эти самоловы где-то возле Зотино выбрали.

Ерофеич снова замолчал, а у Виктора от азарта горели глаза.

– Эх, порыбачить бы!

– Так какой разговор, два конца осетровых у меня приготовлены, в ящиках лежат, лодка вон на берегу, мотор настроен, ставить покажу где. Только ведь ребята опасное это дело, если уж вы этим не занимались, то и не рискуйте, на самоловах бывает и тонут мужики, особо неопытные.

Виктор снова не выдержал.

– Я рыбачил на самоловы, было дело, несколько лет прожил когда-то в Подкаменной Тунгуске, своих ловушек не имел, но с напарником рыбачил, и все секреты этого дела знаю.

– Тут ведь сам себя можешь обмануть. На «казанке» вообще опасно ездить, да ещё в темноте, лодка неустойчивая, легко переворачивается, но ладно, могу вам свою «обянку» дать, она как поплавок на воде, её захочешь перевернуть, не перевернёшь, сам-то я к «казанке» привыкший, а вот на самолове сможете ли? Ведь осетра тоже надо суметь вытащить в лодку, иначе он может рыбака вытащить из лодки.

Тут вмешался Владислав Иванович.

– Ерофеич, ты не беспокойся, самоловы мы ставить не будем, у нас есть удочки, спиннинги, вот на них и будем рыбачить. Вообще-то ребята засиделись мы с вами, завтра вставать на зорьке.

– Мы ещё посидим здесь немного у костра, послушаем настоящего рыбака. Владислав Иванович забрался в спальный мешок и застегнул молнию на палатке, чтобы не налетели комары. Ветер притих, волны с завидным постоянством накатывали и накатывали на берег, но странное дело, шум от волн не раздражал, а наоборот приятно успокаивал. Ещё сегодня утром он жил в мире грохота дизелей и решал проблемы текущих и аварийных ремонтов и вдруг оказался на свежем воздухе, на берегу реки, вместе с друзьями в предвкушении приятного времяпровождения и охоты на уток. От костра доносился спокойный, уверенный голос Ерофеича.

– Ведь осетра тоже надо уметь вытащить, он чем крупнее, тем спокойнее идёт, главное не дать ему хватануть воздуху, иначе буянить будет на крючках. Спокойно надо подвести, посмотреть на скольких удах сидит, раньше у всех в лодках багорики были, так там вообще проблем не было, одной рукой самолов за хребтину держишь, а другой багориком его зацепил и в лодку. Сейчас же багориков никто не возит, улика это, попробуй потом докажи рыбнадзору, якри его, что ты не самолов едешь смотреть. Так вот, берёшь пустую уду, и как багориком орудуешь ей. Ладно, если осетришка не большой, а если за сорок. У нас тут на косе сильно больших-то нету, в основном на 12 – 15 килограмм, иногда конечно, и побольше, за 30 почти и не бывают, но если уж попадётся, я бы вам не советовал его вытаскивать, спокойно вытащил уды из него и всё, пусть плывёт своей дорогой.

К утру ветер совсем притих, он лишь лениво пошевеливал ветками тальника, да наводил рябь на воде. Небо, так же как и вчера было всё в тучах, ну здесь понятно, как сказал Ерофеич, в сентябре практически не бывает ясной погоды – ветер, дождь, холодно. Владислав Иванович палкой разрыл костёр, нашёл там какие-то останки углей, подкинул тонких сухих прутиков и костёр разгорелся. Подвесив над огнём котелок с водой из ручья, он накидал с краю костра с десяток картошек, принесённых ещё с вечера Ерофеичем и начал накачивать лодку. Местную курью он знал, бывал здесь раньше, примерно через полкилометра она разливалась на много отдельных больших и маленьких куреек и заливов, что являлось хорошей кормовой базой для водоплавающей дичи. Накачав лодку, он подошёл к палатке и скомандовал.

– Толя, Витя, подъём, светает уже.

Первым высунул голову из палатки Анатолий.

– Надо же, как здесь спится хорошо, свежий воздух, да ещё шум волн, накатывающих на берег убаюкивают.

– Ещё и из кружки вчера успокаивающее универсальное средство принял. – Подал голос Виктор.

– Ребята, чай пить уже некогда, одевайтесь, ружья, патроны с собой и вперёд. Одному придётся по берегу идти, там от домов по угору тропинка есть до самой курьи.

Анатолий подошёл вплотную к Владиславу Ивановичу и, опустив глаза, тихо заговорил.

– Понимаешь Влад, нас пообещал утром Ерофеич на самоловы свозить, уж очень хочется посмотреть, как он осетров добывает, интересно же.

Тихо вздохнув, Владислав Иванович ответил.

– Что ж, дело ваше, поеду в курью один.

Днём у палатки собрались местные рыбаки и с интересом рассматривали резиновую, тёмно – зелёную лодку, и руками её трогали, и в воде крутили, наконец, один из них изрёк.

– Никчемная вещь, только зря деньги на неё потрачены.

Владислав Иванович иронически улыбнулся.

– Ну почему же, весьма удобно на ней на небольших водоёмах, можно и удочкой порыбачить и утку убитую подобрать.

– Через реку на ней не поплывёшь, она волны большой боится, самоловы не посмотришь, уда сразу её проколет. А удочкой рыбачить – баловство это, если уж надо рыбы, можно сети поставить. Только щуку с окунем не продашь и не съешь много, когда осетрина ловится. – Так и ушли мужики, ещё раз, сказав напоследок, что деньги потрачены всё-таки зря.

Дни быстро летели один за другим. Анатолий с Виктором всё же в первый же день поставили два самолова и каждое утро на рассвете, на лодке, вслед за Ерофеичем ездили их проверять. Рядом с ним они себя чувствовали спокойно и уверенно, если что, всегда подскажет, как поступить, а осетры и правда ловились хорошо. Самоловы смотрел Виктор, у него кой какой опыт обращения с ними уже был. Осетров он вытаскивал багориком, который им всё – таки дал старый рыбак, Анатолий тем временем с веслом в руке управлял лодкой. Приехав с рыбалки, они быстренько прибирали рыбу, из головы осетра варили наваристую уху, дожидались из курьи напарника и все вместе дружно обедали. Владислав Иванович сначала ворчал на них, призывал к совести и даже называл напарников браконьерами, но потом, поняв, что это бесполезно, махнул на них рукой. Сам же он стрелял уток в курье, ловил на спиннинг щук – травянок, на удочку окуней. Анатолий с Виктором иногда после обеда на своей лодке тоже ехали в курью и тогда, вблизи кержацкой деревни звучала целая канонада.

В предпоследний день начали готовиться к отъезду, теплоход ждали на завтрашний день к одиннадцати часам, ну запоздать мог там на час, может побольше, осень всё-таки, туманы, поэтому решено было самоловы выбрать утром, съездить на косу от силы полтора часа и потом лодку, мотор, самоловы, всё это вернуть Ерофеичу. Рыба в бочке к перевозке подготовлена, а что попадёт утром, решили отдать команде на уху и угостить капитана.

Прибрав рыбу, Анатолий с Виктором сидели возле костра, смотрели, как начинала закипать уха, и поджидали с курьи Владислава Ивановича. Уху они варили каждый день, и не приедалась она нисколько, вот ведь до чего вкусная рыба. Ерофеич говорит, что ещё вкуснее кишечки жареные от осетра, но мужики не занимались ими, да и чистить их не умели. Сверху по фарватеру быстро летела «обянка». Она проскочила деревню, повернула к берегу и вдоль него, не сбавляя газа, помчалась снова к деревне, затем, не останавливаясь, мимо балков и лодок на берегу, подскочила к лодке Анатолия и Виктора и воткнулась носом в берег. Охотники недоумённо переглянулись – кто это к ним в гости и зачем?

Из лодки вышел не высокого роста человек, одетый поверх телогрейки в чёрную не промокаемую кожанку. На груди висел бинокль, через плечо на длинном ремне болтался планшет, на ремне у пояса кобура. Он не торопясь размял ноги, снял очки, протёр их носовым платком, ловким заученным движением водрузил их снова на нос, кинул беглый, внимательный взгляд на стоящую на берегу лодку и подошёл к костру.

– Здравствуйте люди добрые. Туристы значит, из Красноярска наверное, в такой ярко – красной палатке только туристы могут жить, лодка – то ваша?

– Да, конечно.

Увидев приставленные к толстому кусту талины ружья возле палатки, он спросил.

– Охотники значит? Предъявите-ка документы на оружие и на право охоты в наших местах. Я – старший рыболовный инспектор Нечёсов Василий Иванович.

Он вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл его и показал сидевшим у костра мужчинам, те от неожиданного визита так растерялись, что и не знали как же им теперь себя вести и что делать. Инспектор продолжал.

– А потом, может, и ухой нас угостите.

С лодки подошли ещё двое, один из них с карабином на плече был ещё совсем молодым парнем и с интересом рассматривал охотников. Оказывается их ехало в лодке трое, один из них во время плавания находился в середине лодки, в полулежащем положении прямо на подтоварине, и его на ходу не было видно со стороны. Нечёсов молча кивнул головой подошедшим, и те пошли в разные стороны от костра по натоптанным следам и примятой траве, а сам тем временем проверял документы охотников. Вскоре вернулись из кустов его напарники и один из них доложил.

– Есть, бочка с рыбой, большая, у самого ручья в траве стоит.

– Постой здесь.

Нечёсов сбегал в кусты и, потирая руки от удовлетворения и язвительно улыбаясь, произнёс.

– Значит браконьерничаем, осетринку ловим, полакомиться захотелось, лёгкой наживы захотелось, ну я вам устрою рыбалочку, долго будете помнить старшего инспектора Нечёсова. – Затем снова кивнул своим.

– Ищите, икра должна быть.

Он зашёл в свою лодку, вытащил из переднего бардачка фотоаппарат «Зенит» и никуда не торопясь, стал фотографировать. Анатолий, будто очнувшись от оцепенения, подошёл к нему и проникновенно, чуть ли не со слезами на глазах, начал упрашивать.

– Может не надо Василий Иванович, мы ведь простые работяги, уток приехали пострелять, отдохнуть, так сказать на лоне природы, свежим воздухом подышать. А бочка с рыбой, так это не наша, видать с деревни её кто – то там спрятал.

– Да – да, конечно не ваша и натоптанная тропинка от костра к бочке не ваша.

Он фотографировал всё – и охотников, и палатку, и лодку с разных сторон, багорик для вытаскивания осетров, лежащие в воде возле самого берега, ещё не растасканные чайками и вороньём осетровые внутренности и обрубленные хвосты, затем перешёл на костёр, тропинку от костра, и к самой бочке. Анатолий, видя, что его слова совершенно не доходят до ушей инспектора, подошёл, к молча сидевшему у костра Виктору.

– Бери деньги, беги в магазин, быстро.

Инспектора, пыхтя от натуги, выкатили на берег бочку, и Нечёсов сделал ещё несколько снимков бочки на фоне костра, палатки, охотников и многозначительно хмыкнув, упаковал фотоаппарат на место. С реки, медленно разворачиваясь, подходил катер – ярославец. Он встал рядом с инспекторской лодкой и, увидев приглашающий взмах руки Нечёсова, с катера тут же сбросили трап, по нему спустился один из членов команды, забил кувалдой лом в гравийный берег, накинул на него петлю каната, затем, возвратясь на катер, канат натянул и ловко зачалил его петлями на кнехт. Двигатель заглушили и катер, слегка накренясь от течения, остановился, уткнувшись носом в берег, покачиваясь от набегавших с реки волн.

Инспектора вместе с Анатолием, тяжело затащили бочку в лодку, подъехали к корме катера, и ручной лебёдкой, предназначенной для подъёма на борт моторной лодки, подняли бочку на катер и поставили в самую корму, где уже стояла бочка, чуть правда поменьше. В это время на резинке подплыл Владислав Иванович, он сразу понял, что здесь происходит и лихорадочно соображал, что же теперь предпринимать. Нечёсов, по каким-то ему только ведомым причинам, сразу принял его за старшего в компании охотников, подошёл, представился, проверил документы на оружие и начал констатировать факты.

– Значит так – бочка с осетриной, большая бочка, килограмм семьдесят будет, внутренности свежие от рыбы, сегодняшние, с отрубленными хвостами, лодка с характерными царапинами от уд на обоих бортах, комочки речной тины, которые несёт течением по дну, на борту лодки и внутри неё. Так же в лодке обнаружен багорик для вытаскивания крупной рыбы и кошка для подъёма самолова со дна. Рыбу, кошку и багорик я конфисковал, и всё это зафотографировал, можно составлять акт.

– Но ведь, наверное, можно и без акта, по человечески – нашли рыбу в кустах, ну и нашли, не наша она, мы все люди серьёзные, партийные, вы не представляете даже, какие последствия негативные могут быть для нас.

– Давайте присядем у костра, поговорим, расскажете, что вы за люди, откуда приехали, зачем.

Подошёл Виктор, поставил авоську с бутылками, слегка звенящими друг о друга. У стола больше всех хлопотал Анатолий, боявшийся даже взглянуть на Владислава Ивановича. Быстро соорудили из подручного материала сидушки для гостей. Виктор разливал уху, а Анатолий загремел кружками, все приезжие, молча, уставились на старшего инспектора.

– Что ж, вроде вы люди спокойные, серьёзные, всё понимаете, не спорите, не ругаетесь, а с хорошими людьми можно по пятьдесят грамм и выпить. Все удовлетворённо закивали, заулыбались, застучали кружками одна об другую. Вскоре напряжение, висевшее в воздухе начало спадать, пустые бутылки закидывали подальше в кусты, разговаривали уже свободно и раскованно. После долгих уговоров Нечёсов согласился и отправил своего человека, чтобы вытащить из бочки свежий кусок рыбы и ещё сварить уху в ведре.

Анатолий практически не отходил от Нечёсова, всё расспрашивал его про нелёгкую инспекторскую работу, рассказывал о себе, о заводе, постоянно подливая в кружки. Тот разговаривал охотно – новый человек, новые рассказы, новые впечатления.

– Вот сейчас ещё чайку попьём, отдохнём маленько, рыбу всю пересчитаем и взвесим, акт составим и снова в путь.

Вскоре Анатолию удалось уговорить его на то, чтобы в акте показать лишь половину рыбы, вторую половину Нечёсов согласился взять на «прокорм команде». Владислав Иванович сидел в сторонке на брёвнышке с капитаном катера и расспрашивал его.

– Мы же ведь коллеги, речники, ты капитан, я механик, ну скажи, неужели ничего нельзя сделать, как подойти к нему, да пусть он заберёт эту разнесчастную рыбу, лишь бы акт не составлял, ведь конец тогда нашей карьере, из партии погонят, матросом, что ли мне потом плавать на теплоходе.

– Я его знаю, акт он всё равно составит, у них там внутри соревнование идёт между собой, кто больше дел оформит на нарушение правил рыболовства, просите, хоть чтобы рыбы меньше показал. Вон в Назимово бочку с рыбой забрал, она на корме стоит, а оприходовать её не стал, себе наверно заберёт, а акт на нарушителей всё равно составил. Вообще-то он очень принципиальный, если б родного отца на самоловах поймал, то и тогда бы все бумаги на него оформил бы.

Виктор ещё раз сбегал в магазин. Трое инспекторов и двое членов команды расслаблялись, как могли, кто-то шутил, кто-то рассказывал анекдоты, кто-то пытался петь, и даже инспектор, что был помоложе и ходивший уже без карабина, ляпнул, что можно было бы и за Евдокией сбегать. Но Нечёсов так посмотрел на него, что тот сразу же спрятался за чью-то спину. Анатолий тихонько подсел к Владиславу Ивановичу на бревно.

– Поддал он конечно прилично, но больше не пьёт, согласен уже и на то, чтобы треть только рыбы оформить, буду уламывать ещё, сколько смогу. Темнит он чего-то, всё говорит, чайку попьём, акт составим и поедем, но пока за бумаги не берётся, наверно попьянствовать ещё хочет. Да всё про икру меня пытает, куда да куда вы её спрятали, говорит, не может быть, чтобы съели всю, ведь часть осетров всё равно икряные были.

– Без меня никаких актов не подписывать и Виктору шепни, а то ещё подмахнёт попьяне, что подсунут. День заканчивался. Ветер снова занимался своим привычным делом – гнал волны по реке и тучи по небу, да пытался прижать к земле качающиеся ветки тальника. Чайки, борясь со встречным ветром, делали свой привычный облёт прибрежной зоны, пытаясь вытащить из воды что-нибудь съедобное. Веселье у костра не кончалось. Ходом развития событий Нечёсов был доволен, попалось сразу трое браконьеров, да ещё большая партия рыбы. Люди воспитанные, ведут себя правильно, он знал этот тип людей – интеллигенты, никто из них из себя не выйдет, материться и хвататься за ружья не будут, они будут пытаться решить свои проблемы цивилизованно, то есть договариваться, что они и делают. Иной раз за неделю еле – еле одного нарушителя поймаешь, а здесь сразу трое. За такую удачу надо нам давать не только премию, а и ордена вешать, с утра все бумаги оформим на трезвую голову, сегодня же можно расслабиться и попить её родимую.

Было уже довольно поздно, в темноте ночи ярко светился костёр на берегу. Люди у костра громко разговаривали и смеялись, благо ещё было что наливать в кружки и закусывать. Кто-то развалился на тёплых от костра камнях и мирно посапывал. Анатолий всё не отходил от Нечёсова, он тоже порядком выпил, но пьянеть ему было никак нельзя, внимательно его слушал и сам рассказывал весёлые истории. Молодой инспектор исчез, наверно подался к вдовушке – кержачке. Владислав Иванович стоял на берегу и смотрел на катер, как же они на такой высокий нос будут сегодня подниматься, однако, кое– кому, придётся ночевать на берегу. На него никто не обращал внимания, он подошёл к трапу, оглянулся, спокойно поднялся на палубу и пошёл в корму. Бочка стояла у самого борта. Руки и мозг работали синхронно. Борта высокие, но между ними есть проход, где ограждения нет, это там, где лодка причаливает, и люди поднимаются на палубу. Он упёрся ногами, навалился всем своим весом на бочку, поставил её на ребро и медленно покатил к борту. Катер был наклонён течением, бортом к берегу, но со стороны берега скидывать нельзя, там течение тише и глубина меньше, бочку может не укатить. Собрав все свои силы, он медленно подкатил бочку к борту с речной стороны и опрокинул её в воду. Не услышали бы, а то и за оружие могут схватиться, эти люди привыкли сами диктовать условия другим. Не услышали. Волны, бьющиеся о борт катера и накатывавшиеся на берег, шум кустов от порывов ветра сделали своё дело. Владислав Иванович облегчённо вздохнул, отдышался, тихо вернулся к костру и, взглянув на своих напарников, сказал.

– Ребята, поздно уже, пойдёмте спать, завтра рано подниму. – И ни на кого не глядя, пошёл к палатке.

Утром, встав с рассветом, как обычно, он развёл костёр, подогрел воду, перемыл всю посуду, поставил чай и разбудил напарников.

– Ребята, собираться пора, надо позавтракать, всё упаковать, прибрать за собой – бумагу сжечь, банки консервные закопать, теплоход скоро подойдёт. Жаль, последняя зорька сорвалась у меня, обидно, досадно, да ладно.

Анатолий не вытерпел.

– Да как же мы поедем, Нечёсов ещё бумаги не оформил.

– С Нечёсовым буду разговаривать я, а вы воды в рот наберите.

Анатолий с Виктором непонимающе переглянулись. Старший инспектор сошёл с катера, когда уже совсем рассвело, выглядел он довольно плачевно, от вчерашнего боевого вида не осталось и следа.

– У вас там нигде пару глотков не осталось, а вы что, уже собираетесь?

– Да, к одиннадцати теплоход подойдёт, сам понимаешь, он пассажирский, ждать не будет, на пару минут притормозит, чтобы нас забрать и всё.

– Ладно, я сейчас быстренько бумаги все оформлю на нарушение правил рыболовства и акт изъятия рыбы.

– Не трудись зря инспектор, не надо ни каких бумаг оформлять.

– Как не надо, как договорились вчера, покажем в акте всего двадцать килограмм осетрины. – И он вопросительно посмотрел на Анатолия, тот несколько сконфуженно отвёл глаза в сторону. Владислав Иванович подошёл вплотную к инспектору, и заявил, твёрдо глядя ему в глаза.

– Не надо ничего составлять, не было ни какой рыбалки и не было никаких осетров.

– Как это не было? – Инспектор ничего не понимал.

– Наверно тебе всё приснилось инспектор, вообще-то по пьянке бывает не только осетры, но и черти иногда кажутся. – Тот выпучил глаза и начал выходить из себя.

– Да у тебя после вчерашнего вливания должно быть память отшибло механик, а улики куда делись, а бочка с рыбой?

– Не было ни какой бочки инспектор.

Глаза инспектора начали наливаться кровью, верхняя губа задёргалась в нервном тике. Он отскочил от механика, глянул на корму катера и стал быстро забираться по круто стоящему трапу, помогая себе обеими руками. На корме раздался крик отчаяния, потом набор таких яростных ругательств, что Владислав Иванович, глядя на своих напарников, не выдержал.

– Заткните уши.

Анатолий уставился на него.

– Влад, скажи что случилось?

– Некогда, молчите.

С катера быстро спускались помятые, взъерошенные инспектора, Нечёсов свирепствовал.

– Проспали всё окаянные, они ночью бочку спёрли, обыскать всё в округе, да тщательнее смотрите, у них тайник должен быть с икрой, который вчера не нашли.

Он подскочил к Владиславу Ивановичу и вытащил пистолет из кобуры.

– Куда рыбу спрятали гады, где икра, всё равно у меня заговорите, не таких раскалывал.

– Дуэль устроить нам с тобой не придётся инспектор, так как я ружьё своё уже упаковал и тебе советую вспомнить, оружие тебе дано – защищаться, но не нападать, на тебя же здесь никто нападать не собирается.

Инспектор, скрипя зубами, засунул пистолет в кобуру и тоже пошёл с обыском в кусты. Через некоторое время он вышел оттуда, весь мокрый, взъерошенный, быстрыми нервными движениями протёр очки, залез на катер, взял в руки багор и стал им тыкать дно вокруг кормы, но и там ничего не было. Снова оказавшись на берегу, он подошёл к охотникам и злорадно усмехнулся.

– Что ж икру вы хорошо спрятали, допускаю, может даже и съели, рыбу тоже ночью утащили, а скорей всего, что утопили, но протокол вам всё равно придётся подписать, улики-то никуда не делись. – И он начал загибать пальцы на руке.

– Багор, кошка, царапины от уд, тина речная со дна в лодке, внутренности осетровые в воде возле стоянки, уха из головы осетра в конце концов.

Он смотрел на Анатолия и Виктора, которые такие покладистые были вчера, сегодня же никак не хотели с ним общаться, от волнения он постоянно снимал очки, протирал их платком и снова цеплял на нос. Ответил снова Владислав Иванович.

– Да нет никаких улик инспектор. Мы рыбачили в курье спиннингом и удочками. Багориком щук вытаскивали, сачка то нет у нас, царапины на борту от тройников, которые на блёснах, тину тоже блёснами со дна натаскали, а кошку вместо якоря использовали. Течения нет в курье, ветром же всё равно лодку в траву тащит, когда с удочками сидишь, а выкинешь кошку за борт и стоит лодка на месте, закидывай удочку в любую сторону. На самоловах ты нас не видел, а вот как я из курьи выезжал, должен был видеть. Что касается потрохов осетровых, так ты их нашёл в воде, а не у нас в карманах. Мало ли что в воде плывёт и что прибивает к берегу.

– А фотографии?

– Я сам всю жизнь с фотоаппаратом хожу и тоже могу что угодно нафотографировать, и на фоне костра, и на фоне лодки, и на фоне катера.

– Слушай механик, ты откуда такой умный здесь взялся, поди, высшее образование имеешь?

– Да конечно, я окончил Новосибирский институт водного транспорта.

Инспектор быстро вышагивал вдоль берега туда, обратно, потом снова поднялся на катер и уже оттуда спросил.

– А лодка с мотором чья у вас?

– Наша это лодка, с Красноярска на теплоходе привезли.

Анатолий стоял и вытирал пот со лба.

– Ну, ты даёшь Влад.

Через некоторое время инспектор снова подошёл к охотникам, на его лице вместо надменности появилась растерянность, но глаза, так – же горели злостью и негодованием.

– Вам меня всё равно не перехитрить, не хотите подписывать бумаги, не надо, я на вас сейчас оформлю вон ту бочку рыбы, что стоит на корме, хотя там и поменьше будет, вас и за это утопят с головой, свидетели у меня есть. – И он кивнул головой на катер. – Оформленные бумаги отправлю, куда следует, а там посмотрим кто умнее.

– Видишь ли, инспектор, если мы не подпишем твои бумаги, это значит, что дело на нас будет передано в суд. А там всех предупреждать будут об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и я ни сколько не уверен, что твои люди захотят там подтвердить твой вымысел, мы же на суд ещё приведём того рыбака с Назимово, у которого ты забрал эту бочку и сдавать её не хочешь.

Нечёсов от такого нахальства подпрыгнул на месте.

– Да я сейчас прокурору сообщу о вас, милицию вызову сюда, чтобы арестовали вас, как злостных браконьеров.

– Поторопись только, у нас вот-вот теплоход подойдёт, а ты нас задерживать не имеешь права.

Охотники начали погрузку вещей в лодку, с катера доносился громкий крик Нечёсова по рации. По трапу спустился капитан катера и подошёл к лодке.

– Ну, вы причесали его, я таким злым его ещё никогда не видел, теперь до самого Туруханска плеваться и кричать на всех будет. А куда вы рыбуто спрятали?

Владислав Иванович молча показал глазами на воду и тяжело вздохнул. С катера послышался громкий крик инспектора.

– Поехали!

Катер отошёл от берега, таща за кормой на буксире инспекторскую лодку, и медленно стал выходить на фарватер, оставляя за собой в воздухе шлейф чёрного дыма. «Двигатель плохо прогрели, торопятся уйти» – отметил про себя Владислав Иванович.

На горизонте, из-за поворота, показался пассажирский теплоход. Охотники с вещами сплавлялись к лодкам деревенских мужиков, а с угора с мешком на плече спешил Ерофеич.

– Я всё в леднике собрал, и щук, и уток ваших, и три трёхлитровые банки икры, ведь при нём же не отдашь. – Он кивнул вслед уходящему катеру. – Думаю, уедете вы сейчас, куда я всё это дену, якри вас?

– А мы беспокоились, как бы лодку твою не пришлось увозить, ведь если бы он узнал, что лодка твоя, он бы сразу внаглую с обыском к тебе пошёл, уж слишком он рассердился на нас.

– Я итак с погреба всё повытаскивал и в лес утащил. Вы – то как, влетели?

– Да нет, обошлось.

– Как так, с Нечёсовым не бывает, чтобы обошлось.

– Как-нибудь потом я тебе всё расскажу Ерофеич. – Подошли Анатолий с Виктором.

– Ерофеич, извини, самоловы мы не выбрали, не успели.

– Да выберу я их сам, сегодня же, и свои выберу, мне рыбы хватит, наловился уже, якри её.

Лодка сделала большой полукруг, вышла вслед остановившегося теплохода и быстро приближалась к нему. На нижней палубе лодку встречали несколько членов команды. Анатолий прикоснулся к руке Владислава Ивановича и, глядя ему в глаза, тихо сказал.

– Ты прости нас Влад, мы оказались тебе плохими напарниками.

– Как сказал бы сейчас Ерофеич – Бог простит.

– Чтобы ещё когда-нибудь заниматься этими самоловами? Больше никогда Влад, слышишь, никогда…

Превратности судьбы

Игнат сидел на толстой сваленной сосне с только что отрубленными сучьями и жадно курил беломорину, было жарко и от нещадно палящего в небе солнца, и от тяжёлой нудной однообразной работы. Он исполнял обязанности обрубщика сучьев в бригаде лесозаготовителей, здесь ума много не надо, главное, чтобы топор был остро наточен, да силушка в руках водилась, тогда и работа не в тягость. Если дерево толстое, да высокое, тогда от глухого удара о землю сучья сами с треском отскакивают от ствола, если же оно молодое и по всей своей длине утыкано сучьями, то и падает оно мягко и неслышно, вот здесь-то есть где разгуляться топору. Пройдёт вдоль него сучкоруб и уже не дерево лежит на земле, а хлыст и трелевать его тогда трактору гораздо легче. Видя присевшего покурить Игната, со стороны дороги к нему подошёл мастер Виноградов и сразу же незлобиво заворчал.

– Опять ты Игнат без каски работаешь, сам знаешь, как сучья отлетают от упавшего дерева, не ровен час, и зацепить может.

– Так жарко-то как, да и работать она мешает, постоянно сваливается с головы, а к вальщику я близко не подхожу, не в первой ведь работаю на обрубке.

– Ну гляди, я тебя предупредил, и в журнале за соблюдение правил техники безопасности ты у меня расписался. Я вот что к тебе подошёл Игнат, мы решили сегодня выехать в посёлок, две недели уже как из дому, нужно было бы конечно ещё поработать, только в лесосеку зашли, но бортовая на ЛП-18 рассыпалась, все свалки прошлогодние объехали, но левой бортовой нет, надо в посёлок выезжать, там в гараже найдём. А одним трактором много не заготовишь, до четырёх часов отработаем и поедем, отсюда до речки Подбель на тракторе выедем, а там уж на машине дальше. Так вот я тебе хочу предложить здесь остаться, что там тебе в посёлке делать-то, да и ехать не к кому, а то ведь когда через три обратно заезжать будем, сам понимаешь, что я тебя по всему посёлку искать не буду. А эти дни я тебя сторожем проведу по табелю, всё лишний заработок.

– Да от кого здесь охранять, от медведя что ли?

– Охранять может и правда не от кого, да только тебе лучше остаться.

Их бригада из восьми человек выехала на вахту в начале августа. По дороге заново делали лёгкие мосты через ручьи, зарывали промоины бульдозером, в болотистых низких местах укладывали настилы – такие работы проводили ежегодно, но все сооружения сносило весной, когда болота были сплошь в воде, а лесные ручьи превращались в целые речки. С этим мирились и в летнее время ежегодно выставляли бригаду на ремонт дороги. После речки Подбель пошли болотистые места и настилы дальше делать не стали, здесь до вахтового посёлка оставалось всего 14 километров, можно и на тракторе проехать, а к тому времени, когда придётся отсюда вывозить лес, все дорожные работы выполнит главный строитель в лесу – дедушка Мороз.

Вороговцы каждый год позже других начинали вахтовые работы по заготовке древесины, они и объёмы делали почти в два раза меньшие, чем в других лесопунктах, зато вороговцы были прекрасными сплавщиками. Плоты на Игарку они подготавливали всегда быстро и качественно, поэтому постоянно их бригады кидали на прорыв на рейды в устья Сыма и Каса. Что ж бригада дорогу подготовила, дошла да вахтового посёлка и начала разрабатывать лесосеку, можно и домой выехать на несколько дней, и в баньке попариться, и с семьями пообщаться, а потом снова сюда.

Мужики быстро собирали свои рюкзаки, трактор тихо тарахтел на середине дороги.

– Игнат, ты тут на Индыгин к кержакам не убеги, дюже говорят бражка крепкая у них, не найдём потом тебя там.

– Игнат, одному-то скучно будет тебе, ты хоть медведицу на пару дней приведи, мы-то к своим бабам едем, а ты один как здесь будешь?

Игнат стоял возле угла рубленого балка и молча наблюдал за суетой мужиков, на душе кошки скребли, сегодня все они будут дома с детьми и жёнами, а он вот здесь. Последним вышел тракторист Михаил, он уже собрался было залазить в кабину трактора ТТ-4, но остановился, посмотрел на одиноко курившего в стороне Игната, подошёл к нему и снял с плеча старенькую двустволку.

– Чего я её домой повезу, хочу тебе оставить, с ружьём-то в лесу оно всегда спокойнее, а то вон медведь всё в округе истоптал. Едешь на обед из деляны, по твоим утренним следам уже косолапый протопал. Пока трактора работают, да собаки здесь, он, конечно, не подойдёт, а ты один остаёшься, правда пуля в патронташе всего одна у меня, да дробовых десятка полтора зарядов, если что, стрельнешь в воздух, отпугнёшь.

Глаза Михаила смотрели на Игната внимательно и серьёзно, хотя по жизни это был прирождённый балагур, в компании с ним мужики иногда гоготали до слёз, очень уж он комично мог копировать других людей, особенно ему нравилось изображать начальника лесопункта. Трактор с разместившимися на щите работниками ушёл, вслед за ним убежали и собаки, а Игнат с ружьём на плече всё стоял у балка. Три дня придётся жить одному, что ж тут особенного, в посёлке он тоже живёт один, только здесь спокойнее, продукты есть, больше ничего и не надо. Сейчас подогрею на печке воды, помоюсь, не баня конечно, но помыться всё равно можно, пока ещё не поздно, потом комары не дадут.

Ему приходилось и раньше сторожить на участке, сложнее было зимой, там необходимо и печи топить в гаражах и обогревательных домиках и подтапливать ёмкости с маслом и водой, а сейчас ничего не замёрзнет, лето. Посторонних в округе никого нет, сорок километров от посёлка всё-таки. Это в октябре-ноябре охотники по всей тайге ходят, а сейчас здесь никого нет, медведь вот только повадился шастать возле стоянки, его следы везде замечали, где из-подо мха выглядывал песок. Видать никак не хотел лесной зверь мириться с вторжением на его территорию непрошенных гостей.

Поздно вечером Игнат лежал на деревянных нарах в балке. Срублен домик был добротно, щелей не было, не было и комаров внутри, лишь оконное стекло с уличной стороны было всё серое от этих маленьких лесных кровопийцев. Не спалось. Наверно правильно поступил Виноградов, что оставил его здесь, что ему там делать в посёлке, скорей всего, что завтра же он бы и запил с одним из своих собутыльников, а это не на день и не на два. Когда пьёшь, забываешь про всё, про дом, про семью, про работу, там одно на уме – где и как найти ещё выпить. Вспомнилась Ленка, красивая дочь растёт у него и учится хорошо, нынче уже в восьмой класс собирается. Только видаться редко они стали, Ленка совсем заходить перестала, а и чего и заходить-то к нему, когда он и трезвым редко бывает. При воспоминании о дочери защемило сердце, подозрительно запершило в горле, хватит пить, надо бросать, иначе совсем дочь потеряю. Сколько раз он говорил это себе вот так, размышляя по ночам, но утром снова заходил ктонибудь из друзей, коротко бросал – «пошли» – и всё начиналось сначала. За окном темно, какие же тёмные бывают августовские ночи, лишь слегка выделяется в стене проём окна. Слышно было, как шумели деревья, в лесу редко стоит тишина, он шумит даже от небольшого ветра. В лесной избушке, да после тяжёлого трудового дня обычно хорошо спится.

Проснулся Игнат резко, от какой-то непонятной тревоги в груди, сердце так и хотело оттуда выпрыгнуть. Он поднял голову и прислушался, вроде ничего подозрительного, что-то же разбудило его, он непроизвольно чувствовал опасность в ночной тишине. Так же тихо пищали комары за окном и так же глухо шумели ветви деревьев. Сердце успокаивалось, но тревога не уходила, и тут он ясно услышал лёгкое царапанье по доскам двери с наружной стороны. Так вот от чего он проснулся и что его так насторожило, когда человек один, да ещё в тайге, у него непроизвольно обостряются все чувства. Игнат рывком соскочил с топчана, снял со стены ружьё и наощупь зарядил его. Он ещё не определил степень опасности, а руки машинально сделали своё дело, жаль, что пуля только одна, но если стрелять вупор, то дробь становится тоже весьма опасной. Игнат сидел на краю топчана с направленным на дверь ружьём и ждал, рядом лежал нож, жаль топор остался снаружи. Непрошенным гостем мог быть только медведь, собак не было, человек только один, наверно это и подталкивало зверя, притупляя чувства страха и осторожности перед человеком. На некоторое время снова наступила тишина, очевидно вызванная движением Игната в избушке, но вскоре царапанье по доскам двери снова повторилось, но уже сильней и настойчивей. Дверь была сколочена на скорую руку из простых дюймовых досок, Игнат её перед сном плотно закрыл и примотал шнурком, привязанным к ручке двери, за гвоздь в стене, опасаясь не визита непрошенного гостя, а чтобы не оставить щели, иначе комары уснуть не дадут. Игнат слышал, как дверь от лапы зверя начинала двигаться в проёме, чувствовал его и зверь, кажется и вправду волосы на голове от страха дыбом стояли. Зверь был рядом, до двери полтора метра, он чует человека и не уходит, а Игнату уходить некуда, значит не разойтись им мирно, шнурок на гвозде не удержит дверь. Снова когти зверя стали царапать по доскам и Игнат ясно услышал шум втягиваемого в ноздри воздуха, близость человека возбуждала зверя. Голова у Игната от страха ничего не хотела соображать, организм работал интуитивно, он направил ружьё на шум вдыхаемого воздуха и выстрелил из ствола, который был заряжен пулей. Из-за двери послышался глухой рык зверя, очевидно не ожидавшего такого от человека, оказавшегося у него в плену, и наступила тишина. Игнат автоматически перезарядил ружьё, резко запахло порохом, тревожно потянулись минуты ожидания. Он сидел в самом дальнем углу избушки на топчане, держа в руках ружьё, рядом лежал патронташ и охотничий нож.

Страх не отступал, что там снаружи, наверно зверь притаился и выжидает, когда снова напасть на него, ведь дверь для него не преграда, один удар лапой и доски разлетятся. Только зачем же он пришёл сюда, обычно медведь уходит от встречи с человеком, признавая за ним силу, а этот вот пришёл и захотел в избушку к нему зайти, не из любопытства же. Что ж, ружьё заряжено, два выстрела вупор, хоть и дробовые, он сделать успеет, может и нож пригодится, просто так он не сдастся. А нужен ли он кому в этой жизни – пропойца и алкаш, разве что тем друзьям – собутыльникам, чтобы лишний раз выпить на похоронах. И всё-таки нужен, Ленке нужен, она одна любит его и нуждается в нём. Встретит его где-нибудь на улице, подойдёт – «Пап, ты опять пьяный, пойдём домой?» А у самой слёзы на глазах, так разве от своих дружков уйдёшь, иногда так хочется бросить всю эту компанию, встать на колени перед дочерью и сказать – «Прости, прости за всю ту недополученную за эти годы отцовскую любовь, ласку и заботу».

Выпивать он начал с друзьями сначала по выходным, потом по вечерам, там появились и прогулы. Особой вины за собой не чувствовал, почти все мужики пили, такой образ жизни был на селе. Работал трактористом в леспромхозе, работу любил, но тяга к спиртному оказалась сильнее. Рабочих рук нигде не хватало, поэтому его сначала увольняли, потом снова брали до следующего загула, во всех организациях в Ворогово побывал, потом уже и брать не стали. А тут вот в начале августа Виноградов по старой памяти зашёл к нему, мол, на обрубку сучьев никого найти не может, кто-то ещё в отпуске, кто-то сенокос не закончил, может выдержишь один-два заезда, а там и со своими кадрами полегче будет. Трактористом уже давно никуда не берут, хоть обрубщиком сучьев взяли.

Жена с дочкой уже два года, как ушли от него, с пьющими мужьями очень тяжело жить. Какието женщины терпят, мучаются, а живут, но большинство всё же не выдерживают и уходят. Игнат, бывало, и дома не ночевал, какая разница где пьяному спать – дома, или у друзей – собутыльников. Но когда как-то жена домой на ночь не пришла, он понял, что всё, семейная жизнь закончилась. Никакого развода не было, просто жена собрала вещи и с дочерью ушла жить к своей матери, а через пару месяцев и вовсе ушла в другой дом, к другому мужику, женщине ведь тоже тяжело одной. Разрыв с дочерью он переживал тяжело, душа тянулась к ней, иногда, сидя за столом, он повторял про себя – «Лена, кровинушка моя, где ты»? А из глаз катились слёзы. Сколько раз он обещал сам себе бросить пить, дома остались голые стены, всё, что успели нажить, всё пропили с дружками. А Ленку надо забирать, вместе с матерью и другим отцом она жить наотрез отказалась и живёт сейчас со старенькой бабушкой при живых родителях. Поначалу она частенько забегала к отцу в родной дом, но что там делать, когда он был или пустым, или с пьяными мужиками.

Где-то возле уха запищал комар, потом ещё один с другой стороны, в отверстие от пули залетели гады, но отмахнуться не было сил, руки не хотели отпускаться от ружья. А может и не стоит так защищать свою жизнь, кому она нужна, жизнь алкаша и гроша не стоит. Ему ещё и сорока лет нет, а он уже под капельницей лежал, когда последний раз выходил из длительного запоя врач ему сказал, что сердце у него уже подсажено. А как же Ленка? И снова он чётко увидел перед собой её глаза в слезах, а губы шептали – «Папа, не пей». Да как же её одну оставить, ведь я же отец ей родной и пока живой. А пить ведь всё равно можно бросить. Ведь другие же бросают, правда гораздо больше от такой жизни умирают, но некоторых жёны возят в Бор, там врач есть, который кодирует от алкоголизма, и ничего, не пьют потом мужики. И я брошу, ради Ленки брошу, каким же поддонком я выгляжу в её глазах, надо её к себе брать, ведь есть же такие семьи, где отцы с детьми живут без матерей. А если снова потянут друзья, съезжу в Бор, никому ничего не скажу, попрошу аванса не много и съезжу, тогда Ленка обязательно ко мне вернётся.

К утру ветер стих, уже давно рассвело, сороки хозяйничали и громко кричали на помойке, пользуясь тем, что никого рядом из людей нет. В углу избушки пищали и шуршали мхом мыши. Игнат сидел в углу и смотрел, как луч солнышка, прошедший через оконное стекло, медленно полз по его ноге. Страх парализовал его волю, он так и просидел всю ночь в углу с ружьём в руках. Ночь была длинной и воспоминания длинными, многое он передумал, многое для себя решил, а главное, оставшуюся жизнь посвятить своей дочери, единственному существу, кто в нём ещё нуждается и кому он ещё нужен.

Солнечный луч медленно сполз с ноги, на улице ведь давно день уже. Сильно хотелось курить, большим усилием воли стряхнув с себя оцепенение, Игнат отпустил ружьё, слез с топчана и стал разминать отёкшие конечности. На стенах сидели пузатые, напившиеся крови комары. Хватит прятаться, хватит сидеть, надо выходить. Засунул в ножны тесак, взял в руки ружьё, патронташ уже не нужен, если зверь караулит его, то стрелять придётся в упор, и больше двух выстрелов всё равно сделать не успеешь, хоть и дробовые заряды, а защищаться надо.

Толчком ноги открыл дверь, выждал, прислушался, вроде никого, резко выскочил и, отойдя на десяток метров от избушки, обошёл вокруг неё. Нет зверя, видать испугался выстрела и убежал ночью, теперь можно посмотреть и следы. Мох в округе был вытоптан до песка и следы были видны хорошо. Долго топтался зверь возле двери, всё-таки чувство опасности сдерживало его, потом он сделал огромный прыжок, это уже от выстрела, а вот и кровь, значит, досталось мишке. Игнат медленно шёл по следу, дальше был мох и следы были практически не видны, зато хорошо виднелись тёмные пятна крови, здесь деревья были вырублены ещё в прошлом году и Игнат спокойно пошёл по следу. Зверя он увидел ещё издали, тот лежал в небольшой болотине, сразу за которой начинался лес. Медленно подошёл поближе, уши не торчат, над головой вьётся рой мух, похоже готов медведь. Игнат стволами ружья осторожно приподнял голову зверя, в груди зияла дыра от пули. Надо же – не глядя, одной пулей, через доску, кому расскажешь, так не поверят.

Он вышел из болотины, сел на валёжину и закурил, длительное напряжение отступало, что ж, бывает и такое в жизни. На стоянке Игнат завёл бульдозер, потом подъехал к болотине, нашёл просвет между деревьями и в несколько заходов засыпал мёртвую тушу толстым слоем песка. Разделывать её не хотелось, слишком уж много зверь принёс потрясений и переживаний, так оставить тоже нельзя, до самой зимы потом пахнуть будет.

Дальше оставаться на вахте Игнат не захотел, прихватив с собой кусок хлеба и банку тушёнки, закинув за спину ставшее таким родным и близким ружьё, он пошёл в посёлок. На душе было легко и радостно, а ноги сами несли его вперёд. В первую очередь он зайдёт к Ленке и скажет ей, что бросил пить, совсем бросил на всю оставшуюся жизнь, он своё выпил и конечно скажет, что скоро заберёт её к себе. Надо только дома всё подготовить и оставшиеся два дня терять он никак не хотел, прежде всего надо выгрести всю грязь, а сколько там пустых бутылок и окурков. И, конечно же надо работать, хотя бы сучкорубом, дочь ведь надо кормить и одевать, она уже взрослой становится, зимой пятнадцать исполнится. Надо хотя бы на оставшиеся годы не оставлять её сиротой.

Прибавка к пенсии

Донат Григорьевич приехал в Ворогово в начале сентября, причём приехал в своей лодке с самого Енисейска. Страстный любитель даров природы, он собирал ягоды, заготавливал кедровый орех, а иногда, когда была такая возможность, и рыбачил. Этот человек был степенным, даже несколько медлительным, чуть выше среднего роста, он и разговор вёл не спеша, обдумывая каждое предложение и иногда при этом, иронически улыбаясь, делал он тоже всё основательно и добротно. С отцом Максима их связывали давние хорошие отношения. Донат Григорьевич приезжал в эти места один раз в два-три года, всё время осенью, и обязательно останавливался в их доме, как у старых надёжных друзей. Сначала он приезжал в Осиново, когда Максимкина семья жила ещё там, а теперь вот приехал в Ворогово.

Лодка у него была несколько необычная, во всяком случае, другой такой в Ворогово ни у кого не было – длинная, узкая, с высокими, окрашенными в голубой цвет, бортами. И название у лодки было необычным и непонятным – «Ионесси», в посёлке как-то не принято было давать названия лодкам, не теплоход же. Как объяснил хозяин, так называли Енисей тунгусы, заселявшие в давние времена правую сторону реки. Мотор на лодке стоял довольно мощный – стационарный четырёхцилиндровый ЭЛ-12. Донат Григорьевич ухаживал за ним, как за маленьким ребёнком, всегда его поддерживал в чистоте и исправности. Он вообще любил копаться с механизмами, всегда возил с собой большой ящик с ключами и инструментами, иногда даже помогал отцу в каких-то слесарных делах по хозяйству, в основном, по ремонту лодочного мотора.

Донат Григорьевич вечером намылся в бане, выпил за ужином пару стаканов браги и завалился спать прямо на полу, на разостланную матерью постель, а утром засобирался снова в дорогу. Отец подошёл к нему.

– Что, в свой кедровник поедешь?

– Куда же больше. Сначала конечно заеду на Амбетов, лучшие кедрачи там, а потом уже на Каменную сторону, как раз напротив острова Дяди, не раз там раньше шишковал. Кедрач стоит молодой, подручный для барца, главное, была бы шишка.

– Что же ты один-то поедешь, возьми моего Максима, всё сподручней будет вдвоём работать?

– Так он же в школу пошёл уже ёлки-моталки, ведь занятия ему пропускать придётся.

– Ничего страшного, три-четыре дня пропустит, зато может ореха добудете, ребятишки у нас в это время обычно за ягодой ездят, да и в школе, как правило, всех распускают на неделю на уборку картошки. На Амбетовом обычно бывает хорошая шишка, но там её работники лесничества зорко стерегут для себя и простых смертных не пускают, а вот в твоём кедровнике обычно никого не бывает, там и зимовьё охотничье должно быть целым, если что, и переночевать можно.

– Знаю я то зимовьё, переночевать же мы можем и в лодке, у меня тент натягивается между бортами. А если шишки не будет, мы завтра же и вернёмся, потом куда-нибудь за ягодами поеду.

На реке штормило, дул крепкий западный ветер. Лодка ходко шла вниз по течению не отъезжая далеко от берега, её иногда сильно встряхивало на крутой волне, и тогда белые буруны волн отлетали от неё далеко в стороны. По небу пролетали тяжёлые свинцовые тучи, через которые временами солнышко всё-таки находило какие-то окна и выглядывало, тогда сразу же вокруг становилось светлее, и даже теплее.

Максим сидел на беседке рядом с Донатом Григорьевичем и с интересом рассматривал знакомые места. Уже год, как их семья переехала жить из Осиново, в той деревне теперь никого нет, да и деревни тоже нет, говорят, что остатки домов этим летом все сгорели. Ему скоро должно исполниться шестнадцать лет, и он начал ходить уже в десятый класс. Пропуск занятий сильно не смущал, учился он не плохо, это, когда жил в интернате, общаясь с пацанами, своими сверстниками, об учёбе иногда забывал, и она отводилась на второй план, после многочисленных мальчишеских увлечений. Сейчас же, живя дома, под присмотром родителей, он снова начал учиться хорошо, благо, что память была хорошей, и объяснения учителей он схватывал на лету. Максим знал куда ехать, знал все острова в округе, сколько раз они с отцом здесь проезжали, когда перевозились с Осиново в лодке прошлым летом. Доната Григорьевича же он не знал совсем, помнил лишь, что тот заезжал со своим напарником к ним както ещё в Осиново, а потом, когда они с отцом проезжали мимо ихней стоянки в кедровнике, они к ним заходили. Мужиков возле зимовья не было, те видать были в лесу, но, что Максима сильно удивило, это большая куча шишки, собранная мужиками в тайге и, лежащая возле зимовья под огромным разлапистым кедром.

Донат Григорьевич управлял лодкой легко и непринуждённо, сначала он долго молчал, потом начал мурлыкать какую-то знакомую мелодию и, вскоре разговорился.

– Вот Максимка, не могу я дома сидеть в такое время, в лес меня тянет, сызмальства в лес с родителями ходил, и шишку собирали, и ягоду, жили-то плохо, тяжёлые времена тогда были, это сейчас голодом никто не сидит, а тогда, ведро ягоды наберёшь и то семье подспорье. Я уже, как два года на пенсии, мотористом работал на Енисейском мехзаводе, и вот, пока силёнки ещё есть, не сидится мне дома. Жена не пускает, говорит, две пенсии получаем, огород сажаем, концы с концами сводим и ладно, а мне всё равно в тайгу охота. Раньше я когда приезжал, то и самоловы брал с собой, отец твой всегда подсказывал, где их поставить, глядишь, и бочонок рыбы с собой увезу. А сейчас уже боюсь я с самоловами, один, лодка тяжёлая, рыбнадзоры свирепствуют, так уж, ягодёнки бы побрать, да может, ореха заготовить.

– Дядя Донат, а как же Вы с самого Енисейска на лодке приплыли, ведь далеко же?

– Да вниз по Енисею что не плыть, мотор надёжный, лодка тоже, выехал на фарватер и плыви себе, я и ночевал всего один раз, приткнулся к берегу, залёг под тент, натянул на себя старенькое одеяло, и спи себе в удовольствие. Ночью плыть боюсь, под теплоход можно угодить, зрение уже сдавать стало, последние десять лет я мотористом работал, а это испарения топлива, видать на глаза и повлияло.

Они медленно продвигались вдоль острова Амбетов, от Ворогово это было не далеко, около восемнадцати километров. Фарватер здесь проходил рядом с берегом и они периодически любовались проходившими мимо большими и маленькими судами. Этот остров, с тупым крутым берегом в верхнем конце, затем плавно сужался и образовывал в конце острый мыс с песчаной отмелью. Интересен Амбетов был тем, что на нём стоял отборный кедрач, нигде в округе таких островов больше не было. На самом конце острова когда-то стояло несколько домиков, жила здесь большая семья Лесковых, работавшая на этом участке бакенщиками. Но пришло время, когда обстановку на реке стали обслуживать самоходные катера, и бакенщики, как таковые, больше были не нужны пароходству и стали исчезать их маленькие поселения, разбросанные по всему берегу Енисея через каждые четыре-пять километров. Уехали на Дубчес и кержаки с Амбетова, эта таёжная спокойная река ещё с довоенных лет стала обителью людей старой веры.

Вдоль всего берега острова тянулась по воде полоса травы, возле кромки которой и плыла, плавно раскачиваясь на волнах, «Ионесси». Ближе к берегу не давала прижаться трава, а дальше была круче волна, бившая в борта лодки. В зарослях травы паслись небольшие табунчики уток, иногда они пролетали невдалеке и тогда новый знакомый Максима стрелял в них со своей старенькой двухстволки, но не одну сбить не сумел, слишком уж сильно качало лодку. Хвост острова уже был совсем близко и Донат Григорьевич, наклонив к Максиму голову, проговорил.

– Остановимся пока здесь, на острове, по такой волне через реку не поедем.

Тут их внимание привлекла чужая лодка, стоявшая как-то неуклюже в траве, её очевидно ветром забило в траву, она стояла неестественно, носом вниз по течению и раскачивалась на волнах. В лодке никого не было, она не стояла на якоре и не была ни за что привязана. Проезжая мимо, путники внимательно её рассматривали, лодка была деревянная, сделанная под подвесной мотор, но мотора на корме не было. Зато она была полностью загружена, поверх груза был натянут брезент, привязанный верёвками за края борта и, очевидно, защищавший его от дождя и брызг волн. Проехав мимо лодки, Донат Григорьевич вдруг сбавил обороты двигателя, медленно развернулся и, снова подъехав к траве, заглушил мотор. Ветром их потащило к чужой лодке, они помогли ещё вёслами, и вскоре «Ионесси» прижалась к ней бортом. Донат Григорьевич развязал две крайние завязки и откинул крайнюю часть брезента. В лодке стояли коробки с продуктами, деревянные бочки, загруженные различным скарбом, упакованные ящики. У самого борта лежало расчехлённое ружьё с вертикальным расположением стволов, рядом новенький патронташ, полностью забитый ярко раскрашенными папковыми патронами, тут же на патронташе был пристёгнут охотничий нож.

– Ёлки-моталки, вот это сокровище, вот это подарочек нам Бог послал! А ружьё-то какое – вертикалка, я таких ещё и не видывал, слышал только про них, новенькое, блестит ещё всё! А продуктовто сколько – сахар, соль, консервы, сухари, в мешках похоже сети, невод тут же лежит, в ящиках самоловы, в корме пара бочек бензина! Богатствато сколько, ёлки-моталки.

Глаза его вдруг азартно заблестели, он вытянул шею и стал подозрительно озираться вокруг, потом пристальным взглядом окинул ближайшие заросли тальника на берегу, но никого живого в округе не было видно, лишь явно слышался звук работающих дизелей на только что прошедшей порожняком с высоко задранным носом, самоходке «Измаил», поднимающейся вверх по реке. Донат Григорьевич медленно подтянулся к носу чужой лодки и уцепился за обрывок буксирной верёвки.

– Так, верёвка у них оборвалась, вернее даже перетёрлась, привязали её не правильно, через нос, вот она об него и перетёрлась на волнах. На буксире лодку тащили, а скорей всего, что она была привязана к барже, идущей вниз. Надо вытаскивать её отсюда, ёлки-моталки, сколько же добрато в ней.

Он достал из носового отсека своей лодки отрезок буксирной верёвки, смотанной в клубок, привязал её за оборванный конец и они стали усердно работать вёслами, чтобы выбраться из травы на открытую воду. Мешал западный ветер, дующий как раз на встречу и заросли травы на поверхности воды, в которых увязали вёсла. Затем Донат Григорьевич пытался работать шестом, но в траве было довольно глубоко, ещё и дно оказалось илистым, шест просто увязал в нём. Максим сызмальства плавал с отцом в лодке и прекрасно оудовал вёслами, по траве тоже нужно уметь плавать, он стал грести, едва касаясь вёслами воды, так, чтобы их лопасти не уходили полностью в воду и не наматывали на себя длинные стебли травы. Здесь мотор запускать было нельзя, винт сразу же наматывал на себя пучок травы и под непосильной нагрузкой глохнул.

Мало-помалу они с трудом выплыли на открытую воду. Мотор завёлся с полуоборота, верёвка натянулась, и лодка с грузом медленно стала разворачиваться носом в реку, на малых оборотах двигателя караван лёг на прежний курс, лодки сильно раскачивало, и буксир от толчков мог не выдержать. Донат Григорьевич тревожно крутил головой, пристально осматривая окрестности. Подальше объехав гравийную косу, намытую двумя потоками воды по обе стороны острова, они въехали в глубокую широкую протоку по другую сторону. Здесь было относительно тихо, высокие крутые берега острова защищали от ветра, а волны были лишь те, что докатывались через мелкое устье протоки с Енисея. Донат Григорьевич успокоился, перестал тревожно крутить головой и даже снова стал напевать какой-то знакомый мотив. Проехав по протоке, они свернули в узкую, всю заросшую травой и тиной курейку. По самой середине её всё-таки оставалась полоска чистой воды, они завезли туда найденную лодку за несколько поворотов и затолкали её в траву.

– Кто не знает, что она здесь, ни за что её не найдёт.

– Дядя Донат, а зачем мы её сюда?

– Пусть она пока здесь поплавает, а там видно будет, вот так, ёлки-моталки. А ружьё-то какое лежит, цены ему нет, я бы даже жену за такое ружьё променял.

Они расположились на том месте, где когда-то стояли избушки бакенщиков, если присмотреться, их остовы ещё заметны были среди высокой травы, но случайно попавшие сюда люди, ни за что бы не догадались, что здесь когда-то было жилое поселение. Сразу за островом Енисей сильно расширялся – далеко-далеко на горизонте виднелся остров Имберев, до которого было ещё около десяти километров. Фарватер здесь прижимался к самому острову, далеко обходя опасные для судоходства Ножовные камни и отсюда хорошо было видно все проходящие мимо суда.

Пообедали запасом продуктов, которые положила с собой мама Максима и, сидя у костра и лениво отмахиваясь от наседавшего на них гнуса, пили чай с сахаром, заваренный ветками смородинника. Донат Григорьевич начал рассказывать о том, что недавно смастерил у себя на заводе новую машинку для переработки кедровой шишки, привёз с собой, и ему очень хочется поскорее испробовать её в деле. Но вскоре его разговор снова вернулся к той лодке с грузом, что сегодня они вытащили из травы.

– Видать люди едут в низовья порыбачить, люди обеспеченные, мотор подвесной под брезентом в корме лежит, ружьё новое, запас продуктов хороший. Потеряли они лодку похоже ночью, а сейчас искать должны, если конечно есть на чём ехать. Ежели они сплавлялись, прицепившись к каравану барж, так часто бывает, договорятся со шкипером, сами на барже, а лодка на буксире. Скорость у барж не большая, лодка спокойно плывёт рядом с баржой, а тут ночью ветер поднялся, волна, верёвка и не выдержала. Утром-то они глянь, ёлкимоталки, а лодки нету. Что делать горе-рыбакам, с баржи не съедешь, не на чем, караван не остановишь, у них своё расписание, их буксир тянет и тянет безостановочно до самой Дудунки, и капитану буксира нет никакого дела до оторвавшийся ночью лодки. Вот ведь как получается ёлки-моталки, может её никто и искать не будет.

При разговоре он возбуждённо размахивал руками, и глаза его снова азартно заблестели.

– Дядя Донат, а мы когда пойдём в лес шишку смотреть?

– Да успеем мы шишку посмотреть, здесь-то рядом, вот ветер успокоится, чтобы можно было переехать на ту сторону, и съездим.

После обеда ветер и правда начал успокаиваться, зато заморосил мелкий нудный дождик, Максим с Донатом Григорьевичем натянули дождевики и сидели возле костра, в такую погоду отходить от него никуда не хотелось.

Снизу, против течения к острову подходила моторная лодка, сразу было видно, что с мелями они здесь не были знакомы, поэтому и ехали, прижимаясь почти что к самому фарватеру. Увидев лодку и дым от костра, они подвернули к берегу, но зацепили мотором косу, сорвали шпонку на валу, сидевший за мотором при этом громко чертыхнулся и заглушил мотор. Человек на переднем сиденье быстро заработал вёслами, и вскоре лодка приткнулась к берегу, рядом с «Ионесси». Приезжие развернули лодку кормой к берегу, сидевший за мотором достал ящик с инструментом и начал снимать гребной винт, а второй приезжий быстро засеменил на угор по примятой траве.

– Здравствуйте люди добрые!

– И вам здоровья желаем, коль не шутите, присаживайтесь к нашему костру, чаем вкусным напоим. – Донат Григорьевич непринуждённо улыбался, его же глаза внимательно «прощупывали» подошедшего.

– От кружки горячего чая не откажусь пожалуй, продрог весь, дождь, ветер, а мы с самого утра почитай в лодке. Пока Колька там шпонку меняет, десяток минут у меня есть, можно и чаю попить.

– Тут против лодок-то мелко, подводная коса идёт, отъезжать будете, так вдоль берега спуститесь метров на тридцать, там глубже пойдёт, там и выезжайте в реку. Наверно в Ворогово торопитесь?

– Да нет, лодку ищем мы, на плоту вниз сплавляемся, вроде и хорошо привязана была, а ночью заштормило, и верёвка видать перетёрлась, почитай весь груз у нас тама остался. Нам надо было её разгрузить и на плот вытащить, да кажный год сплавляемся на буксире, понадеялись. Лодка была привязана не напрямую, а через нос, вот верёвка и перетёрлась на волнах. Утром встали, а лодки с грузом нет, лодка большая, деревянная, может вы видели?

– Нет, нигде не замечали вашей лодки, а куда же вы сплавляетесь?

– У нас тама свои места есть недалече от Туруханска, кажный год туды ездим. Где-то ягоды наберём, где-то ореха заготовим, в основном же едем порыбачить – скоро нельма пойдёт с Иванова дни, а там омуль, ряпушка. Бригадой едем мы, пять человек, трое на плоту остались, мы же с Колькой с самого утра в лодке на волнах трясёмся. Пониже вас все острова объехали, но ничего пока не нашли.

– Так может она и не здесь оборвалась, может, где в другом месте?

– Здесь она где-то, я ночью её проверял, Ворогово уже проплыли, а утром, как светать стало пропажу обнаружили, уже когда Еловый проходили. Посмотрели по лоцманской карте, в этом промежутке всего три острова – Еловый, Имберев и Амбетов. Ветер западный, поперёк реки, так что её обязательно в берег, в траву куда-нибудь затащит. Имберев и Еловый мы уже объехали, сейчас будем искать на Амбетовым. Нам без этой лодки в низовьях делать нечего, у нас там и сети, и невод, и самоловы, и продукты все тама.

– Что ж, коль лодка большая, заметная, куда же она денется, обязательно найдёте. – При этих словах напарник Максима старался быть спокойным и рав-нодушным, во рту дымилась папироса, а взгляд упирался в ярко горящий костёр.

– У вас смотрю, лодка тоже гружёная, рыбачить приехали?

– Нет, рыбачим мы только на удочку, шишкарим здесь, ореха хотим заготовить, только что подъехали, ещё и в лесу нигде не были.

– Зря приехали, нету нынче шишки по Енисею, во всяком случае, до Подкаменной Тунгусски точно нету, у нас информация достоверная.

С берега послышался свист и наш гость заторопился.

– Колька шпонку заменил, надо ехать дале. Ежели кто может проезжать мимо будет, так вы уж поспрашивайте про нашу лодку, может, видел кто её.

Это был кряжистый, среднего роста человек, около пятидесяти лет, со щетиной недельной давности на щеках и подбородке, волевым взглядом, одетый в длинный тёмно-зелёный плащ поверх фуфайки, с накинутым на голову капюшоном, торчавшим вверх острым углом. Оставшиеся на угоре смотрели, как быстро удалялась от них вдоль травы в сторону Ворогово моторная лодка.

– Дядя Донат, а почему ты им не сказал, где ихняя лодка?

– Лодка не червонец, в карман не спрячешь, они же отсюда не уедут похоже, пока её не сыщут. Никуда не деться, придётся им показывать, где их лодка спрятана.

Как это часто бывает в сентябре, вскоре дождь успокоился и временами из пролетающих мимо туч выглядывало солнышко, ветер притих. Донат Григорьевич с Максимом съездили на другую сторону Енисея в кедровник, но шишки на кедрах совсем не было. Они переехали снова на Амбетов и зашли в лес, в глубь острова. Какой же чистый добротный здесь кедровый бор, по нему ходить одно удовольствие, но шишки не было и здесь, очевидно, год был не урожайный на кедровый орех. Донат Григорьевич был молчалив, его кажется не сильно и разочаровало отсутствие шишки в тайге, воспринял он это как должное. Максиму тоже разговаривать и расспрашивать напарника не хотелось, он чувствовал себя в такой ситуации очень неудобно и никак не мог понять, почему же Донат Григорьевич не показал мужикам, где находится их лодка.

Вечером они надёргали на удочку окуней прямо с лодки, закидывая снасти под глубокий обрыв, прямо перед гравийной отмелью, благо, что червей и удочки Максим взял с собой. Из окуней получилась прекрасная уха. Набор походной посуды у Доната Григорьевича был привезён с собой, здесь было даже то, что не у всякой хозяйки бывает и на кухне.

Утро выдалось довольно прохладным, также дул западный ветер, также тоскливо кричали гагары на другой стороне реки, временами моросил нудный холодный дождь. Из-под старенького ватного одеяла вылазить никак не хотелось, натянутый на борта брезент надёжно защищал путников от осенних осадков. Позавтракали снова ухой и снова сидели у костра, потягивая из кружек свежезаваренный чай.

– Что дядя Донат, домой нам надо подаваться?

– Может и надо, только лодку сначала придётся отдать мужикам, скоро они должны подъехать.

И правда, вскоре послышался звук лодочного мотора, и снова снизу к ним подъехала знакомая лодка со «Стрелой» на корме. На сей раз она осторожно, на малых оборотах объехала подводную косу и причалила к борту «Ионесси». На угор поднялись двое, Николай оказался рослым, ладно скроенным, с курчавой чёрной бородкой, мужиком. Подойдя к костру, он добродушным приятным голосом заговорил со своим напарником.

– Ну вот Иваныч, вчера тебя здесь чайком угощали, сегодня может и мне предложат.

Донат Григорьевич отреагировал сразу же.

– Да, да, конечно чаю нальём, давайте и ухи горяченькой отведайте, мы вчера с Максимом окуней прямо здесь, под косой надёргали, вкусная уха получилась.

Иваныч подсел к Донату Григорьевичу на старую валёжину, принесённую ими ещё вчера к костру, и спросил.

– Ну как, нашли шишку?

– Нету нынче шишки, видать зря мы сюда приехали – и на острове посмотрели, и на той стороне проверили, неурожайный видать нынче год. А вы как, не нашли свою пропажу?

Немного помолчав и прикурив от костра, Иваныч прямо посмотрел в глаза Донату Григорьевичу.

– Не нашли. Мы дважды уже объехали эти острова, хотя лодка не иголка в стогу сена, ни куда исчезнуть не должна, здесь она где-то, рядом. За эти сутки мы и людей-то никого на островах не видели, окромя вас, так что если и кто-то знает что-нибудь про нашу лодку, так это вы. – Они, вместе с Николаем не просто смотрели на Доната Григорьевича, они сверлили его глазами.

Тому сразу же сделалось как-то неуютно от такого пристального внимания, он засуетился, забегал глазами.

– Может что-то знаем, может, и не знаем, может, видели, а может и нет.

Иваныч бросил быстрый взгляд на Николая и тот, торопясь, стал спускаться к лодкам.

– Что ж, можно и ухи вашей попробовать, а то вторые сутки мотаемся в лодке, как бешеные собаки, одной сухомяткой питаемся.

Подошедший Николай протянул Иванычу бутылку водки, и тот разлил на троих по пол стакана. Максим видел, как после распитой бутылки мужики раскраснелись, разговорились, с удовольствием доедая остатки ухи. Потом вдруг все разом стихли и Иваныч резко сменил тему.

– Значит, говоришь Донат Григорьевич с Енисейска приехал, а мальчишка твой? Вороговский, ну и ладно, мы сами из Маклаково плывём, почитай, что земляки мы с тобой. Давай-ка говори Донат, что ты знашь про нашу лодку?

– Дак понимаете, на виду она была, а люди всякие ведь ездят, и не заметишь, как умыкнут чтонибудь, ёлки-моталки. Вот мы её и убрали с глаз подальше, намучились с парнем, насилу её из травы вытащили, да и охраняем её вот уже целые сутки, сами понимаете, это всё денег стоит, ёлкимоталки.

– Сколько? – Иваныч не мигая смотрел прямо в глаза своему собеседнику.

– Ну, лодка большая, груза много, похоже, что и груз ценный там у вас, сами понимаете.

– Сколько? – Повторил свой вопрос Иваныч.

– Ну, я так думаю, рублей бы этак сто нам бы и хватило.

– Донат, сто рублей, это большие деньги, слишком много хочешь заработать на чужой беде, давай хотя бы пятьдесят, это очень весомой добавкой будет к твоей пенсии.

– Что ж, пятьдесят, так пятьдесят.

– Только сначала мы заберём лодку, потом отдадим деньги.

Максиму было очень стыдно за себя и за своего напарника, он никак не ожидал, что Донат Григорьевич так поведёт себя с незнакомыми людьми, ведь в таких случаях принято помогать друг другу, а не вымогать деньги.

Из-за острова, огибая мыс, медленно выплыла моторная лодка, тащившая на буксире грузовую. Подъехав к стоянке, они остановились и Иваныч стал крепить обе лодки рядом, борт к борту, так управлять на ходу ими было легче, а Николай быстрым шагом стал подниматься на угор.

– Вот что я вам скажу мужики, вообще-то наши так не делают, ни в тайге, ни на реке. Здесь помогать друг другу надо, а вы поступили по свински, зарабатываете на чужой беде, тайга, да и река тоже обычно не прощают этого таким людям. Мы же ведь целые сутки из-за вас потеряли, сколько же теперь нам наш плот догонять надо.

Он окинул сидящих у костра презрительным взглядом, потом безнадёжно взмахнул в их сторону рукой и пошёл к спуску. Донат Григорьевич не выдержал.

– А деньги?

– Эх, мужики, ничего вы не поняли, настучать бы вам обоим по сопатке, да рука не поднимается – один старый, другой малый.

Они смотрели вслед удаляющимся от берега двум сцепленным лодкам, на душе у Максима было противно и пакостно, захотелось скорее уехать обратно домой к своим родителям. Донат Григорьевич же снова успокоился и даже разговорился.

– Эх, не получилась прибавка к пенсии ёлкимоталки, что ж, не жили богато – неча начинать. Больше нам здесь нечего делать Максим, пора ехать обратно. Разгружу я свою неопробованную машинку у вас, зачем с собой возить лишний груз и поеду на Ягодный. Это место такое повыше Зотино есть, когда я к вам ехал, останавливался там, брусника вроде есть, клюква тоже, места маломало знаю, бывал там ране, простою пару недель, ягод поберу, а потом приткнусь к какой-нибудь самоходке и домой, за ведро ягоды довезут.

В ссыльный край

Посвящаю своей жене Галине, надёжному и преданному другу по жизни…

Она стояла на прогулочной палубе пассажирского теплохода, идущего по расписанию на север, и вглядывалась в далёкий расплывчатый горизонт. Она впервые плыла по Енисею, точнее сказать вообще никогда раньше не плавала на теплоходах, и ей здесь всё было занимательно и интересно. Чем дальше удалялись от Красноярска, тем шире становилась река и, когда выплывали на ровные, спокойные плёса, то на горизонте вообще не видно было земли, вода там сразу же соприкасалась с небом, а берега становились маленькими, едва заметными в голубоватой расплывчатой дымке. Интересно было наблюдать за мелькающими мимо бортов теплохода бакенами, причём, справа проплывали красные бакена, а слева белые, вернее теплоход проплывал мимо них, а бакена оставались на месте, указывая штурманам и капитанам на препятствия на реке, опасные для судоходства.

Дул встречный северный ветер и стоять на палубе было холодно, поэтому она иногда уходила по палубе на борт или на корму, но на носовой части стоять было интересней, здесь было видно, что находится впереди и как теплоход, идя по фарватеру, плавно огибает камни, косы и расходится со встречными судами. Иногда теплоходы, поравнявшись друг с другом, давали короткие гудки, очевидно здороваясь, так же, как это принято у знакомых людей при встречах. Она даже и не предполагала, что на Енисее может быть так холодно, у них, в Забайкалье, откуда она выехала, было ещё по-летнему тепло, хотя и начался уже сентябрь. Тёплые вещи все остались в Красноярске, в общежитии, с собой была-то лишь одна лёгкая дорожная сумка с самыми необходимыми вещами на несколько дней.

Она ехала в гости к своему другу Максиму, с которым вместе училась в городе, в институте. Учились они в одной группе, на лесоинженерном факультете Сибирского технологического института и закончили уже летом первый курс. Подружились не сразу, а уже в конце курса, и то сходились как-то нерешительно, будто всё присматривались друг к другу. Она была ещё совсем молодой девчонкой, ей шёл только девятнадцатый год, среднего роста, энергичная, общительная, живая и эмоциональная, с ладной стройной фигурой и большими карими глазами, она легко вошла в студенческий коллектив и беззаботно жила с однокурсницами в комнате институтского общежития. Учёба давалась ей довольно легко, особенно точные науки, поэтому она запросто могла себе позволить вместе с девчонками проспать утреннюю лекцию, или сбежать с последней и сходить на демонстрацию какого-нибудь модного широкоформатного фильма в «Луч». Она приехала сюда учиться со своим старшим братом Василием, вместе им здесь жить было легче. Родителям было гораздо спокойнее отпускать учиться её, семнадцатилетнюю девчонку, только что закончившую школу, вместе со старшим братом, уже вернувшемуся из армии, в такой далёкий и незнакомый Красноярск. Семья у них была большая, девять детей росло, бывало, что и очень тяжело жили, но выросли все, старшие сёстры уже замужем, а она, Марина, самая младшая в семье, тоже вот уже живёт в городе и усердно грызёт гранит науки. Старшим сёстрам выучиться не пришлось, они сразу же после школы пошли работать, время тяжёлое было, не до учёбы, а их родители отправили учиться в Красноярск, пусть хоть младшие получат высшее образование. Отец всю свою жизнь работал лесником и даже когда вернулся с войны с ранением, не ушёл из леса, наверное, на такой работе было легче поднять их большое семейство, из леса всё-таки можно было иногда привезти и рыбы, и мяса, и ягод там насобирать, да и время бывало свободным, особенно зимой, для побочного приработка. Может, по стопам отца дети и пошли учиться на лесоинженерный факультет, связывая всю свою будущую трудовую деятельность с лесом.

Когда поступали в институт, Марина как могла, помогала старшему брату, всё-таки она только что окончила школу, а он многое успел забыть за армейские годы, память была у неё отменная, как-то без особого напряжения всё запоминалось само собой. Весьма интересно было смотреть на тех парней, которые поступали после армии, они почемуто все были в военной форме, наверно надеялись на какие-то снисхождения от преподавателей, а военная форма, она всегда парням идёт, выглядят они в ней по-особому торжественно и красиво. Тогда-то она и увидела в первый раз Максима, он тоже только что вернулся из армии. Эти парни отличались от её сверстников не только формой, прошедшие через тяжёлые испытания армейской жизни, они выглядели гораздо серьёзней и уверенней в жизни. Бывало, на вступительном экзамене вчерашний школьник брал в руки экзаменационный билет и, видя, что вопроса не знает, просто клал его обратно на стол и уходил с экзамена, всё, для него поступление в институт закончено, других шансов, во всяком случае в этом году, уже не будет. А из тех парней, что в армейской форме, ни один не ушёл с экзамена, даже не зная ответов на вопросы из билета, они потихоньку начинали что-то расспрашивать, то у соседей по столу, таких же абитуриентов, то у преподавателей, что вот мол, кое-что тут не понятно по такому-то вопросу. И, как правило, они на этом экзамене получали положительную оценку и потом даже проходили по конкурсу.

Марина стояла на корме теплохода, здесь было теплее, ветер шевелил её русые локоны волос на шее, а она смотрела на страшные буруны воды, которые появлялись один за другим из-под крутящихся винтов, какая же всё-таки мощь у судовых двигателей! Облокотившись на перила палубы, она чувствовала вибрацию, которая шла по всему теплоходу и плавное его качение на волнах, ей было даже несколько страшновато плыть по такой огромной реке. На корме было теплее, чем на носу и на бортах, поэтому и пассажиров стояло больше. Рядом находилась молодая пара, одеты они были не в пример Марине, в тёплые куртки и чувствовали себя при этом вполне комфортно. Девушка держала в одной руке большой кусок хлеба, а другой отрывала от него маленькие кусочки и кидала их в воду. Хлеб выкидывался за борт для чаек, те, следуя за кормой, громко кричали, прямо на лету вылавливали кусочки из воды, накидывались друг на друга, отбирали хлеб, спешно проглатывали его и снова летели за кормой, ожидая подачки. Парень незлобно ворчал на свою спутницу.

– И чего их кормить, ты их только зря приучаешь к дармовщине, они уже сами не хотят себе пищу искать, а день и ночь летят и летят за кормой, даже когда их никто и не кормит, они всё равно летят за нами.

– Ну и пусть себе летят, им что делать-то, видать жизнь у них такая, перелётная.

– Так ведь они нас теперь до самой Игарки сопровождать будут.

Марина смотрела на этих больших белокрылых птиц и только теперь поняла, почему же они от самого города летят за кормой теплохода. Она ехала третьим классом, это в самом трюме, так было дешевле, а ехать-то было всего два дня и одну ночь, вниз по течению теплоход плывёт быстро. Этим же теплоходом и тоже третьим классом ехала группа рабочих по оргнабору в Норильск, они от самого Красноярска начали бегать в буфет, громко греметь авоськами с бутылками, ругаться и курить. Проводница определила Марину с ещё одной женщиной в самый угол, подальше от праздно гуляющей компании, но всё равно в трюме сидеть не хотелось, хотелось на свежий воздух, хотелось снова и снова не отрываясь смотреть на такие живописные и постоянно меняющиеся, неповторимые енисейские пейзажи. Завтра она уже увидится со своим другом, он пригласил её приехать в гости к нему ещё весной, когда у них закончились занятия, они сдали экзамены за первый курс и готовились разъехаться на летние каникулы.

Максим совсем не походил на других парней, он был замкнутый и молчаливый, даже малообщительный, но к занятиям относился весьма серьёзно и никогда лекций не пропускал. Учиться он сразу же стал хорошо, ещё и в секцию биатлонистов записался, и каждое воскресенье у них там соревнования всякие проходят, которые он тоже никогда не пропускает. В группе Максим ведёт себя тоже как-то по особенному – он не ходит в кино, не сбегает с лекций, не посещает с парнями пивной бар. На вечеринках он с группой обычно гуляет, но выпивает мало, или совсем не пьёт, ссылаясь на подготовку к соревнованиям, песни не поёт, с девчонками не танцует. Вечеринки на первом курсе они организовывали часто, особенно по субботам, практически все парни и девчонки были приезжие, оторванные от родных и близких, скучали по ним, им хотелось общения, вот они и сближались быстро друг с другом.

Максим был скрытен, мало рассказывал о себе. С иным парнем – ровесником стоило только поболтать пятнадцать минут, и она уже всё знала про него, откуда он приехал, из какой семьи, чем занимается, так же легко и непринуждённо она рассказывала и про себя. А с Максимом они учились в одной группе целую зиму, про него же она практически ничего не знает, разве лишь то, что живёт он с родителями в Ворогово, в далёком, холодном Туруханском районе.

Марина легко общалась с парнями, иногда ходила с ними в кино, иногда даже целовалась, не придавая этому сколько-нибудь серьёзного значения. С Максимом они сблизились весной, она вдруг стала на занятиях примечать его пристальные взгляды, при разговорах, особенно когда они были одни, он даже несколько смущался и краснел, и ей было занимательно наблюдать за ним. Куда же исчезла его самоуверенность и то чувство превосходства, которое всегда имелось у парней, отслуживших в армии, перед ними, вчерашними школьниками и школьницами.

Как-то весной, когда они уже закончили учиться и сдавали экзамены за первый курс, он пригласил её в кино, в самый модный и красивый кинотеатр «Луч», а потом они долго-долго гуляли по парку, который находился прямо за кинотеатром. Максим вёл себя спокойно, мало рассказывал и много её слушал. Он сразу же понравился Марине и при более близком знакомстве оказался простым обыкновенным парнем и не таким уж недоступным, каким себя выдавал и каким казался. Он не обхватывал её рукой за талию, не прижимал к себе, как это делали все другие парни, гуляющие по парку со своими подругами, Максим просто держал её ладонь в своих руках и весь вечер не отпускал.

После последнего экзамена они со своей группой устроили в общежитии вечеринку по случаю окончания первого курса, немного выпили и пошли гулять в парк. На следующий день Максим должен был уехать в составе студенческого отряда работать на два месяца в Лесосибирск, на отгрузку экспортных пиломатериалов, а она оставалась на ремонте общежития – побелка, покраска. Эти работы назывались практикой, и её надо было отрабатывать всем студентам, чтобы получить допуск на обучение на второй курс. Её брат тоже поехал в студенческий отряд, это была хоть какая-то возможность заработать немного денег, конечно, была стипендия в размере пятидесяти одного рубля и на самое необходимое её хватало, но иногда надо было ещё что-нибудь и покупать из одежды. Марина не умела расчётливо обращаться с деньгами, стипендию бы ей хватало не больше, чем на неделю, хорошо, что деньги были в руках у Василия. Он получал свою стипендию, тут же забирал деньги у неё и потом равномерно распределял их на обоих до конца месяца.

Стоял тёплый июньский вечер, в парке цвела яблоня. Огромные шапки белых кустов особым колоритом выделялись в различных местах парка, будоражили кровь гуляющим и делали настроение праздничным. Максим с Мариной сидели на скамейке под яблоней, было уже темно, вдали слышалась музыка духового оркестра, играющего на танцевальной площадке, а мимо проходили парни и девчонки, все громко смеялись и радовались тёплому субботнему вечеру, у всех было то радостное настроение, когда чувствуешь, как просыпается природа, когда наступают первые летние тёплые дни. Марина сидела рядом с Максимом, её душа радовалась и пела, она рвалась к нему, а он даже не обнимет, не прижмёт, у них на севере там наверно все такие сдержанные и холодные. Первый курс они закончили, сейчас будет практика, а потом каникулы, дом родной, встреча с родными и близкими, сейчас же можно не думать о сессиях и экзаменах. Он взял её за руку.

– Марина, эти яблони цветут, прямо как у нас черёмуха, только черёмуха пахнет намного сильнее и приятней, сразу же вспоминаются родные места, а на душе становится тепло и приятно. Посмотри, как красиво вокруг.

Она неожиданно для себя пододвинулась, заглянула ему в глаза и прошептала.

– Поцелуй меня.

Максим неумело ткнулся в её губы. Потом он обнял её за плечи и прижал к себе, а она, тихо засмеявшись, спросила.

– А у тебя были раньше девчонки?

– Такой как ты, не было.

– Почему?

– Да как-то время не было дружить с девчонками. В школе ещё молодой был, сразу после школы армия, теперь вот институт, учиться надо.

– Бывает и в армии солдаты в самоволки убегают к девчонкам.

– Не было у нас никаких девчонок, я на «точке» служил в Забайкальских степях, недалеко, кстати, от твоей Родины, так там, если раз в месяц проедет местная аборигенка верхом на лошади с трубкой в зубах, пасущая отару, так весь караул сразу на улицу выбегает женщину хоть издалека посмотреть.

– Так не хочется расставаться, ведь до самой осени теперь.

– Да три месяца пролетят и не заметишь, время бежит быстро, особенно когда находишься дома, с родными.

– Всё равно долго, целых три месяца не будем видеть друг друга, ты и забудешь обо мне за это время.

Он неожиданно отстранился, внимательно посмотрел ей в глаза и вдруг предложил.

– А ты приезжай ко мне в гости.

– Когда?

– В сентябре. У нас занятия с пятнадцатого сентября начинаются, вот за недельку перед занятиями и приезжай, посмотришь моё Ворогово, красивое и живописное село, на самом берегу Енисея стоит и люди там хорошие, трудолюбивые. Обратно вместе к началу занятий и приедем.

– Это где-то на севере?

– Ну да. Туда сутки с небольшим плыть, а оттуда трое.

– А к тебе только на теплоходе можно добраться?

– Да, только на теплоходе, билеты всегда есть, пассажирские суда из города идут каждый день, в восемь утра с Речного вокзала, всё-таки 1974 год на дворе, цивилизация дошла и до нас. Других Ворогово нет на Енисее, не перепутаешь.

Поздно вечером подходили к Енисейску, стало ещё холодней, Марина зябко куталась в тоненькую ветровку, осеннюю куртку оставила с тёплыми вещами в общежитии, думала, что здесь так же тепло, как и в Красноярске. Несмотря на поздний час, на дебаркадере было много народу, кто-то кого-то встречал, кто-то кого-то провожал, люди толкались, наступали друг другу на ноги, при этом все шумели и суетились. Зато команда работала спокойно и слаженно. Теплоход, сбросив левый якорь, медленно бортом причаливал к пристани, матросы готовились отдать трап. К Марине подошёл и остановился рядом Сергей, они ещё днём познакомились на палубе, когда она на корме наблюдала за чайками. Он тоже ехал в Ворогово из Красноярска и всё выспрашивал её, куда и зачем она едет. Сергей любил разговаривать и редко когда молчал.

– Ну что, как там у тебя в третьем классе, всё гуляют?

– Гуляют мужики, никак успокоиться не могут.

– Да, трудно тебе там будет ночевать, смотри, а то я один в каюте, вторым классом еду, ни одного попутчика, тихо и спокойно.

– Нас там проводница с женщиной одной пристроила в уголке, ничего, переночуем. А в Ворогово завтра хоть засветло придём?

– Светло будет, он по расписанию туда в восемнадцать часов прибывает, когда же сверху идут теплоходы, они практически не опаздывают. А в Ворогово хоть в светлое время, хоть в темное, смотреть совсем нечего, деревня как деревня, грязь везде по колено, улицу без больших сапог не перейдёшь. Вся молодёжь оттуда уезжает, а кто остаётся, те медленно спиваются. Вот и я, как благородный представитель своего поколения, уехал поближе к цивилизации, уже тоже городским стал. Работаю на комбайновом заводе, деньги между прочим не плохие платят, а ты значит к Максиму в гости?

– Да, мы с ним учимся вместе в институте, в одной группе.

– Знаю я его, он на один год раньше меня школу заканчивал. Только зря ты едешь к нему, невеста у него там есть, местная девчонка, Наташкой зовут, симпатичная, между прочим.

Марина смотрела с палубы вниз на людей, спешащих по трапу на теплоход и обратно, стояла и почему-то боялась поднять голову, а мысль в голове работала только одна – невеста, невеста. А Сергей всё рассказывал и рассказывал про своё Ворогово.

– Там все парни такие непостоянные, сегодня с одной девчонкой крутят, завтра с другой, потому местные девчонки и не остаются там, все в город уезжают сразу после школы.

Слова Сергея сливались с общим гулом на дебаркадере, и его временами было совсем не слышно, а она спокойно разогнулась и пошла по лестнице вниз, в свой третий класс. Она и не пыталась уснуть, просто лежала на постели с открытыми глазами, смотрела на потолок и не слышала ни пьяного говора работников оргнабора, ни мирного посапывания своей спящей соседки. С большим трудом мысли всё-таки удалось сконцентрировать. У Максима невеста, в принципе, такое возможно, он взрослый самостоятельный парень, отслужил в армии, ему уже скоро двадцать два года исполнится, только как нелепо теперь будет выглядеть её поездка к нему и зачем же он её так настойчиво приглашал в гости. Они сдружились весной, несколько раз ходили в кино, несколько вечеров гуляли вместе в парке и даже целовались. Только молодые парни и девчонки часто вместе гуляют и целуются, вон в общежитии тамбуры в коридорах даже прозвали целовальниками, там иногда пары целыми вечерами простаивают, прижавшись, друг к другу. Всё это окружающие видели и воспринимали как-то равнодушно. В общежитии частенько приходили комиссии из института, следя за поведением и соблюдением норм морали молодых людей, но никогда не разбирали на своих заседаниях и не осуждали поведение целующихся. О тех вечерах в парке давно можно было бы забыть, ведь прошло уже целых три месяца, так как же теперь будет выглядеть её поездка к нему?

Ей впервые пришлось решать задачу, не ту, которую ставил перед ней преподаватель на занятиях, а ту, которую ставила перед ней жизнь, причём решать её надо было одной, когда не было рядом ни родителей, ни надёжного и любимого старшего брата. К Максиму она привязалась, сильно привязалась и вспоминала его всё лето, ей даже и мысли в голову не приходило, чтобы отказаться от поездки, ведь она же пообещала ему приехать. Когда она с кем-то из парней ходила в кино, Василий обычно заходил к ней в комнату, брал за руки и, глядя в глаза, твёрдо и бесцеремонно заявлял.

– Больше не пойдёшь.

А тут, видя, что она увлеклась Максимом, он почему-то молчал. Она твёрдо себе внушила, что сама уже достаточно взрослая и самостоятельная, чтобы принимать решения с кем ей куда ходить, и готовилась дать соответствующий отпор брату, но Василий всё видел и молчал.

Она скучала по Максиму, вспоминала их встречи, его голубые проникновенные глаза, тёплые приятные руки, ласковые мягкие губы и всё никак не могла себе представить их встречу там, в Ворогово. Часто задумывалась, как же назвать эти её чувства, если увлечение, то почему они со временем не проходят, а может это и есть любовь, про которую так много пишут в романтических книгах, тут ей сравнивать тоже не с чем, такое с ней случилось впервые в её короткой молодой жизни.

Родители, узнав, что она собирается в гости, не возражали против поездки, только мать вдруг спросила.

– Что же ты дочка так далеко едешь, раньше в Туруханский край каторжников ссылали, это же ссыльный край, а ты туда добровольно едешь?

– Ну, вот и посмотрю, что это за такой ссыльный край.

Отец добавил.

– Езжай дочка, если друг пригласил, почему же в гости не съездить, только ты помоги нам картошку выкопать до поездки, а то у меня колено от ранения перестаёт работать, мать тоже тяжёлая стала.

Вот и достался ей огород одной, три дня копала картошку, старшие сёстры все жили своей жизнью, помогая друг другу, кто, чем мог. Она была довольна сделанной работой и тем, что хоть чем-то помогла своим родителям. В дорогу мать ей поставила в сумку трёхлитровую банку клубничного варенья, чтобы Максиму гостинец увезла, у них там, на севере-то наверняка клубника не растёт, пусть попробуют. Из родной Соболихи она автобусом выехала в Улан-Удэ, оттуда сутки в поезде и вот он, Красноярск. Сразу же пошла на Речной вокзал, купила билет на «Ипполитов-Иванов», как и предупреждал Максим, теплоход отходил в восемь утра.

И всё-таки, он не может её обмануть, ведь он же сам пригласил её, он такой серьёзный, рассудительный, никогда не делающий безрассудных поступков, всё у него всегда рассчитано, он никогда не меняет своих решений, всегда твёрд и последователен в своих поступках, он не может так подшутить над ней, это слишком жестоко, может это у Сергея так чувство юмора проявляется? А если это правда, и её никто не встретит на дебаркадере, если бы Сергей ей ничего не сказал, она бы просто спросила у кого-нибудь из местных, где здесь живут такие-то, деревня всё-таки, все друг про друга всё знают и сама бы пришла. Сейчас же она ни за что не пойдёт к нему и если он её не встретит, она никуда не пойдёт с дебаркадера, иначе может оказаться в глупейшем положении.

Утром, выпив стакан чаю в ресторане, она снова пошла на палубу. Погода изменилась, как это часто бывает в этих местах в сентябре. Ветер дул уже не северный, а западный, дул он тише вчерашнего, но от этого теплее не стало. По небу пролетали тяжёлые свинцовые тучи и временами из них сыпал нудный холодный осенний дождь. Под стать погоде было и настроение, голова тяжёлая, очевидно от того, что не выспалась, думать и говорить ни о чём не хотелось. Береговые пейзажи её уже не радовали, но она всё-таки заметила, как за сутки изменился Енисей. Он стал широким и прямым, без каких либо резких поворотов, а за кормой всё так же летели громкоголосые белокрылые и беззаботные чайки. Она смотрела на них и снова и снова возвращалась к мысли, что же ей делать, если её не встретит Максим, но так и не находила ответа.

К концу дня к ней снова подошёл Сергей, он уже и раньше подходил и начинал о чём-то с ней говорить, но, видя её настроение и не получив никакого ответа, отходил в сторону. Вот и сейчас он встал рядом и непринуждённо начал комментировать пейзажи.

– Это виднеется посёлок Зотино, там лесозаготовители живут, а сразу за посёлком речку Дубчес увидим, один из крупнейших левобережных притоков Енисея, хотя сама по себе речка она мелкая, летом только для лодок проезжая. Ну, а дальше и Ворогово появится, родимый посёлок, там такие у нас базары бабки устраивают, когда теплоход подходит, овощи с огорода тащат, молочную продукцию, ягоды, грибы, рыбу всякую – и копчёную, и солёную, и вяленую, сама увидишь. И ведь всё же берут, особенно голодные норильчане, когда домой едут.

– А дальше Ворогово какая остановка?

– Так дальше-то он только в Бору остановится, зачем тебе туда?

– Далеко это?

– Да километров сто, пожалуй будет, тебя если не встретит твой Максим, куда пойдёшь-то?

– Да никуда не пойду, на дебаркадере останусь.

– На дебаркадере нельзя, он закрывается на ночь, да и холодно там, отопления-то нет, сразу же вся перемёрзнешь, а теплоход до Красноярска будет только на следующий день. Ты если что, так давай ко мне на ночлег, мы с бабушкой вдвоём дома, старенькая она у меня уже, вот в отпуск к ней еду, надо помочь картошку выкопать, да дровишек на зиму заготовить.

Перед Ворогово «Ипполитов-Иванов» дал длинный гудок и стал медленно разворачиваться. Дождь не останавливался, он всё шёл и шёл, и никаких просветов среди тяжёлых и мрачных туч не было видно до самого горизонта, какой же он всё-таки неприветливый, этот ссыльный край. Марина стояла на палубе и напрягала все силы, чтобы держаться спокойно и ничем не выдавать своё волнение. Она весь день себя казнила за столь легкомысленный поступок с её стороны, за то, что так легко согласилась ехать в далёкий незнакомый посёлок к Максиму по приглашению, о котором он возможно уже давно забыл. Она снова стояла, облокотившись на перила, и так и не могла сама себе ответить на вопрос – что же ей делать, если Максим не встретит? В крайнем случае, можно будет попроситься переночевать у шкипера на дебаркадере, или у местной бабки с базара, ведь это же посёлок, люди кругом, они помогут, деньги у неё есть, хоть не много, но есть, отец дал на дорогу. Странно, но, казалось бы, с таким трудом найденное решение не успокаивало.

Напротив Ворогово «Ипполитов-Иванов» развернулся носом против течения и правым бортом спокойно и без суеты подходил к дебаркадеру, штурман отдавал команды работающим матросам по громкой связи, и его было слышно далеко за пределами теплохода. Марина смотрела на разношёрстную деревенскую толпу, а сердце у неё выскакивало из груди от волнения и неопределённости. Он придёт, он встретит, он не может не прийти, он не такой, он помнит о ней и о приглашении, и обязательно встретит. Рядом стоял Сергей и снова комментировал события.

– Вороговские парни в буфет торопятся, всем пива хочется, а где его в деревне взять, вот и поджидают парни теплоход сверху, когда он снизу идёт, там пива уже, как правило, не бывает, всё пассажиры выпивают за длинную дорогу.

Марина бегала взглядом по приближающейся толпе и взгляд её ни на ком не задерживался. Сердце находилось где-то не на своём месте, в голове шумело, ноги не хотели её держать. Не пришёл, не пришёл. Рядом о чём-то всё говорил и говорил Сергей, похоже, снова о неверных вороговских парнях, периодически взмахивая рукой и здороваясь со своими земляками. И тут, сквозь шум дебаркадерской толпы она услышала знакомый голос.

– Марина!

Он стоял в стороне, на борту дебаркадера, он и здесь был не такой же, как все, он не толкался в толпе, не шумел и не ругался, а стоял один возле кнехта, на который шкипер зачаливал канат с теплохода. Он смотрел на Марину и улыбался такой знакомой лучезарной улыбкой, которая могла быть только у него. Марина в знак приветствия подняла руку, сердце её так взволнованно колотилось, что второй рукой она побоялась отпуститься от перилл. Это был её друг Максим, такой далёкий и такой близкий, такой ручной и такой недоступный Максим. Он был в плаще и в руке держал ещё один лёгкий, зелёного цвета плащ, она догадалась, что для неё. В другой руке держал небольшой пакет из газетной бумаги и когда они подошли вплотную к дебаркадеру, она увидела сверху в нём жарки. Про эти цветы ей рассказывал Максим, как они ярко и красиво расцветают в июне и, если осень бывает тёплой и продолжительной, то иногда и в сентябре. Такой он и есть, её Максим, застеснялся принести открытый букет и завернул его в газетную бумагу.

Он встретил её на дебаркадере и отвёл в сторону от снующей толпы.

– Привет, вот надевай плащ, а то через две минуты вся мокрая будешь, и цветы тебе, я их на полях насобирал.

Марина смотрела в такие знакомые голубые глаза, видела там радостно вспыхивающие искринки, все сомнения сразу отлетели, и какие-то непонятные тёплые чувства нахлынули на неё.

– Максим, скажи пожалуйста, это правда, что у тебя здесь есть девушка Наташа?

– Марина, я же тебе говорил, что у меня никого не было и нет, вернее уже есть, ты, ты же ведь ко мне приехала?

– Конечно к тебе Максим.

От нахлынувших чувств она уткнулась в его плечо и сильно сжала зубы, только бы не расплакаться, только бы не расплакаться, зачем ему показывать свою слабость. Сзади подошёл Сергей.

– Ну, вот и встретил тебя Максим, а ты боялась, что никто не придёт.

Максим тронул её за плечо.

– Я уже целую неделю хожу теплоходы встречать, а ты всё не едешь и не едешь. Пойдём, мама ужин уже давно приготовила.

Пассажиры несли к себе в каюты купленные на местном рынке продукты – картошку, ягоду, рыбу молоко, сметану. Теплоход дал первый короткий гудок, это означало, что до отхода оставалось десять минут, а за кормой всё так же крикливо суетились вечные попутчики речных теплоходов – большие белокрылые громкоголосые чайки.

Михалыч

Смеркалось. Спешно проходили по улице деревенские бабы, пытаясь найти ещё своих коров, не пришедших с пастбища со стадом. Стояла середина сентября, и многие коровы в течение дня отбивались от стада и уходили в многочисленные поля, где найти их было весьма затруднительно. Гнуса, так мешающего им в летнюю пору, уже не было, вот и не хотели идти домой дойные коровки, огорчая хозяек своим отсутствием.

Я только что пришёл из бани и отдыхал на кровати, когда услышал, как звякнула металлическая щеколда запора на воротах и затем приглушённые голоса в ограде. Это разговаривала мама с Александром Михайловичем, давнишним другом нашей семьи, который частенько к нам забегал. Затем последовал громкий стук в дверь.

– Входи Михалыч, не заперто.

Он спешно вошёл и сразу же с порога возбуждённо заговорил.

– Петро, чтобы утром был готов, поедем с неводом под Цыпаниху, надо успеть хоть немного рыбы на зиму поймать. Я только что узнал, там уже целую неделю совхозные мужики с неводом живут, все места наши поди уже процедили, всё своих лис в зверопитомнике никак не могут накормить. Надо успевать, а то останемся у разбитого корыта, невод и верёвки я уже собрал, поедем на твоей лодке и твоём моторе. Мишку с Вовкой предупредил, Саньку Абакумова тоже, надо к десяти утра нам там уже быть, да бензина побольше возьми с собой.

– Садись Михалыч к столу, чайку по стаканчику выпьем.

– Некогда совсем, на смену бегу, я сегодня в ночь дежурю.

– Так как же ты завтра поедешь на рыбалку, если ночью работать будешь?

– Ничего Петро, сейчас не зима, котлы много топить не надо, там и покимарю на топчане.

Михалыч уже не работал в совхозе, годы брали своё, да и не по нраву ему были сегодняшние методы работы, когда совхозные трудяги пьянствовали ежедневно, и до работы, и после, а иногда и во время работы. Он устроился кочегаром в школьную котельную, там легче и спокойнее, да и зарплата повыше. Только тот рыбацкий дух, который был заложен в него ещё в Осиново с детства, никак из него не выходил. Он рыбачил зимой и летом, весной и осенью – ставил сети и самоловы, иногда выезжал с неводом, с самого детства был приучен к свежей рыбе, не мог обходиться без неё, она и была у него ежедневно на столе. В период распутицы он скучал, часами сидел на скамейке под рябиной и смотрел на Енисей. Что же делать, когда льдины плывут на реке, на лодке не выедешь и пешком не пойдёшь, никакие ловушки в воду не опустишь. Он был не высокого роста, щупленький, но довольно подвижный и энергичный, сил в нём сохранилось ещё достаточно, хотя на висках стали появляться первые признаки седины.

… В лодке мы были втроём. Заимку объезжали через Пашин Шар по маленьким мелким и узким протокам. Проезд, конечно, мы знали, каждый год ездили сюда осенями по десятку раз и всё равно временами приходилось глушить мотор и проезжать мелкие места на вёслах, а то и вовсе в больших сапогах вылазить из лодки и волоком протаскивать её по мелям. Наконец, галечные отмели закончились и мы въехали в довольно широкую и глубокую протоку, один берег которой был низким и мелким, сплошь заросший талинником, а другой твёрдым и крутым, на нём стоял смешанный лес, среди которого выделялись отдельные толстые с широко раскинутой кроной лиственницы.

Мы распугали уток, откармливающихся перед дальним перелётом в тёплые края в прибрежных зарослях травы, и те, не захотев далеко улетать, стали пролетать мимо нас вдоль протоки. У меня было с собой ружьё и Санька, сидевший в носу лодки, не вытерпел и сделал несколько выстрелов, но не одну не сбив, стрелять больше не стал. Мне же, сидевшему за мотором, стрелять через впереди сидящих людей было очень неудобно. Санька – высокий худой парень, около двадцати пяти лет, никогда не выпускавший изо рта папиросу, уже имевший свою семью, работал штатным охотником в совхозе. За ним был закреплён свой участок на речке Вороговке, где он и находился большую часть зимнего периода. Добывал там соболя и белку, весной же активно отстреливал лосей для совхозного зверопитомника. Санька уже скоро должен был заезжать на охотничий участок, вот и решил успеть заготовить рыбы для семьи на зиму.

Мы выбирали места, где не было травы, и где можно было беспрепятственно вытаскивать невод на берег. Мешали кочки и коряжины на дне протоки, невод иногда цеплялся за них, и приходилось кому-нибудь из нас выезжать в лодке, цепляться за верхнюю тетиву и стаскивать его с невидимых подводных препятствий. Невод был старым, много раз латанным, привезённым Александром Михайловичем ещё с Осиново, длиной около пятидесяти метров, он был нам хорошо знаком. Сколько бы мы с ним не выезжали, никогда он нас без рыбы не оставлял. Попадались нам не большие щучки – травянки, да единичные окуни и сороги. Места здесь были богатые, рыба собиралась в косяки на зимовку, вороговские рыбаки часто приезжали весной с сетями, а осенью с блёснами. Мы делали тони одну за другой, а Михалыч всё чаще посматривал на высокий крутой, заросший травой, берег, находившийся ближе к посёлку и, наконец, заметив там поднимающийся вверх дымок от костра, радостно потёр руки.

– Ну, вот и ребята подъехали!

На берегу нас поджидали Мишка с Вовкой, они подъехали на мотоцикле до самого конца тропинки, дальше просто уже не было дороги. Пришло время обедать и мы, как это делали на рыбалке наши отцы и деды, выбрали себе из мешка по одной рыбине, надели их на крепкие талиновые прутья и подвешали над жаркими углями. Свежая, только что пойманная рыба, поджаренная на таловых углях, затем сверху подсолённая, ну что может быть вкуснее на берегу реки, пятнадцать минут и обед готов. А Михалыч уже разливал в кружки водку, это парни привезли её с собой, у нас в лодке ничего спиртного не было. Я выпил за компанию налитые в кружку сто грамм, больше принимать не стал, Вовка от выпивки совсем отказался, он вообще спиртного не употреблял. Они с Мишкой были друзьями, хотя по характеру были совсем разными людьми. Вовка был из немецкой семьи, много которых было сослано в Ворогово в военные годы из Поволжья. Люди они были порядочные и трудолюбивые, поэтому быстро и прижились на сибирской земле. Они гораздо меньше местных выпивали, работали в основном в леспромхозе на лесозаготовках, получая больше других, а потому, и числиться стали вскоре в посёлке в числе зажиточных. Вовка уже приходился внуком тем переселенцам, попавшем к нам не по своей воле, полностью обрусел, но трудолюбие, порядочность и обязательность остались у него в крови.

Мишка был моим братом, когда же я приезжал в Ворогово, мы с ним с удовольствием общались, ездили на рыбалку и охоту, ходили друг к другу в гости. После того, как он обзавёлся семьёй, жена его была Вовкиной сестрой, жили они в квартире совхозного дома, на другом конце посёлка. Мишка был очень общительным, всё время в кругу друзей. Вовка же наоборот – тих и незаметен, в коллективе он как-то даже всех стеснялся, поэтому и держался обособленно и уединённо.

Закинув пустую бутылку в кусты, Михалыч пододвинулся к костру и заговорил.

– Да, пока мы практически ничего не поймали, как говорится нет-нет, да опять нет, но ничего, ещё не вечер, рыбака красит одна тоня, всё равно совхозники ещё не всё повылавливали. Не было ещё такого, чтобы они меня переловили, искать окуня будем. Сейчас чайку попьём и я пойду по берегу, а вы у костра посидите. Здесь, на рыбалке ведь тоже свои хитрости есть. Это у совхозных мужиков невод сто двадцать метров длиной, вот они и процеживают всё подряд, глядишь, к концу дня и набрали себе на план, да ещё иногда и ночь прихватывают, в тёмное-то время рыба завсегда спокойней себя ведёт. Каждая рыбка своё поведенье имеет и подход к ней нужен свой, особенный. Что окунь, что сорога сейчас уже косяками ходит, это щука одиночная хищница, заглотит кого-нибудь с утра пораньше и стоит себе возле травы целый день, довольная жизнью. Сорогу я знаю где взять, только не нужна она нам, окунь гораздо вкуснее, вот его и будем искать.

Я сейчас пойду по берегу, погода сегодня тихая, его видно должно быть. Понимаете, тугун плавится едва-едва заметно, как будто мелкие дождинки на воду капают, елец и сорога слегка хвостами бьют по поверхности воды, их видать издалека, а окунь лишь чуть распарывает поверхность воды верхним плавником, как будто водомерка пробежала, или вьюн проплыл. Пока внимательно не присмотришься, его и не заметишь, но опять же, когда косяк идёт, его лучше не трогать, всё равно много не поймаешь, но как только он остановится, тут уж лови момент.

Михалыч с раннего детства работал вместе с отцом в колхозной осиновской рыболовецкой бригаде. Зимой ловили сетями на ямах в щеках тайменя, стерлядь и осетра, на косах налима, а летом уходили с неводом и на далеко тянувшиеся в тайгу дубчесские песчаные косы, на берега многочисленных вороговских островов, и на быструю и рыбную Подкаменную Тунгуску, доведённый план колхозу по заготовке рыбы выполняли всегда.

Я не вытерпел.

– Михалыч, что-то вы с Сашкой моё ружьё сегодня раскритиковали, пока ты ходишь по берегу с биноклем, я схожу в Гореловскую курью, там всегда утки пасутся.

– Петро, что ты с этим ружьём таскаешься, ведь оно же старше тебя пожалуй. Ему уже лет-лет, да памяти нет, ты же работаешь, купи себе новое.

– Слишком памятно оно мне, и отец с ним охотился, и я с самого детства хожу с ним, оно же мне как родное, никак не хочется расставаться.

– У каждой вещи есть свой век, две жизни никто не живёт. Ладно, это дело твоё. Больше часа не ходи, мы сюда всё-таки рыбачить приехали.

По густым зарослям крапивы, которая была выше меня в полтора-два раза, и по колючему кустарнику, разраставшемуся здесь не только вверх, но и параллельно земле я прошёл всё это за какихто двадцать минут и вскоре уже стоял на берегу длинной, заросшей по краям травой, Гореловской курьи. При желании в неё можно было и заехать на лодке, для этого надо было лишь в устье протолкаться через мелкий узкий пролив. Скрадывать уток не было времени, поэтому я воткрытую вышел на берег для того, чтобы их распугать. Я знал, что она здесь ещё местная, прикормленная и не захочет так запросто улетать из курьи. Затем, стоя за кустом, наблюдал, как большие и маленькие табуны тянули туда и обратно вдоль протоки. Я успел сделать с десяток выстрелов, пока вся утка не разлетелась в поисках более спокойных мест, шесть из них оказались подстреленными, лежали они на воде и в траве, на берегу другой стороны курьи, обходить которую было очень далеко. Я и не стал этого делать, у нас была лодка, поэтому, тщательно застворив каждую подстреленную птицу, пошёл обратно через те же крапиву и кусты. Меня уже все члены бригады поджидали в лодке, а Михалыч даже разговаривать стал шёпотом.

– Нашёл я их, с полкилометра за косяком шёл, пока они не остановились, на мели стоят, там всегото полтора метра глуби, сейчас главное их не распугать.

– Михалыч, уток надо достать в курье, я их там шесть штук сбил.

– Петро, не до уток сейчас, момент ловить надо, иначе упустим.

Мы медленно и осторожно, стараясь ничем не шуметь и даже не разговаривать, по другой стороне протоки подъехали к тому месту, куда показывал Михалыч, высадили там на берег двух человек и стали вымётывать в воду невод. Мыхалыч руководил жестами – как и куда выезжать, сколько верёвки выпускать и на каком месте невод вытаскивать. Как только мы с другим концом невода вышли на берег, он сразу же Саньку снова отправил в лодке на воду дежурить, вдруг зацеп какой будет, чтобы своевременно за верхнюю тетиву невод приподнять и объехать подводную преграду. Невод шёл тяжело, однажды Саньке пришлось немного его приподнять, поплавки лишь чуть притонули от поверхности воды, а кибасья – неводные грузила, сделанные из зашитых в бересту камней, равномерно бороздили илистое дно. Михалыч уже не шептал, а говорил твёрдо и уверенно.

– Так, траву вроде обошли, у меня уши только неводные скрутило, ничего страшного, я их уже выбрал, ребята, подходите поближе, сейчас уже торопиться не надо, если что попало, никуда не уйдёт, только нижнюю тетиву вперёд берите, низ хорошо подрезайте. Санька, что там за мырь идёт впереди невода?

Санька, держась за верхнюю тетиву, вместе с неводом медленно приближался к берегу. Он опустил голову за борт, наклонился к самой воде и стал в неё всматриваться. Потом вдруг резко разогнулся, встал на ноги и из его горла вылетел какой-то восторженной победоносный клич. Он схватил с головы шапку и с размаху шлёпнул её прямо в воду.

– Ребята, рыба идёт, много рыбы.

Михалыч был как всегда спокоен.

– Не торопиться и не дёргаться, ребята нижней тетивой хорошо подрезайте. Санька, верхнюю держи, смотри, она уже тонуть стала.

Мы подтащили невод с рыбой к берегу насколько смогли, тут же вырезали из прибрежного талинника несколько тычин с развилками на конце, воткнули их в дно и подняли на них верхнюю тетиву. Окуни никак не хотели мириться со своим пленом, они плавали, плескались, тыкались носами то в невод, то в илистый берег, вода при этом возле них «кипела», а мы никак не могли оторвать взглядов от кишащей в неводе рыбы. Всё, она теперь никуда не уйдёт, мы присели передохнуть прямо на берегу, а Мишка уже снова разливал всем по кружкам.

– Хороший окунь, крупный и средний, мелкого практически нет.

Михалыч ответил.

– У рыбы тоже свои законы есть, мелкая и крупная в одном косяке никогда не ходит.

Санька крякнул после опрокинутой кружки, потянулся за нарезанным мелкими кусочками салом и знающе прокомментировал.

– Хороший улов, пожалуй, с тонну будет.

Выпили за хороший улов, за рыбацкий фарт и за ту единственную тоню, которая и красит настоящего рыбака. Михалыч долго рассиживаться не дал.

– На лодке нам её не вывезти ребята, трактор надо, «беларусик» с тележкой бы. – И он внимательно посмотрел на Мишку.

– Понял, это моя работа, везите меня к мотоциклу.

– Только мешков ещё побольше привези, зайди там ко мне, Анна найдёт.

Окуней мы вычерпывали из воды ведром, а чтобы не травмировать руки об их острые колючки и жаберные крышки, работали в верхонках. В мешки их выливали вместе с водой из ведра, поэтому от нагруженной тары тянулись к реке едва заметные ручейки. Мешков конечно не хватило, это Михалыч, как старый и опытный рыбак, взял их около десятка, а мы же их взяли по одному, так что остатки из невода пришлось выгружать после того, как Мишка приехал на тракторе с дополнительной тарой.

Как бы мы не торопились, но пока вычерпывали рыбу, ждали трактор, перевозили мешки и невод с другой стороны протоки, вытаскивали их на угор, грузили в тракторную тележку, уже изрядно стемнело. Михалыч вытащил из сумки очередную бутылку водки и подошёл ко мне.

– Петро, торопитесь, пока ещё совсем темно не стало, перегоняй лодку, по мелям трудно будет в темноте ехать, поэтому Вовка поедет с тобой, мы все уедем на телеге. Рыбу разгрузим у меня в ограде, ночи холодные стоят, ничего ей не будет, завтра утром к восьми часам все ко мне. А сейчас мне надо тракториста угостить. – И он лихо мне подмигнул.

Мы с Вовкой выехали налегке. Приятно плыть, когда лодка не загружена, она тогда летит по воде, едва соприкасаясь с ней лишь своей задней частью, и мотор не гудит натружено, а «поёт» монотонно и приятно, лаская слух сидящих в лодке. Я ехал на средних оборотах, чтобы только мотор лишь вытолкнул лодку из воды, быстрее двигаться было опасно – мели, топляки, заросли травы. Проехав мелкий перекат в том месте, где от протоки отходила Гореловская курья, я прижался к обрывистому берегу и с сожалением думал об утках, которые у нас так и не хватило времени достать. Что ж бывает и так на охоте.

Я долго потом приходил в себя и никак не мог понять, что же с нами случилось. Лодка вдруг резко затормозила, мотор заглох, и я, повинуясь силам инерции, с заднего сиденья пролетел через всю лодку и ударился головой в дюралевую носовую перегородку. Вовка с переднего сиденья тоже свалился и барахтался рядом со мной. Я сел на подтоварину, голова гудела, мысли никак не хотели приходить в себя, Вовка же стоял посредине лодки и спокойно так констатировал.

– Однако в невод попали.

– В какой невод?

– В совхозный.

Я встал рядом с ним и огляделся, спереди и сзади лодки белели на тёмном фоне воды поплавки невода, сделанные из пенопласта. Такие поплавки были только у совхозного невода, у местных рыболовов поплавки были сделаны ещё по старинке, сшиты из бересты. Я удивился такой звенящей тишине вокруг нас, но тут до моего слуха стали доноситься крики и маты со стороны песчаной, недавно появившейся из воды косы.

– Ага, попались, ну теперь вы от нас никуда не денетесь! Мы же вам и кричали, и свистели, и спички зажигали, и зажигалку, вы же всё равно в наглую к нам в невод въехали! Ну, ничего, мы сейчас вас проучим за то, что рыбачить мешаете честному народу, и чужое добро портите.

На косе виднелись силуэты совхозных рыбаков, которые гневно размахивали кулаками и слали в наш адрес угрозы одну страшнее другой. Мне это никак не понравилось, где-то там, внутри закипела обида, мы ведь не хотели наезжать на их невод, было темно и мы не видели их зажжённых спичек и зажигалок, и из-за шума работающего мотора неслышно было их предупреждающих криков. Я взял в руки весло, встал на переднюю беседку и приготовился защищаться.

– На меня отец родной никогда в жизни руку не поднимал, а тут…

Вовка с другим веслом уже стоял рядом со мной.

– Да они пьяные, по говору слышу, совхозные рыбаки никогда без спирта на рыбалку не ездят, Петя, трудновато нам придётся, их шестеро.

Мы на ходу врезались в невод, лодка легко его перескочила, а вот мотор, наскочив на преграду, намотал сеть на винт и от этого заглох. И сейчас мужики, выбирая невод за оба конца, медленно подтаскивали к берегу и нашу лодку. Вовка был среднего роста, коренастым парнем, младше меня на два года, удивительно, но несмотря на свой тихий, скромный, миролюбивый характер, драться он умел просто отчаянно. Я как-то спросил его о том, где же он этому научился и он ответил, что драться его научила армия, у них в части преимущественно парни были из Средней Азии и если кто от них отбиться не мог, то его мордовали так, что потом и жить даже не хотелось.

Тем временем, на берегу мужики распалялись всё больше и больше.

– Ну, мы вам сейчас покажем Кузькину мать, мы вам покажем, как по ночам ездить и чужие неводы портить, мы вас сейчас в этом неводе же и притопим.

Мужики, не обращая внимания на заячеившуюся рыбу, торопились и выбирали свой длинный невод, чтобы побыстрее добраться до нас. Берег был уже совсем близко и казалось, что нам никак не избежать расправы от пьяных разбушевавшихся совхозных рыбаков. И тут Вовка не выдержал. Он бросил весло, одним ловким движением выдернул из ножен, висящих на поясе, охотничий нож, склонился над винтом мотора и одним точным движением обрезал намотавшийся невод.

– Петя, расстановка сил сегодня явно не в нашу пользу, лучше нам вовремя ретироваться. Я за вёсла, а ты с винта срежь остатки невода и заводи мотор.

С берега, увидев, что мы на вёслах от них уходим, закричали ещё сильнее.

– Серьга, они уходят, они невод отрезали, здесь мелко, держите ихнюю лодку, нето уйдут!

Мотор, как преданный и надёжный друг, завёлся сразу, и мы снова легли на прежний курс, только ехать пришлось ещё темнее, берега протоки уже полностью сливались друг с другом.

…Утром, подходя к дому Михалыча, я увидел на скамейке под разросшейся рябиной в палисаднике несколько сидящих бабушек, а в ограде стояла соседка Катя и просящим голосом, в котором даже угадывались слезливые нотки, уговаривала Михалыча.

– Саша, может, дашь нам хоть понемногу рыбки на жарёху, или хоть продай по ведёрку нам, если есть конечно лишняя.

– Помаленьку всем дам, сидите на скамейке и ждите, сейчас с бригадой только переговорю.

По каким-то своим, деревенским каналам соседки узнали, что мы вчера ездили на рыбалку, вернулись с уловом и вот пришли к бригадиру, надеясь, что им тоже достанется свежей рыбки. Сначала мы с Вовкой рассказали о своих ночных приключениях и о стычке с совхозными рыбаками, Михалыч тут же откликнулся.

– Надо же, что делают гады, не нравятся им конкуренты, вот они и взбесились, а что же будет с ними, когда они узнают, сколько мы рыбы поймали? Михаил, твоя работа.

– Не беспокойся Михалыч и вы ребята забудьте о вчерашнем, это мои кореша, а с Серьгой, бригадиром ихним, у меня всегда были хорошие отношения, сейчас же куплю литру водки, выпьем с ними и всё забудем.

– Ну и ладненько. Ребята, мой расчёт таков, нас пятеро, берём по три мешка рыбы, на зиму всем хватит, окунь хороший нынче, крупный, пару мешков мы ещё вчера из телеги выгружать не стали – это трактористу за его транспорт. Оставшиеся три мешка надо отдать бабкам соседским и одиноким матерям, вон они у палисадника собираются. Они одиноки, рыбы поймать у них некому и нам никак нельзя забывать о них. Бог может и дал нам удачной рыбалки потому, чтобы с немощными и одинокими поделиться. А мы, живы будем, не помрём, Бог даст, на следующий год ещё поймаем, согласны?

Все молча закивали головами.

Как же так?

Лодка легко бежала по воде, скользя своим плоским дюралевым днищем по ровной глади енисейской воды. На корме спокойно и умиротворённо «пел» однообразную и монотонную песню мотор «Вихрь». Придумали же умные головы такой мощный и надёжный мотор, который выталкивает лодку полностью из воды и та летит, едва соприкасаясь с водой лишь свое задней частью. И лодку придумали быстроходную и крепкую, под стать мотору, казанкой называется. Лодка весьма удобная, как для рыбалки, так и для перевозки груза и пассажиров, но уж слишком легко она переворачивается на большой волне, или при наезде на какойнибудь топляк ночью, сколько людей перетонуло при таких обстоятельствах. А так, в спокойный безветренный день, когда ласково светит солнышко и на воде тишь да гладь, ехать на ней одно удовольствие. Лодка идёт быстро, она обгоняет на реке все большие и маленькие судёнышки, кроме «ракет» и «метеоров», те развивают большую скорость тоже за счёт того, что выталкивают свои корпуса из воды мощными двигателями, вследствие чего резко уменьшается сопротивление воды.

На лодке тоже нужно уметь ездить, здесь есть свои особенности, которые знает каждый, кто сидит за рулём. Это вниз по течению плыть нет ничего проще, выехал на середину реки и рули спокойно, течение здесь союзник и помощник, оно помогает лодке плыть. Лодка же, идущая против течения, никогда не пойдёт по фарватеру, там такое мощное течение, что скорость лодки в два, а то и в три раза меньше той, что идёт возле берега. Вот и жмутся лодки поближе к берегу, когда плывут вверх по реке, чем дальше от фарватера, тем меньше течение и соответственно выше скорость. Но возле берега много видимых и невидимых препятствий – мелей и камней, да ещё трудностей добавляет постоянное колебание уровня воды в реке, сегодня этих препятствий нет, а завтра они появились. А на полной скорости зацепить мотором о дно – самое последнее дело для рулевого, это говорит о его непрофессиализме, и долго потом ещё, меняя срезанную шпонку на валу, он виновато опускает глаза перед попутчиками, вот мол, не рассчитал, извиняйте. Вот и выбирает лодочник себе оптимальный путь – поближе к берегу и подальше от мелей и камней, получается небольшой невидимый коридор на воде, который знают все лодочники, по нему они и ездят постоянно.

Стоял жаркий июльский день 1980 года. Мы ехали всей своей семьёй в лодке из Ворогово в Кривляк, там мы жили и работали с женой, куда нас направили по распределению после окончания Сибирского технологического института. Чтобы ехать на пассажирском судне, всё равно нужно было на лодке сначала добираться до Ярцево и там толкаться в толпе всегда куда-то спешащих пассажиров, в Кривляке теплоходы не останавливались, расположение судового хода не позволяло.

Мы возвращались со свадьбы моего младшего брата Михаила, как было не поехать на такое знаменательное событие единственного и любимого брата, да и расстояние не так уж велико, около ста километров. Я отпросился с работы, с трудом, но всё-таки отпустили, посадил семью в лодку и вперёд, в такое родное и близкое Ворогово.

Свадьбы в деревнях проходят не так, как в городе, здесь все друг друга знают, все хотят поздравить, пожелать вновь образовавшейся семейной паре много – много светлых и счастливых дней, поэтому и заходят запросто все, кого звали и кого не звали. Народу было много, для самых близких, званых гостей столы были накрыты внутри дома, а для праздных прохожих, которые не были приглашены, но считали своим долгом обязательно зайти, поздравить Мишку и сказать молодой семье самые распространённые в этот праздничный день слова – «совет, да любовь», в ограде. У него было много друзей, и молодых, и старых, со всеми были какието общие дела, общие разговоры, вот и шли люди поздравлять его со всего села. Невеста – молодая, красивая местная девушка – Эмма, постоянно держала его за руку и старалась никуда не отпускать от себя, а перед самым началом вечера Мишка меня предупредил.

– Петя, ты будь всё время рядом, справа от меня, Эмма слева, а ты справа, и следи за мной, вдруг, что не так сделаю.

И когда в течение вечера, некоторые, особо сентиментальные из его дружков, выпив по нескольку стаканов браги, лезли к нему целоваться со слезами на глазах и, повторяя одно и то же – «эх Мишка, Мишка, закончилась твоя холостяцкая жизнь, как же мы без тебя теперь гулять-то будем», я настойчиво отрывал брата от парней и при этом напоминал ему.

– Сегодня Миша ты всецело принадлежишь только своей невесте, и целоваться ты должен только с ней.

Гуляли два дня, субботу и воскресенье, так могут гулять только в деревне, отдаваясь этому мероприятию полностью и забывая про всё, что там творилось за пределами дома. Совхозный бригадир только когда поздравлял молодых, в первую очередь укорил его.

– Эх Миша, не вовремя ты затеял женитьбу, закладку силоса ещё мы не закончили, да и покос в самом разгаре, а ты сейчас всех работников на неделю из строя выведешь.

Взрослые много пели, молодёжь же танцевала, вынесли музыку в ограду и танцевали там, благо, что места было достаточно. Местные парни, иной раз изрядно поддав, уходили домой поспать, или заваливались тут же на кровать, в летней кухне, и затем, проснувшись и сообразив, где они находятся, принимались кричать – «горько! » и снова тянулись за стаканом браги.

Я смотрел на этих парней и даже в какой-то степени завидовал им, как они умеют отвлекаться от всех проблем в этом грешном мире, забывать обо всём, что было вчера, и что будет завтра, ведь завтра понедельник и им надо на работу, а они только к утру придут домой и то чуть живые. Я работал мастером на лесозаготовительном участке, где было пятьдесят человек рабочих, и жизнь уже научила меня быть всегда внимательным и сконцентрированным, обо всём помнить и никогда ни о чём не забывать. Любое моё упущение могло привести к простою бригад, а это было чревато не только невыполнением доведённых планов, но и нелицеприятным объяснением с работниками бригад, половину из которых составляли женщины.

Нам пришло время уезжать, я твёрдо пообещал начальнику лесопункта, что в понедельник буду на работе, в тёмное время ехать не хотелось, поэтому и собрались мы уехать в воскресенье с обеда. Жаль было конечно покидать эту весёлую, шумную и пёструю компанию, парней и девчонок гулявших здесь, я практически знал всех, ведь я здесь заканчивал десятилетку, и хотя и уехал из села сразу же после школы, всё равно всех помнил, да и они меня тоже, поэтому и отпускать не хотели. Наконец, когда я твёрдо заявил, что нам всё-таки ехать необходимо, вся шумная компания пошла нас на берег провожать. После дружеских поцелуев, рукопожатий и похлопываний по плечу, когда мы уже уселись в лодку и готовы были отплыть от берега, как вдруг один из парней на берегу, вытаращив на меня глаза, воскликнул.

– Петро, а выпить где у тебя?

– Да не надо нам выпить, мы же в дороге.

– Как не надо Петро, как же в дороге без выпивки, мы-то сейчас пойдём и снова сядем за стол, а тебе каково без выпивки будет ехать?

Он выхватил у соседа из рук целую бутылку водки, подошёл и протянул её мне.

– На, всё равно в дороге выпить захочешь, надеюсь, лодка у тебя оборудована?

Лодка считалась оборудованной, когда в ней, в бардачке всегда находилось для этого дела пара кружек или стаканов. Я не стал спорить, да и бесполезно было спорить в данной ситуации, эта компания меня бы просто не поняла, а зачем портить настроение честному разгулявшемуся люду, молча взял бутылку и передал её жене. Вообще-то в жизни я как-то никогда много не пил, наверно не приучен был к этому делу с детства, вчера конечно попробовал маминой бражки, как было не выпить за здоровье и счастье молодых, сегодня же с самого утра вёл трезвый образ жизни, знал, что скоро в дорогу.

Я ехал, машинально управляя и находя свой фарватер для лодки, чтобы было быстрее, и израсходовать за дорогу меньше бензина, часов пять плыть придётся, если не больше. А мысли были там, на свадьбе и в голове крутилась одна и та же песня и никак не отставала от меня, которую я за эти дни прослушал уже раз пятнадцать.

«А этой свадьбе было места мало

И неба было мало и земли».

Галя сидела с ребятишками в носу, вернее ребятишки спали на какой-то подстеленной на подтоварину одежде, маленькие ребятишки почему-то всегда спят в дороге. С нами был наш старший сын Мишка, которому было всего два года и маленький шестимесячный Сашка. Галя эту свадьбу перенесла тяжело, везде было шумно и весело, много пьяных и она уходила с ребятишками то в летнюю кухню, то в баню, где было прохладно, мало комаров и можно было спокойно усыпить детей. Она сидела на передней беседке, рассматривала сменяющие один другого пейзажи, иногда поворачивала ко мне голову и говорила.

– Как же красиво вокруг.

Из-за звука работающего мотора я не мог расслышать её слова, я просто догадывался об этом по её горящим от восторга глазам. Стоял жаркий день, ярко светило солнце, встречный ветер приятно охлаждал кожу лица. Иногда вместе с ветром в лицо попадали какие-то пролетающие мимо мелкие насекомые.

Там, где Енисей делал повороты, приходилось переезжать напрямик через фарватер, с мыса на мыс, где прямее, там и быстрее. Переехав в очередной раз на правую сторону реки, я отвлёк жену от созерцания цветочной поляны на берегу.

– Вот, только что мы проехали ничем не приметную речку Тугулан, а она является границей между Туруханским и Енисейским районами, так что теперь дальше наш путь лежит только по Енисейскому району.

Она оглянулась, рассматривая на противоположном берегу, где же этот Тугулан, вдруг тревожно взглянула на меня и подбородком кивнула куда-то мимо меня, за корму лодки. Я оглянулся, вслед нам шла другая лодка, она была уже совсем не далеко, нас догоняла и, сидящий за рулём человек, видя, что я оглянулся, замахал рукой, очевидно прося остановиться. И откуда они взялись, откуда появились так неожиданно, а главное незаметно, ведь только что никого в округе не было. Раз просят остановиться, значит что-то надо им, может помощь какая необходима. Надолго останавливаться никак не хотелось, течение сильное, сразу же начнёт сносить в обратную сторону, поэтому я сбавил обороты движка и переключился на нейтралку. Лодка подскочила к борту, впереди сидящий человек уцепился за мою лодку руками, а сзади громко прозвучала команда.

– Глуши мотор!

На задней беседке подъехавшей к нам лодки сидел среднего роста человек в накинутой на голое тело и не застёгнутой ни на одну пуговицу рубашке. В глаза сразу же бросалась его приметная чёрная борода, закрывающая нижнюю часть лица, шею и грудь под подбородком. Он был несколько полноват телом и его живот вываливался за застёгнутый на брюках ремень. Среди редкой растительности на груди и животе виднелась мокрая от пота и лоснящаяся кожа. Мой взгляд моментально «ощупал» подъехавших, коль человек вспотевший, значит, он где-то сидел, если бы долго ехал, встречный ветер бы кожу подсушил. На его боку, на ремне висела кобура, крышка которой была расстёгнута и каким-то образом засунута сзади за ремень так, что рукоятка пистолета была вся на виду, и чётко виднелся коричневый ремешок, привязанный к ней. В переднёй части лодки, тоже казанки, сидели ещё двое, они были помладше и без голых животов. Поверх рубашек у них были накинуты лёгкие летние накидки с молниями на груди, на головах чёрные кожаные кепки, и они казались даже чем-то похожи друг на друга. Тот, что сидел подальше от нас, крепко сжимал в руках карабин, он и глядел даже не на нас, а куда-то в сторону берега, всем своим видом показывая своё абсолютное безразличие к нам и ко всему окружающему миру. Рядом с ним, вдоль борта, сверкая стволом, лежал ещё один карабин, наверное того, что сидел ближе к нам и держался за борт нашей лодки. Командовал тот, что сидел за мотором.

– Енисейская рыболовная инспекция. Куда едете?

– В Кривляк. – Откуда?

Мне почему-то сильно захотелось сказать – «от верблюда», но я пересилил себя.

– Из Ворогово.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем едете?

Меня это начинало раздражать и я ответил несколько вызывающе.

– Домой едем, мы там живём, а в Ворогово ездили на свадьбу к моему брату.

– Что везёте?

– Да ничего не везём, сами едем.

– Что в носу лодки, рыба, самоловы есть?

– Ничего там нет.

Человек с бородой бросил быстрый взгляд на того, что держался за нашу лодку и тот легко перепрыгнул к нам. Галя, прижав к себе проснувшихся детей, отодвинулась по беседке к самому борту. Человек из другой лодки заглянул в носовой отсек, потом протянул туда руку и вытащил сетку с продуктами, это мама в дорогу нам положила всякой снеди со столов и завернула продукты в отрывки от газет, с продуктами была ещё большая бутылка с молоком, из-под красного вина. В бутылке удобней возить, чем в банке, лучше не разобьётся и не прольётся. Мы и не отказывались от продуктов, всё-таки с детишками едем, продукты в дороге никогда лишними не бывают. Проверяющий взглянул на старшего, мол всё, ничего там больше нет, тот бросил быстрый взгляд на лежащий посреди лодки красный кожаный чемодан. Производивший обыск понял команду и потянулся к чемодану, и тут Галя, до этого молча на всё взиравшая, не выдержала.

– Куда, это мои вещи! – И потянула чемодан к себе.

Проверяющий быстрым движением перехватил её руку, сжал в запястье и с силой отодвинул в сторону, та громко ойкнула, то ли от боли, то ли от неожиданности и такого грубого нахальства. Моя рука интуитивно потянулась к лежащему рядом веслу, но окрик бородатого меня остановил.

– Но-о, не балуй!

Его правая рука уже лежала на рукоятке табельного оружия. Я сжал зубы, обстановка была итак напряжённой, а тут ещё расплакался сначала Сашка, а затем и Мишка. Галя, обняв их обоих, отодвинулась от чемодана и глаза её подозрительно заблестели. Проверяющий расстегнул пряжку, затем молнию и откинул мягкую кожаную крышку небольшого дорожного чемодана, там было бельё детей и жены, всё-таки уезжали из дома надолго. Он брал одной рукой чистое бельё и перекладывал его из чемодана на откинутую взад крышку. И тут ему попалась на глаза бутылка водки, которую парни отдали нам на дорогу, а Галя её затолкала в чемодан, чтобы не валялась под ногами. Проверяющий схватил бутылку, передал её тому, что сидел в обнимку с карабином и, словно оправдываясь больше перед собой, чем перед другими, произнёс.

– Не п-положено в дороге водку пить.

Положив бутылку на лежащий впереди свёрнутый плащ, человек с карабином зевнул и снова равнодушно уставился в другую сторону, неужели эта сцена ему так привычна, что не вызывает уже никаких эмоций! Проверяющий, закончив с бельём, снова бросил взгляд на старшего, что мол всё проверил, тоже ничего подозрительного нет и быстро перепрыгнул на своё место, так как проверять в лодке было больше нечего. Воцарилось молчание, они очевидно думали, что же теперь с нами делать дальше, а мне с ними говорить ни о чём не хотелось и я с сожалением смотрел на проплывающий мимо берег, нас быстро сносило обратно.

Бородатый снова уставился на меня.

– А права на управление маломерным флотом у тебя есть?

Я поднял голову и снова с вызовом ответил.

– Нет.

Бородатый кивнул тому, кто обыскивал нашу лодку.

– Так, давай лодку на буксир и к берегу, их высаживаем, а лодку с мотором конфискуем, пускай дальше пешком идут.

Галя даже привстала над сиденьем и губы её предательски задрожали.

– Да вы что делаете, мы же с детьми, да куда мы здесь уйдём, нас же комары здесь заживо съедят, да вы что, не люди что ли?

Она завелась, её нельзя было уже остановить, хотя я и пытался её успокоить, что у рыболовной инспекции бывают свои шутки, особенные, но тут Бородатый не выдержал и коротко взмахнул рукой.

– Толкай.

И тот, что держал нашу лодку за нос, сильно её толкнул от себя, жена при этом не удержалась на ногах, сначала плюхнулась на беседку, но не удержалась и там, завалившись боком на дно лодки. Ребятишки громко плакали, я мигом подскочил к ней и помог подняться. Бородатый резко дёрнул одной рукой за ручку стартера и лодка стала быстро удаляться от нас в сторону устья Тугулана. Я прижимал к себе жену и ребятишек, стараясь их успокоить, и скрипел зубами от бессилия и оттого, что не сумел защитить от обиды свою семью. Заведя мотор и подъехав к берегу, чтобы лодку не сносило дальше, я медленно приходил в себя, за время наших разборок нас сильно снесло по течению и мы снова оказались в Туруханском районе. Лодка рыболовной инспекции заскочила в устье Тугулана, ага, засада у них там, видать шманают все проезжающие мимо лодки.

Галя никак не могла прийти в себя и успокоиться, слёзы катились у неё по щекам, и она всё спрашивала меня.

– Петя, ну как же так, ведь они же государственные служащие и защищать нас должны, а они…

– Понимаешь Галя, им дана какая-то власть здесь, на реке, дано оружие, вот они и пользуются этим.

– Да нисколько не жалко той бутылки водки, которую они забрали, мужики все любят выпить, обидно за то, что они в душу людям плюют и унижают их, ведь даже никто из них своей фамилии не назвал.

– Они недавно в Ворогово начудили, уж не знаю, чьи там инспектора были, много их сейчас всяких развелось. Парни вороговские на самоловах висели, вечером уже, темно было, к ним инспекция подъезжает, ну те, увидев чужую лодку, бросили самолов, завели мотор и давай убегать. А инспекторам тоже не хочется добычу упускать, ну и стрельнул один из них вслед убегающим и попал прямо вороговскому парню в спину. Не спасли его, а парень только-только из армии вернулся, родители жаловаться не стали, вроде как сам виноват, браконьерничал же. А про права на управление маломерным флотом я впервые слышу, раз требуют, то наверно и вправду надо их иметь.

На угоре здесь не было леса, была земля, заросшая разнотравьем, и в траве виднелись яркими красками полевые цветы. Здесь были и синие колокольчики, и голубые незабудки, и жёлтые лютики, и белые ромашки, но особо выделялись горящие яркими огоньками оранжевые жарки, а над светлой разноцветной поляной вдали нависала тёмнозелёными красками сибирская тайга. Над береговой полосой воды крутились и кричали чайки, выискивая там свою долю добычи. Красота-то какая вокруг! А я сидел и думал о том, как странно и парадоксально иной раз бывает в этом мире – торжество и веселье, песни и пляски чередуются с незаслуженными обидами и унижениями, которые так сильно западают в душу, что потом долгодолго не забываются.

В родном посёлке

Стоял сильнейший туман, мельчайшие частицы водяной пыли закрывали обзор всего окружающего, оставляя свой влажный след на всём, что было не спрятано под крышу. Такие туманы случались только осенью, было хорошо слышно, как запоздалые и любящие поспать хозяйки спешно гнали хворостинками коров по улице, вслед уже далеко ушедшему стаду, и как раскалывал чурку на поленья в ограде, живший напротив нас через улицу, сосед Ганя. А вот видимости не было, было видно лишь силуэты проходящих коров со спешащими сзади хозяйками и, выделяющаяся тёмным пятном, Ганина изба.

Посёлок жил своей обычной жизнью, туман, кажется и никому не мешал, кроме нас. Мы собрались ехать за шишкой на другую сторону Енисея, но при такой ограниченной видимости переехать его было весьма сложно. Я в очередной раз проводил свой отпуск у мамы, в Ворогово, на сей раз приехал один, без семьи, поэтому и прибыл сюда не надолго – заготовить ягоды, грибов, немного порыбачить и конечно помочь матери. И тут, совершенно неожиданно встретил своего одноклассника Володю, он приехал из Красноярска, да ещё не один, а вместе с женой, Любой. Мы с ним когдато здесь окончили среднюю школу, потом отслужили армию и снова синхронно, он лишь на один год раньше, прослушали курс наук одного института, может, поэтому и поддерживали всегда дружеские отношения.

Володя с женой остановился в другом конце посёлка у дальних родственников, встретились мы с ним в посёлке случайно и договорились на сегодняшний день, с утра пораньше съездить за шишкой. К нам они подъехали на мотоцикле. К поездке было всё готово, мы сидели на скамеечке перед воротами и с удовольствием общались друг с другом, Володя же с нетерпением посматривал то на часы, то на стоящий плотной стеной туман.

– Петя, может поедем уже, время терять впустую никак не хочется.

– Володя, заблудимся ведь, я ездил в такой туман, пятьдесят метров отъедем от берега и всё, дальше ехать только наощупь, и обязательно уедем куда-нибудь вдоль реки, обычно уезжают вниз по течению.

К нам подошла мама.

– Сидите и ждите, туман разойдётся только часам к одиннадцати, вон вроде как ветерок стал потягивать, он его и разгонит. Нам много раз приходилось ездить на Еловом в тумане, и постоянно сбивались, конечно, Енисей это не море, ничего страшного нет, все равно к какому-то берегу подъедете, да только обычно времени много теряешь, пока обратно вернёшься.

– Тётя Зина, а что, неужели никаких приспособлений не находили для ориентирования, может по компасу?

– Да лучше всё-таки такой туман переждать, к обеду обычно его уже и не бывает, а приспособлений я никаких не помню, бывало, кошку кидали, ну, это груз такой на верёвке, которым самоловы поднимают. Мотор заглушишь, кошку за борт, она тащится по дну и лодку разворачивает носом против течения, всё, уже видно, где левый берег, а где правый. Так тогда мы всё бегом жили, всё успеть надо было, а вы в отпуске, куда спешить, пойдёмте лучше чай пить, я шанег напекла.

Мы сидели в нашем доме за столом, и пили чай с ещё горячими шаньгами, а мама всё расспрашивала гостей.

– Как же вы сюда решились приехать, ведь десять лет уже, как окончили школу здесь. Володя, ты сразу же после школы уехал и ни разу в родной посёлок не приезжал.

– Да, уже десять лет прошло, а посёлок всё равно родной, я ведь здесь родился и всё детство прошло в Ворогово, сильно сюда тянет, вот и приехал посмотреть, да и Люба захотела увидеть, где я родился, я ей много рассказывал про наши места. А как посёлок сильно изменился, расстроился, причем, раньше он растягивался вдоль Енисея, а теперь в основном растёт вширь, уже всё побережье Шара застроили. Мы там когда-то уток стреляли, Петя, а ты же ведь не здесь родился, вы откуда-то приехали?

– Я родился в Осиново, мы оттуда приехали, давно уже нет той деревни, только в памяти бывших осиновских жителей она и осталась.

Мама увидела, что молчит Володина жена и заговорила с ней.

– Люба, а тебе понравился наш посёлок?

– Да, посёлок красивый, большой, мы с Вовой его в первый же день весь обошли, много домов новых построено, вот только грязь на улицах, без сапог никуда не пройдёшь, да что ж теперь, в деревнях асфальт не кладут.

– Грязь – явление временное, весной да осенью, мы её и не замечаем, а строятся люди много, вон в верхнем конце посёлка все места уже заняты под строительство до самой Поварёнки. Я всё говорю Пете, чтобы тоже место себе застолбил, может, построится, да сюда жить переедут с семьёй, и мне бы было веселее.

Володя этого не смог вытерпеть.

– Да не поедет он сюда, он работает мастером лесозаготовительного участка с объёмом в сто тысяч кубометров, а здесь готовят всего от силы сорок и никаких перспектив.

– А ты в городе Володя ничего, прижился?

– Уже привык тётя Зина, родители еще, когда здесь работали, квартиру на правом берегу купили, и как только я окончил школу, сразу же и переехали, сёстры ещё раньше уехали и там замуж повыходили. Меня-то сразу в армию забрали в Красноярске, на Дальнем Востоке служил, потом институт, работа на кафедре.

– Все ваши одноклассники куда-то поразъехались, здесь я мало кого и вижу.

– Да, все наши поразъехались кто куда, от Якутии до Урала, здесь, однако человека три и осталось, так часто бывает в деревнях, молодёжь тянется в город.

– И многие же институты закончили?

– Из парней многие, почти все, у нас в классето в основном девчонки были, четырнадцать человек, а парней всего семь и старостой девочка была и заводилами во всех школьных мероприятиях девчонки были. А вот высшее образование они почему-то получать не захотели, только двое из них и закончили вуз. Зато дружить они раньше начали, в десятом классе вовсю уже с эльтоновскими парнями гуляли. – И на вопросительный взгляд Любы пояснил.

– Это теплоход у нас есть такой буксирный – «Эльтон», место стоянки у него здесь, в Ворогово, то плоты помогает сопровождать на этом участке, то караваны с баржами, иногда и сутками стоит, уткнувшись в берег, вот парни и гуляют с местными девчонками.

Люба лукаво улыбнулась.

– Ну, а вы куда смотрели, ухажёры?

– Да не смотрели мы на девчонок ещё тогда, вон с Петей с ружьями уток да рябчиков по кустам гоняли.

Заступаясь за нас, в разговор вмешалась мама.

– Люба, девчонки ведь взрослеют раньше, чем мальчишки, поэтому и гулять они начинают раньше, да ещё с более взрослыми парнями.

Мы с Вовкой и в самом деле лазили вместе по кустам с ружьями с восьмого класса и с нетерпением ждали открытия весенней и осенней охоты. Он рос высоким худым парнем, с длинными ногами, по характеру был весьма скромным и даже стеснительным, может, поэтому и в классе был тих и незаметен. Не слишком он изменился и за прошедшие десять лет, у него стал больше выделяться лоб, появились на висках залысины, да стал более разговорчив и общителен. Отец у него долгое время работал начальником Вороговского лесопункта, был в посёлке весьма уважаемым человеком, может по его стопам и пошёл учиться Володя в Сибирский технологический институт – кузницу кадров послевоенного времени для всей Сибири.

Туман медленно отступал, он уже не стоял сплошной стеной и не давил на нас всей своей неощущаемой массой, он стал рассеиваться и давать просветы. И вот, выбрав окно, когда вдали чёрным пятном появилась другая сторона Енисея, мы оттолкнули тяжёлую лодку и на стареньком отцовском стационарном моторе поехали за реку. Ближе к противоположному берегу туман нас всё-таки прихватил, навалился всей своей стеной на нас и на лодку. Берег был рядом, но мы всё равно промахнулись и очутились гораздо ниже по течению, чем нам надо было быть. Зато вдоль берега подниматься уже не столь проблематично, берег в тумане просвечивал тёмными пятнами, да и закручивающиеся на воде воронки от подводных препятствий указывали направление течения. Мы подъехали к месту, здесь за косой, у каменного берега, у меня стояли две сети, привязанные за пучок травы и растянутые друг за другом от берега в реку. Я сел за вёсла, а Володя с азартом заядлого рыбака принялся обеими руками перебирать сети. Попались нам одна щука, один язь, и в самом конце последней сети, там, где было поглубже, запуталась рыбка покрупнее. Люба, увидев такой улов, всплеснула руками.

– Петя, да это же настоящий осётр, да какой он колючий!

– Какой же это осётр, до настоящего осетра ему ещё расти и расти, карапай это, здесь небольших осетров местные жители карапаями называют, он всего-то около семи килограмм будет.

– А они часто здесь ловятся?

– В сети очень редко, на самоловы конечно ловят, а так вот в сеть, это скорее исключение, чем правило. Он очевидно попался ради гостей, для вас, то есть.

– Петя, а ты постоянно здесь сети ставишь?

– Видишь ли Люба, хоть я один приезжаю, хоть с семьёй, всё равно ведь кушать что-то надо. Мама уже не работает, корову тоже не держит, вот рыбой и питаемся здесь, иногда даже что-то и домой увожу.

Лениво шумел впадающий в реку ручей. На угоре, вдоль ручья стоял смешанный лес, среди которого редкими кучками – по две-три штуки – стояли молодые кедры. Шишка на них была, её хорошо было видно снизу. Сплошного кедрача не было, иначе бы давно уже здесь хозяйничали шишкари, но и на тех кедрах, что стояли среди осин, елей и пихт, шишку можно было заготовлять. Стояли последние дни августа, шишка с кедров сама ещё не опадала, осыпаться она всей массой начнёт дней через десяток от ветров и дождей, сейчас же она висела с созревшими и налитыми, такими вкусными и полезными орехами, но держалась на ветках уже не крепко, и её сбивают с них, ударяя чем-нибудь тяжёлым по комлевой части ствола. День выдался тёплым и солнечным, туман весь куда-то испарился, сквозь ветви деревьев к нам стали пробиваться солнечные лучи, тут же изо мха появился кровососущий гнус и начал настойчиво мелькать перед глазами.

– Люба, ты как переносишь всю эту мошкару, а то я мазь взял с собой, могу дать намазаться.

– Не надо, я ведь к ним привычная, тоже деревенская, в Галанино выросла. А мазь, она мешать будет, смотрю, вон на кустиках немного черники есть, да и грибы будут, лучше их брать чистыми руками.

Я выбрал тоненькую кедрушку, на ветвях которой висело с десяток крупных шишек и с силой ударил ногой по стволу, сверху слетело две шишки.

– Ага, значит колотить надо, пойдёт шишка.

Володя моментально ответил.

– Петя, зачем же ногой, сейчас я палку какуюнибудь подберу.

– Да палкой ты ничего не сделаешь, нужно барец делать.

Но Володя меня уже не слушал, он обломал от упавшего сухостойного дерева вершину и пошёл ей стучать по кедрам. Я же свалил топором берёзу, отрубил от её ствола метровый отрезок, в середине вырубил аккуратно гнездо под рукоять и пошёл искать сухую жердину. Тут подбежал Володя.

– Петя, чего ты копаешься, я уже полведра наколотил, вон Люба собирает.

Выбрав подручную жердину около четырёх метров длиной, я сделал из неё рукоять для барца, толстый конец затесал с трёх сторон и загнал его в гнездо берёзового отрезка. Этим не хитрым приспособлением местные жители издавна пользовались, чтобы добывать кедровую шишку. Барец похож на большой деревянный молоток, он поднимается вверх, ставится на конец длинного черенка рядом с деревом, отводится от него и с размаху ударяется об ствол кедра. Чем тяжелее барец, тем сильнее удар по дереву, но и тяжелей его тогда носить по лесу. Переносится барец в вертикальном положении за рукоятку, он плохо устойчив и чтобы работать с ним, необходимо иметь соответствующую сноровку. Приставив барец к ближайшему кедру, я с силой ударил по нему. Сверху, стуча и отскакивая от веток, на меня посыпались шишки. На звук глухих ударов прибежал Володя и внимательно оглядел моё приспособление.

– Петя, а колотушка сверху не упадёт на голову, ты её хорошо приколотил?

– А я её и не приколачивал, в барце паз хитрый сделан, типа ласточкина хвоста, треугольной формы, понимаешь, чем больше стучишь, тем сильнее барец на черенок насаживается, только ронять его на землю не надо, только и всего.

– Дай я попробую.

– Володя, с ним надо осторожно работать, вдруг по дереву вскользь попадёшь, он у тебя из рук вырвется и упадёт, а тебя может черенком при этом травмировать.

– Ничего, приспособлюсь.

Вскоре он уже бегал бегом с этим барцем, а мы с Любой, тем временем, едва успевали собирать падавшие сверху шишки. Володя весь раскраснелся, вспотел, ему было жарко, он расстегнул все пуговицы рубахи, оттуда выглядывало его мускулистое тело. Когда мы насобирали пару мешков, я подошёл к нему.

– Давай меняться, моя очередь, нельзя одному, тяжело.

– Нет, я сам.

Люба разогнула спину.

– Петя, не отдаст он, видишь, как ему понравился твой инструмент, до конца дня теперь не отдаст, он же упрямый, вороговский. А что за это птицы серенькие такие длинноклювые и громкоголосые, они и по воздуху летают и по земле быстро бегают?

– Это кедровки, очень уж любят они кедровый орех. Своим длинным клювом они раздалбливают шишки, вытаскивают оттуда орехи и закапывают их в разных местах земли в качестве запаса на зиму. Находят потом их запасы и мыши, и бурундуки, и белки, и медведи, всем хочется полакомиться за чужой счёт, ну, а если никто не найдёт, тогда орехи прорастают в земле и появляются маленькие деревья. Кричать они умеют на разные голоса, даже и не поверишь, что это одна и та же птица.

Ближе к вечеру все мешки были полными, мы вытащили их к лодке, Люба успела ещё и насобирать большой пакет груздей, а Володя вытащил с собой из леса ещё и барец. Я искренне удивился.

– Володя, да зачем же ты его притащил, он же такой тяжёлый.

– Хорошая колотушка, я её с собой заберу.

– Зачем она тебе дома-то?

– Как зачем, на следующий год приедем, она нам и пригодится.

– Володя, барцы никогда по домам не возят, они тяжёлые и громоздкие, их всегда оставляют в кедровниках.

– А если его здесь кто-нибудь заберёт, или же мы его здесь попросту не найдём?

– Его и сделать-то полчаса делов, шишка бывает в среднем один раз в пять лет, приедем ли мы ещё сюда, кто его знает?

Любины глаза снова лукаво заискрились.

– Петя, он сегодня эту колотушку ещё и рядом с собой в кровать положит на ночь.

С большим трудом нам с Любой удалось уговорить Володю оставить барец на берегу. Он утащил его обратно в лес и прислонил к толстому кедру на самом берегу ручья, чтобы не забыть где. День заканчивался, было тихо и тепло, возле берега в воде плавали и играли маленькие рыбёшки, тут же над ними крутились вездесущие прожорливые чайки, с реки доносился протяжный крик гагары. Спокойная и блестящая поверхность большой реки завораживала взгляд, хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь, на медленно проплывающие мимо огромные массы воды. Возле посёлка разворачивался и величаво подходил к берегу красивый двухпалубный пассажирский теплоход. Я про себя отметил, что время уже шесть часов, теплоход сверху приходит обычно без опоздания.

Дома нас поджидала мама, она никак не захотела отпускать Володю с Любой без ужина и быстрыми заученными движениями начала снимать ножом большие острые плащи с карапая, держа его одной рукой за треугольного вида хвост. Потом мы все сидели за столом и ужинали поджаренной большими кусками осетриной в сковороде с водой, картошкой и луком. Больше всех это блюдо понравилось Любе.

– Какая же это вкусная рыба, я так её, свежезажаренной в первый раз пробую. И ничего, каждый день бы не отказывалась.

– Люба, мы же ведь всех ребятишек вырастили на этой рыбе. Это сейчас она в дефиците стала, а когда на Еловом-то жили, её всегда у нас в достатке было, основной едой за столом была рыба, да картошка, всегда её ели сколько хотели. А вы долго будете ещё здесь, у нас в Ворогово?

– Да нет, что планировали, мы уже всё сделали – посёлок посмотрели, с удочками на берегу посидели, грибов и ягод набрали, вот теперь ещё три мешка шишек надо переработать, и всё, можно домой ехать.

В разговор вмешался я.

– Эти три мешка вы как раз будете перерабатывать два дня. Значит послезавтра, первого сентября мы с Володей можем в школу сходить, ведь столько лет мы в ней проучились. Давай Володя сходим, наш класс посмотрим, с учителями знакомыми пообщаемся…

Мама перебила меня.

– Я ведь вам совсем забыла сказать, школу новую хотят здесь строить, старая-то совсем сгнила, говорят, что учиться в ней уже опасно стало, комиссия тут недавно с Туруханска приезжала. И место под строительство определили, людей-то всё больше и больше в посёлке будет.

Володя не выдержал.

– Да не будет больше жителей в посёлке, а будет с каждым годом всё меньше и меньше. Мы вот со школьного курса истории и обществоведения ещё помним, что идёт постоянный отток населения из деревни в город. Вы посмотрите, кто остался из нашего класса здесь? Из двадцати одного человека остались только трое, и в других классах ситуация такая же, практически вся молодёжь уезжает. Потому, что жизненные условия в городе значительно лучше. Там и благоустроенные квартиры, и снабжение хорошее, и заработная плата значительно выше, и высшее образование можно получить. Нет у Ворогово никаких перспектив, если бы стройка была здесь хоть какая, или бы полезные ископаемые начали добывать, тогда другое дело.

– Да говорят что-то всё про Осиновскую ГЭС, может, и начнут её когда-нибудь строить.

– Про Осиновскую ГЭС говорят уже давно, да только пока постановления правительства на её строительство не будет, и не спустят сверху деньги, никто здесь и пальцем не пошевелит.

Ответила ему снова мама.

– Да как же так Володя, ведь нашему посёлку уже триста пятьдесят лет, и живёт в нём около двух тысяч человек.

– Тётя Зина поймите, были времена голодные, да холодные, когда люди в деревне лучше жили, тогда отсюда и не уезжали, мы ведь живём по принципу – рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. В городе люди создали себе все условия для проживания – и горячая вода есть, и туалет в квартире, и телевиденье есть, и большие магазины рядом. А здесь разве можно прожить на зарплату, которую получают в госпромхозе, да ни за что, вот и живут люди за счёт огорода, да рыбалки. В леспромхозе, конечно побольше получают, зато и условия там адские, каждый день по пояс в снегу люди работают и каждый день в мокрой одежде и обуви. К сорока годам уже у всех руки и ноги отнимаются.

Тут я не выдержал и встрял в разговор.

– Володя, а что ты сам-то уехал из деревни, тебе ведь сам Бог велел в деревне жить, отец-то у тебя ведь лесозаготовителем был, а ты стал специалистом в области деревопереработки. А это лесопильные заводы, они только в городах бывают. Я вот жил постоянно в деревне, так и пошёл учиться на лесоинженерный факультет и стал лесозаготовителем, сам понимаешь, с такой специальностью в городе не устроиться. И жить мне всю жизнь теперь в деревнях, куда родной «Енисейлес» отправит.

– В деревню Петя хорошо приезжать отдыхать, вон, как хорошо мы сегодня наработались, свежим лесным воздухом надышались, с природой пообщались, каждый год теперь я буду приезжать сюда.

Только не приехал Володя больше в Ворогово ни разу, всё у него нет свободного времени. Впрочем, он давно уже стал Владимиром Антоновичем, давно защитил диссертацию, стал незаменимым специалистом и уважаемым человеком на кафедре деревообработки. Он постоянно в делах – то проводит занятия со студентами, то семинары у него, то конференции, а в родной посёлок съездить некогда. Наверно и я когда-нибудь перестану сюда ездить, как Володя и у меня оборвутся все ниточки, связывающие с моим родным посёлком.

Давно уже сгнил барец под толстым старым кедром у ручья, давно не стало в посёлке ни госпромхоза, ни леспромхоза. Уезжает из посёлка не только молодёжь после выпуска со школы, но и люди среднего возраста, здесь уже никто не строится и много стоит старых, никому не нужных домов с наглухо заколоченными окнами и дверями. И вправду, как в той не хитрой народной пословице – человек ищет, где лучше.

Мужские игры

Дул ветер, да ещё со снегом, колючие снежинки попадали в лицо, на шею за воротник и даже на свитер, выглядывавший из не застёгнутую на верхние пуговицы тужурку. Васька шёл по улице быстрым шагом и не обращал никакого внимания на непогоду. Стояла вторая половина марта, сибирские зимние морозы уже закончились, а весеннее тепло ещё не пришло, вот и дует каждый день ветер со снегом. Васька работал трактористом в госпромхозе и его каждый день отправляли на вывозку силоса с Заимки. Снега на полях в этом году было много, дорога хоть и накатанная, а колёсные трактора с телегами иногда всё равно буксуют, вот и отправляют Ваську на его гусеничном «дэтэшке» с санями. Сам он силос не грузил и не разгружал, но ему всё равно казалось, что он весь пропах этим резким кислым запахом. Дома он после работы тщательно помылся и переоделся, но всю дорогу сам к себе тщательно принюхивался, а вдруг запах остался. Силос, это такой же корм для коров, как и сено, но в нём гораздо больше сохраняется питательных веществ. Его заготавливают летом – скашивают траву и прямо сырую её складывают в специально для этого вырытые в земле ямы, утаптывают там трактором или лошадьми и сверху прикрывают землёй. Зимой ямы вскрывают и таким образом сохранённую траву – силос, ежедневно подвозят коровам. Он ценнее сена, его любят бурёнки, но уж очень у него от длительного консервирования получается резкий запах, даже молоко у некоторых коров начинает иметь характерный привкус.

Васька торопился в сельский совет, вчера ещё ему почтальон принесла повестку вечером, когда он уже после работы отдыхал дома, и вручила под роспись, в которой было сказано, что он, Липатов Василий, райвоенкоматом призывается на два дня на военную переподготовку и ему необходимо явиться сегодня в восемнадцать часов в помещение сельского совета. Весьма странная повестка. Бывало, на переподготовку забирали вороговских парней в район через пять, или даже десять лет после службы, а он же только прошлой весной пришёл из армии, не напутали ли чего? Впрочем, он днём узнал, что и ещё некоторым парням такие же повестки вручили, что ж сейчас всё в сельском совете разъяснят, во всяком случае, никакой особой тревоги на душе у него не возникало.

В сельском совете было тихо, его встретила уборщица с лентяйкой и мокрой тряпкой в руках, увидев Ваську, она грозно замахала руками.

– Иди, сначала отряхнись от снега, вон сколько у тебя его на шапке и воротнике, я же ведь только что помыла везде.

– А что уже никого нет?

– Так время-то шесть часов, разошлись все по домам, а тебя тама ждут. – И она кивнула головой на кабинет председателя сельского совета, впрочем, здесь больше и кабинетов – то никаких не было, лишь одна общая служебная комната.

За столом, на месте председателя сидел в военной форме офицер. Он был в гимнастёрке, на соседнем стуле лежала его верхняя одежда – шинель и шапка. Увидев вошедшего Ваську, он молча кивнул ему на свободный стул возле стены, где уже сидело трое парней, и поднялся за столом.

– Опаздываешь, товарищ Липатов, время уже восемнадцать ноль пять.

– Да я с работы пришёл поздно товарищ капитан, пока помылся, переоделся.

– Так, собрались все четверо – Липатов, Лазарев, Петров, Старостин. Представляюсь, я – капитан Васильев из райвоенкомата, вы меня ещё не успели забыть, да и я вас тоже, когда были призывниками, все через мои руки проходили. Довожу до вашего сведения, что вышел приказ райвоенкома о призыве вас на переподготовку на два дня, то есть на завтра и послезавтра. Надеюсь, больных среди вас нет?

– Пока нет вроде.

– Руководителей предприятий предупредили?

– Предупредили. А почему нас-то на переподготовку, мы же все только недавно из армии пришли, кто год назад, а кто и полгода?

– Потому вас я и выбрал, что вы пока ничего не забыли. А вообще-то переподготовку проводят для повышения боевой и политической подготовки резервного состава. Понятно, товарищ Лазарев?

– Так точно.

– То-то же, а теперь о сути. Я вас подобрал по вашим личным делам, все вы прошли службу в строевых частях, постоянно имели дело с оружием, имеете значки отличника боевой и политической подготовки, во всяком случае, в стройбате никто из вас не служил. С оружием-то не забыли ещё как обращаться?

За всех ответил Липатов.

– Забудешь его, как же, когда два года с автоматом за плечами пробегали, хоть сейчас с закрытыми глазами.

– Знаю. Тогда введу вас в курс дела. Шестнадцатого февраля 1975 года самовольно оставил расположение войсковой части 44042 Забайкальского военного округа рядовой Довлатов Иван, ваш земляк, вороговец, слышали наверно уже?

– Да, дошёл слух.

– Так вот, самовольно оставил расположение части, это значит, дезертировал, значит, он государственный преступник и его необходимо поймать. Сбежал он, когда его взвод был на хозяйственных работах, поэтому его начали искать только вечером, когда взвод вернулся в казарму. На железнодорожном вокзале перехватить не успели, а в дороге искать не стали, согласно материалам личного дела родственников у него нигде нет, только мать и старший брат в Ворогово, да знакомые в Красноярске. Никуда он не уйдёт, вот и не стали искать в дороге. Тут и нам сообщение пришло из военной прокуратуры Забайкальского военного округа, что мол, ваш это дезертир, вы его и ищите. Я внимательно посмотрел личное дело рядового Довлатого. В части он ни с кем близко не сошёлся, друзей не было, вёл себя замкнуто и скрытно. А одному, да без поддержки сослуживцев, сами понимаете, очень сложно перенести все тяготы и лишения воинской службы. Ему через два месяца исполнится девятнадцать, отслужил он не полных пять месяцев и вот сбежал. Мы конечно, сразу же стали отслеживать ситуацию. Здесь Довлатов появился около месяца назад, одну ночь переночевал дома, повидался с матерью, потом же из посёлка исчез и больше не появлялся. Его старший брат Леонид штатный охотник, скорей всего, что он его увёл в тайгу, до призыва в армию Иван иногда тоже уходил с братом в лес, так что там он не потеряется и с голоду не помрёт. У Леонида есть зимовьё недалеко отсюда, в двадцати километрах от посёлка. Была когда-то в лесу староверческая деревня Подбель, да давно уже все разъехались оттуда, осталось лишь несколько захудалых, покосившихся от старости домишек. Вот в одном из них и оборудовал себе охотничьё зимовьё Леонид, у него участок как раз располагается в бассейне речки Подбель. Я с большой долей вероятности уверен, что дезертир скрывается там уже целый месяц. За это время он один посидел в тайге, сами понимаете, не помыться, не побриться, не пообщаться с кем-то, никто ему каши не варит, самого совесть и безвыходность загрызла, груз ответственности за побег на плечах. В общем, созрел он, брать надо его, если сейчас не возьмём, то потом, по воде может уйти на Дубчес к кержакам, там его уже трудно будет достать. Вот для этого вас и призвали на переподготовку.

– А что, солдат срочной службы нет для этого?

– Есть солдаты в нашей армии, только зачем их везти сюда, людей пугать? Да ещё направят каких-нибудь молодых, которые и тайги-то в глаза не видели, или на лыжах не умеют стоять. Лучшие солдаты, это вы, вы в полном объёме прошли курс военной подготовки, знаете оружие, умеете с ним обращаться, знакомы с местностью, наконец. Наша задача – проверить зимовьё на Подбеле, если беглец там, то взять его под стражу и доставить сюда, в сельский совет. Командовать операцией буду я, среди вас старшим назначаю сержанта Липатова. Сбор в походной одежде завтра утром, в семь часов, здесь же. Я договорился с руководством госпромхоза, сюда подойдёт лошадь с санями, до Заимки есть дорога, доедем на санях, и нам меньше на пять километров идти, и людей в посёлке не будем оружием тревожить. Оружие я привёз с собой, утром каждый из вас получит АКМ – 62, штыкнож, подсумок, два заряженных магазина.

– Товарищ капитан, а зачем нам штык-нож и запасной магазин, это же лишний груз?

– Разговорчики, рядовой Лазарев, когда вы в армии совершали марш-броски, то тоже возмущались, что на вас слишком много нагружено? Кто будет недоволен, то понесёт ещё и запасные лыжи. Я привёз с собой ещё вещмешки на каждого и сухой паёк на два дня, даже котелок один на всех. Вам надо с собой взять только хлеб, кружку с ложкой и лыжи. Лыжи думаю, у каждого дома есть, все вы здесь рыбаки и охотники. Одеться тепло, но чтобы было при этом легко идти, всё-таки туда пятнадцать километров, да обратно двадцать, возможно, ещё и там придётся походить.

– А если его там не окажется?

– Посмотрим по следам. Сейчас охотников уже в тайге нет, промысловый сезон закончен, если увидим какой свежий след, пойдём по нему, если же вообще никаких следов пребывания там человека не обнаружим, вернёмся обратно, придётся весьма серьёзно поговорить с его старшим братом.

– Товарищ капитан, может лыжи взять с ботинками на металлических креплениях? Два часа и на месте будем.

– Ни в коем случае товарищ Петров. На спортивных лыжах хорошо будет идти только по реке, а по лесу без накатанной лыжницы, никуда на них не уйдёте. Если же ночевать придётся в лесу, вы же ноги отморозите в ботинках. Берите охотничьи лыжи, камысные, либо голицы, на ноги надеть валенки, или охотничьи бродни. Хотя ночевать в тайге скорей всего не придётся, однако быть готовыми к этому необходимо.

– Товарищ капитан, а он сбежал без оружия?

– Да, он сбежал без оружия, но возможно охотничьё ружьё у него есть, в лес без ружья никто не ходит, сами знаете. Вам при задержании оружие применять разрешаю, если конечно это будет необходимо, но стрелять на поражение только в случае явного нападения на вас, он нужен живым. И ещё, вы бойцы все подготовленные, поэтому при возникновении непредвиденных ситуаций, а такое вполне возможно, разрешаю действовать по обстановке. Ещё вопросы есть? Повторяю, в семь утра, здесь же, одетыми по погоде. Да, о Довлатове никому ничего не говорить, родным скажете, что я вам устраиваю завтра марш-бросок до Зотино и обратно, а то кто его знает, вдруг брат предупредить успеет. Так, на сегодня все свободны.

– Товарищ капитан, вы где остановились?

– Да я здесь. – Он кивнул на дальний угол комнаты. – Шинель есть, одеяло уборщица принесла, куда я от ящика с оружием?

…Ветер дул в спину и идти на лыжах было легко. День стоял пасмурный, снега не было, но ветер всё равно находил свободно лежащие кучи снежинок и гнал их волнами впереди идущих парней. Если бы кто увидел здесь колонну вооружённых бойцов, то сильно бы удивился такой непривычной картине, в последний раз здесь проходили с боевым оружием в первые годы войны, когда местные милиционеры искали разбежавшихся в тайге дезертиров. За спиной вещь-мешок с сухим пайком, за плечом автомат, ноги автоматически выполняют свою работу, а мысли свободны, можно думать о чём угодно. Васька после армии успел жениться, до войны дружил ещё с девчонкой, будущей женой, жили пока у её родителей, но директор госпромхоза обещал к лету выделить отдельную комнату в многосемейном доме. Жена у него скоро должна была родить, но он был за неё спокоен, рядом с ней всегда была её мама.

Ваньку он знал давно, учились всё-таки в одной школе, тот, правда был младше и отставал от Васьки на три класса. Его семья приехала из какой-то деревеньки, почему-то староверы любят часто менять место жительства и Ванька учился здесь с пятого класса. В старших классах он был в классе «А», в «Б» в основном учились дети из Зотино и Бора, где не было десятилетки. Ванька был из бедной семьи и носил одежду, доставшеюся ему от старшего брата.

Отца у него не было, он не вернулся с таёжного промысла, когда Ванька был ещё совсем маленьким. Мать работала уборщицей в рыбкоповской конторе и получала совсем не много. Ванька рос тихим и застенчивым пацаном, друзей не имел и держался в школе всегда обособленно. Пацаны как-то увидели у него на шее тесёмку с крестиком и стали его дразнить, но на того это мало подействовало, он просто забрал свой портфель и молча ушёл домой, но креста после этого не снял. Учился посредственно, так же как и основная масса его ровесников. Удивил Ванька всю школу тем, что когда уже заканчивал десятый класс, он вдруг задружил с Ленкой из ихнего же класса. Дело в том, что Ленка как раз была живой, энергичной, жизнерадостной девчонкой. Она хорошо училась, была активной комсомолкой, участвовала в художественной самодеятельности и очень уж умела громко и заразительно смеяться, так смеялась только она одна со всей школы. Многие деревенские парни пытались привлечь её внимание, но она лишь смеялась им в ответ на их ухаживания, а тут вдруг на удивление всем, задружила с Ванькой, высоким худым тёмноволосым семнадцатилетним пареньком, который никогда не оставался ни на один школьный вечер. Окончив десятилетку, Ванька никуда уезжать не стал, да и куда ему было ехать от родного дома. Он устроился в госпромхоз охотником в помощь к брату, лето с ним заготавливали рыбу для зверопитомника, а осенью его забрали в армию. На удивление всем, с Ленкой они не расстались, между ними поддерживались тёплые дружеские отношения. И вот вдруг, как гром среди ясного неба – Ванька сбежал из армии, он теперь дезертир. Такое в армии бывает, некоторые парни не выдерживают всех трудностей, скучают по родным и близким и иногда сбегают. Но среди вороговцев такого ещё не было, этот случай был первым.

Ветер подул ещё сильнее, кажется, раскинь в стороны руки и он покатит тебя по твёрдому снегу, лежащему толстым слоем поверх льда. Шли по протокам, между большими и маленькими островами, при этом капитан иногда доставал из планшета карту и прямо на ходу вглядывался в неё. Васька подошёл к нему.

– Товарищ капитан, да не смотрите вы в карту, мы же местные, все ходы и выходы здесь знаем.

– Бывали и на Подбеле?

– Конечно. Туда за брусникой люди ездят, удочками в речке Подбель хариуса ловят, а я ещё в школе в бригаде пацанов с лесником Филимоном Нестеровым в рубках ухода участие принимал. После лесного пожара вместе с сосной много осинника повылазило, а он растёт быстрее и задавливает хвойные породы, вот и приходилось его топором вырубать. Палатки наши стояли прямо на месте бывшей деревни, рядом со старыми сгнившими домами, так что не заблудимся.

– Знаю, что не заблудимся, я всё равно больше привык карте доверять.

Васька вдруг неожиданно спросил.

– Товарищ капитан, а сколько Ваньке за побег дадут, наверно года три?

– Да, пожалуй не больше. Здесь ведь много будет зависеть от того, какие причины дезертирства вскроются во время следствия. Возможно, деды затиранили молодого парня, сейчас ведь дедовщина во всей нашей армии развелась и никто ничего не хочет с этим делать, возможно, просто легкомысленность парень проявил. Вроде оружия он не брал, никого не стрелял, имущества также не крал, иначе нам обязательно бы известие было из части. После суда узнаем подробности, нам обязательно с прокуратуры сообщат, но сначала взять надо его. Остаётся не далеко, будем заходить со стороны реки севернее зимовья, если у него есть собака, а охотники в лесу практически без собак не бывают, то она обязательно заранее предупредит хозяина о присутствии посторонних, поэтому нам нужно заходить против ветра. Я вас расставлю со стороны леса на некотором расстоянии друг от друга, а сам пойду в избушку. Он месяц сидит без физических нагрузок, зарядку наверняка не делает, кушает как попало, да и какой там аппетит, так что, если он здесь, не убежать ему от нас.

Отряд вооружённых людей медленно и осторожно двигался по лесу с севера на юг. Сначала капитан поставил Петрова, затем Хромых, очередь дошла и до Липатова. Разговоров никаких не было, всё и так было понятно, капитан показывал, кому остаться и тот кивал в ответ головой, мол, всё понял, остаюсь. Васька утоптал лыжами снег вокруг себя, снял автомат с плеча и прислонился к толстой разлапистой сосне. Здесь, в лесу ветра почти не было, только тревожно шумели деревья и раскачивались толстые сучья, скидывая с себя последние остатки накопившегося за длинную зиму снега. На стоящей рядом толстой сухой сосне, яростно работал клювом дятел, ему не было никакого дела до этих вооружённых людей, неожиданно появившихся здесь, у него был свой мир, своя жизнь, свой метод добывания пищи.

Васька вслушивался в окружающие его звуки. До избушки было метров двести, не больше, среди редких высоких сосен ясно была видна прогалина, где раньше располагалась деревня, не успевшая ещё зарасти. Капитан увёл последнего бойца и как только поставит его, вернётся обратно, и снова с севера будет подходить к охотничьему зимовью. И тут вдруг его плавно текущие мысли прервал заливистый лай собаки и снова всё стихло. Ага, собака всё-таки учуяла людей, это капитан слишком зашёл на юг с последним бойцом и ветер донёс их запахи до острого обоняния собаки. Что делать? Слышал ли капитан? Понятно, что Ванька в избушке, и он теперь предупреждён об облаве на него. Он ведь ждать не будет, он сейчас же уйдёт, ладно, если на кого-нибудь из них выбежит, а если он схитрит и кинется бежать в сторону Енисея. Надо его брать, пока он не убежал, ведь капитан же говорил, что в случае непредвиденной ситуации можно действовать по своему усмотрению.

Васька снова закинул автомат за плечо и побежал напрямую к избушке. Камысные охотничьи лыжи снег держал хорошо, лес редкий, вот только кусты мешают. Вскоре он был уже около зимовья, тишина, из трубы вился едва заметный дымок, да дверь осталась открытой, некогда было Ваньке её прикрывать. Свежий лыжный след уходил в сторону реки, на нём чётко отпечатывался след бежавшей следом собаки. Васька кинулся следом, по натоптанной лыжне бежать всегда легче, не надо вперёд всматриваться и выбирать себе наиболее расчищенный путь между деревьями, кустами и валёжинами. Здесь просто надо было бежать, лыжня шла строго к реке. Васька ещё прибавил шагу, вспомнились школьные годы, когда на каждом уроке физкультуры учитель заставлял их бегать на лыжах до Стрелки и обратно. Руками он помогал себе бежать, размахивая ими из стороны в сторону в такт движению, и одновременно автоматически закрывал ими лицо от веток кустов и деревьев. Не должен Ванька уйти, всё равно достану. Скоро будет угор, там крутой спуск в протоку, по другую сторону которой сплошные заросли тальника, где обитают зайцы, да белые как снег куропатки. Вот по кустам-то его сложно будет догнать, там скорости никакой и видимость пять-шесть метров, там он сможет уйти, надо его брать здесь, до кустов.

Выскочив на самый угор, Васька увидел его на середине протоки, на спуске видать задержался Ванька, слишком уж крутой здесь спуск, до кустов остаётся не так и далеко. Он торопился и бежал, широко размахивая руками, на плече, покачиваясь из стороны в сторону от быстрого движения, висело ружьё. Впереди его бежала собака, это по лесу она бежит только по лыжному следу, а по реке, где снег твёрдый, она чувствовала себя вполне комфортно. Васька остановился перед самым спуском, придётся применять оружие, иначе не задержать. От интенсивного бега мушка в прорези бегала то по кустам, то по спине убегающего, то по снежному покрову реки. Пришлось встать на колено и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить дыхание, не зацепить бы парня. Руки ещё не успели забыть оружие, в части регулярно проводили учебные стрельбы, приходилось стрелять и днём и ночью, очередями и одиночными, трассирующими и с прицелом ночного видения. Здесь же цель была чётко видна и расстояние не большое, около ста пятидесяти метров, оружие вот только не пристреляно. Автомат задёргался от выстрелов в руках. Короткая очередь, как учили, в бою самая эффективная стрельба, это короткими очередями. Длинная очередь применяется или по многочисленному скоплению противника, или же больше для психологического воздействия. Ванька от прошедших слева от него пуль, резко кинулся вправо, зацепился одной лыжнёй о другую и упал. Так, теперь для верности ещё одна очередь справа, теперь всё, никуда не уйдёт.

Ванька лежал, уткнувшись лицом в снег, руки его были сцеплены на голове, как будто он пытался её прикрыть от свистящих рядом пуль. Васька, всё ещё порывисто дыша, закинул автомат за спину и подошёл вплотную. Собака, обыкновенная охотничья сибирская лайка, белой масти, не очень крупная, с колечком хвоста за спиной, кинулась было на непрошенного гостя с лаем, защищая своего хозяина, но тот громко цыкнул на неё и собака отскочила в сторону.

– Живой, не зацепил я тебя?

Ванька повернулся лицом в его сторону, оно было грязным и заросшим, с глубоко впавшими щеками, по которым стекали крупные слёзы. Да, похоже, тяжело ему дался этот месяц в охотничьей избушке.

– Васька, ты?

– Да я это, я.

– Ты зачем в меня стрелял?

– Так если б я тебя не положил, ты бы в кусты убёг, а там попробуй, догони тебя.

– А ты чё, один что ли? – Он сначала встал на колени, а потом сел прямо на лыжи, крепление которых уже соскочило с его мятых бродней.

– Да нет, нас здесь целый отряд, сейчас прибегут, выстрелы-то поди все услышали.

Васька внимательно осмотрел беглеца.

– Да, вид то у тебя, мягко говоря, не очень…

– Посидел бы ты сам здесь один целый месяц.

– А ты как узнал, что мы со стороны леса зашли и убегать тебе к реке надо?

– Так собачка подсказала.

– И что тебе не служилось в части, чего убёг то?

– Замучили гады, невтерпёж уже было, вот и сбежал.

– Деды что ли?

– Понимаешь, их много, а нас молодых мало в часть пришло, вот они и издевались, говорят, чтобы служба мёдом не казалась, говорят, что их так же приучали к порядку и дисциплине в своё время.

Ванька сидел на лыжах и, видя перед собой своего, деревенского парня, всё говорил и говорил, как будто боялся, что не успеет выговориться, видно, что накипело у него на душе.

– Каждый день, вернее каждую ночь одно и то же – полы драить, то в казарме, то в туалете, то в умывальнике. Всё перемоешь до чистоты, а один встанет с кровати с проверкой, подойдёт, проведёт ребром сапога по кафельной плитке в туалете и заставляет всё заново перемывать, а чуть что только вякнешь, сразу в морду лезут, вот и спали мы по три-четыре часа каждую ночь, не больше, я шёл Родине служить, а там…

– А офицеры что, не видели что ли?

– Видели конечно, только не вмешивались, им же ещё и лучше, когда деды дисциплину в роте держат.

– Ну, убежал ты из одной казармы, так теперь в другую пойдёшь, года три тебе дадут, сидеть придётся.

– Ничего, отсижу, хуже всё равно не будет, я уже всё обдумал, сам хотел выйти отсюда и сдаться. Я больше таким податливым не буду, я уже не тот жёлторотый птенец теперь, с которым можно делать всё, что угодно.

– Здесь ты пожалуй отоспался за месяц, что тебе делать-то было, спи да спи.

– Тут как раз и не спалось, лежишь на топчане и всё думаешь и думаешь, а уснуть никак не можешь. С матерью, да с братом хоть повидался, с Ленкой же не успел, и сбежал-то, чтобы с ней повидаться, а вот не получилось, только и думаю что о ней, как она там?

По его заросшей щеке снова покатилась крупная слеза.

– Да нормально она живёт, тебя ждёт дурака, работать пошла продавцом в орсовский магазин. В кино ходит, на вечерах в клубе с девчонками бывает, а вот чтобы с кем-нибудь из парней там, этого нет, тебя ждёт.

– Правда? – Глаза его радостно заблестели.

– Правда. Ты же знаешь, в деревне всё друг про друга известно, в одном конце кто-нибудь чихнёт, в другом отвечают – будь здоров! Парни друг перед другом обычно не кривят душой, всегда правду рассказывают, вот и я тебе говорю, что есть.

– Эх, не успел я Васька с ней поговорить, а сейчас меня посадят, будет ли она так долго меня ждать, и нужен ли я ей такой вот? Ты Васька передай ей, что я, ну что я убежал-то, чтобы с ней повидаться, ну, что я это…

Глядя на подбегавшего капитана, он замолчал. Собака снова кинулась с заливистым лаем на незнакомого человека, и тот на ходу стал доставать из кобуры свой табельный ТТ. Васька не удержался.

– Товарищ капитан не надо, она не укусит, посмотрите на неё, она же не овчарка и не бульдог, она охотничья лайка, а у лаек характер миролюбивый и ласковый, она только на зверя злая, а человека не укусит.

Васька снова цыкнул на собаку, и та послушно отскочила в сторону. Капитан застегнул кобуру, быстро подошёл к беглецу, сдёрнул с его плеча старенькую одноствольную курковку и прощупал его карманы.

– Сопротивляться не будешь?

– Не буду.

– Подставляй руки.

И он ловкими движениями связал шнуром вытянутые вперёд Ванькины руки.

– Вот и ладненько.

За капитаном подбегали остальные бойцы, они рассматривали и расспрашивали о чём-то пленника, но тот, уже стоя на ногах, уставился взглядом в снег и упорно молчал. Капитан скомандовал.

– Так, сделаем привал возле кустов, разожгите костёр, сварите чай, будем обедать. Липатов, с задержанного глаз не спускать, а я вернусь в зимовьё, мне необходимо его осмотреть, вдруг он что-нибудь из части прихватил, Петров, пойдёшь со мной, остальным обедать и отдыхать.

Когда Васильев с Петровым уже шли обратно к горе, Васька, посмотрев на пленного, вдруг кинулся за ними.

– Товарищ капитан, рукавицы там ему посмотрите, они наверно в избушке остались, без рукавиц он далеко не уйдёт, руки отморозит, не лето ведь!

Когда они вернулись из зимовья, капитан увидел, что все сидели на лыжах и пили свежезаваренный чай, причём их пленник был уже с развязанными руками. Он кинул вопросительный взгляд на Липатова.

– В чём дело?

– Пленнику ещё и есть надо, иначе не дойдёт он с нами, тащить его придётся, посмотрите, как он исхудал, да и связанные руки запросто обморозить можно.

…Обратно шли против ветра. Уже не было желания раскидывать в стороны руки, а хотелось спрятаться за спину впереди идущего человека и приклониться пониже к земле. Ветер свистел в кустах, упирался в грудь идущим ходокам, бил их в лицо колючими снежинками и никак не хотел пускать их обратно. Капитан не выдержал и даже завязал клапана шапки под подбородком, остальные же, глядя на него, лишь усмехались про себя, им приходилось ходить на лыжах в любую погоду – дело привычное.

Когда подходили к посёлку, уже темнело. Шли по самому берегу Енисея и поднялись на угор у сельского совета, лучше было не появляться отряду в селе с боевым оружием. В помещении сельского совета была специально оборудована комнатушка для арестованных – окно с металлической решёткой, окованная, с мощным запором дверь. Иногда всё-таки работники милиции арестовывали какого-нибудь пьяницу и дебошира, а где его содержать, вот и оборудовали специальную комнату для такого контингента. Ваньку сразу же заперли в ней, а капитан отдавал команды для последующих действий.

– Арестованного будем охранять до его отправления в район, Липатов, поставьте часового у двери и составьте график дежурства на всю ночь, смену часовых проводить через каждые два часа. Остальным всем протереть оружие, сдать его и можно будет отдыхать, ноги наверное у всех гудят после такого марш-броска.

– Часового можно и без автомата поставить, никто тут в родном посёлке вроде на нас нападать не собирается.

– Можно без автомата, оставьте только штыкнож на поясе. Я пойду сейчас поговорю по телефону с военкомом, да проверю прочность металлической решётки на окне.

– Товарищ капитан, разрешите, я Ваньке, то есть арестованному принесу полотенце с мылом и электробритву, вода здесь есть, надо же его привести в соответствующий вид.

– Да, мыло и электробритва ему не помешают, разрешаю.

После ужина сухим пайком, капитан Васильев в комнате председателя сельского совета раскинул на полу шинель и уже хотел прилечь, укрывшись заботливо оставленным уборщицей одеялом, но тут в двери появилась русоволосая голова Липатова.

– Разрешите, товарищ капитан?

– Входи Липатов.

– Тут понимаете, какое дело, мать его пришла, всё плачет и плачет, повидаться хочет с арестованным.

– Не положено Липатов.

– А почему не положено товарищ капитан, он же не убийца, не насильник какой, ну, не выдержал парень по молодости своей всех тягот воинской службы, так осознал он всё, он же наш деревенский, ведь посадят его теперь, может на два, может даже на три года, когда ещё с матерью увидится парень? Часовой стоит, убежать он, никуда не убежит, набегался уже. Свидание ему будет только на пользу.

– Ладно Липатов, уговорил, свидание разрешаю, полчаса, передай часовому, чтобы пропустил мать, ты ей сказал про сына?

– Я.

Через некоторое время, когда капитан уже начал засыпать, в двери снова появилась Васькина голова.

– Разрешите товарищ капитан?

– Да, заходи, что-нибудь случилось?

– Нет, всё нормально, товарищ капитан, там к нему девушка его пришла, Ленка с подругой.

– Какая девушка, с какой ещё подругой?

– Ну, девушка его, наша, деревенская, он сильно скучал по ней, повидаться хотел, вот и сбежал из воинской части.

– Откуда знаешь?

– Он сам мне сказал, там ещё, на снегу, когда мы вдвоём ещё были.

– Почему же мне об этом не доложил Липатов?

– А о чём докладывать-то товарищ капитан, почти у всех парней, когда они уходят в армию, девушки на гражданке остаются, и все парни там скучают по ним, Довлатов не исключение.

– О чём ещё вы говорили там?

– Да не о чём было больше говорить и времени не было, поймите, у него же близких людей-то – мать, брат, да Ленка вот.

– А зачем подруга?

– Стесняется она одна, вот и пришла с подругой. Товарищ капитан, надо дать ему тоже свидание с девчонкой на полчаса, успокоится тогда совсем парень и перенесёт всё, что ему судьбой уготовлено.

– А если наоборот, не захочет с ней расставаться?

– Побег ему тяжело дался, он осознал всё, повзрослел, и не будет больше тем пацаном, из которого можно делать всё, что угодно. Он стойко перенесёт годы заключения.

– Что ж Липатов, может ты и прав, свидание с любимой девушкой всегда было только на пользу. Хорошо, даю полчаса им.

Утром, перед началом рабочего дня, все снова собрались в сельском совете и капитан ставил задачу на день.

– Сегодня рейсовым самолётом из Туруханска вылетает наш работник, лейтенант Карасёв, он привезёт наручники и будет мне помогать сопровождать арестованного. Самолёт прибудет в тринадцать часов. Я заказал лошадь с санями, отсюда отъеду вместе с арестованным и ящиком с оружием, меня будет сопровождать сержант Липатов, остальным быть в аэропорту. Арестованного повезём со связанными руками, чтобы людей не смущать, прикроем их чем-нибудь, кто его знает, вдруг ему снова захочется побегать. В самолёт мы зайдём первыми, места там для нас забронированы, лётчики предупреждены, нам главное, чтобы ещё и во время полёта никаких эксцессов не было. Как только самолёт взлетит, вы все свободны, сборы для переподготовки для вас закончены, нас там машина встретит.

В аэропорту было много народу. Весть о таком нерядовом событии, как поимка дезертира, да ещё их земляка и отправка его в районный центр, быстро разошлась по посёлку и многие пришли посмотреть из праздного любопытства.

Ванька сидел в санях на брошенной туда охапке сена, рядом стоял капитан, а не в далеке мобилизованные парни, когда из только что прилетевшего АН-2 первым выпрыгнул лейтенант, огляделся, и быстро подошёл к Васильеву.

– Товарищ капитан, наручники. – И полез в карман шинели.

– Отставить лейтенант, погоди пока.

Видя, как засуетились пассажиры в ожидании посадки в прилетевший самолёт, Ванькина мать, стоявшая в стороне со старшим сыном и не отнимавшая от глаз носового платка, вдруг не выдержала и кинулась к своему младшему, но парни её придержали. Васька решительно подошёл к Васильеву.

– Товарищ капитан, пропустить её надо попрощаться с сыном, мы же люди, а не изверги и не фашисты, чтобы вот так, на виду у людей не пустить её к сыну, и руки надо развязать ему, перед матерью стыдно.

Капитан внимательно посмотрел сначала на Ваську, затем на громко расплакавшуюся мать и в его душе что-то дрогнуло.

– Лейтенант, придержите мать пока, Липатов, бойцов с четырёх сторон, не дальше чтобы десяти метров от арестованного.

Он присел перед Ванькой, залез под накинутую на его руки фуфайку, развязал шнурок на запястьях и тихо прошептал.

– Смотри Довлатов, если вздумаешь бежать, больше трёх шагов не успеешь сделать, пристрелю из своего табельного, я не хочу из-за тебя себе карьеру портить и неприятности наживать.

И он выразительно хлопнул рукой по кобуре. Потом кивнул лейтенанту и тот пропустил мать, которая с всхлипыванием кинулась к уже стоявшему рядом с санями сыну. От стайки девчонок, тоже с мокрыми глазами, осторожно приближалась Ленка. Васька взглянул на неё и незаметно кивнул, мол, что же ты стоишь, иди, попрощайся, увезут ведь его сейчас надолго. Ленка подошла к саням и, уже ни на кого не обращая внимания, кинулась Ваньке на шею.

Тем временем капитан, чтобы не смущать женщин, отошёл к парням, а лейтенант растерянно бегал глазами по присутствующим, ничего не понимал и не знал, что же ему теперь делать.

Из салона самолёта показалась голова лётчика, он нашёл глазами капитана и кивнул ему головой, тот всё понял.

– Что ж ребята, спасибо вам за службу, надо было бы мне вас построить и объявить благодарность от командования, как это положено.

Ответил ему Липатов.

– Не стоит товарищ капитан, не время, слишком много рядом женских слёз.

– Ты как всегда прав Липатов.

– И я вам хочу сказать спасибо товарищ капитан… За что?.. За человечность.

– Да что я не понимаю, я же человек, хоть и погоны у меня на плечах, только и у меня есть мать и дорогая мне женщина рядом.

– К сожалению, далеко не все это понимают, в нашем грешном мире столько несправедливости, жестокости и насилия.

– Ребята, отведите женщин, мы заведём арестованного в самолёт и там наденем наручники, а вы вслед за нами заносите ящик с оружием.

От рёва двигателя и вращающегося пропеллера поднялась целая туча снега. Люди отворачивались от шквала ветра со снегом и стали подаваться к тропинке от аэропорта в посёлок. А Ленка стояла, обнявшись с Ванькиной матерью и не замечая поднявшейся снежной тучи, всё смотрела и смотрела на удаляющуюся аннушку. Наверно вместе им было легче пережить длительную разлуку с любимым человеком.

У лесного озера

По смене режима работы двигателя, и по тому, как громче стал слышен свист лопастей, мощно рассекавших слои воздуха, Максим понял, что они приближаются к намеченной точке прилёта. Вертолёт МИ-4 медленно снижался, сбавляя скорость и заходя на посадку с севера. С непривычки слегка подташнивало, летать здесь приходилось редко, особенно на вертолётах. В иллюминаторе появилось огромное лесное озеро, выделявшееся яркой синевой среди бескрайних зелёных цветов сибирской тайги. Хорошо была видна на воде рябь от южного ветерка и, даже Максим разглядел табунок уток, привыкших к таёжной тишине, и спешно ретировавшихся от грохота приближающегося вертолёта.

Здесь, далеко в тайге, на берегу озера несколько лет назад почти всё лето жили люди, рабочие лесоустроительной экспедиции, они построили небольшой домик и расчистили от деревьев, пней и валёжника площадку для посадки вертолёта. И избушка, и площадка были указаны на картах, знали про них и работники Енисейского авиаотряда, сами же когда-то и завозили сюда лесоустроителей, поэтому и согласились забросить группу рабочих лесопункта из Кривляка для отвода лесосек.

Вертолёт медленно снижался над площадкой, казалось, что его двигатель стал работать ещё мощнее, а лопасти при этом передавали на корпус сильную вибрацию. Из кабины в салон спешно вышел один из пилотов, тревожно взглянул на пассажиров и громко, чтобы его услышали, произнёс.

– Площадка не рабочая, деревина на неё упала.

Он открыл дверь салона и внимательно рассматривал место под вертолётом, иногда перебрасываясь короткими фразами с пилотом, сидевшим за штурвалом, а Максим смотрел, как причудливым образом у него на спине пузырилась рубаха от ветра. Когда до земли оставалась около метра, пилот выпрыгнул на землю, ещё раз окинул взглядом площадку и кивнул сидящим в салоне.

– На выход, быстро!

Четверо мужиков, передавая друг другу рюкзаки, палатки, инструмент быстро выскочили наружу. Последним выпрыгнул Максим, поставив возле ног туго набитый рюкзак, он выхватил из салона ящик с тушенкой, бросил его рядом с рюкзаком, схватился было за второй, но его остановила властная рука пилота.

– Куда! Это наш.

– Как ваш?

– А вот так, легко и просто, мы же свою задачу выполнили, вас сюда доставили. Вам куда большето, на пять дней и одного ящика позаглаза.

Он быстрым движением руки вытащил из нагрудного кармана рубашки сложенный вчетверо тетрадный лист и протянул его Максиму, затем одним лёгким прыжком закинул своё тело в салон.

– Площадку к субботе расчистите, иначе садиться не будем, улетим обратно.

Щёлкнула закрывшаяся дверь, вертолёт неуклюже наклонился носом вперёд и, набирая высоту, быстро заскользил над деревьями. Максим читал записку и непонимающе хлопал глазами – «..один ящик отдать пилотам..». За плечом появилась голова лесника Ковалёва Ивана Николаевича.

– Ну, что ты понять не можешь, они тоже люди, тоже не прочь дармовщинкой попользоваться, вот и выпросили у начальника лесопункта себе на пропитание.

Иван Николаевич был человеком коренастым, чуть выше среднего роста, свою работу государственного контролёра за вырубкой лесов он знал и любил, проявляя при этом к месту и не к месту свою принципиальность. Родом он был со львовщины, появился в посёлке ещё до войны, но о своём прошлом никогда никому не рассказывал. Обзавёлся здесь семьёй, домом, хозяйством, должностью лесотехника в Нижнеенисейском лесхозе, а вот говор у него сильно отличался от местного и выдавал его, как уроженца далёких отсюда мест.

Озеро было большое, в длину около полутора километров и имело овальную форму. Что было у него необычным и казалось очень неестественным, это то, что здесь совсем не было берега. К любой речке или ручью всегда надо спускаться, здесь же вода стояла почти на уровне поверхности земли. Вокруг озера росли вековые сосны, если быть точнее, то двухвековые, а то и старше, они подступали к самому уровню воды. Лесной мох рос на всей поверхности земли до самой границы с водой. Вода в озере была чистой и прозрачной, песчаное дно медленно и равномерно уходило в тёмную и пугающую глубь. Мимо пролетали напуганные вертолётом единичные утки, а на середине озера плавали, вытянув длинные шеи и тревожно крича, гагары. Максим с любопытством разглядывал лесной ландшафт, слух приятно ласкало щебетание местных лесных пичужек и громкоголосых кукушек.

– Красота-то какая первозданная, как интересно, за каких-то полчаса перенестись из мира цивилизации и машин в дикие таёжные дебри, малодоступные человеку.

Его тут же поддержал Иван Николаевич, стоявший рядом, он тоже заворожено смотрел на игравшие на водной поверхности солнечные лучи.

– Да, так наверное выглядел весь мир до прихода в него человека.

– Я гагар никогда раньше на озёрах не видывал, думал, что это сугубо речная птица.

– Гнездо у них где-то здесь в кочках, вот и не улетают с озера, весьма осторожная и беспокойная птица.

– Я в этих местах ещё не бывал.

– Я тоже. Артём здесь охотится иногда, лесник мой, в деревне пьёт ведь запоем мужик, а в лесу везде свой, куда его не забрось, хоть с завязанными глазами, он нигде не ошибётся, сразу укажет куда выходить. Я его как-то тут намедни спросил, откуда ты мол так хорошо в тайге ориентируешься, а он мне и говорит, что это в городе легко заблудиться, там все дома одинаковые, тайга же она везде разная, её знать и понимать нужно, тогда нигде и не заблудишься.

– Он что, соболевал здесь?

– Оленей промышлял. Иную зиму они сюда из тундры через Тугуланские болота табунами до двухсот голов приходят.

– И что, добывал?

– Как не добывал? Нарезное ружьё, маскхалат, в непогоду подкрадывался совсем близко к табуну. Мясо потом на нарте вывозил к вашему лесозаготовительному участку, здесь до зимней стоянки то не более двенадцати километров, а там, в деревню ночью на лесовозе, никто и не видит. Мясо продаст и снова в запой.

На поверхности озера плавали упавшие туда лесные насекомые, прытко бегали водомерки, плескались мелкие рыбёшки.

– Похоже, что и рыба здесь есть?

– Да, лесоустроители рассказывали, что добывали, я парням то говорил, чтобы удочки и червей с собой взяли, вечером попробуем поймать.

– А лес, похоже, здесь хороший.

– Судя по карте с данными лесоустроительной экспедиции, леса стоят богатые.

Осмотрев домик, работники решили, что в нём ночевать невозможно, слишком много щелей в стенах, от комаров ночью не отбиться. Николай Иванович громко скомандовал.

– Ребята, ставьте палатки, варите суп из тушенки, мы с Максимом пойдем лес посмотрим, да квартальный столб нужно найти для привязки.

Вечером, когда они вышли из леса, стан уже имел обжитый вид. Над жаркими углями прогоревших сухих поленьев насвистывал чайник, рядом стояло ведро со сваренным супом, поодаль виднелись две поставленные маленькие двухместные палатки. На упавшей в воду лесине парни сидели с удочками и о чём-то громко зубоскалили. Максим снял с плеча ружьё, повесил его на ветку близ стоящей сосны и подошёл к парням.

– Ну что, кто водится в этом лесном водоёме, русалку не поймали?

– Одни окуни, только маленькие они здесь, с ладонь и чёрные, только удочку успевай закидывать, хватают сразу, причём на любую приманку.

– Ну и ладно, во всяком случае, с голода не помрём.

– Ужинать пора, мы уже давно вас поджидаем.

Вскоре все сидели на скамейках за столом, сделанных ещё лесоустроителями из стволов молодых осин. Каждый доставал из рюкзаков припасы, суп же разливал Женька, он добровольно взял на себя обязанности повара, может быть потому, что его отец в летнее время на вахте ежегодно работал поваром, рабочие просто больше никого на это место не хотели брать. Женьке лишь недавно исполнилось восемнадцать лет. Он в сельской школе закончил девять классов, в десятом у него что-то не заладилось, он, очевидно решив, что образования ему хватит, пошёл работать в леспромхоз, в посёлке все там работали, благо, что и родители ему в этом не препятствовали. На основные работы его ещё по молодости лет не брали, поэтому зиму он работал возле котельной, помогал раскряжёвщику хлыстов заготавливать дрова. Второй работник, Санька выглядел постарше, около двадцати трёх лет, он был худым и длинным, постоянно носил очки, как сам говорил от того, что слишком много читал. После окончания Кривлякской школы Санька уезжал в Красноярск, где-то там учился, где-то работал, но, нигде не прижился, вернулся в родное село и работал в зимнее время в бригаде на разделке древесины на нижнем складе.

Когда парни достали из рюкзаков по бутылке водки, а затем ещё одну Ковалёв, Максим ужаснулся.

– Вы что же делаете, мы как завтра работать в лесу будем?

– Да не волнуйся ты мастер – Сашка внимательно посмотрел поверх очков на Максима – ведь по русскому обычаю все дела начинаются с бутылки, как же без этого. А при таком-то закусе – он широко взмахнул свободной рукой над столом – да надышавшись такого густо настоянного соснового воздуха, с нами уж точно ничего не будет.

Иван Николаевич добавил.

– Как же не выпить после домашней рутины, после хозяйственных и производственных забот, оказавшись на лоне природы. Расслабимся, снимем внутреннее напряжение, а завтра и за отводы возьмёмся.

Солнышко никак не хотело клониться к горизонту, но с озера чувствительно потянуло прохладой, день заканчивался. Ветер стих совсем, и зеркальная гладь поверхности воды завораживала взгляд. За столом главенствовал Иван Николаевич, он поучал молодых людей, очевидно и сам получал от этого удовольствие, иногда тихонько кивая Сашке головой, мол, плесни из бутылки помаленьку.

– Лес здесь хороший, очень хороший и, судя по карте, года на два лесопункту хватит. Во всяком случае то, что мы с Максимом сегодня увидели, подтверждается данными лесоустройства, что бывает далеко не всегда. Здесь третья группа лесов, третий бонитет, первый класс товарности, восемьдесят процентов древостоя сосна, средний объём хлыста будет 1, 2 – 1, 4 кубометра, полнота насаждения близка к единице, запас на гектаре местами доходит до трёхсот кубометров, средняя высота дерева 28 – 29 метров. Местность ровная, ни подъёмов, ни спусков, правда почти все деревья с подгаром, да что делать, торцевать при разделке придётся. Жалко такие боры под пилу отдавать, но надо, у него 11 – 12 класс возраста, лес перестойный, скоро падать от ветров начнёт. Хотя водоохранная зона на карте и не выделена, но рядом с озером я вам рубить всё равно не дам, во всяком случае, будем отводы делать не ближе трёхсот метров от воды. – Тут Иван Николаевич на какое-то время замолчал и задумался, чем не замедлил воспользоваться Женька.

– Дядя Ваня, а что ты всё про лес, да про лес, мы пять дней здесь будем жить и по нему ходить, он и так нам надоест, расскажи нам лучше чтонибудь про женщин.

– Да вы, наверное, про них больше меня знаете, ты то ещё молодой, а Санька в городе жил, повидал всякого поди.

– У тебя вон какой жизненный опыт, всё ведь про них знаешь, как к какой подойти и с какой стороны.

– Наука тут ребята не хитрая и опыт имеется, и знать я всё про них знаю, ну, если хотите, слушайте. Они ведь тоже не хотят одни остаться и присматриваются к окружающим их мужчинам, только вот активности ждут от нас, так принято…

Изрядно захмелевший лесник азартно рассказывал молодым парням, а те слушали, открыв рты, иногда азартно гогоча, а иногда недоверчиво ухмыляясь про себя, мол, заливаешь ты наверно старый ловелас, так же в жизни не бывает.

Максим уже два года работал в Кривляке, он сюда приехал после окончания института с женой и маленьким сыном на руках. Здесь их, конечно же никто не ждал, да и заявку на специалистов никто не отправлял в «Красноярсклеспром». Из тех новоиспечённых инженеров, кого распределяли по Сибири и Дальнему Востоку, у Максима был самый высокий балл, он и предстал первым перед авторитетной комиссией. Максим сильно не задумывался куда поехать, какая разница, где работать, куда направят, туда и поеду. Но тут неожиданно для него и для других членов комиссии, её председатель вдруг предложил всем, что если специалист, выпускник лесоинженерного факультета лучше других учился и имеет самый высокий балл, то ему надо предложить самому выбрать себе место работы, это чтобы стимул к учёбе у других был. Максим долго не думал, он выбрал Ярцевский леспромхоз, до армии в нём ещё начинал работать помощником вальщика. Ему в посёлке дали маленькую комнатушку и направили работать мастером верхнего склада. С коллективом участка он сошёлся быстро, особенно с мужской половиной, женщины были капризней, сложней и гораздо обидчивей, а их было больше половины. Они выполняли самые тяжёлые и неквалифицированные работы – огрёбку деревьев от снега и обрубку сучьев, причём выполняли такой объём работ, что случайно оказавшиеся на их месте мужики, как правило, долго не выдерживали. Максима на участке уважали и называли его почтительно – Фёдорович, или просто мастер.

Сначала люди удивлялись, что им в Кривляк направили специалиста с высшим образованием, это же не больница и не школа, здесь много знать не надо, чтобы деревья валить и трелевать. Максим же иногда в свободное время рассказывал им, какие бывают технологии лесозаготовок, и какой техникой заготавливают лес за рубежом, что буквально в ближайшие 5-10 лет механизируют все трудоёмкие процессы в лесу, и женщины не будут больше ездить на верхний склад, на что те иронически и немногословно ухмылялись – «куда вы без нас»?

Был поздний вечер, но ещё совсем светло, только – только перевалило за середину июня, а в это время года природа отводила ночам совсем мало времени. Активизировались комары, их не отпугивал даже ни дым от костра, ни специальная мазь – риппудин, надо было прятаться в палатку.

…Дни у озера пролетели быстро, работали в лесу с восьми утра и до восьми вечера. Парни сначала было завозмущались таким распорядком, но Максим с Иваном Николаевичем их быстро успокоили, работы много, у них же всего пять дней, вертолёт за ними должен прилететь в субботу. Сосновые древостои здесь и вправду были хорошие, таких Максиму ещё видеть не приходилось, местность была низкая и ровная, порой казалось, что они отводы производили на площадях, располагающихся значительно ниже уровня воды в лесном озере. Впрочем, долго раздумывать об этом было некогда, надо было работать. Первым с буссолью шёл Иван Николаевич, он тщательно прицеливался в узкую щель прибора, намечал себе ориентир и потом резво шагал по черномошнику, ни на что не отвлекаясь и не обращая внимание. За ним шли парни с топорами и мерной лентой, замыкал шествие Максим с ружьём на плече и топором в руках, приходилось помогать парням и деляночные визиры протесывать, и столбы на углах ставить. А ружьё, это так, для порядка, потому, что в лес все ходят с ружьём, в настоящее время вся живность в лесу занята продолжением своего рода и стрелять некого, но с ружьём в тайге всё равно чувствуешь себя значительно спокойнее. Иногда лесник останавливался, широким взмахом руки подзывал Максима и спрашивал.

– Это прихватим?

Где-то в сосновые выдела вклинивались куски осинника, где-то лиственницы, а где-то и сухостоя, это от ранее прошедших здесь пожаров деревья посохли, время упасть им ещё не пришло, вот и стояли они, как напоминание о самом опасном стихийном бедствии. Промышленной ценности они уже не имели, а при разработке лесосек доставляли определённые трудности, так как считались деревьями опасными.

– Зачем это нам, обойти надо.

– А лиственничный то выдел чего не берёшь?

– Не любят с ней бригады работать, она сильно плотная и тяжёлая, свалить её гораздо труднее, чем сосну, особенно зимой, даже зубья у цепи ломаются и трелевать её сложнее, она процентов на тридцать тяжелее, а им норму выработки выполнять ежедневно надо.

Придя вечером на стан, Иван Николаевич тут же брался обсчитывать лесосеки, тогда как другие умывались в озере, разводили костёр, готовили ужин. Считал он медленно и тщательно, перемножая цифры столбиком на листках ученической тетради и при этом шевеля губами, однажды не выдержал и подошёл к Максиму.

– Не могу площадь лесосеки подсчитать, слишком много углов мы видать сделали.

Максим достал из планшета авторучку, карандаш, простую и логарифмические линейки и через пять минут площадь была подсчитана, затем также быстро он обсчитал и другие лесосеки. Лесник было не поверил, долго пересчитывал, но потом, убедившись в правильности, просто махнул рукой и больше уже обсчётом делян сам не занимался.

Установилась сухая жаркая погода и в лесу постоянно хотелось пить. С собой брали фляжки с кипячёным чаем, но до вечера его не хватало, а ручьёв и родников в округе не было. Когда же вечером приходили на стан, парни первым делом хватали кружки и жадно пили воду из озера, видя это, Иван Николаевич никак не мог сдержаться.

– Ребята, нельзя же так, эта вода не проточная, а стоячая, здесь ведь любую заразу поймать можно.

– Вон она какая чистая, да прозрачная, на несколько метров вглубь всё видать.

– А сколько всякой живности в ней плавает, и вся она является потенциальным источником каких либо микробов.

В пятницу вечером долго не ложились спать. Работу закончили, устали, всем хотелось домой, площадку для вертолёта расчистили, у всех было приподнятое настроение. Перед ужином Иван Николаевич с сожалением вздохнул.

– Эх, выпить бы с устатку, да ладно, потерпим, завтра уж дома, после баньки.

Каким бы принципиальным не был лесник при контроле деятельности лесопункта, все его принципы откладывались на второй план при виде выпивки. Максим вспомнил, как, сидя однажды вечером на планёрке в кабинете начальника, из помещения рации вышла радистка Людмила Ивановна и положила на стол радиограмму. Руководитель внимательно прочитал её и пояснил.

– Так, в леспромхоз срочно требуют заявку на отсрочку лесосек, которая в обязательном порядке должна быть подписана лесотехником. У нас две деляны остались выписаны и не вырублены в зимней зоне, надо оформлять.

– Так они же рубкой не тронуты!

– Ничего, договоримся.

Начальник тут же одного отправил в магазин за бутылкой, второго за Ковалёвым, а сам принялся писать заявку на отсрочку делян. На вошедшего вскоре в кабинет Ковалёва он даже не посмотрел, не ответил на приветствие, а достал из-под стола бутылку, налил пол стакана и пододвинул к леснику.

– Пей!

Тот гордым взглядом посмотрел на присутствующих, потом на стоящий рядом стакан и в нём вдруг что-то вздрогнуло, его плечи опустились, взгляд потух, он сел на стул, залпом выпил налитую водку, занюхал кулаком и поднял глаза на начальника лесопункта.

– Что надо-то?

– Заявку необходимо подписать на отсрочку делян, что в зимней зоне у нас остались, они не далеко от гаража находятся, в декабре их и вырубим.

– Так они же не тронуты у вас, а отсрочке подлежат только недорубленные деляны.

Начальник снова налил Ковалёву полстакана водки, и больше с его стороны вопросов уже не возникало, выпив, он тут же подписал подсунутую заявку. Максим с интересом наблюдал, как решаются деловые вопросы, оказывается, водка порой имеет большое дипломатическое значение в подобных ситуациях.

А у костра Иван Николаевич снова размышлял о лесе.

– Да, далеко мы забрались, это почитай километров под шестьдесят расстояние вывозки будет, как же вы план то будете делать. Семьдесят тысяч мы здесь отвели, лес хороший, на следующий год снова приедем отводить. С учётом того, что можно пособирать ещё на гривах, вам здесь хватит рубить года на три – четыре и всё, потом только за речку Кенельчес, там очень большие выдела, лет на пятнадцать, не меньше, только ведь это ещё километров на пятнадцать дальше. А ведь было время, когда валили лес прямо за деревней и на лошадях подвозили его на плотбища к Енисею и Сыму, до войны это ещё было. В послевоенные годы Краслаг «помог», не далеко от посёлка, на берегу озера Сибулон лагерь для политических ссыльных организовали, сколько они леса вырубили у нас, а сколько помёрло их на нашей земле, там, где лагерь был, до сих пор находят скелеты в тайге, и сколько говорят людей в озере потоплено. Жизнь человеческая тогда стоила меньше пятака.

– А куда лес тогда готовили?

– Так всё капиталистам отправляли через Игарку, сначала в круглом виде, потом пилить на доски начали.

В разговор вдруг вмешался молчавший до этого Сашка.

– Не прилетит завтра вертолёт за нами, пешком придётся выходить.

Максим возразил.

– Если ты намекаешь на то, что холодный ветер с запада потянул и тучи дождевые появились, то вертолёт не очень-то их боится. Есть договорённость, есть заявка на рейс, ящик тушёнки в конце концов они у нас забрали, значит, должны прилететь.

– А это всегда так бывает, никому они ничего не должны и наплевать им на тех людей, которые их ждут. Сколько бы охотников в тайгу не закидывали вертушками, те всегда обратно своим ходом выбираются, вот увидите, и с нами также будет.

– Если не прилетит вертушка, будем своим ходом добираться. Начальник сказал, что прилететь он должен в субботу до обеда, ну, на всякий случай часов до четырёх надо всё равно ждать.

Ночью ветер подул ещё сильнее, заметно похолодало, и пошёл нудный мелкий дождь, бывает здесь такое и летом. Вскоре земля под палаткой промокла, затем через тонко накиданный слой сосновой лапки промокла и одежда. Лесник негромко ругался и ворчал, что низ палатки совсем сгнил и её давно нужно уже заменить, но никак в лесхозе новую выпросить не может, а самому купить, всё денег не хватает. Он подстелил под себя брезентовый плащ, успокоился и вскоре тихо засопел. У Максима же плаща не было, он промок, замёрз и всё никак от этого не мог заснуть. От дождя спрятаться было негде, уйти в избушку, так там пять минут не выдержишь, комары здесь злющие и голодные, только и караулят на кого бы накинуться. В соседней палатке парни спали, у них она была леспромхозовская, поновее и её низ очевидно не промокал.

Утром Максим выглядел уставшим и разбитым, тут ещё разболелась голова, он сидел у костра и пил горячий чай, думать и говорить ни о чём не хотелось, вещи были все собраны, вертолёт мог прилететь в любую минуту. Парни наловили и нажарили окуней, из продуктов остались только пакет с рожками, да немного чая с сахаром, а окуни, они хоть и маленькие, но всё равно вкусные. Площадка была расчищена, инструмент упакован, а вертолёт всё не летел, наконец, около шести часов вечера Иван Николаевич громко подвёл итог дня.

– Всё, не прилетит, выходить надо, зря только день потеряли.

Сашка поддакнул.

– Я вчера вам ещё сказал, что он не прилетит, надо было с утра уже к вахте выходить.

Максим тихо произнёс.

– Я не могу выходить, у меня сил нет.

Сашка подошёл и положил ладонь ему на лоб.

– Да у тебя температура Максим и, похоже высокая, что же мы теперь делать-то будем?

На некоторое время наступила тишина, слышно было лишь, как шумели раскачивающиеся верхушки близстоящих сосен, затем голосом, не терпящим возражений, Иван Николаевич властно заявил.

– Так ребята, оставаться нам здесь незачем, вертолёт уже точно не прилетит, все сроки для него вышли, так как по договорённости мы его должны ждать до обеда, а потом выходить пешком. Максим разболелся некстати, может даже воспаление лёгких подхватил на сырой земле, тем более надо быстрее выходить. Груза у нас совсем не много, палатки, инструмент, да пустые рюкзаки. Сегодня надо дойти до вахтовых домиков, это около двенадцати километров, пойдём по лесу, по квартальному визиру, сбиться нам с пути с больным человеком никак нельзя. Максим, пойдёшь потихоньку, хоть через силу, а идти надо, если что, помогать будем. По тайге часто люди в одиночку ходят, особенно охотники, бывает, что и простывают, и ноги подворачивают, но никто не сдаётся, все стараются к людям выйти. А нас четверо, дойдём! Ребята, полчаса вам, наловите окуней побольше, почистите, подсолите, в дороге пригодятся.

Первым шёл лесник, опытным намётанным взглядом он быстро находил старые, едва заметные тёски на деревьях, проделанные лесоустроителями. Максим шёл за ним, сначала он думал, что не пройдёт и километра, у него ничего не болело, просто голова была тяжёлая, и совсем не было сил, не хотелось даже руками шевелить, но, со временем он разошёлся, концентрируясь лишь на широкой спине в зелёной энцефалитке, идущего впереди лесника. По жизни он был всегда целеустремлённым и обязательным, вот и здесь, надо было идти, он и шёл, не смотря на слабость в ногах.

К вахте подходили уже около часу ночи. И тут, передвигаясь по едва заметной дороге зимой вырубленной деляны, они заметили, что параллельно с ними, метрах в двухстах от них идёт огромный лось с тяжёлой шапкой рогов на голове. Они шли, и лось шёл, они останавливались, и зверь тоже останавливался. Парни пробовали обухом топора стучать по пням и валёжинам, но лось от этого лишь замирал на месте, высоко подняв голову. Почему-то становилось тревожно на душе от такого соседства, а Иван Николаевич рассудил посвоему.

– Он хозяин здесь, вот и ведёт себя по хозяйски.

К утру Максим разболелся совсем, его тошнило, голова кружилась, очевидно, от высокой температуры. Позавтракав поджаренными окунями, мужики расселись вокруг лежащего на деревянных нарах больного. Все молча курили, наконец, Иван Николаевич, на правах старшего произнёс.

– Максим, идти нам дальше надо.

– Не могу я, сил у меня совсем нет, здесь до твёрдой дороги пятнадцать километров, дорогато зимняя была, а сейчас одни болота, не дойти мне. Вы идите, доложите всё начальнику, пусть он завтра вертолёт организует, здесь вырубки вокруг, дорога сыграет роль посадочной площадки.

– Нет Максим, так в лесу не поступают, одного мы тебя здесь не оставим, выходить будем вместе, не сможешь идти, носилки из ромжин сделать не долго, вынесем. Сашка, ты же целых два года в Красноярске в медицинском учился, может траву какую знаешь, чтобы силы его хоть на какое-то время поддержать?

– Не знаю я трав, а вот были бы таблетки какие, то разобрался бы что ему дать.

Максим поднял голову.

– Саш, тут в другой комнате, где столовая была, посмотри там в шкафу, я зимой, когда на участок аптечки получал, прятал туда кое-что. Был у меня такой тракторист Лёша Сысоев, как увидит, что я аптечку получу, выберет момент, залезет и разом все таблетки съедает. Вроде мужик как мужик, а вот такую слабость имел, потом женщины мне потихоньку сказали, что он балдеет от этих таблеток. На участке в основном бинты да йод расходился, а таблетки кроме Лёшки никто не пил.

Вскоре появился улыбающийся Сашка.

– Хорошо, что ещё шкаф навесной, мыши не добрались, нашёл не много, не знаю правда, какой срок у них, да не до этого сейчас, вот, подобрал тебе с десяток таблеток, пей, они поддержат тебя на дорогу.

Максим с подозрением покосился на таблетки, но проглотил все.

– Ты что же, правда в Красноярском мединституте учился?

– Было дело.

– Почему же бросил, или выгнали?

– Хм, пить меньше надо, чтобы в вузе учиться.

Выходить с вахты всё-таки было легче, уже не по лесу, рядом шла дорога, по которой зимой лесопункт вывозил лес, но по ней идти было невозможно, она состояла сплошь из грязи и воды. По обочине, по мху шла едва заметная тропинка, вот по ней и выходили. Силы и вправду на некоторое время возвратились к Максиму, температура спала и, несмотря на то, что периодически начинал идти моросящий дождь, ему было жарко. Иногда ноги подводили, и его покачивало в стороны, пришлось взять в руки крепкую сухую палку, настроение было приподнятым, это последний тяжёлый участок, там будет легче, там можно на машине.

К дороге Максим подходил с большим трудом. Действие таблеток заканчивалось, присесть и отдохнуть было некуда, он приседал на корточки, а все остальные стояли рядом и ждали, когда Максим встанет, а вставать было ещё тяжелее. Организм не хотел больше работать, ему нужен был отдых, но рядом были люди, тоже уставшие и мокрые, надо идти дальше, идти через не могу, пока ноги могут передвигаться. Среди болота не остановишься и палатку не поставишь.

И всё-таки они дошли. Быстро соорудили костёр, поставили чайник. Максим лежал на разложенной на обочине дороги палатке, сил уже не было никаких, температура снова была высокой, действие таблеток закончилось, он просто лежал и пытался смотреть на небо, но от усталости тучи раскачивались перед глазами, легче было лежать с закрытыми глазами. Иван Николаевич командовал.

– Ребята, час вам на отдых и вперёд, быстрым шагом, смотрите, что там осталось от продуктов, доедайте.

– А вам?

– Мы чаем обойдёмся, вечером дома поедим.

– А мы дойдём, тридцать километров всё-таки?

– Дойдёте, надо дойти, вы молодые, силы быстро восстанавливаются, дорога дальше твёрдая, болот нет, идти легче будет, как придёте, сразу же найдите начальника, всё ему расскажете, чтобы он немедленно отправил сюда машину.

– Сегодня праздник там, вчера выпускники в школе последний экзамен сдали, а отмечают сегодня, у начальника кстати, тоже сын выпускается, так что…

– Никаких так что, хоть где найдите его, тяжёлый больной у нас, так и скажете, впрочем, я ему сейчас записку напишу, ваше дело передать её начальнику.

Максим лежал и слушал, как ему неторопливо о чём-то рассказывал Ковалёв, кажется снова о лесе, он любил говорить о лесе, и если находился собеседник, готовый его слушать, мог о нём расска-зывать часами. От дальнего перехода болело всё тело, и руки, и ноги, и спина, сил не было даже от-махнуться от наседавших комаров. Кажется, даже Максим задремал, но вновь заморосивший дождь вернул его в реальность. Иван Николаевич успока-ивал.

– Ты не волнуйся, машина вечером придёт, я Юрку знаю, он начальник ответственный, в лепёшку расшибётся, а отправит кого-нибудь за нами. Это в тайге тяжело, а здесь мы почитай что дома, парни молодые, дойдут, тридцать километров для них – пустяк. Часов шесть конечно пойдут, уставшие всё-таки, а машина, та доедет быстро…

Поздно вечером Максим, как и предполагал Ковалёв, сидел в кабине ГАЗ – 66, оборудованного кузовом для перевозки людей и слушал уже болтовню любившего поговорить водителя Анатолия.

– Праздник у нас в посёлке, десятый класс школу закончил, вот и провожаем их во взрослую жизнь. Но, я как узнал, что мастер наш больной в лесу остался, всю гулянку бросил и сразу же поехал, ты не беспокойся, что я пьяненький, я в таком состоянии ещё лучше езжу, чем когда трезвый.

Максим облокотился на тёплый капот и расслабился. Всё-таки задачу они выполнили, за пять дней отвели почти семьдесят тысяч кубометров, причём он уже предварительно наметил, как подвести туда дорогу, где построить зимние гаражи, в какой последовательности вырубать лесосеки. А лес-то какой там стоит, даже жалко в него с пилами и заходить. Но лес перестойный, у него, так же, как и у человека есть свой жизненный срок, и если его не вырубить, то один-два десятка лет и повалят его ветра, никакой ценности тогда он уже представлять не будет. Вот и надо успевать.

Впереди замелькали поселковские огни.

– Может сразу в медпункт, а я за фельдшером съезжу.

– Не надо, мне сначала помыться, одежду сменить и в тёплую чистую постель, а лекарства дома есть, жена подберёт, она у меня в жизни главный лекарь для меня от всех болезней.

Ответственное задание

В кабинете начальника лесопункта было сильно накурено. Стульев находилось немного и люди в основном стояли у входа, навалившись плечами на стены и входной проём. Курили все, в том числе и начальник лесопункта с главным инженером леспромхоза. Дым висел в воздухе, как тяжёлая туча во время грозы и медленно вытягивался в открытую входную дверь кабинета. Время подходило уже к семи часам, рабочий день на участке был до пяти, но в конторе всегда дожидались прибытия автобуса с верхнего склада для разрешения текущих проблем. Максим протолкался сквозь строй мужиков и завертел головой в поисках свободного места. Начальник лесопункта, Апександр Сергеевич выдвинул из-под стола свободный стул и молча кивнул головой Максиму, тот прошёл вперёд, сел и закашлялся. Он не курил с детства и никак не мог привыкнуть к табачному дыму, здесь же курили везде – и в кабинетах конторы лесопункта, и в самом автобусе, и в обогревательных домиках в лесу.

Перед рабочими говорил, стоя возле стола, главный инженер леспромхоза Владимир Николаевич. Это был худощавый человек выше среднего роста, в опрятно сидевшим на нём костюме, надетым на чёрный свитер. На ногах были одеты массивные лохматые унты, лицо у него было несколько вытянуто, высокий чистый лоб с залысинами при этом ещё больше его удлинял. Владимир Николаевич говорил резко и отрывисто, иногда подчёркивая значения своих слов резкими взмахами правой руки.

– В январь вы благополучно завалили выполнение плана по всем производственным показателям, большие морозы, видите ли вам помешали. Заваливаете и февраль, сейчас снега большие мешают трелёвке, проходимость тракторов снижена, вы допустили уже отставание по вывозке 800 кубометров и по заготовке 1200. Идёт невыполнение доведённого вам государственного плана, что может привести к срыву контрактов по поставке экспортных пиломатериалов из сосны и лиственницы зарубежным потребителям в летний период. Это говорит, я бы сказал не столько о халатности, сколько о преступном отношении к делу. Лесовозы неделями стоят на ремонте, дорогу запустили так, что автомобили по ней разъехаться не могут, бригады на лесозаготовках с завидным постоянством не выполняют норм выработки, хотя ранее существовал такой порядок, чтобы не покидать рабочие места, пока не будет выполнена дневная норма.

Максим слушал главного инженера и размышлял над ситуацией, которая сложилась по поводу отставания от плана. Январь на самом деле выдался морозным, сразу после нового года температура опустилась до минус 45 -50 градусов и всё равно пытались работать, останавливаться никак нельзя было, государственный план нужно было выполнять. Масло в гидравлике разбавляли дизельным топливом и она работала. Не выдерживал металл, он лопался под нагрузкой, поэтому сварочный аппарат на участке работал, практически не останавливаясь, в две смены. Хуже дела обстояли с валкой деревьев, если они падали непосредственно в снег, то ещё сохраняли свою целостность, но как только дерево при валке падало на другое дерево, оно сразу же с глухим треском ломалось на две, три, а то и на четыре части. К трелёвке они уже не годились, так затем и оставались обломки торчать на отработанной деляне.

Из задумчивости Максима вывел голос главного инженера, прозвучавшего в несколько иной тональности.

– Надеюсь, я не зря здесь распинался перед вами целых полчаса, вы думаю, найдёте в себе силы выйти из спячки и активизироваться. Все свободны, решайте текущие вопросы в рабочем порядке, мастера верхнего склада прошу остаться. – Он внимательно посмотрел на Максима. – Давайте ка ближе к столу, разговор предстоит у нас довольно серьёзный.

Он несколько раз прошёлся по быстро опустевшему кабинету, заложив руки за спину, и тоже присел на рядом стоящий стул.

– Раньше мы обычно применяли такой метод. Когда лесозаготовительные бригады не выполняют своих планов, их необходимо перевести на удлинённый рабочий день. Через десяток дней начнётся март, большие морозы прошли, световой день увеличился и рабочую смену можно продлить с семнадцати до девятнадцати часов. На участок как раз к этому времени подходит автобус для смены операторов челюстных погрузчиков, так что с организацией вывозки рабочих с верхнего склада проблем не бывает. По понятным причинам приказ такой не издашь, надо с рабочими говорить и их убеждать.

– Да говорил я уже со всеми бригадирами, никто у нас не хочет оставаться, как пять часов, так все уже в автобусе.

– Там коммунисты есть среди трактористов? – Главный инженер вопросительно посмотрел на начальника лесопункта.

– Так, коммунисты среди трактористов… Да, есть, Климов Олег работает там на ЛП-18А.

– Ну вот, с него и надо начинать, Максим Петрович поговори с ним завтра же, поговори с ним именно как с коммунистом, на то он и в партии, чтобы впереди других идти, пусть его бригада и начнёт первой задерживаться после работы. А другие увидят, что у его бригады выработка поднялась, и естественно зарплата тоже и отставать не захотят, деньги всем нужны.

– Хорошо Владимир Николаевич, завтра же с ним и поговорю.

Главный инженер бросил взгляд на начальника лесопункта.

– О результатах работы с бригадами верхнего склада докладывать мне на утренних переговорах ежедневно. Максим Петрович, давай дальше с тобой, дело тут вот какое ещё свалилось на нас. Наше объединение «Енисейлес» проводит летом конференцию молодых специалистов. Ты у нас после окончания института работаешь уже почти два года, вот тебя туда и отправим. У тебя есть три с небольшим месяца на подготовку, подумай, подготовь что-нибудь новенькое о внедрение в производство. Возможно что-то надо изменить в механических узлах или в технологии, главное, чтобы это было эффективным. Да, и постарайся меньше смазывать с технической литературы чужих мыслей и предложений, такую работу мы не пропустим. В середине июня соберём вас в Ярцево и заслушаем перед тем, как отправить в объединение. Есть у нас ещё два молодых специалиста из Майского и Касовского лесопунктов, посмотрим, кто из вас что нам привезёт.

Задание было довольно необычным, это больше подходило к научным разработкам, надо было что-то придумать новое для внедрения в производство и чтобы это давало в конечном счёте повышение производительности труда и снижение затрат. По вечерам Максим просматривал журналы «Лесная промышленность», которые приходили в контору лесопункта и книги, по которым учился и привёз с собой. Но ничего подобрать там не смог – то, что было описано в литературе, уже было известно миру лесозаготовок, а главный инженер просил о предложении чего-то своего, особенного.

Владимир Николаевич же изредка запрашивал по рации начальника лесопункта о ходе подготовки к конференции и он потом на вечерних планёрках этот же вопрос задавал Максиму, на что тот молча разводил руками.

Тему работы подсказала тяжёлая обстановка на участке. В марте резко снизилась выработка тракторов на трелёвке по причине слишком уж большой глубины снега. Трелёвочные машины висли на нём, не доставая гусеницами земли, особенно когда они шли с нагрузкой, то есть с пачкой хлыстов и совсем не могли идти в подъём. Причём, такие трудности возникали практически ежегодно в феврале-марте, легче становилось лишь тогда, когда снег начинал подтаивать и прессоваться, это уж в апреле. Бригадам на это время, как правило, снижались нормы выработки на 15-20 %, план участка же естественно никто не снижал, а его необходимо было выполнять.

Максим подолгу наблюдал за работой трактористов, все они были квалифицированными и опытными специалистами, у каждого из них были какие-то свои хитрости в методике работы. Максим с часами в руках делал хронометражные наблюдения, расспрашивал трактористов и что-то предлагал сам. Вскоре появились и результаты, оказывается можно увеличивать объёмы заготовок не только увеличением продолжительности рабочего времени, но и изменением технологического процесса. В голове у него уже виднелись контуры работы, которую он должен предоставить на суд главного инженера Ярцевского леспромхоза. Суть работы сводилась к тому, что трактора тяжело шли в лесосеках по свежему снегу, а если же они работали на заранее протоптанных волоках, то есть подготовленных день-два назад, то за это время промятый снег промерзал, и трактора шли, не встречая дополнительного сопротивления, их производительность при этом практически не снижалась.

Больше других Максиму нравилось работать с ещё сравнительно молодым, но уже опытным трактористом Виктором Гончаровым. Они вместе намечали пасеки и центральные волока, лесовозные усы и погрузочные площадки. Трелёвочная машина могла собирать хлысты всего лишь на расстоянии пяти метров в сторону от своей продольной оси, а на протаптывание дополнительных волоков уходило слишком много времени, здесь надо было выбирать оптимальные варианты. Максим выпросил у начальника лесопункта из гаража старенький трактор ТТ-4 и поставил его специально на подготовку трелёвочных волоков, а к тем ЛП-18, которым трактор не успевал обустраивать волока, снизил ширину пасек до 19-20 метров. Посредине пасек заранее пробивались трелёвочные волока, по которому машина ЛП-18 шла без помех, а для того, чтобы достать наиболее удалённые хлысты, машина сходила в сторону на не более чем на 5 метров, что ей было вполне по силам.

Как и планировалось, для заслушивания Максима вызвали в Ярцево в начале июня, с ним же вызвали и начальника лесопункта и как бы тот не отнекивался, ехать ему всё-таки пришлось. Работу свою Максим оформил добротно, мало ли делал курсовых в технологическом институте за время учёбы. Коротко описал характеристику предприятия, состояние рассматриваемого вопроса до изменения технологических схем трелёвки и после, начертил схемы разрабатываемых лесосек, составил графики зависимости производительности трелёвочных машин от глубины снежного покрова и повышения выработки от предложенных вариантов изменения технологических схем.

Ехали на моторной лодке – дело привычное, с берега в лицо дул встречный тёплый приятный ветер с запахами первой зелени и цветов. На душе было легко и приятно, после длительной холодной зимы сердце всегда радуется вместе с природой первому теплу. От Кривляка до Ярцево, где располагалась контора управления леспромхозом, всего было около десяти километров, но летней дороги между посёлками не было. Чтобы проехать на машине, надо было форсировать один из крупнейших левобережных притоков Енисея, речку Сым. Её никто и не пытался форсировать, когда спокойно можно было проехать на лодке или на катере. Лодка с мотором принадлежала Александру Сергеевичу, он и сидел на задней беседке, управляя двадцатипятисильным «Вихрём». Наступили тёплые летние дни, проплыли последние льдины по реке, уровень воды постепенно спадал после весеннего бурного половодья. Напряжение на производстве тоже спало, с трудом, но план первого квартала лесопункт всё-таки выполнил по основным показателям. Заготовки и вывозки в июне не было, секции древесины, сформированные на зимних плотбищах, успели вывезти все и сейчас на сплаве начали активно заниматься подготовкой первого плота на Игарку с пиловочным сырьём из сосны и лиственницы.

Максим вызова в Ярцево не боялся. Понравится или нет его материал главному инженеру, это другой вопрос, надо было сделать работу, он её сделал. Главное наверно в том, что их усилия не пропали даром, он вместе с трактористами нашёл всё-таки выход, чтобы в зимние месяцы производительность тракторов сильно не снижалась из-за глубоких снегов и в феврале и марте не только участок, но и бригады все сделали свои планы. А план первого квартала, это почти половина годового.

В конторе они сразу же зашли в кабинет Владимира Николаевича, чтобы отметится о прибытии и начальник лесопункта не выдержал.

– Ну, за что вот меня вызвали, я институтов не заканчивал, толмуты научные писать не умею, у нас первый плот начали формировать, дома огород надо копать, а я вот здесь неизвестно зачем.

– Задание было дано твоему подчинённому и ты несёшь ответственность так же, как и он за его выполнение, вместе вас и заслушаем на комиссии.

Комиссия состояла из трёх человек, кроме главного инженера туда входили начальник производственного отдела Курилов И.И. и начальник планового отдела Залетаева О.И. В процессе заслушивания докладов зашёл директор леспромхоза Рогульский М.А, но вскоре его вызвали для решения каких-то не терпящих отлагательств вопросов, и он затем уже больше в зале не появлялся. Отчёты прошли быстро, давали для доклада всего двадцать минут и затем члены комиссии задавали вопросы, причём основная часть из них досталась Максиму. Потом все были отпущены на обед и собрались снова в актовом зале лишь в 14 часов. Подводил итоги Владимир Николаевич.

– В целях проведения в скором времени конференции молодых специалистов по объединению «Енисейлес», мною было дано задание подготовить работы трём специалистам леспромхоза. Конечно, это очень мало для такого крупного леспромхоза, как наш, мы впервые за время своего существования в этом году должны выйти на 600 тысяч кубометров заготовки. Работа с молодыми специалистами сейчас активизируется по всему Советскому Союзу и к следующей конференции мы должны выставить не три работы, как сегодня, а не менее десяти. Что касается предоставленных материалов, то, честно сказать, я ожидал лучшего. Товарищ Масленников из Майского лесопункта предлагает нам строить ледовые переправы через речки для лесовозных машин, используя горбыль для увеличения площади опоры на лёд, как отходы лесопиления от местных пилорам. Но ведь ничего нового в этом нет, выше описанная технология строительства переправ стала использоваться в Сибири, да и не только, ещё задолго до рождения товарища Масленникова и давно описана в методиках дорожного строительства. Что касается работы Наумова из Нового Городка, то заслушав её, можно сказать о наплевательском отношении руководства лесопункта и лично самого специалиста к поставленной задаче. В работе о состоянии ликвидных древостоев в лесах третьей группы нашей сырьевой базы больше философских размышлений умов учёных Красноярского института леса и древесины. Работа просто переписана из научного журнала и никак не связана с нашим производством, поэтому и говорить про неё я больше не хочу.

И о материале Старикова Максима Петровича из Сымского лесопункта – главный инженер на какое-то время замолчал и задумался – проблема трелёвки при глубоких снегах очень актуальна. И то, что ей занимаются в Сымском лесопункте и уже нашли какое-то решение, позволяющее поднять производительность лесозаготовительной техники, это уже хорошо. А я то смотрю, в марте так сильно подсели на заготовке все лесопункты, а Сымский даже и квартальный план сделал. В Майском же март вообще трактора простояли, благо, что осенью хороший запас на заготовке создали, а то ведь и вывозка с разделкой могли остановиться. В принципе, ведь всё просто, трактором волока заранее наготовили, а через день-два, когда снег на них промёрзнет, трактора и с нагрузкой по ним уже хорошо идут. Так на сколько у вас выработка на машиносмену увеличивается при такой технологии? – Он кинул взгляд на начальника лесопункта, а тот на сидящего рядом Максима.

– На 15-18 процентов по сравнению с той технологией, когда трелёвочные машины работали без заранее подготовленных волоков.

– А какой экономический эффект получился? Так, похоже, деньги вы не посчитали. В общем, работа хороша, этот метод трелёвки необходимо немедленно довести до всех лесопунктов для последующего там применения. Снега глубокие были и ещё будут, а нам работать надо. Однозначно работу Старикова направим в «Енисейлес», естественно представлять её он будет там сам, ехать туда нужно будет в августе. Попрошу начальников производственного и планового отделов, просмотрите внимательно работу и подкорректируйте её, ну, там терминология, орфография, правильное построение предложений. Экономический эффект подсчитайте в рублях, да, и коротко аннотацию, чтобы нам не было стыдно за своего специалиста, благо, что работа стоящая, а главное, уже нашла применение в производстве. И хочу выразить слова благодарности как начальнику лесопункта за весьма плодотворную работу с молодёжью, так и самому Максиму Петровичу, что подошёл к полученному заданию с ответственностью и пониманием. И ещё, коль есть экономический эффект, то эти изменения технологических схем надо ещё и оформить, как рационализаторское предложение, у нас с этим тоже всё запущено.

В августе работу Максима заслушали в объединение «Енисейлес», контора управления которого находилась в Енисейске, там она тоже понравилась членам комиссии, возглавлял которую главный инженер Казанкин П.И, и Максима включили в число семи лучших работ, которые отобрали на краевую конференцию.

В «Красноярсклеспроме» собрали всех лучших молодых специалистов лесной отрасли в феврале, заслушали всех в течение двух дней, отобрали кандидатов на всесоюзную конференцию, которых тут же главный инженер Вернер В.И. собрал в своём кабинете.

– Мы за два предыдущих дня рассмотрели более ста работ и отобрали по краю 22 лучших. Вы будете представлять в Москве наше всесоюзное объединение на второй творческой всесоюзной конференции молодых специалистов. Я попрошу вас подойти к этому мероприятию со всей серьёзностью и ответственностью. Первая конференция проходила четыре года назад, тогда от нашего края ни одна работа не попала даже в призовую тройку, очень бы хотелось на сей раз изменить ситуацию в лучшую сторону, слишком много мы получаем в последнее время замечаний из министерства за слабую работу с молодыми специалистами. Возглавлять делегацию буду я сам.

В Москву Максим прилетел впервые, и он постоянно крутил головой по сторонам, ему здесь всё было необычно и интересно. Стояла середина апреля, а снега в столице уже не было, тогда, как в Кривляке ещё по снежным дорогам лесовозные автомобили вывозили лес, стараясь как можно больше освоить его из зимних лесосек, куда в летнее время пешком-то трудно добраться из-за многочисленных тугуланских болот. Разместились в Химках и даже в первый же день успели несколько часов погулять и поглазеть на Москву. Ходили небольшими группами, один Максим наверно и за сто метров бы от гостиницы не отошёл, это не Красноярск, где город растянут вдоль Енисея и по нему легко можно ориентироваться. И даже, гуляя по столице под впечатлением увиденного, Максим чувствовал внутреннее нарастающее напряжение и свалившуюся на него ответственность. Ему завтра нужно будет представлять здесь родной посёлок Кривляк, Ярцевский леспромхоз, объединения «Енисейлес» и «Красноярсклеспром», откуда направили его в числе лучших и надеются на него, что он не ударит в грязь лицом и не подведёт их. Здесь все такие умные, представительные, интеллигентные и как они воспримут его работу.

С утра Красноярская делегация регистрировалась, затем кому-то представлялась и тем, кому нужно было выступать, слушали инструкции – как себя вести, как докладывать, как отвечать на вопросы, чтобы не растеряться и чётко, коротко, ясно изложить тезисы своей темы. Перед самым началом открытия конференции к Максиму подошла женщина, одна из тех, кто отвечал за организацию, и несколько раз переспросила, точно ли он из такого далёкого Ярцевского леспромхоза. Она сказала, что ему место предоставлено в президиуме и сидеть он должен там, третий ряд от стола, третий стул с краю, на нём прикреплён указатель, если что, она ему подскажет. Но Максим в президиум не пошёл, не за что ему пока там сидеть, а может просто его женщина перепутала с кем-нибудь. Он сидел в зале в составе своей делегации, рассматривая людей в президиуме, многих он заочно знал, в первых рядах сидели представители министерства и науки. А в третьем ряду, стул под номером три так и остался не занятым, знать и вправду это его приглашали на столь почётное место.

Открывал работу конференции заместитель министра лесной отрасли К.М.Продайвода. Он поздравил всех делегатов и приглашённых с началом работы конференции, отметил ударный труд, знания, инициативу и творчество молодых специалистов, как одну из составляющих в выполнении рубежей одиннадцатой пятилетки и пожелал всем участникам успехов в представлении комиссиям своих работ. Затем все прибывшие сюда были разбиты по секциям, Максим попал в секцию лесоразработок, причём ему пришлось докладывать одному из первых. Комиссию секции возглавлял профессор Аболь Павел Иванович, представительный пожилой человек с седеющей уже бородкой. Максим был много наслышан о нём, в институте часто пользовался книгами, написанными им, и сейчас, глядя на знаменитого профессора, почему-то начал заикаться. Павел Иванович, заметив это, мягко и непринуждённо улыбнулся.

– Успокойтесь молодой человек и поделитесь, с чем же вы к нам приехали.

И Максим успокоился. Сколько экзаменов и зачётов пришлось ему сдавать в институте вот так, стоя перед преподавателями, и ничего, все сдал, ни один не завалил. В процессе доклада он азартно рассказывал, забыв об отпущенном лимите времени, о сокращении временных затрат, увеличении нагрузки на рейс и как следствие, увеличении производительности механизмов при изменении технологических схем на трелёвке при глубине снежного покрова более 80 сантиметров. Когда он закончил, среди членов комиссии наступила тишина. Павел Иванович пролистал всю его красиво оформленную работу и поднял голову.

– Да, интересное вы нашли решение проблемы борьбы со снегом и, главное без каких либо больших капитальных вложений. А вы рассматривали, как этот вопрос решается в других регионах, и у нас, и за рубежом?

– Я просмотрел всю техническую литературу за последние годы, что доходит до нас, но почемуто нигде этой проблеме так остро не уделяют внимание, наверное, потому, что таких глубоких снегов нигде нет, кроме как в Сибири.

– Да, молодой человек, я тоже в литературе ничего подобного не встречал, ни у нас, ни за рубежом, тем более данное решение становится интересным. Эта проблема в последующие годы будет решена за счёт усовершенствования конструкции лесозаготовительной техники. В настоящее же время возможно и на самом деле нужно повышать производительность на трелёвке за счёт изменения технологических схем. А с какой группой учёных и специалистов вы занимаетесь этой проблемой?

Максим вопросительно взглянул на работника «Красноярсклеспрома», курировавшего здесь выступающих, но тот сидел, опустивши глаза в пол, как будто его здесь совершенно ничего не интересовало.

– Так я… с трактористами… Сначала всё намечали, потом они на тракторах, я же с часами всё хронометрировал, потом нагрузку на рейс замерял, количество рейсов, а после окончания рабочего дня уже подводили итоги и делали выводы – по каким схемам более выгодно работать получается и какие изменения сделать на завтра.

– Вы свои работы в каких либо изданиях публиковали?

– Н..нет.

Затем Максим сидел в зале и слушал других участников конференции. Здесь было много аспирантов, которые раскрывали свои темы, но почти все работы касались усовершенствования каких либо узлов лесозаготовительных машин, в изменение же технологии почему-то никто влазить не хотел. Максим пытался внимательно слушать, но мысли всё равно возвращались к своей теме. Как оценит его комиссия, поверят ли данным его хронометражей, не подведёт ли он свой родной Ярцевский леспромхоз, результаты же должны подвести лишь на следующий день.

Последующие два дня прошли как в тумане. Всё было так необычно, подведение итогов конференции, заслушивание результатов, как будто Максим не сам в этом участвовал, а в кино всё это посмотрел. Их даже отпустили с сопровождающим съездить в центр Москвы, и они целых полдня бродили по Красной площади, а потом и по магазинам. Всё хотелось увидеть, всё запечатлеть в памяти, у некоторых парней были с собой фотоаппараты, остальные же с завистью смотрели на них. Хотелось ещё что-то купить и привезти из такой далёкой Москвы жене и сыну, они тоже там за него болеют и переживают, а удастся ли ещё когданибудь побывать в столице?

Свои мысли Максим привёл в порядок лишь в самолёте под успокаивающий равномерный гул двигателей. Пять часов лёта, в салоне слабое освещение, за окном холодное звёздное небо, никто не торопит, не дёргает за рукав, не отвлекает, можно подводить итоги своей поездки. Он бережно достал из сумки плотную сложенную вдвое бумагу большого формата, развернул, достал диплом и стал медленно читать, вникая в каждое слово и в каждую фразу. «Министерство лесной, целлюлознобумажной и деревообрабатывающей промышленности СССР награждает дипломом первой степени т. Старикова М.П. – мастера Ярцевского леспромхоза за высокий научно-теоретический уровень и практическую ценность работы, представленную на вторую всесоюзную творческую конференцию молодых специалистов и учёных. Заместитель министра К.М.Продайвода. 15 апреля 1982 года. Г. Москва».

Когда подводили итоги и объявили, что первое место по секции лесозаготовок присуждено ему, Максиму, он не поверил своим ушам, просто сидел на своём месте и хлопал глазами. Но, когда все в зале начали хлопать, а рядом сидящие земляки стали его подталкивать, мол, не робей, иди на сцену, он понял, что и вправду его приглашают на сцену за поздравлением и наградой победителя. Затем его пригласили на сцену ещё раз, вручили другой диплом – «за активное участие в работе второй творческой конференции молодых специалистов и учёных» и ценный подарок – мужской зонтик японского производства. И ещё заместитель министра сказал, что за первые места будут вручены денежные премии в размере 104 рубля каждому, но так как сейчас денег в министерстве нет, они будут высланы позже на те предприятия, где работают лауреаты. Ну, да дело не в деньгах в конце концов, главное, что те разработки, которые Максим вместе с трактористами применил в Кривляке, нашли признание и одобрение на самом высоком уровне.

После выхода из зала его окружили знакомые и не знакомые люди, все старались пожать ему руку, одобрительно похлопать по плечу, сказать какие-то ободряющие слова, а один из них, в красивом блестящем костюме, каких Максим никогда и не видывал, в сердцах заявил.

– Вот ты скажи, зачем тебе это первое место и что ты будешь с ним делать? У меня через полгода защита кандидатской диссертации, да если бы я сегодня стал победителем всесоюзной конференции, я бы у себя на защите смотрел бы на всех свысока, как с пятнадцатого этажа.

Затем подошёл работник «Красноярсклеспрма», курирующий своих специалистов на секции лесозаготовок.

– Ну, вы даёте, товарищ Стариков, мы даже и предполагать не могли о таком успехе, теперь и по министерству будет отмечена наша работа с молодыми специалистами.

Работы победителей обещали опубликовать в ближайших номерах журнала «Лесная промышленность», а товарищ Аболь П.И. сразу же после закрытия конференции завёл Максима в какой-то кабинет и, внимательно разглядывая, заявил.

– Вы, молодой человек имеете аналитический склад ума, мыслите весьма разносторонне и ищите свои пути в решении научных проблем, не ссылаясь на чужие выкладки. Из вас может получиться весьма респектабельный учёный, и я вам предлагаю поступить в аспирантуру ведущего института лесной отрасли – ЦНИИМЭ.

– Да как же я буду учиться в аспирантуре, которая находится в Москве, я работаю и живу за тысячи километров отсюда, в Красноярском крае.

– Учиться можно и заочно, у нас многие так делают, было бы желание, стремление, трудолюбие.

– Я не знаю, всё это так неожиданно для меня, надо подумать.

– Что ж молодой человек, подумайте, я вам дам адрес, если надумаете, сообщите. Только так я вам скажу, если не решитесь, то потом вы сами себе этого не простите. Понимаете, производство без науки, это ничто, наука всегда должна идти впереди, поэтому она и впитывает в себя самые лучшие и трезвые умы человечества.

Работал же спокойно Максим на участке верхнего склада, обеспечивая лесопункт заготовленной древесиной, а тут столько нового узнал за эти дни, со столькими людьми познакомился. За окном иллюминатора ярко горели звёзды. Была ночь и почти все люди в салоне спали, ему же спать нисколько не хотелось, приятные воспоминания последних дней, проведённых в Москве, волной накатывались на него одно за другим.

Content

Петр Мохирев
Ссыльный край рассказы

Странная экспедиция

В щеках

Осиновские будни

Зимний роман

Однажды осенью

Превратности судьбы

Прибавка к пенсии

В ссыльный край

Михалыч

Как же так?

В родном посёлке

Мужские игры

У лесного озера

Ответственное задание