Элла Сагинадзе

Реформатор после реформ: С.Ю. Витте и российское общество. 1906–1915 годы

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

Е. Анисимов, А. Зорин, А. Каменский, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии

И. Жданова

В оформлении обложки использован фрагмент картины И.Е. Репина «Портрет министра финансов С.Ю. Витте». 1903

© Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

© Э. Сагинадзе, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Памяти моего деда,

Александра Михайловича Коптелова

Благодарности

В основу этой книги легла кандидатская диссертация, которую я писала в 2009–2013 годах в Европейском университете в Санкт-Петербурге (ЕУСПб) и Санкт-Петербургском институте истории (СПбИИ) РАН. Приступив к написанию диссертации, я плохо представляла себе масштаб предстоящей работы, но уже тогда понимала, насколько амбициозна и сложна задача написать книгу «про Витте» в Петербурге, где научный интерес к этому государственному деятелю имеет давнюю академическую традицию. Я глубоко признательна Е.В. Анисимову за энергичную поддержку на начальном этапе: она очень помогла мне решиться на этот рискованный шаг. На моем непростом пути я неизменно получала поддержку и советы со стороны многих людей.

В первую очередь я считаю своим приятным долгом выразить сердечную благодарность моему научному руководителю – Борису Ивановичу Колоницкому. Он всегда заинтересованно и с должной критичностью вникал в мои тексты, проявляя поистине безграничное терпение. Сотрудничество и постоянный обмен опытом со столь компетентным специалистом были одним из важнейших стимулов к совершенствованию моих исследовательских навыков. Он неизменно вдохновлял меня. Я не перестаю поражаться его эрудиции и высоким профессиональным стандартам. Разумеется, вся ответственность за излагаемые в книге суждения и оценки лежит на мне, но и обучением ремеслу, и появлением этой книги я во многом обязана Борису Ивановичу.

На разных этапах исследовательского пути мне сопутствовала удача, которая выпадает далеко не каждому. В прошедшие годы Борис Васильевич Ананьич и Рафаил Шоломович Ганелин щедро делились со мной своими обширными знаниями и опытом. В минуты авторских терзаний их теплое участие и содействие были особенно ободряющими и вдохновляющими. Помню, как накануне защиты диссертации Р.Ш. Ганелин меня успокаивал: «Не волнуйтесь! Граф не подведет. Граф еще никого не подводил». Он говорил с такой подкупающей убежденностью, что не поверить ему было решительно невозможно. Хочется думать, что и я не подвела графа… Бесконечно сожалею, что сейчас не могу задать Борису Васильевичу и Рафаилу Шоломовичу многие вопросы, которые появились у меня в процессе подготовки рукописи к изданию.

Становлением в качестве исследователя культурной истории я во многих отношениях обязана М.Д. Долбилову, поначалу вдохновившему меня заняться ее изучением власти и поддерживавшему в моменты сомнений и разочарований. В рамках читаемого им в ЕУСПб авторского курса меня увлекли вопросы символической репрезентации власти, а написанное по итогам курса учебное эссе об С.Ю. Витте окончательно определило мои научные интересы.

Работы А.Л. Зорина неизменно меня восхищали и пробудили интерес к культурно-историческим механизмам создания образов реформаторов в российской культуре. Я польщена тем, что он любезно согласился консультировать меня. Его экспертная оценка и методологическая поддержка помогали с увлечением и азартом исследовать столь замысловатые сюжеты.

Сложно выразить словами глубину моей признательности руководителям семинаров факультета истории Европейского университета В.В. Лапину, М.М. Крому, В.М. Панеяху, а также всем слушателям, посещавшим семинары, за их полезные замечания, размышления и комментарии.

Данью благодарности я обязана всем моим коллегам по СПбИИ РАН, а в особенности отделу революций и общественного движения: Н.Н. Смирнову, Б.Б. Дубенцову, Н.В. Михайлову, П.Г. Рогозному, покойному С.И. Потолову, В.Ю. Черняеву, Т.А. Абросимовой, К.А. Тарасову. Большая честь для меня – чувствовать себя причастной к высоким традициям Института: с теплотой я вспоминаю наши обсуждения и дискуссии, которые так много дали и уму, и сердцу.

Неоднократные беседы с Д. Дэрроу, Ф. Вчисло, Д. Макдональдом, И.В. Лукояновым, С.К. Лебедевым, С.В. Куликовым, Ф.А. Гайдой, В.Л. Степановым, А.Ю. Полуновым, В.В. Керовым, А.В. Мамоновым, Б.С. Котовым не только позволили уточнить главные аргументы моего исследования, но и существенным образом повлияли на него. Каждому из них я необычайно признательна.

Многие друзья и коллеги читали и комментировали части рукописи на различных этапах подготовки исследования. Я особенно благодарна Н.Д. Потаповой, Д.Я. Калугину, Д.А. Бадаляну, М.А. Витухновской-Кауппала, Ю.А. Сафроновой, В.Е. Кельнеру, В.А. Дымшицу, А.В. Степанову, К.Е. Балдину, Е.С. Норкиной, М.С. Федотовой, Я.С. Гузей, Т.С. Шевчук. Доброжелательная критика Марии Сакаевой и Анны Гавриловой, а также моей близкой подруги, Натальи Лакеевой, взявших на себя труд прочитать черновик монографии, заставила меня по-новому взглянуть на сюжеты, которые казались очевидными.

На протяжении нескольких лет я безжалостно мучила друзей, коллег, родных рассказами о судьбах реформ в России в целом и о Сергее Юльевиче в частности. У коллег в Европейском университете даже появилась верная примета: «Если где-то слышен разговор о Витте, значит, рядом находится Элла». Так или иначе, среди моих друзей и знакомых, кажется, не осталось ни одного, который не знал бы, кто такой С.Ю. Витте.

В 2012 году я располагала стипендией Германского исторического института в Москве, благодаря чему имела возможность провести несколько месяцев в московских архивах. Эта книга не была бы написана и издана без поддержки благотворительного фонда «Ступени», которая дала мне возможность посвятить два года этой работе. Мне приятно поблагодарить исполнительного директора фонда О.А. Поликарпову и лично А.Б. Чубайса за поддержку проекта.

Я благодарна И.Д. Прохоровой за интерес к моему исследованию и невероятно рада возможности опубликоваться именно в «Новом литературном обозрении». Многие книги серий «Historia Rossica» и «Россия в мемуарах» есть в моей домашней библиотеке. Моя искренняя благодарность также И.А. Ждановой и А.В. Абашиной за помощь в подготовке рукописи к изданию.

Введение

Если правда, что каждое общество имеет тех представителей, которых оно стоит, то трудно найти более характерную историческую фигуру ‹…› Граф Витте – это своего рода микрокосм русской истории на пороге XX века.

А.В. Руманов[1]

Граф Сергей Юльевич Витте известен каждому, кто интересуется российской историей. Это неудивительно: масштаб его реформаторской деятельности впечатляет и сегодня. Огромное по протяженности полотно железных дорог и строительство Великого сибирского пути, золотовалютная реформа и прочный курс рубля, винная монополия, Портсмутский мирный договор с Японией, Манифест 17 октября 1905 года, стремительные темпы развития промышленности, появление целой сети политехнических институтов – для многих все это прочно связано с именем Витте. По легенде, Витте однажды даже сказал о себе: «Что бы было тогда с Россией, если бы в ее истории не попадались такие, как я?»

Карьера Витте считалась самой стремительной в бюрократическом мире за весь XIX век. Заняв в 1891 году кресло министра путей сообщения, он перескочил сразу пять ступеней Табели о рангах. Витте не был похож на других бюрократов, потому что пришел во власть из сферы железнодорожного дела. По обыкновению чиновник получал классическое образование в гимназии и университете и формировался на государственной службе. Однако начиная с царствования Александра III в правительство стали привлекать людей, которые были не карьерными бюрократами, а компетентными специалистами в той или иной области управления, – из университетских кругов, как Н.Х. Бунге, либо из деловой среды, как И.А. Вышнеградский или С.Ю. Витте.

В прошлом опытный и успешный предприниматель, Витте обладал удивительно современным пониманием публичности. Он считал воздействие на общественное мнение неотъемлемой частью политики и условием пребывания политического деятеля у власти, а собственная популярность в обществе занимала его ничуть не меньше, чем успех в бюрократической карьере. Подозрительное, даже враждебное отношение правящих кругов Российской империи к печати было характерным явлением[2]. Вразрез с практикой имперской бюрократии министр стремился обосновать в прессе, российской и иностранной, свои взгляды, инициировал заказные статьи. Да и сам в молодые годы печатался в периодических изданиях[3]. Министр часто пропускал вне очереди к себе на прием журналистов, тут же обходя вниманием влиятельных сановников и губернаторов – к их большому неудовольствию. Витте никогда не преследовал газетчиков, но каждое утро просматривал свежую прессу и выступал с опровержением острых публикаций. Среди близких к сановнику публицистов были сотрудники крупнейших российских изданий. Граф, как никто иной, хотел представить себя величайшим реформатором, которому не было равных по историческому масштабу личности и государственному дарованию.

Витте известен не только в качестве незаурядного государственного деятеля, но и как мемуарист. Его «Воспоминания», исполненные эмоциональных уничижительных характеристик Николая II и его окружения, были опубликованы в СССР в начале 1960-х годов. До сих пор его сочинение, переизданное в трех книгах в 2003 году, остается одним из самых цитируемых исторических источников[4]. За долгое время представленные в нем оценки так прочно вошли в общественное сознание, что многие люди смотрят на позднеимперскую Россию глазами Витте. Любой мемуарист субъективен, а Витте вдобавок и сугубо тенденциозен: это заметно с первых страниц даже неискушенному читателю. Отставной министр воспринимал свои мемуары как возможность поквитаться с недоброжелателями. Противников у реформатора всегда хватало: мало кого из государственных деятелей поздней Российской империи оценивали бы более противоречиво и пристрастно.

Реформы – очень неуютное время для жизни обывателя. Для одних это надежды на перемены к лучшему, для других – мрачное предвестие катастрофы. Общество, остро реагируя на разрушение привычного мира, то проклинает, то возвеличивает «виновника» перемен, связывая с его персоной свои эмоции, ожидания, предчувствия и опасения. Иногда разногласия могут длиться столетиями. К примеру, Петр I до сих пор одна из самых спорных фигур: для одних – великий реформатор, для других – антихрист, для третьих – «первый большевик». В этом смысле образы графа Витте необычайно интересны.

В настоящей книге я постараюсь проанализировать, как относилось к министру современное ему российское общество, когда он уже завершил карьеру. Активная государственная деятельность Витте закончилась в 1906 году. До самой смерти, последовавшей в 1915 году, он был отставным сановником, участвовал в заседаниях Государственного совета, поправлял здоровье на заграничных курортах, встречался с журналистами, писал мемуары. У читателя может возникнуть резонный вопрос: зачем же изучать «реформатора после реформ»? Действительно, бюрократическую отставку часто называют политической смертью. Витте потерял поддержку императора и возможность пользоваться испытанными методами бюрократического властвования. Именно в этих условиях публицистическая деятельность стала для графа важнейшим тактическим приемом в борьбе за общественное мнение.

Известный киевский публицист Александр Яблоневский, откликаясь в 1915 году на смерть графа, писал: «До Витте люди, живущие под соломенной крышей, не знали по фамилии ни одного министра, не исключая даже и тех, кто благородно потрудился над освобождением крестьян. Витте был первый, которого знал и прасол, и мужик, и сибирский ямщик»[5] (Яблоневский связывал такой живой интерес к графу с проведенной им винной монополией, затронувшей насущные интересы народа). Можно считать, что журналист намеренно сгустил краски ради красного словца. Однако нельзя отрицать – последствия реформаторской деятельности Витте ощущало лично на себе огромное количество людей, независимо от их сословного статуса.

О чем же – или, вернее, о ком – идет речь, когда мы говорим об «общественном мнении»? Ответ на вопрос о том, какой смысл содержит в себе это понятие, – такой ответ, который примирил бы разногласия среди исследователей[6], до настоящего времени не найден. Обращение к этой социологической категории в исторической науке ставит перед исследователем ряд вопросов. Кто является субъектом общественного мнения – иначе говоря, чьим языком оно заявляет о себе? Понятие «общественное мнение» исторично, не одинаково для разных эпох. Какое смысловое наполнение имел термин «общественное мнение» в Российской империи конца XIX – начала XX века? Современники широко использовали это понятие, хотя и не давали ему исчерпывающего определения.

В условиях самодержавного государства возможности публичного обсуждения вопросов общественной жизни были ограниченны. Реформы 1860-х годов стали важнейшим импульсом для формирования публичной сферы. Разные группы людей, не относящиеся к государственной бюрократии и аристократии, заявили о своем праве участвовать в решении общегосударственных проблем[7]. Посвятившая себя общественно важным делам и гражданскому долгу – так называемая прогрессивно мыслящая часть общества стала именовать себя общественностью[8]. Важным подспорьем для расширения публичной сферы послужило создание земских учреждений и институтов самоуправления.

В рамках этого толкования «общественность» начала отождествляться с публичной сферой и «общественным мнением». В свою очередь, руководствуясь интересами «общества» в его борьбе с самодержавием, «общественное мнение» было критически настроено по отношению к государственной власти и противопоставлялось официальной точке зрения. Видный представитель столичной бюрократии В.И. Гурко озаглавил свои мемуары «Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника»[9]. Гурко выделил несколько этапов, характеризующих противоборство двух полюсов: государственной власти и общества (сферы общественного мнения)[10]. Витте разделял такой взгляд на сущность и содержание понятия «общественное мнение». Известен разговор сановника с его давним политическим оппонентом, министром внутренних дел В.К. Плеве. В 1903 году Сергей Юльевич настаивал: «Правительству необходимо опереться на образованные классы [курсив мой. – Э.С.]. Иначе на кого же правительству опереться? – на народ? Но ведь это только фраза, диалектика Константина Петровича Победоносцева, графа Алексея Павловича Игнатьева, сенатора Александра Алексеевича Нарышкина!»[11]

Другой аспект развития «общественности» был связан с появлением в пореформенное время коммерческой прессы. Бурное развитие газетного дела во второй половине XIX века способствовало распространению практик чтения и формировало читающее и дискутирующее сообщество, также определяемое как «общественность», «образованное общество», «публика». По подсчетам А.И. Рейтблата, если в 1860 году на русском языке выходило 67 периодических изданий общим тиражом 65 тыс. экземпляров, то в 1900-м – уже 204 с тиражом 900 тыс. экземпляров[12]. Для Витте общественное мнение также было неразрывно связано с прессой[13].

Печать формировала и отражала общественное мнение. В конце XIX века журналисты пользовались уважением среди образованной публики. Один из публицистов заявлял, что «яркий газетчик у нас член общества, персона, которую решительно все знают, о которой все говорят»[14]. Журналист волей-неволей отражает настроения, предубеждения, стереотипы, характерные для общества в тот или иной период, ведь интерес читателей – источник, подпитывающий популярность автора. «Добродетель журналиста – нюхать воздух и замечать, чем интересуется общество в данную минуту», – признавал один из представителей газетного мира[15]. Один из самых популярных публицистов эпохи, М.О. Меньшиков, заявлял: «Печать, господа, – это вы сами, и она ничуть не хуже своего общества. ‹…› Журналисты как сословие меня вовсе не интересуют: вовсе не они составляют печать. ‹…› Печать есть эхо своего общества. ‹…› На бумаге отпечатывается ведь только то, что уже есть в обществе, та же нравственная грязь, ложь, сплетни, клевета, шантаж. Газетный лист – не более как негатив жизни…»[16]

Периодическая печать не была единственным каналом для выражения общественного мнения. Формирование различных образов министра-реформатора в общественном мнении находит отражение в дневниках, письмах и воспоминаниях. Не менее важным ресурсом в борьбе за власть, чем симпатии со стороны общественности, Витте считал благосклонность узкого круга лиц – царя, приближенных к царской семье и представителей придворно-бюрократического окружения императора. Министр посещал, особенно в начале своей карьеры, салоны сенатора А.А. Татищева, влиятельного публициста и издателя В.П. Мещерского, бывал на обедах у генеральши А.В. Богданович.

Общественное мнение никогда не бывает единым – оно всегда сегментировано и представляет собой широкий спектр суждений. Под общественным мнением я подразумеваю не только мнение так называемого образованного общества, т. е. людей, обладавших определенным культурным уровнем и стремившихся к политическому влиянию, но и сферу публичной коммуникации в целом. При этом я учитываю, что с появлением массовой прессы указанная сфера принимает все более безличный и опосредованный характер[17].

Сложно найти такой аспект деятельности Витте, который не служил бы объектом научного анализа: число посвященных сановнику работ насчитывает не одну сотню названий, и литература продолжает прибывать[18]. О беспрецедентной открытости Витте общественному мнению говорили еще его современники[19]. Некоторые советские исследователи также отмечали нестандартный подход министра финансов к общественному мнению. К примеру, И.Ф. Гиндин утверждал, что до Витте экономика не удостаивалась столь пристального внимания общественности. Ученый особенно подчеркивал роль всеподданнейших докладов министра и дискуссии в обществе относительно их содержания[20]. Подобным образом и известный американский специалист Т. фон Лауэ делал акцент на новаторском подходе министра финансов к подготовке всеподданнейших докладов: они были написаны так, чтобы побудить общественность к обсуждению того или иного мероприятия Министерства финансов[21].

Бесспорно, самый большой вклад в изучение научной проблемы, поднимаемой в книге, внесли Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин. Они уделили пристальное внимание публицистической деятельности сановника и его попыткам формировать общественное мнение с помощью печати[22]. К примеру, в работе «С.Ю. Витте – мемуарист» подробно исследуются дискуссии вокруг дальневосточной политики 1904–1905 годов[23]. Ученые наглядно показали, как сановник руками близких к нему публицистов вел «газетные войны» с оппонентами. Витте пытался опровергнуть обвинения противников в развязывании им Русско-японской войны и стремился создать свою версию событий. Помимо мемуарных свидетельств и периодической печати авторы привлекали архивные материалы, в частности переписку графа с личным секретарем, его литературными агентами. Вместе с тем большинство сюжетов, связанных с образом реформатора в глазах общественности, вписаны в общий контекст повествования[24].

Среди новейших научных исследований отмечу диссертацию С.В. Самонова о восприятии экономического курса министра финансов (1892–1903 годы) в общественном мнении[25]. По мысли этого автора, борьба Витте за симпатии общественного мнения привела не только к «пропагандистскому» эффекту (на что рассчитывал сановник), но и к повышению внимания общества к государственной политике в целом[26]. Хотя этот вывод представляется значимым, отмечу, что Самонов использует довольно грубую классификацию газет, разделяя прессу на две большие части: либеральную и консервативную. Хронологически работа ограничена пребыванием Витте на посту министра финансов.

Недавняя монография Ф.У. Вчисло фокусируется на образе Витте, созданном в мемуарах сановника[27].Ученый стремится понять сознание эпохи, уделив основное внимание личности героя, его приватной жизни, эмоциям, пристрастиям и переживаниям. Исследование основывается и на материалах российских архивов, и на документах из Бахметевского архива Колумбийского университета. Обильно и удачно Вчисло привлекает корреспонденцию, а также редко использовавшиеся мемуары родственников сановника, проливающие свет на некоторые аспекты формирования его личности. Автор использует и работы иностранных журналистов, до сих пор мало востребованные российскими исследователями. Взгляд на министра как на частного человека, а не как на политическую функцию с вытекающим из этого акцентом на оценку его государственной деятельности, несомненно, ценен.

В книге я буду опираться на материалы всех упомянутых исследований. Тем не менее из приведенного выше обзора научных трудов нетрудно заметить, что взаимоотношения Витте и общественного мнения не были предметом специального исследования. Исключение представляют работы Ананьича и Ганелина, однако эти авторы анализировали тактику самого Витте в работе с общественным мнением. Отношение публики к министру не входило в их исследовательский фокус. В упомянутой диссертации Самонова, непосредственно посвященной общественному мнению о министре финансов и его экономическом курсе, рассматривается только период активной государственной деятельности Витте, а также анализируется по преимуществу лишь периодическая печать, что явно недостаточно. Внимание исследователей фокусировалось на восприятии только государственной деятельности сановника.

До недавнего времени тема образов власти воспринималась в историографии как второстепенная по сравнению с событиями «большой политики» и оценкой «достоверных исторических фактов». Большое влияние на отечественных историков оказала работа профессора Колумбийского университета Р. Уортмана[28].Для обозначения своего исследовательского подхода ученый использует понятие «сценарий», чтобы охватить комплекс символов и ритуалов, избираемых монархами для репрезентации базового мифа царствования. Он обращает внимание исследователей на важность изучения образов крупных государственных деятелей. Особо отмечу монографию Б.И. Колоницкого об образах императорской семьи в годы Первой мировой войны[29]. Хотя труд Уортмана и стал для этого автора импульсом к изучению репрезентаций, у него иной подход. По мнению Колоницкого, вопрос об образах политических деятелей не должен ограничиваться изучением только роли «сценаристов»: не меньший интерес представляет реакция «зрителей»[30]. Иначе говоря, анализ того, как воспринимались те или иные образы, представляется не менее важным, чем механизм их создания. Подход Колоницкого представляется мне наиболее плодотворным.

Министр, в отличие от императора, не был сакральной фигурой: если в отношении царя нередко существовала строгая цензура, то в отношении бюрократа была возможна большая откровенность. Безусловно, большинство современников никогда не встречали графа лично. Но, реагируя на злободневные политические события, публика обсуждала Витте и в газетах, и на улице, и в кофейнях, и в пивных, и в гостях, и в лавках, и дома, и в театральных фойе… Наверняка те представления, которые у нее складывались, отличались как от оригинала, так и от желаемого самим реформатором представления о нем. Обращение к образам отставного министра дает исследователю уникальную возможность взглянуть на общество, которое только-только пережило трансформацию и пытается приспособиться к новому миропорядку, найти в нем свой статус и новые возможности для себя.

Выбранный исследовательский фокус позволит затронуть очень разные вопросы: проблему формирования общественного мнения и тех факторов, которые на него влияли, роль слухов и прессы в этом процессе. Наконец, он поможет лучше понять, что представляло собой русское общество на изломе эпох, какие вопросы волновали его, какие политические предпочтения его раскалывали, – более того, имело ли оно силы, чтобы вмешиваться в публичную сферу. Обращение к образам Витте позволит по-новому взглянуть и на контекст реформ, и на массовое сознание в кризисную эпоху.

Перед историком, наметившим для себя цель изучить общественное мнение, возникает главный вопрос – источников. В основу моего исследования положено изучение прессы Санкт-Петербурга и Москвы, т. е. наиболее важных изданий, которые читались по всей стране[31].Помимо этого, привлекаются крупнейшие газеты Юго-Западного края, Киева и Одессы, где Витте получил образование и начинал свою карьеру.

На рубеже XIX–XX веков тиражи российских газет значительно выросли. Исследователи условно делят прессу этого периода на две большие группы: «качественную» и «массовую»[32]. Каждая имела свою аудиторию. «Качественные», или «солидные», издания находили читателей среди образованной публики; «массовые» газеты, как правило, были рассчитаны на более широкие слои населения. Из «качественных» газет я рассматриваю следующие: петербургские «Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости», «Биржевые ведомости», «День»; московские «Русское слово», «Московские ведомости», «Русские ведомости»; сюда же относятся «Киевская мысль» и «Одесские новости». Кроме того, я использую журналы П.Б. Струве «Русская мысль» и Б.Б. Глинского «Исторический вестник». Важной вехой в развитии прессы был Манифест 17 октября 1905 года, позволивший создать легальные политические партии. В связи с этим я использую в первую очередь печатные органы партии кадетов («Речь»), московских октябристов («Голос Москвы»), черносотенцев («Русское знамя», «Земщина», «Гроза»), киевских националистов («Киевлянин»). «Массовая» пресса представлена популярными столичными газетами («Петербургским листком» и «Петербургской газетой»)[33], а также крупнейшей провинциальной газетой подобного рода («Одесским листком»). В целом издатели таких газет пытались угодить своему читателю, гнались за сенсационностью, собирали городские сплетни. Публиковались и материалы о насущных городских проблемах, частные рекламные объявления. «Массовые» издания были рассчитаны на те слои населения, которые относительно недавно приобщились к чтению периодики, – на мещан, грамотных рабочих и крестьян.

В отдельных случаях я буду отступать от этого списка. К примеру, для изучения некоторых сюжетов, связанных с политизацией русского театра, необходимо было использовать специализированные театральные издания, а также провинциальную прессу Российской империи. В столице качеством и основательностью выделялись журнал «Театр и искусство» и газета «Обозрение театров». Также я использую «Журнал Театра Литературно-художественного общества». У московских театралов были особенно популярны журнал «Рампа и жизнь» и газета «Театр»[34]. Важны некоторые статьи известной столичной газеты «Гражданин» князя В.П. Мещерского.

Несомненный интерес представляют материалы черносотенного листка «Виттова пляска», который из-за запретов издания выходил в 1905–1907 годах под разными названиями: «Виттова пляска продолжается», «Русская Виттова пляска», «Гурьевская каша», «Таврическая Виттова пляска». Издатель и редактор никогда не указывались, но, судя по всему, к выпуску газеты были причастны князь М.Н. Волконский и художник Л.Т. Злотников[35]. Как вспоминал В.И. Гурко, «по идейности и остроумию журнальчики эти были во много раз выше революционных и раскупались весьма бойко»[36].Популярность «Виттовой пляски» признавал и другой видный бюрократ, князь С.Д. Урусов[37].Исключительно важен материал сатирических журналов 1905–1907 годов («Шут», «Жало», «Зритель», «Осколки» и т. д.). Он дает известное представление о том, какие отличительные черты Витте осмеивались и какие карикатурные его образы наиболее часто тиражировались прессой[38].

Сведения газет – даже «солидных», претендующих на объективность, – конечно, не всегда достоверны. Имя отставного министра встречалось не только в передовых статьях и фельетонах известных журналистов эпохи – оно нередко мелькало и в коротких заметках, зачастую содержавших непроверенную информацию, даже городские сплетни. Не случайно с 1907 года в либеральных газетах появилась и сохранилась в дальнейшем регулярная рубрика «Вести и слухи»[39].Необходимо выявлять мотивы того или иного журналиста при написании им той или иной статьи, а также учитывать фактор цензурных ограничений, налагаемых на печатные издания.

В дополнение к прессе как к источнику для изучения общественного мнения я использую разнородные документы: материалы Департамента полиции (далее – ДП), записки на монаршее имя, копии шифрованных телеграмм, дневники, переписку и воспоминания. Нельзя обойтись и без документов самого Витте – мемуаров, а также разноплановых материалов, отложившихся по преимуществу в его личном фонде в Российском государственном историческом архиве (далее – РГИА)[40],в их числе – черновики статей, переписка с разными лицами.

Документы ДП заслуживают особого упоминания. В них содержится информация об общественных настроениях. Прежде всего я активно привлекаю материалы перлюстрации. Конечно, они не дают полного представления об общественных настроениях. Но реакция на наиболее значимые события, связанные с Витте, отражалась в переписке, и даже фрагменты из писем, заинтересовавшие чиновников, дают возможность судить о некоторых тенденциях общественного мнения применительно к отставному министру. Кроме того, ДП чрезвычайно волновали циркулирующие в обществе слухи. Правительство интересовали те из них, которые вызывали опасения, т. е. слухи о возможных переменах в правительстве, оппозиционных настроениях, выражении недовольства. Специфика документов ДП как источника для реконструкции общественного мнения была предметом специального изучения[41]. В обширной картотеке, составленной в ДП и частично сохранившейся в каталоге Государственного архива Российской Федерации (далее – ГАРФ), есть указания более чем на сотню дел, в которых упоминается Витте. Хотя большая часть из них не сохранилась, имеющиеся в моем распоряжении документы содержат уникальные сведения.

Предлагаемая читателю книга не является очередной «фактической» биографией Витте. Реальная жизнь министра часто не имела никакого отношения к циркуляции многообразных и противоречащих друг другу образов, а порой именно они оказывали большее воздействие на политику, чем целенаправленные действия Витте. Зачастую эти образы определяли и политическую жизнь министра, и судьбу многих его преобразований, и отношение к реформам, когда он был уже не у дел. Я постаралась изучить те образы, которые производили особенно сильное впечатление на современников, влияли на политику и на отношение к реформам рубежа XIX–XX веков. С рассмотрения главных компонентов политической репутации Витте и начинается эта книга.

Глава I

Сергей Юльевич Витте – государственный деятель: компоненты репутации

1. «Homo novus»: С.Ю. Витте – новый тип российского бюрократа

Российская Обломовка нашла в нем своего Штольца.

Д.А. Лутохин[42]

В 1859 году, когда вся Россия жила предчувствием грядущих перемен, в журнале «Отечественные записки» был напечатан роман И.А. Гончарова «Обломов». Замысел романа родился у писателя еще в конце 1840-х годов, в «мрачное семилетие» царствования Николая I, а завершил его Гончаров уже в преддверии Великих реформ. В образе вымышленной деревни Обломовки он описал дореформенную Россию с ее патриархальными нравами.

В образе главного героя, Ильи Обломова, писателю удалось невероятно ярко представить не просто социальный, но, скорее, национальный русский тип, показать настоящего русского человека со всеми его достоинствами и недостатками. Обломов – потомственный дворянин, владелец Обломовки, живущий за счет своего поместья и крепостных. Несмотря на свою сердечность, душевную доброту, бескорыстие и мечтательную созерцательность, он олицетворяет, по словам самого Гончарова, «лень и апатию во всей ее широте и закоренелости как стихийную русскую черту». Гончарову вторили и его великие современники, увидевшие в романе воплощение неизменных начал русской жизни. Л.Н. Толстой, восторженно воспринявший произведение Гончарова, писал, что в «Обломове» содержится «нечто вечное». И.С. Тургенев высказался еще более решительно: «Пока останется хоть один русский, – до тех пор будут помнить Обломова». И даже большевистскому лидеру Николаю Бухарину в 1936 году описание русских людей как «нации Обломовых» все еще казалось верным[43].

Единственным деятельным и практичным человеком в романе был близкий друг Обломова – Андрей Штольц. Олицетворение человека дела, он добился положения и высокого чина благодаря собственной энергии и труду. Обломов и Штольц, будучи друзьями с детства, тем не менее предстают антиподами. Вероятно, не случайно Гончаров сделал Штольца русским немцем в противовес русскому барину Обломову, подчеркивая, что упорство, прагматизм, смелые планы и разумное ведение финансовых дел – не в русском характере.

Многие критики отмечали, что, в отличие от Обломова, Штольц для России явление совершенно нетипическое и нераспространенное. Так, известный критик Н.А. Добролюбов мог с полной уверенностью констатировать: «Штольцев пока у нас нет»[44]. Перед русским обществом вставал важный вопрос – кому же из этих двух персонажей гончаровского романа принадлежит будущее? Сам Штольц, словно чувствуя наступление новой эпохи и новых порядков, восклицает в романе: «Прощай, старая Обломовка, ты отжила свой век!» Однако далеко не все разделяли этот оптимизм, и, например, Добролюбов, откликнувшийся на произведение Гончарова знаменитой статьей «Что такое обломовщина?» (1859), словно спорит со Штольцем: «Вся Россия, которая прочитала или прочитает Обломова, не согласится с этим. Нет, Обломовка есть наша прямая родина, ее владельцы – наши воспитатели, ее триста Захаров всегда готовы к нашим услугам. В каждом из нас сидит значительная часть Обломова, и еще рано писать нам надгробное слово»[45]. Обломовка с ее ленивыми и добродушными обитателями была милее русскому сердцу, чем деловая капиталистическая Россия.

Это во многом объясняет, какие препятствия стояли на пути Сергея Юльевича Витте, который, как никто другой среди государственных деятелей, олицетворял собой тип Штольца – энергичного, прагматичного и делового человека, став дельцом на государственной службе.

1.1. «Самодержавный делец» на государственной службе

Как и Штольц, Витте добился выдающегося положения благодаря большой личной даровитости, работоспособности и предприимчивости. В августе 1892 года он был назначен исполняющим обязанности министра финансов – вместо заболевшего И.А. Вышнеградского. К этому времени Сергея Юльевича хорошо знали в столице как большого знатока в железнодорожном деле. Начав свою карьеру в качестве мелкого чиновника на казенной железной дороге в 1871 году, уже в конце 1870-х Витте переехал в Киев, где вошел в частное «Общество Юго-Западных железных дорог». Благодаря умелому руководству Обществом он заметно увеличил прибыльность и эффективность вверенных ему путей сообщения, сделав перевозку грузов более выгодной для клиентов. Председателем правления этого частного общества был банкир И.С. Блиох, но фактическим главой являлся И.А. Вышнеградский. Постепенно между Витте и Вышнеградским выстроились взаимовыгодные деловые отношения. Когда последний в 1889 году предложил императору кандидатуру Витте на пост главы Департамента железнодорожных дел, учрежденного в структуре Министерства финансов, у публики не было сомнений в большом опыте и компетентности Сергея Юльевича. В течение двух с половиной лет Витте под руководством Вышнеградского успешно занимался реформированием тарифной системы.

На рубеже 1891–1892 годов в результате жесткой налоговой политики Министерства финансов и вследствие неурожая разразился голод – в семнадцати губерниях Приволжья, Камской области, Урала и Севера погибло более полумиллиона человек. Положение могло бы не быть столь катастрофическим, если бы не усугублялось транспортным хаосом: все железные дороги были оборудованы исключительно на вывоз. Две колеи путей существовали только на линиях, ведущих к портам для экспорта зерна за границу. Начиная от Москвы, в направлении на север и восток все железные дороги имели лишь одну колею, что делало невозможным быструю доставку хлеба в голодающие губернии. Министра путей сообщения А.Ю. Гюббенета, ответственного за транспортный кризис, отправили в отставку. Назначенный на его место Витте наладил железнодорожное сообщение и ликвидировал крупные скопления грузов, в очередной раз продемонстрировав умение быстро и успешно решать сложные вопросы.

С первых дней государственной карьеры министр, выражаясь словами информированного столичного журналиста, стал «объектом всеобщего внимания и нескончаемых разговоров»[46]. Обстоятельства возвышения Витте повлияли на формирование его репутации среди столичной бюрократии. Во второй половине XIX века Россия переживала настоящий бум железнодорожного строительства. Крымская катастрофа продемонстрировала, что транспортная система империи нуждается в серьезных реформах. Правительство, стремясь сделать систему коммуникаций более эффективной, давало новые возможности частным инвесторам и предоставляло большие субсидии. Мир честолюбивых и предприимчивых «железнодорожных королей», поднявшихся с самых низов общества и наживших огромные капиталы, вызывал негативную реакцию современников[47]. Коррупция, махинации и злоупотребления при строительстве дорог имели небывалые масштабы, но и результаты были впечатляющими: с 1860 по 1880 год протяженность российских железнодорожных путей выросла более чем в семнадцать раз – с 1250 до 21 600 километров[48].

Репутация Вышнеградского, слывшего в столице беспринципным дельцом и человеком с темным прошлым, усиливала предубеждение против его ставленника. Хозяйка известного в Петербурге правомонархического салона записала в своем дневнике: «Витте – тоже сомнительная личность, уже одного достаточно, что он приятель Вышнеградского, вместе делали гешефты»[49]. Накануне назначения Витте министром финансов императору Александру III поступило письмо, автор которого, повторяя расхожее мнение о взяточничестве Вышнеградского, с возмущением вопрошал: «Не сугубо ли грешно вручать ученику такого учителя [подчеркнуто в источнике. – Э.С.] продолжение [управления финансовым ведомством. – Э.С.]?»[50]

Некоторые современники, напротив, признавали, что обвинения в корыстолюбии и стяжательстве в данном случае несправедливы. «Полагаю, что все знавшие хорошо С.Ю. Витте могут удостоверить, что никакие миллионы не могли заставить его покривить душою», – утверждал инженер путей сообщения Н.Н. Изнар[51]. Не менее осведомленный служащий Комитета министров Н.Н. Покровский отмечал в своих мемуарах: «Никогда и ни от кого из лиц, близко знавших С.Ю. Витте, я не слышал, чтобы он в какой-либо мере был нечестным человеком»[52].

Сплетни о взяточничестве сановника были испытанным аргументом в бюрократической борьбе. В письме к редактору «Московских ведомостей» С.А. Петровскому влиятельный правый деятель В.А. Грингмут отмечал распространение слухов о взяточничестве Витте и Вышнеградского – слухов, которые появлялись «при каждом займе и при каждой конверсии»[53]. По словам Петровского, Вышнеградский в свое время был этим очень озабочен.

В столице к Витте сразу же стали относиться как к выскочке, человеку из чуждой среды. Дополнительным фактором, побуждавшим воспринимать министра в подобном качестве, были особенности его внешности и манер, сразу бросавшиеся в глаза. Один из его сотрудников вспоминал: «На первых порах поражала прежде всего внешность Витте: высокая статура, грузная поступь, развалистая посадка, неуклюжесть, сипловатый голос; неправильное произношение с южнорусскими особенностями: ходатайство, верства, учёбный, плацформа, сельские хозяева – резали утонченное петербургское ухо. Не нравилась фамильярность или резкость в обращении»[54].

Министр иностранных дел в 1906–1910 годах А.П. Извольский, привыкший к чистому русскому языку двух столиц, вспоминал: «Что всегда производило на меня неприятное впечатление, это его голос, который звучал очень резко, и особенно его произношение, усвоенное им в юности, когда он жил в Одессе. ‹…› Это произношение, которое было для него обычным явлением, чрезвычайно резало ухо…»[55] Вульгарность и грамматические ошибки речи Витте признавали многие знакомые с ним журналисты, в том числе Л.М. Клячко-Львов, И.И. Колышко, А.В. Руманов.

Некоторые привычки сановника казались столичному обществу и вовсе экзотичными. А.С. Суворин в переписке с В.В. Розановым передавал разговоры о министре: «Витте, я слышал, преспокойно может забыть, что у него не переменены (за неделю, должно быть) носки, и проходить две недели в грязных носках»[56]. По воспоминаниям одного из литературных сотрудников Сергея Юльевича – а этот сотрудник относился к министру с явной симпатией – тот за столом вел себя достаточно непринужденно. На дипломатическом приеме Витте увлекся беседой и не заметил, что его тарелку унесли (он ел цыплят): «Не смутившись ни на секунду, он швырнул косточку под стол и как ни в чем не бывало продолжал беседу…»[57]

Резкость и угловатость манер, отсутствие внешнего лоска, порой даже грубость речи производили сильное впечатление. Государственный секретарь А.А. Половцов с неприязнью отметил в своем дневнике: у нового министра «такие ухватки, что и в дворницкую едва пустить можно»[58]. Отзыв генеральши Богданович о Витте был немногим благоприятнее: «…похож скорее на купца, чем на чиновника»[59].

Других же он подкупал своей естественностью, безыскусственностью и отсутствием чиновничьего подобострастия. В.П. Мещерский, издатель влиятельной столичной газеты «Гражданин», в салоне которого часто бывал Сергей Юльевич, отмечал: «В черном сюртуке, развязный и свободный в своей речи и в каждом своем действии, он мне напомнил наружностью английского государственного человека»[60].

Так или иначе, для многих было очевидно, что в сановнике, которого они видели перед собой, «не было ничего от бюрократического штампа»[61], что перед ними – «самодержавный делец»[62], «крупный делец государственного масштаба»[63], человек реальности и дела[64], который своим внешним обликом скорее похож на предпринимателя, чем на главу министерства. Называли его и «министром в пиджаке» (а не в мундире)[65], отмечая пренебрежение условностями и демократичное отношение к подчиненным. Отличительные черты министра финансов, выдающие в нем представителя делового мира, существенно влияли на его репутацию.

Как утверждали знавшие Витте люди, он стеснялся своего неродовитого происхождения и «заметно льнул к аристократическим верхам»[66]. Министр особенно любил подчеркнуть, что по материнской линии происходит из древнего княжеского рода Долгоруких. В кабинете Витте в его особняке на Каменноостровском проспекте вся стена была увешана портретами предков со стороны матери. Один из близко знакомых с Витте журналистов вспоминал впоследствии: «Об этих “предках” он мог говорить часами, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, как спросить, в каком он родстве с Михаилом Черниговским (из Долгоруких), умученным в Орде. Витте немедленно устремлялся к портретной стене и начинал с увлечением объяснять генеалогию Долгоруких»[67].

В воспоминаниях о своей родословной министр скупо писал о предках со стороны отца, зато много внимания уделял родственникам матери. Витте-мемуарист хотел убедить потомков, что происходит не из малоизвестного обрусевшего немецкого рода (родственники отца Сергея Юльевича выслужили себе дворянство лишь во второй половине XIX века), а от Рюриковичей. Сановник сделал все возможное, чтобы соответствующие сведения о его семье попали в солидные справочные издания. В частности, статья для словаря «Гранат» была написана в 1911 году П.Н. Милюковым по материалам, предоставленным ему лично Витте. Данные о происхождении министра, указанные в словаре Брокгауза и Ефрона, не противоречат его мемуарам[68].

В обществе это было хорошо известно. В одном из номеров черносотенного листка «Русская Виттова пляска» в 1906 году была помещена сценка, где в качестве анонимного министра был выведен Витте. И, хотя имя Сергея Юльевича не указывалось, из общего смысла статьи понятно, что подразумевался он. Сценка воспроизводила интервью «сановника» репортеру одной из газет. Репортер, рассматривая портреты на стене кабинета, спрашивал:

А чей это портрет, ваше сиятельство?

Сановник. Моего пращура – с материнской стороны. Я с материнской стороны происхожу из княжеского рода, и напрасно думают, что будто я из жидов. Вот вздор. Вот этот портрет доказывает…

Репортер. А с отцовской?

Сановник. С отцовской у меня ни деда, ни прадеда, ни отца не было. Один только дядя и тот двоюродный. Об этом писать, впрочем, нечего[69].

Сатирический жанр статьи, отсутствие имен свидетельствуют об известности обыгрываемого в ней сюжета в обществе, ведь для того, чтобы какой-то факт стал предметом осмеяния, он должен быть хорошо понятен читателю.

Появление провинциального управляющего в высших сферах столицы не было случайностью: оно соответствовало изменению социального состава российского государственно-бюрократического аппарата. Прежде главными критериями при назначении чиновника на министерский пост считались дворянское происхождение, приверженность официальным взглядам, опыт канцелярской работы. Однако под влиянием реформ 1860-х годов главами ведомств нередко стали назначать людей, имевших опыт практической созидательной работы. Знатность же происхождения со временем перестала быть определяющим критерием. При этом такие сановники, «министры-специалисты», своей предыдущей карьерой были связаны если не с тем же министерством, то по крайней мере со сходной отраслью управления. Жизненный опыт, профиль образования, стиль управления у министров, формировавшихся на государственной службе, и у их коллег, приходивших на высшие посты из научных или предпринимательских кругов, существенно различались. По подсчетам исследователей, в конце XIX века «специалисты» составляли 75 % от общего числа министров. Примерно столько же среди сановников было тех, кто родился в провинции[70].

Как и другие «специалисты», Витте не был родовитым аристократом, но он заметно выделялся в столичном обществе: внешний облик и манеры министра за долгие годы не претерпели существенных изменений. Близко знавший сановника публицист И.И. Колышко полагал, что Витте на своем посту «от первого до последнего дня все так же коробил и шокировал своих коллег». Публицист утверждал, что «сгущенная виттовская индивидуальность», «“запах” Витте» во всех начинаниях оказывал на окружающих гнетущее впечатление[71]. Воспоминания Колышко – крайне пристрастный источник, но подобного мнения о Сергее Юльевиче придерживались многие знакомые с ним люди.

Один из сотрудников Витте в Министерстве финансов отмечал, что его шеф «сохранил навсегда ухватки и приемы, резко детонировавшие в окружавшей его среде»[72]. Примечательны воспоминания Н.Н. Львова, предводителя дворянства Саратовской губернии, одного из представителей кадетской партии. Львов описал свои впечатления от внешнего облика Витте следующим образом: «Он [Витте. – Э.С.] выглядел какимто провинциальным управляющим банкирской конторы, какие встречаются в наших южных торговых городах, и всего менее сановником и министром Александра III»[73]. Это мемуарное свидетельство интересно тем, что Львов впервые увидел знаменитого министра в 1906 году, т. е. уже после его отставки: выходит, светские манеры и внешняя импозантность так и не стали чертами, присущими Витте.

Важной характеристикой при оценке нового министра было резкое противоречие между его способностями и моральными качествами. А.А. Половцов, наблюдавший на собственном веку немало бюрократических карьер, так описал свое первое впечатление от нового чиновника: «По-видимому, очень умен, сдержан, будет полезен в своем ведомстве, но в смысле честности, добросовестности не внушает никакого доверия»[74]. Этот мотив был необычайно силен при оценке знаменитого министра: «В Витте при личном общении всегда поражала казавшаяся невероятной смесь невежественного, вульгарного обывателя – и гениального дельца огромного калибра и силы…» – вспоминал камергер царского двора И.И. Тхоржевский[75].

По мнению современников, Витте недоставало твердых нравственных принципов и четкой политической позиции. Его склонность к интригам и стремление к расширению сферы своего влияния заставляли многих считать, что поступки этого государственного деятеля диктовались исключительно его честолюбием. Давний недоброжелатель Сергея Юльевича – А.А. Лопухин, бывший директор Департамента полиции, отмечал в воспоминаниях: «Бюрократический Петербург хорошо знал С.Ю. Витте и характеризовал его всегда так: большой ум, крайнее невежество, беспринципность и карьеризм»[76]. А.В. Богданович высказала мнение многих, заметив, что «Витте не лгун, Витте – отец лжи»[77]. Один из видных столичных чиновников вспоминал: «Петербуржцы перекрестили его [Витте. – Э.С.] в “Сергея Жульевича”: репутации доки и ловкача за ним не отрицал никто»[78].

Крайняя поляризованность и пристрастность мнений всегда присутствовали в оценке Витте: иногда одно и то же событие в глазах людей могло расцениваться и как подтверждение ума и способностей этого государственного деятеля, и как его лукавство и хитрость. В 1896 году в Нижнем Новгороде была организована Всероссийская промышленная и художественная выставка, ее должен был лично посетить Николай II. Инициатор выставки – Витте – перед посещением царем павильона Д.И. Менделеева с продуктами химической промышленности спросил у ученого, о чем тот собирается рассказывать. Внимательно выслушав Дмитрия Ивановича, министр финансов пообещал представить его императору и дать время для доклада. Витте действительно представил Менделеева царской чете, но только после того, как сам слово в слово пересказал царю только что услышанное. По воспоминаниям одного из журналистов, освещавших выставку, Менделеев воскликнул: «Ну и мастер! Ну и память! Нет, вы послушайте: ведь полчаса тому назад он не знал аза в глаза, а теперь так и режет… хоть бы запнулся!.. так и режет!»[79] В данной трактовке этот эпизод скорее свидетельствовал о выдающихся талантах министра, его умении быстро вникать даже в самые сложные вопросы.

Совершенно иная интерпретация этого сюжета содержится в воспоминаниях чиновника В.А. Рышкова: «Когда государь и Витте удалились, он [Менделеев. – Э.С.] сказал окружающим: “А? Каков Витте? Настоящий министр финансов, даже в мелочах не может удержаться, чтоб не сжульничать!”» По мнению Рышкова, этот эпизод ярко характеризовал Витте именно как главу финансового ведомства: жульничество было его второй натурой[80].

При несомненных громадных способностях и профессиональной компетентности, у министра были серьезные пробелы в образовании. Один из самых талантливых и противоречивых публицистов эпохи, В.В. Розанов, замечал:

Грустную сторону Витте составляет то, что он вовсе не интеллигентен. Именно: как математик (по образованию) и финансист (по призванию). Это вещи вовсе не идейные, не духовные. Витте вовсе не духовен. ‹…› Вероятно, он даже «Птички Божией» Пушкина не читал никогда или забыл, что она есть; и едва ли он мог бы, не заснув, прочитать хотя одну страницу из Паскаля, Канта, Эмерсона или Рёскина. Точно философия и поэзия не рождались при нем или он не рождался при поэзии и философии. «Не заметили друг друга». Это вполне в нем отвратительно. ‹…› Нельзя было 15 лет не восхищаться [его умом и энергией. – Э.С.]. Все время прибавляя в душе:

– Ах, если бы он был и образован. Развит, духовен.

Но этого не было[81].

В глазах Розанова, как и многих других представителей образованной публики, этот недостаток был значимым. Суждения об односторонности образования министра финансов, его слабом владении французским языком, недостаточном знакомстве с мировой художественной литературой и историей, малой начитанности вне своей специальности стали общим местом при оценке сановника[82].

Практически сразу после вступления Витте в должность министра финансов стали отмечать, что его влияние в правительстве резко и неуклонно возрастает. Уже в 1894 году Суворин писал в «Новом времени»: «Министр финансов сделался первым министром по значению и по влиянию на других министров ‹…› есть общая политика правительства, которая не может быть поглощена политикой Министерства финансов». По мнению издателя, это произошло независимо от Витте: «…личность министра может сделать такой порядок только более определенным»[83].

Некоторые же объясняли этот факт личными качествами Витте, его властностью. «Как только граф Витте сделался министром финансов, – писал министр иностранных дел в 1906–1910 годах А.П. Извольский, – он сейчас же обнаружил явную склонность доминировать над другими членами кабинета и стал de facto, если не de jure, действительным главой русского правительства»[84].

Были и те, кто полагал, что Витте умело воспользовался полномочиями, которые дал ему его пост, и обратил это положение в свою пользу в у году собственному честолюбию. «Главною задачею каждого ведомства, – утверждал один из организаторов концессий на реке Ялу, приведших к Русско-японской войне, и влиятельный противник Сергея Юльевича В.М. Вонлярлярский, – было ладить с министром финансов, чтоб получить желательные для ведомства кредиты по государственному бюджету. С.Ю. Витте прекрасно учел это положение и из министра финансов легко создал положение хозяина всей экономической жизни России или, вернее, безответственного экономического диктатора»[85].

В то же время личные качества, выдающие в нем человека, чуждого столичным условностям и традициям, самобытность и индивидуальность были в глазах многих его силой. «Все же надо признать, – писал видный представитель бюрократии С.Д. Урусов, – С.Ю. Витте внес в министерскую деятельность свои собственные приемы, свежесть провинциала, не стеснявшегося традициями, свежесть и бесцеремонность homo novus, некоторый азарт счастливого игрока – словом, всколыхнул ингерманландское болото»[86].

Несмотря на отталкивающие и противоречивые черты Витте, на фоне других бюрократов он представлялся особенной фигурой. При широко распространенном в российском обществе негативном отношении к чиновничеству, состоявшему, по общему мнению, «либо из идиотов, либо из мошенников»[87], Витте в глазах многих всегда оказывался на порядок выше других, хотя его и оценивали подчас как «одноглазого среди слепых»[88]. Близко знакомый с министром граф С.Д. Шереметев считал Витте незаурядным человеком, но бывал иногда шокирован сочетанием в нем самых несовместимых черт: «Неужели никогда не выяснится для меня истинная сущность (начинка) этого удивительного, ошеломляющего человека, с его сочетанием противоречивых оказательств [проявлений. – Примеч. ред.], то отталкивающих, то невольно захватывающих вас какою-то особой, словно магическою силою… “Чур меня”, – хотелось бы иногда сказать»[89]. Эти суждения о министре финансов были обусловлены тем, что российское общество невысоко ценило качество столичной бюрократической элиты. «Мы были бы и смирнее, и умнее, будь наши государственные люди талантливы, как, например, в Англии. Но – государственных талантов у нас нет. И вот мы поднимаем на щитах даже такого, как Витте», – заявлял в частном письме один из представителей общества[90].

Таким образом, деловой мир, в котором с молодости вращался С.Ю. Витте, закрепил в нем до конца жизни те личностные качества, которые самым непосредственным образом влияли на его репутацию. Биография министра напрямую определяла его репрезентацию: он стал воплощением «самодержавного дельца», носителем нового, капиталистического образа мыслей и действий.

1.2. Министр финансов и его политика на страницах периодической печати

Должность министра финансов в конце XIX века была не только ключевой, но и, несомненно, одной из самых сложных в правительстве. Российская империя стояла перед серьезными вызовами: дефицит бюджета, огромный внешний долг, бедность и земельная неустроенность крестьянства (основной податной массы населения). Положение осложнялось и внешними факторами, которые Россия не могла игнорировать. Недавнее объединение Германии и Русско-турецкие войны ясно демонстрировали, что страна со слабой экономикой и неразвитой национальной промышленностью не может рассчитывать на военное превосходство в случаях международных конфликтов.

Россия в начале XX века оставалась преимущественно крестьянской, патриархально-земледельческой страной. Это было особенно заметно во внешней торговле: примерно половину экспортного дохода империи составляли продажи зерна, а фактически всю вторую половину обеспечивали природные ресурсы. В ходу была поговорка: «Настоящий министр финансов в России – это урожай»[91]. Новый глава финансового ведомства понимал: чтобы Россия могла оставаться великой державой, правительство должно пойти на серьезные реформы.

В необходимости глубоких реформ в экономической и социально-политической жизни России в последнее десятилетие XIX века были убеждены и представители периодической печати, как консервативной, так и либеральной. На страницах прессы Витте выступал как исключительно энергичный чиновник, чьи опыт и навыки управления станут важным подспорьем в решении стоящих перед ним сложных задач. Прежде всего его рассматривали в качестве министра-практика.

Среди газет начала XX века выделялось «Новое время» – своим качеством, высокой степенью влияния и информативностью. «Новое время» было в числе немногих изданий, которые читал император, поэтому позиция газеты могла повлиять на карьеру даже самого высокопоставленного бюрократа. Хотя редактор «Нового времени», А.С. Суворин, рассматривал свою газету как «парламент мнений», за ней закрепилась репутация «неофициального официоза»[92]. Благодаря родству с известным славянофильским писателем Р.А. Фадеевым Витте установил хорошие отношения с издателем «Нового времени». О том, что к моменту появления Сергея Юльевича в Петербурге в 1889 году они с Сувориным были знакомы, свидетельствует их переписка[93]. Еще в 1870-х годах Витте поместил в «Новом времени» две свои статьи[94]. Министр регулярно читал газету и относился к ней с большим вниманием[95].

Сотрудники «Нового времени» были готовы оправдать многие недостатки Витте масштабом стоящих перед ним задач[96]. М.О. Меньшиков, отвечая в одной из своих статей на поток обвинений в адрес Витте, заключавшихся в том, что цена его реформ слишком высока, утверждал: «Что народу очень тяжело, это бесспорно. Но оттого ли, спрошу я, что правительством предприняты грандиозные планы? Или оттого, что они предприняты слишком поздно? ‹…› Планы г. Витте ничем не шире страны, для которой предложены. ‹…› Мне кажется, решительной заслугой С.Ю. Витте следует счесть то, что он вместе с Вышнеградским увидел истинные размеры России. Недаром оба министра – математики»[97]. В одном из своих «Маленьких писем» 1893 года А.С. Суворин отметил Витте как представителя нового в российской политике направления – «юго-западничества», намекнув на связь министра с Киевом и большой опыт частной службы. По определению Суворина, это направление характеризовалось «прямо жизненными задачами, не идеями, не теориями, а практикою идей, приложением их к жизни и известною смелостью»[98].

Вместе с тем отношения «Нового времени» и министра финансов были неоднозначными. Благодаря помощи Витте контрагентство Суворина стало фактически монополистом по продаже печатной продукции на Варшавской железной дороге[99]. Алексей Сергеевич далеко не во всем был согласен с политикой Витте (издатель был противником девальвации и широкого привлечения иностранных капиталов). Но при этом он считал министра «одним из даровитейших людей» эпохи[100].

Деловая газета «Биржевые ведомости» пользовалась в 1890-е годы популярностью и выражала взгляды либерально настроенной части общества. Известный журналист А.Е. Кауфман вспоминал: «Подписчиками 16-рублевой газеты [имеется в виду цена годовой подписки. – Э.С.] являлись почти исключительно банковские и промышленные деятели: одно название ее, не говоря уж о высокой подписной плате, мешало ее проникновению в широкие массы»[101]. С 1893 года для расширения аудитории «Биржевые ведомости» стали выходить во втором издании, рассчитанном на массового читателя. Как утверждал старейший сотрудник газеты И.И. Ясинский, это было сделано с помощью министра финансов Витте – для того, чтобы со страниц издания пропагандировать те или иные мероприятия финансового ведомства[102].

Сергей Юльевич и редактор газеты С.М. Проппер были близко знакомы, благодаря протекции Витте Проппер получил чин советника коммерции[103]. На страницах газеты Витте представал энергичным и деловитым министром, чьи личные качества и инициатива были главным условием успешности преобразований. Так, на протяжении 1895 года, когда проводимая министром реформа денежного обращения стала предметом острых дискуссий в обществе, в «Биржевых ведомостях» неоднократно подчеркивалось, что министр имеет необходимый багаж теоретических знаний в своей области, а сама реформа хорошо продумана и подготовлена[104]. Однако это было сделано с явной пропагандистской целью и не в полной мере являлось правдой. К моменту назначения министром финансов Витте не имел четкой экономической программы и, видимо, не был посвящен в план подготовки денежной реформы[105]. Изначально он выступал сторонником бумажного обращения и даже написал по этому поводу специальную записку. Впоследствии министр пытался скрыть этот факт. Бывший директор Департамента железнодорожных дел Министерства финансов В.В. Максимов, сообщая корреспонденту газеты «День» о данном эпизоде, отмечал, что «Витте страшно конфузился, когда кто-нибудь случайно упоминал об этой записке, и принял меры к уничтожению всех ее экземпляров»[106].

Многие сотрудники Витте хорошо знали об ограниченности его теоретической подготовки. К примеру, А.Н. Гурьев, приближенный к Сергею Юльевичу чиновник Министерства финансов и публицист «Нового времени», в одном из писем А.С. Суворину заявлял: «Прошу Вас не считать меня каким-то панегириком г. Витте: я совершенно не сочувствую его направлению, так как вижу в нем неоспоримое доказательство совершенного отсутствия и теоретических, и практических сведений в экономической и финансовой области»[107]. Между тем Гурьев, как и публицисты «Биржевых ведомостей», рисовал на страницах печати образ Витте как теоретически подкованного главы министерства.

«Гражданин» князя В.П. Мещерского долгое время поддерживал экономический курс Витте[108]. Газета считалась близкой к Сергею Юльевичу: министр по приказу государя передавал князю деньги на ее издание. Мещерский и Витте в 1890-х годах тесно сотрудничали, в чем министр позднее раскаивался[109]. Интересно, что «Гражданин» пытался отвести от Витте расхожее обвинение в том, что его реформы привели к широкому распространению грюндерства и отдали Россию на откуп иностранным предпринимателям. Один из авторов «Гражданина» – И.И. Колышко, литературный сотрудник Витте, – заявлял:

Лихорадка промышленного расцвета, ажиотаж всякого рода и сближение на всех поприщах с внешними формами жизни Запада породили армию лиц с раздраженными вкусами, поверхностной трудоспособностью и отсутствием всякого мировоззрения. Эти лица, цепляясь за народ и интеллигенцию, бродя возле великолепных сооружений, воздвигнутых на иностранные деньги, – голодные, обездоленные – потеряли меру русской действительности, и в думах их стерлась русская идея. Вот такая муть лежит на дне реформ последнего десятилетия, но винить за нее вдохновителя этих реформ вряд ли справедливо[110].

Колышко стремился отделить министра от нарождавшегося класса капиталистических дельцов и биржевиков, отношение к которым в обществе было отрицательным. Рост влияния предпринимателей в различных областях хозяйственной жизни не сделал их главной общественной силой. Так, представитель делового мира профессор И.Х. Озеров вспоминал: «Русское общество в вопросе индустриализации России стояло на очень низком уровне. Русское общество жило дворянской моралью – подальше от промышленности – это-де дело нечистое и недостойное каждого интеллигента»[111]. Политическая ангажированность статьи Колышко тем более ясна, что в своих воспоминаниях, вышедших уже в 1930-х годах, написанных в эмиграции, он отстаивал противоположную точку зрения[112].

В газетной публицистике расхожим стало сравнение Витте с самым известным российским реформатором – Петром I. К примеру, М.О. Меньшиков писал:

В деятельности министра финансов перед нами прямо гениальный, методически развиваемый, грандиозный план, который по внутреннему существу очень похож на дело Петра Великого. ‹…› Вдумайтесь в предприятия нашего министра финансов. Поражает их молниеносная решительность и необъятный масштаб. Окиньте глазом столь широко разросшееся государственное хозяйство, неслыханно быстрое развитие железнодорожной сети, необычайно смелую золотую реформу и небывалый по размерам опыт винной монополии. Размах прямо Петровской эпохи![113]

К аналогии Витте с Петром Великим в одной из своих статей прибегнул и публицист В.В. Розанов: «Вообще же говоря, Витте весь стихиен, слеп, силен; “прет”, “ломит”… В нем был осколочек Петра Великого. ‹…› Во всяком случае, ни один человек в России за XVIII, за XIX и вот за десять лет XX века так не напоминает Петра, так не родствен ему по всему составу даже костей своих, нервов своих, мускулов своих, как Витте»[114].

Сразу после смерти Сергея Юльевича, последовавшей в феврале 1915 года, А.С. Изгоев поместил в журнале «Русская мысль» статью о нем, в которой настаивал, что по размаху творческой энергии почивший сановник мог быть приравнен только к Петру I[115]. Редактором «Русской мысли» был выдающийся политик П.Б. Струве, на страницах журнала он пытался отмежеваться от партийного принципа и выражать разные точки зрения[116]. Иначе говоря, подобная аналогия казалась верной авторам изданий разного политического спектра. Сравнения Витте с Петром Великим были, по всей видимости, неслучайны: главными характеристиками Витте как министра являлись смелость преобразований, неисчерпаемая энергия, неутомимость и трудолюбие, настойчивость, а также большой опыт практической работы.

Для либеральных изданий важным при характеристике министра финансов было его внимание к общественному мнению. Так, один из постоянных авторов «Биржевых ведомостей», Г.К. Градовский[117], отмечал, что денежная реформа, важнейшее мероприятие министра финансов, подвергается самому активному общественному обсуждению:

Реформу надо обсуждать до тех пор, пока не будут рассеяны все существующие относительно нее «предубеждения» ‹…› Обязанность печати – подготовить общество к предстоящему денежному преобразованию. Она выполнила уже отчасти эту обязанность; многое уже выяснилось, спорные вопросы сгладились, пришли к довольно единодушному мнению. Это очень поучительная история, наглядно свидетельствующая о той пользе, которую приносят печать и свободный обмен мнений. Необходимо было бы иметь в виду эту пользу и во всех других делах и случаях, точно так же, как и при обсуждении положения самой печати[118].

Ярким примером либеральной мысли были московские «Русские ведомости». Современники называли газету «органом русской интеллигенции», она была известна и своей оппозиционной направленностью[119]. «Русские ведомости» также положительно оценивали гласность реформы. Благодаря этому денежная реформа, «крайне сложный, сухой и специальный предмет», сделалась «модным вопросом, живо интересующим не только экономистов и финансистов, но и так называемую большую публику. Денежной реформе посвящаются заседания ученых обществ, ей отводят длинные столбцы в газетах; о ней много говорят и практики, и теоретики, и те, кому, казалось бы, решительно все равно ‹…› каков наш расчетный баланс и т. д.»[120]. В «Русских ведомостях» акценты были расставлены иначе, чем в других изданиях. Газета не останавливалась подробно на личности министра, однако замечала, что политика Витте направлена на то, чтобы замаскировать несовершенство российской политической системы с помощью чисто внешних эффектов[121].

На страницах печати Витте-практик отделялся от Витте-теоретика – так же, как проводимый под его руководством экономический курс отделялся от методов его осуществления. Важнейшими характеристиками нового министра были смелость, энергичность, внимание к общественному мнению и небывалый для России размах деятельности. Вместе с тем даже самые убежденные противники государственного деятеля старались, критикуя Витте в прессе, не задевать его лично. Отчасти это объяснялось цензурными запретами того времени и влиянием министра, отчасти – личными отношениями с редакторами изданий.

2. «Враг русского народа»: репутация реформатора в контексте фобий рубежа XIX–XX веков

В последней трети XIX века Российская империя, как и другие монархии континентальной Европы, столкнулась с угрозой национализма. Национализм становился новой идеологией и политическим принципом. Правительство, стремясь приноровиться к вызовам времени, стало проводить политику русификации: традиционное восприятие России как «многонационального» государства сменилось провозглашением «русскости» как главного маркера принадлежности к империи. На повестке общественных обсуждений были важнейшие вопросы внутренней и внешней политики, не потерявшие своей остроты до конца существования монархии: отношения России и Западной Европы, соотношение русского национализма и империи, положение и статус инородцев, а особенно – евреев. Болезненные для общества социально-экономические реформы сделали еврея – далее воспользуемся определением, которое предложил исследователь С. Гольдин, – «ультимативным другим» имперской России и серьезным вызовом ее существованию[122].

В русском националистическом дискурсе рубежа XIX–XX веков еврей был представлен, с одной стороны, как корыстолюбивый капиталистический делец, биржевой спекулянт, притесняющий русское население, а с другой – как безжалостный революционер, стремящийся к уничтожению российской государственности. Немаловажным для идеологии российского антисемитизма был тезис о том, что евреи навсегда останутся чужеродным элементом в общеимперском теле. Эти мотивы были тесно связаны между собой. Широкое распространение имело мнение о существовании некоего «мирового еврейства», которое финансово помогает российским евреям осуществлять внутри страны революционную деятельность.

В условиях, когда антисемитизм и национализм стали важнейшим фактором политической борьбы, обвинения в «юдофилии» или связях с инородцами могли пошатнуть положение даже самого влиятельного министра. Я постараюсь показать, каким образом антисемитизм и другие фобии, распространенные в ту эпоху, влияли на формирование образов Витте. Важна и динамика этого процесса: в зависимости от политической конъюнктуры одни компоненты дискурса становились менее значимыми, а другие, наоборот, приобретали злободневность.

Нужно оговориться, что самого С.Ю. Витте отнюдь нельзя было назвать юдофилом: его отношение к «еврейскому вопросу» оставалось очень противоречивым, о чем написаны специальные исследования[123]. Однако в правительстве он был одним из сторонников облегчения положения евреев в империи. Этот вопрос напрямую влиял на состояние русского государственного кредита и инвестиционную привлекательность России на Западе. Преемник Витте на посту министра финансов, В.Н. Коковцов, в отношении к евреям исходил из тех же соображений экономической целесообразности. В целом же, в отличие от многих бюрократов и даже от П.А. Столыпина, Витте не был узким этническим националистом, поскольку руководствовался прагматическими соображениями. Тем не менее язык антисемитизма нередко использовался в инвективах против министра.

Представление о Витте как о человеке, который сочувственно относился к евреям, стало складываться с самого начала его государственной карьеры. Формированию такой репутации способствовали различные факторы.

Большое значение имели обстоятельства его жизни. Молодость Витте прошла в Одессе, затем он служил в Киеве, в управлении Юго-Западных железных дорог. Среди его друзей, знакомых, деловых партнеров встречались и евреи. В юности Сергей Юльевич был репетитором одного из сыновей известных в Одессе еврейских банкиров – Рафаловичей. Впоследствии многие члены этой семьи с помощью Витте устроились в разных банках и акционерных компаниях. Это не осталось незамеченным. Уже в декабре 1892 года консервативный публицист, в будущем яростный критик валютной реформы Витте, И.Ф. Цион убеждал К.П. Победоносцева: «Г[осподин] Витте купно с племенем Рафаловичей ‹…› фатально ведет нас к финансовой катастрофе…»[124]

Сам Витте вспоминал, что даже Александр III поинтересовался у него: «Правда ли, что Вы стоите за евреев?» Витте в свою очередь спросил царя, «может ли он утопить всех своих еврейских подданных в Черном море». Царь ответил – нет, не может. «Тогда надо дать им возможность жить», – сказал Витте[125]. Исследователь А.Б. Миндлин установил, что данная беседа произошла в 1894 году[126]. А значит, уже к этому году слухи о юдофильстве Витте не только имели при дворе широкое хождение, но и дошли до императора.

Были и те, кто утверждал, будто Витте – еврей по происхождению. В частности, во время революции 1905–1907 годов в черносотенном листке «Виттова пляска» «еврейство» министра обыгрывалось в сатирической форме[127]. Автор более позднего исследования, вышедшего уже в советское время, писал, что о еврейском происхождении Витте ходило много легенд[128].

Более серьезным поводом для обвинений Сергея Юльевича в юдофильстве была его государственная деятельность. Финансовая политика Витте включала в себя ускоренное развитие промышленности, экономическое освоение Дальнего Востока, строительство железных дорог. Одним из важнейших условий ее успешного осуществления являлись иностранные займы. Чтобы их получить, России требовалось перейти на золотой стандарт рубля[129]. Реформа финансов технически должна была реализоваться путем установления фиксированного курса рубля, что в конечном счете вело к девальвации. Против введения золотого обращения были настроены и крупные землевладельцы, которым было выгодно понижение курса рубля, сопровождавшееся повышением цен на хлеб[130].

По мнению А.С. Суворина, высказанному еще в 1892 году, публика в России вовсе не разбиралась в финансовых вопросах, а потому «любая критика Витте со стороны общественного мнения включает в себя огромное количество мелочных слухов и суеверий»[131]. Слова Суворина полностью подтвердились впоследствии. С самого начала реформы стали открыто говорить, что она будет осуществляться якобы с подачи и при живом участии евреев. Сведения об этом встречаются даже в научном сочинении известного экономиста П.П. Мигулина. Как он отмечал, на фоне общего недовольства преобразованиями ходили слухи, будто девальвация произошла «только благодаря козням заграничных еврейских банкиров ‹…› но настанет наконец момент, когда правда восторжествует и наш кредитный рубль будет снова стоить 4 франка»[132].

Недовольство финансовым курсом переносилось и на фигуру министра-реформатора. Самым яростным критиком Витте был публицист С.Ф. Шарапов. В публицистической полемике по поводу экономических вопросов Шарапов нередко использовал язык антисемитизма. К примеру, в одной из своих книг он утверждал: «Золото, являясь основой денежного обращения, утвердив себя в странах конституционно-парламентского строя, связало все народы и государства мира одною огромною цепью и, словно рабов, повергло их к стопам всемогущего Израиля»[133].

Критикуя политику Витте, Шарапов использовал такой, казалось бы, вовсе не относящийся к делу элемент антисемитского дискурса, как магия и колдовство: в цитируемой выше работе публицист заявлял, что «искусство министра финансов является чем-то таинственным, наподобие колдовства или чернокнижия»[134].

В завуалированной форме разговоры о зависимости министра финансов от еврейских банкиров отразились даже на страницах «Нового времени». А.С. Суворин сразу же заявил себя убежденным противником девальвации. В одной из статей он уязвил Витте, написав, что скороспелые девальвации подготовлены «финансовыми Овидиями», находящимися в зависимости от «людей денежных, поросших насквозь еврейскими традициями»[135].

Характерна реакция самого сановника на эту публикацию: в тот же день он написал Суворину письмо. Сергей Юльевич не отреагировал на саркастическое замечание в свой адрес, однако упоминание о девальвации его встревожило: «По поводу Вашего сегодняшнего письма (в “Н[овом] В[ремени]”) считаю полезным успокоить Вас, что ни о какой девальвации ныне речи нет. Признаюсь, я даже не хорошо понимаю, что подразумевалось под словом “девальвация” ‹…› если Вы ко мне пожалуете ‹…› то я Вас посвящу в эту работу и передам надлежащие документы»[136].

Все же терпимость министра к мнениям имела пределы. В апреле 1897 года Витте отправил Суворину письмо, в котором выражал негодование циркулирующими в обществе слухами, будто он в одиночку задумал реформу, а потом в спешке пытался ее провести. Он объяснял издателю «Нового времени», что действует в соответствии с проектами, которые получил от своих предшественников, а против открытого обсуждения проекта в обществе никогда не выступал и даже вынес реформу на общее обозрение до ее представления в правительственных инстанциях: «Но отдайте мне справедливость, что я с этим делом не спешу – не боюсь гласности, в какой бы форме она ни выражалась (даже обидной для С.Ю. Витте)»[137].

Больше всего министра беспокоили попытки оппонентов опорочить его имя перед императором: «…он хочет пользоваться молодостью Царя – он хочет уничтожить Царские деньги и заменить их банковскими деньгами – он поддался чарам банкиров. ‹…› Можно говорить о том ‹…› министр финансов хорош или дурен. Но для чего прибегать к подлым инсинуациям? ‹…› Ведь это прямо показывает слабость оппонентов!»[138]

Для Витте особое значение имело то, чтобы слухи были опровергнуты именно со страниц «Нового времени» – газеты, которую внимательно читал император и представители высшей бюрократии. О том, насколько важна была для Сергея Юльевича реакция Николая II на газетные публикации, свидетельствует и то, что в исключительных случаях министр применял к представителям прессы даже репрессивные меры. В апреле 1896 года Суворин записал в своем дневнике: «Министр внутренних дел Горемыкин призывал сегодня меня и говорил назидательные речи о “Маленьком письме”, помещенном в №… где я немножко осуждал девальвацию. С.Ю. Витте пожаловался…» Горемыкин пригрозил Суворину, что «примет меры». При этом, как видно из дневниковой записи Суворина, на статьи обратил внимание император: «Еще в прошлый четверг государь сказал, ‹…› что ему надоела эта болтовня о девальвации»[139].

На кого намекал Витте, говоря, что его имя хотят опорочить перед царем? Как можно предположить, речь шла прежде всего об С.Ф. Шарапове – его обвинения против министра были выдержаны в подобной стилистике: в них видны буквально текстуальные совпадения с теми обвинениями, на которые указывал Витте. В одном из недатированных писем к Суворину Шарапов настаивал: «Мы накануне государственного банкротства, ‹…› а Витте кричит va banque и, пользуясь неопытностью Царя, доводит до катастрофы…»[140]

В данном случае можно наблюдать яркий пример социального антисемитизма, когда на первый план выходил мотив экономического притеснения. Министр финансов представлялся как своего рода «жертва» евреев, объект их воздействия. Но находились и те, кто готов был объявить министра ключевой фигурой «еврейского заговора».

Серьезным доводом противников министра стало еврейское происхождение его второй жены. Сергей Юльевич был женат дважды. С первой супругой – Н.А. Спиридоновой, дочерью черниговского помещика, он познакомился в конце 1870-х годов в Одессе. Спиридонова была замужем, хотя жила отдельно, и воспитывала дочь. Витте вскоре добился у ее мужа развода. В 1890 году Сергей Юльевич овдовел.

Матильда Ивановна Лисаневич, в девичестве Нурок, крещеная еврейка, на момент знакомства с Витте в 1891 году была замужем, однако министр стал настойчиво добиваться ее расположения. Дело обросло пикантными подробностями ее развода с первым мужем, которые обсуждал весь Петербург. Сплетники утверждали, что Сергей Юльевич заплатил оскорбленному мужу 20 (по другим данным – 30) тыс. рублей и обеспечил предоставление ему казенного места с содержанием не менее 3 тыс. рублей в год в качестве отступного за согласие на развод. Витте пришлось пригрозить Лисаневичу высылкой, к решению своей проблемы он привлек министра внутренних дел Д.С. Сипягина, с которым был в приятельских отношениях. Злословили, будто царь на прошении Витте о браке оставил резолюцию: «Хоть на козе»[141]. Матильда Ивановна была решительной и твердой женщиной и имела большое влияние на своего мужа. В игорном Петербурге 1890-х годов золотые пятирублевые монеты называли «матильдами» – в честь супруги создателя золотой валюты[142].

Несмотря на все старания сановного супруга, Матильду Ивановну так и не приняли в высшем свете. Против жены министра финансов были настроены вдовствующая императрица Мария Федоровна и царствующая императрица Александра Федоровна. Сохранилось много свидетельств современников о незавидном положении семейства Витте[143]. Столичное высшее общество, само не отличавшееся чистотой нравов, по отношению к «Матильде», как ее пренебрежительно называли, было настроено предвзято и, по выражению камергера И.И. Тхоржевского, ставило ей «всякое лыко в строку»[144]. Судачили о ее небезупречном прошлом, о якобы имеющихся у жены министра любовниках… Некогда приближенный к графу журналист утверждал: «Нет петербуржца, не знающего, чем был для Вашей супруги князь Котик Оболенский»[145]. Сложно сказать, насколько эти сплетни соответствовали действительности, но у супруги Витте была вполне определенная репутация.

Если верить военному министру А.Н. Куропаткину, в 1904 году министр юстиции Н.В. Муравьев убеждал его, будто Витте, подговариваемый своей женой, «еврейкой чистой крови», заключил тесный союз с евреями и опутывает Россию: «Инспирируемый своей Матильдою, он тоже ненавидит Государя и в своей ненависти может зайти далеко. Муравьев и ранее намекал мне, что в происходящих внутри России волнениях он готов заподозрить Витте. Что он готовится, если бы была перемена царствования, захватить власть в свои руки»[146]. Согласно сведениям, приведенным в дневнике генерала Н.П. Линевича, мнение о причастности отставного к тому времени министра финансов к «еврейскому заговору» «переходило из уст в уста, все гостиные этими слухами были наполнены…»[147].

Высокопоставленные враги Витте внушали мысль о его изменнических планах императору, а еврейское происхождение супруги министра упрощало им задачу. Влиятельный среди столичной бюрократии генерал Е.В. Богданович в письме от 28 июля 1905 года убеждал царя, будто Витте, уязвленный холодностью императорской семьи к своей жене, готовит страшную месть: за унижение он «отплатит гибельным концом всей династии Романовых…». Далее Богданович прямо обвинял Витте в измене: «Он подкапывается под самодержавный трон, сам пользуясь охраною правительственной власти ‹…› играет роль Катилины. И ему мы, как древний Цицерон, готовы воскликнуть: “Иди, Сергей, к твоим тайным друзьям, чтобы всем стало наконец ясно, что ты наш явный враг”»[148].

Были и другие мнения. Граф С.Д. Шереметев записал в своем дневнике разговор с великой княгиней Елизаветой Федоровной: «…о Витте [Елизавета Федоровна] сказала, что не может соглашаться с иными, почитающими его способным к измене, – она вторила мне, что этот человек нуждается в сочувствии и привете и что без доверия он раздражен и имеет право быть оскорбленным за жену и за многое – за сухое удаление от Марии Федоровны, за холодность отношений и пр[очее]»[149].

Между тем легенда о причастности Витте к враждебному России «еврейскому заговору» тесно сливалась с масонством. В столице ходил слух о том, что в портфеле убитого Плеве якобы были найдены документы, прямо указывающие на связь Витте с масонами, – это волновало столичную публику. В одном из многочисленных доносов на Витте, датированном 1906 годом, утверждалось: «Петербург усиленно говорил о том, что в портфеле, найденном возле изуродованного трупа В.К. Плеве, будто бы лежал Всеподданнейший доклад Государю, в каковом Плеве обвинял Витте в революционной деятельности и в том, что он принадлежал к секте франкмасонов»[150].

Зловещий заговор, ключевой фигурой которого изображался министр, имел и еще одну важную составляющую – немецкую: антисемитизм здесь переплетался с германофобией.

Слухи о «германофильстве» Витте появились также с начала его государственной деятельности. Еще в мае 1896 года Сергей Юльевич писал жене: «Вчера я обедал у германского посла. Были все приезжие немцы: принцы, свита и депутации. Меня посадили рядом с принцем Генрихом, который был ко мне особенно любезен и затем пил за мое здоровье, что, конечно, всех немало удивило. Пожалуй, теперь еще больше [курсив мой. – Э.С.] будут говорить, что я подкуплен немцами»[151]. Из этого письма понятно, что к 1896 году репутация «Витте-германофила» уже в полной мере сформировалась.

В немалой степени этому способствовали и знаки внимания со стороны германского императора. Вильгельм II высоко ценил государственные таланты Витте, и его благосклонное отношение к русскому министру не было секретом для современников. Внимание монарха льстило самолюбию Витте. По дороге из американского Портсмута в Россию Сергей Юльевич по приглашению кайзера заехал в его резиденцию, где был принят очень любезно. В качестве знака особого расположения Вильгельм II подарил гостю свой портрет в золотой раме с собственноручной подписью и вручил орден Красного Орла. Портрет кайзера долгое время стоял на видном месте в домашнем кабинете сановника. Факт этот был хорошо известен в обществе.

Обвинения в германофильстве объяснялись, помимо всего прочего, фамилией и происхождением русского сановника. Так, в русскоязычном журнале «Славянский век», выходившем в Вене в 1900–1905 годах под редакцией Д.Н. Вергуна, русских министров С.Ю. Витте, В.К. Плеве и В.Н. Ламсдорфа (Ламздорфа) называли «немецким триумвиратом» в России[152].

Если верить дневниковой записи графа С.Д. Шереметева от 16 февраля 1905 года, эти слухи не особенно заботили министра: «Витте говорил, что о нем теперь Бог знает что не выдумывают. “Что ж, – спросил я, – Вы теперь заговорщик?” Витте засмеялся и повторил, что болтают невыразимое»[153].

Этот несколько пренебрежительный отклик Сергея Юльевича вряд ли соответствовал действительности. Скорее, можно говорить о том, что такая резкая кристаллизация антисемитских мотивов и представлений вокруг фигуры министра была обусловлена стечением исторических обстоятельств. Витте в антисемитских слухах выступал в разных ролях – как еврей, как жертва еврейских банкиров, а в некоторых случаях даже как ключевая фигура еврейского либо масонского заговора. Факты биографии Витте – его происхождение, одесское прошлое, жена-еврейка – вкупе с финансовой деятельностью крайне упрощали задачу его дискредитации. В то же время широкое распространение подобных обвинений, как бы подтвержденных частной жизнью и государственной деятельностью министра, было связано с целым комплексом культурно-исторических стереотипов, отразившихся не только на оценках личности Витте, но и на судьбах России.

Антиеврейские стереотипы – органическая связь еврейства с революционным движением или неотделимость еврейства от современной капиталистической цивилизации и биржевого капитала, враждебность национальному государству – получили в конце XIX века универсальное распространение. Они явились порождением процессов модернизации и формирования современного национализма, происходивших в то время. Подобные настроения не были спецификой России – они имели широкое распространение и в Европе[154]. В атмосфере государственного антисемитизма, враждебности общественного мнения к капитализму они причудливым образом замыкались на личности государственного деятеля.

3. С.Ю. Витте – председатель правительства во время революции 1905–1907 годов

Известие о том, что царь издал 17 октября 1905 года высочайший манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», произвело оглушительное впечатление на российское общество. Провозглашаемые манифестом принципы ломали вековой уклад и упраздняли одну из основ российской государственности – неограниченное самодержавие. Новость об издании манифеста была внезапной и упала на неподготовленную почву: многие чиновники на местах узнали о таком важном событии лишь наутро, из официального «Правительственного вестника». Возбужденные толпы народа, стихийные манифестации, газетные заголовки, трубившие о свободе, – в одних манифест пробудил радужные надежды на скорые перемены к лучшему, в других – тягостные чувства и смутные опасения. Но в одном российское общество было единодушно – в остром интересе к С.Ю. Витте, ставшему первым в истории России премьер-министром. И это отнюдь нельзя назвать случайностью.

Известный консервативный экономист и публицист П.Х. Шванебах, характеризуя отношение общества к Витте в 1905 году, писал впоследствии:

Нужно самым положительным образом признать, что в России едва ли есть один человек, который вполне доверял бы Витте. И несмотря на это (и это – одно из противоречий, из которых слагаются события), общественное мнение в различнейших кругах и самых обширных слоях было за него. «Витте, – так простодушно говорила улица и так судили люди даже разумные, – Витте, положим, человек без веры и правды и, может быть, – присовокупляли многие, – считается с возможными случайностями, если бы [курсив источника. – Э.С.] Император и династия потерпели крушение. Но он – единственный сильный и неустрашимый человек, и он водворит порядок. Пусть он способен на всякое преступление, – слабосильным он не будет!»[155]

Это свидетельство особенно ценно, поскольку принадлежит одному из самых непримиримых противников министра финансов: он критиковал Витте и после его отставки. Действительно, незаменимость Витте в необычайно сложной политической обстановке стали осознавать уже в начале 1905 года. «Из всего внутреннего хаоса выплывает… хитрая, вероломная и умная фигура Витте», – писал в те дни в своем дневнике сенатор граф А.А. Бобринский[156]. Аналогичных взглядов придерживался и П.А. Буланже, известный публицист и переводчик, который в частном разговоре в доме Л.Н. Толстого отмечал, что «Витте честолюбивый, но он единственный, который годится к этой должности. Тут нужно сочетание ума, смелости, хитрости»[157].

В сентябре 1905 года Витте вернулся из Портсмута (США), где ему удалось заключить мирный договор с Японией. Американское общественное мнение прониклось симпатией к Сергею Юльевичу, и «мистер Уайт», как его там называли, стал в США настоящим героем[158]. Однако в России его возвращение не вызвало того восторга, на который, казалось бы, мог рассчитывать «Портсмутский герой». М.О. Меньшиков в «Новом времени» описал тот холодный прием, который ждал главу российской делегации в Петербурге: «Судя по приветствиям в Америке, заслуги С.Ю. Витте оценены в противоположном полушарии лучше, чем в своей стране. ‹…› В России он встретил холод и равнодушие, плод отсутствия в нашем обществе политической воспитанности»[159]. Хотя публицист негативно относился к заключенному миру, считая его преждевременным, тем не менее он высоко оценил «крайне искусный такт, проявленный в чуждой Витте дипломатической области и увенчавшийся блестящим успехом»[160].

Столичное общество взволновали не столько международное признание и победа Витте, сколько пожалование ему царем графского титула в награду за выполнение возложенного поручения. А.А. Половцов отметил 15 сентября в дневнике: «Витте пожалован в графы. Это известие очень волнует петербургскую публику, не исключая моих товарищей по Государственному совету…»[161] Московский голова князь В.М. Голицын в тот же день записал свои впечатления о настроениях в обществе: «Все более говорят о том, что он станет во главе Кабинета министров с Министерством внутренних дел. Как бы и где бы то ни было, а он еще себя покажет»[162]. Иными словами, именно репутация послужила одной из главных причин нового призыва графа Витте к власти. Хотя у общества не было иллюзий относительно его моральных качеств, основными критериями при оценке сановника являлись исключительный масштаб его личности и выдающиеся способности.

Деятельность Витте во главе Кабинета министров (1905–1906 годы) всесторонне рассмотрена историками, и нет необходимости обращаться к фактической стороне дела[163]. В центре моего внимания – репутация Витте, его действия в борьбе за общественное мнение в условиях революции и влияние этих действий на последующие репрезентации реформатора.

3.1. «Министр-клоун»: С.Ю. Витте в восприятии оппозиционной общественности во время революции 1905–1907 годов

21 октября 1905 года, вскоре после издания Манифеста 17 октября, министр решил провести переговоры с оппозицией и пригласить наиболее авторитетных ее представителей в правительство. В переговорах в итоге участвовали видные деятели либерально-земских кругов: председатель Московской губернской земской управы Ф.А. Головин, будущий лидер партии «Союз 17 октября» А.И. Гучков, профессор Московского университета Ф.Ф. Кокошкин, один из лидеров земского движения М.А. Стахович и др.

Витте имел все основания надеяться на поддержку своего политического курса, рассматривая манифест как серьезную уступку со стороны власти. К своему удивлению, он не услышал от делегации ничего, кроме неосуществимых в тех политических условиях лозунгов. Наиболее радикальные либеральные деятели требовали созвать Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права для выработки конституции и объявить политическую амнистию. Встреча разочаровала и делегатов: премьер дал понять, что власть считает эти шаги преждевременными.

В те же дни состоялась встреча Витте с П.Н. Милюковым, в ходе которой будущий лидер кадетов объяснил премьеру причину сдержанности общественных деятелей. «Общество знает ваше прошлое, и общество вам не верит, – заявил он. – Оно не знает того, на что вы имеете полномочия и на что не имеете. Но оно, естественно, опасается, что известные обществу деятели будут использованы только для прикрытия, как ширмы, за которыми будут делаться дела, которые общество одобрить не может». «Но как добиться доверия общества? – возражал граф Витте. – Ведь доверие это может быть получено только делами, а для того, чтобы дела эти были, уже нужно иметь общественное доверие и общественное действие?»[164] Милюков порекомендовал премьеру образовать временный кабинет, «деловое министерство», что тот и сделал[165].

Были в обществе и те, кто полагал, что нужно постараться достигнуть согласия с правительством, невзирая на лица. В ноябре 1905 года на земско-городском съезде октябрист А.О. Немировский провозглашал: «Когда вспыхнул пожар, его надо тушить, не раздумывая над средствами. Не время заниматься оценкой деятельности графа Витте. Важно его положение, а не его личность. Нужно знать, что ему приходится вести войну на два фронта – и против реакции, и против крайних партий. Ему нужна поддержка со стороны общества, и мы должны ему дать эту поддержку»[166].

Устойчивая дурная репутация Витте усложняла ему задачу достигнуть взаимопонимания с оппозиционной общественностью. Недоверие к Витте испытывали и представители столичной бюрократии. Показательны воспоминания графа И.И. Толстого, которого Витте пригласил в свой кабинет на должность министра просвещения. Принять это предложение оказалось для графа Толстого совсем не легко: «Сам Витте внушал мне мало доверия: отдавая дань справедливости его уму и ловкости, мне казалось, что он должен быть человеком беспринципным, фальшивым и честолюбивым»[167].

Ситуация в стране осенью 1905 года была очень неспокойной. Параллельно с официальным правительством действовал Петербургский Совет рабочих депутатов, призывавший к неповиновению власти. В стране ширилось забастовочное движение, не прекращались беспорядки. Однако до конца ноября премьер не предпринимал энергичных мер по подавлению революционных волнений.

Многие полагали, что граф растерялся. А.С. Суворин в «Новом времени» затронул болезненный для премьера вопрос о противостоянии между его правительством и Советом рабочих депутатов, возглавляемым Г.С. Хрусталевым-Носарем: «Завтра эти “молодцы” арестуют графа Витте и посадят его в казематы Петропавловской крепости – ‹…› я нимало не удивлюсь»[168]. Статья явно задела Витте за живое, потому что он упоминал о ней на страницах своих воспоминаний[169].

Причину столь резкого отклика на злободневные политические события Суворин объяснил в одном из последующих фельетонов: «Меня спрашивают, ‹…› как я мог похвалить г. Хрусталева-Носаря, ‹…› когда он из кожи вон лез, чтобы разорить и пустить по миру Россию. Отвечаю. Потому что я не вижу на противной стороне людей, которые “из кожи вон бы лезли” для того, чтобы спасти Россию»[170].

Высказался в беседе с великим князем Николаем Николаевичем по поводу этих статей Суворина и сам император: «Плохая у Витте печать… Даже “Новое время” и то поносит и отказывает ему в доверии». Суворин, узнав об этих словах Николая II, был уязвлен и передал Витте через его секретаря: «Мы ничего от правительства и его главы графа Витте, ничего, решительно ничего не требуем ‹…› пусть требуют разные там Милюковы, Гессены, Винаверы и Пропперы. Мы только высказываем наши сомнения в результатах нерешительности действий правительства…»[171]

К обсуждению этой темы подключился в ноябре 1905 года и М.О. Меньшиков: «Ропот против графа С.Ю. Витте слышишь теперь в большом обществе. Рассчитывали в его лице найти человека сильной воли, решительной, активной, между тем продолжается все та же эра казенных бумаг и казенных слов, и даже тон последних потерял остатки прежней уверенности. ‹…› Так или иначе, общество изумлено и напугано параличом власти, похожим на содействие ее врагам». Далее Меньшиков прибегал к ловкому тактическому приему: выразив мнение, широко распространенное в обществе, он при этом не задевал Витте лично и таким образом смягчал удар, нанесенный Сувориным. Заверяя публику, что продолжает верить в «государственный ум» премьер-министра, публицист писал: «Позволю себе в качестве догадки приписать ему хитроумный план, который, если удастся, назовут, может быть, гениальным, если не удастся – безумным»[172].

Как следствие растерянности графа расценивал его действия и император. Николай II писал своей матери 10 ноября 1905 года: «…Не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка, прежде всего. Между тем действия кабинета Витте создают странное впечатление какой-то боязни и нерешительности»[173].

В.А. Маклаков видел разгадку поведения Витте в его надеждах на активную поддержку со стороны либеральной общественности[174]. Подобные мысли существовали и в окружении Витте, где, по утверждению чиновника министерства, П.П. Менделеева, считали, что «сокровенным желанием» премьера «было остаться главным исполнительным органом сильной, возможно менее ограниченной верховной власти и вместе с тем пользоваться доверчивой поддержкой русской общественности», и именно в этом была «его ошибка», ибо он хотел «примирить непримиримое»[175].

Чрезмерные надежды Витте возлагал на периодическую печать. Уже на следующий день после издания Манифеста 17 октября он пригласил в свой особняк ее представителей, «находя, что пресса может оказать наиболее существенное влияние на успокоение умов»[176]. Встреча не оправдала ожиданий премьер-министра. Признавая «какой-то особый вид помешательства масс», Сергей Юльевич сделал малоутешительный вывод: «…для меня было ясно, что опереться на прессу невозможно и что пресса совершенно деморализована. Единственные газеты, которые не были деморализованы, – это крайние левые, но пресса эта открыто проповедовала архидемократическую республику ‹…› вся же правая [пресса. – Э.С.] поджала совсем хвост ‹…› замолкла и ожидала, куда судьба направит Россию». Итак, резюмировал Витте, «ожидать помощи от помутившейся прессы я не мог»[177].

В оценке периодической печати с Витте был согласен и один из самых либеральных министров его кабинета, уже упомянутый граф И.И. Толстой. Отмечая передергивание фактов публицистами и лихость их оценок, он вспоминал: «Как “Русские ведомости” не стесняются правдой, когда нужно доказать превосходство кадетских предвзятых теорий, так “Новое время” лжет на каждом шагу, когда нужно окатить помоями инородцев…»[178]

Витте продолжал пользоваться уже испытанными им ранее методами работы с прессой, которые в условиях цензурных послаблений не были, однако, столь же эффективными. Начальник Главного управления по делам печати А.В. Бельгард вспоминал, что в середине октября Сергей Юльевич обратился к нему с просьбой запретить одну из газет, в которой была помещена статья, порочащая честь правительства. «Тогда, – пишет Бельгард, – я понял, насколько граф не ориентируется в новой ситуации, когда прессу практически невозможно было контролировать»[179].

В январе 1906 года на одном из заседаний правительства Витте жаловался членам Совета министров: когда он желает напечатать извещение или разъяснение существующих законов, ему приходится приложить немало усилий, чтобы найти, кто бы это напечатал[180]. В таких условиях стала ясной необходимость создания официальной газеты, которая поясняла бы публике точку зрения правительства. Официальный «Правительственный вестник» для этих целей явно не подходил. В результате долгих обсуждений было решено издавать газету «Русское государство» под редакцией верного премьеру А.Н. Гурьева[181]. Уже в том же январе 1906 года выход «Русского государства» анонсировался в официальных изданиях империи. Но, вопреки широкой рекламе и серьезной подготовительной работе, с первых же дней выхода газеты возникли серьезные проблемы с ее распространением. 3 февраля Гурьев докладывал Бельгарду, что «за первым номером газеты никто из газетчиков не явился, несмотря на неоднократные предупреждения о предстоящем выходе. Несомненная злоумышленность явствует уже из того, что газетчики не брали издания даже даром, ссылаясь на отсутствие разрешения со стороны своих контор и старост»[182].

Тогда же, в феврале 1906 года, А.В. Богданович записала в своем дневнике: «Новую газету “Русское государство” все считают безобразной газетой. Ее ведет Гурьев, протеже Витте; ассигновано, чтоб ее поставить, 600 тысяч рублей, сотрудники там – Колышко, Мамонов – все клевреты Витте»[183]. Степень участия графа в издании этой газеты действительно не была секретом, многие, в их числе и В.И. Ленин, справедливо оценивали «Русское государство» как «виттевский орган»[184].

Одно из стихотворений известного журналиста А.В. Амфитеатрова, имевших широкое хождение, было посвящено «Русскому государству»:

Хвален еси, сочинивший ны «Русское государство»!

Девять тысяч на завтраки, – что может быть слаще?

Восписуем же, братие, что – несть власти аще!

Девятьсот тысяч бюджета! – пляшите, зовите:

Славься сим, болярин, граф Сергей Юльевич Витте![185]

Эти стихи, судя по всему, были весьма популярны: в 1906 году их выпустили в Париже отдельной книгой[186].

Витте продолжал работать и с крупной печатью. По воспоминаниям его секретаря, А.А. Спасского-Одынца, Сергей Юльевич внимательно следил за текущими публикациями – российскими и иностранными: «В сводках обзора иностранной печати, которые подавались мною графу два раза в неделю, красный карандаш графа изображал то знаки вопроса, то восклицания, то пометку на газете: “Необходимо опровергнуть!”»[187]

Разуверившись в возможности мирного пути успокоения страны, Витте перешел к жесткому подавлению революции. В конце ноября 1905 года были арестованы члены Петербургского Совета рабочих депутатов, а в декабре – подавлено Московское вооруженное восстание. Подобный переворот тактики министра был воспринят либеральной общественностью как подтверждение его двуличности и лицемерия. Эта тема стала центральной для сатирических журналов конца 1905-го – 1906 года:

Умом Вам Витте не понять,

Аршином чести не измерить…

Но время, кажется, сказать:

Он может только лицемерить[188].

В сатирической печати главными чертами Витте оказывались лукавство, лицемерие, беспринципность и отсутствие четкой политической позиции. В популярном журнале «Спрут» была напечатана эпиграмма на Витте:

Когда господь тебя творил,

Он миссию твою предвидел:

Стыдом тебя он не обременил,

Но языком лукавым не обидел[189].

Репутация Витте как беспринципного политика легла в основу стихотворения А.В. Амфитеатрова «Акафист смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому» (дом графа находился на Каменноостровском проспекте в столице):

Радуйся, на два фронта играние всегдашнее!

Радуйся, забвение сегодня про вчерашнее!

Радуйся, готовность лгать в ежеминутие!

Радуйся, Хлестакова за пояс заткнутие!

Радуйся, друзей своих и сотрудников предательство!

Радуйся, новоиспеченное сиятельство!

Неподобный отче Сергие Каменноостровче,

Радуйся![190]

Вскоре после публикации этого стихотворения в газете «Русь» она была закрыта полицией. Неизвестный корреспондент в марте 1906 года писал Амфитеатрову в Париж: «Ваш акафист графу Каменноостровскому, однако, продолжает продаваться на улицах»[191]. «Акафист» получил впоследствии широкое нелегальное распространение во многих городах России, а за его хранение привлекали к судебной ответственности[192]. Стихотворение, основываясь на уже сложившейся к тому времени репутации сановника, само в свою очередь подпитывало ее.

Стремление Витте одновременно и угодить старым порядкам, и приноровиться к новым обыгрывалось в известной карикатуре «Отставка и с левой и с правой», помещенной в журнале «Жупел». Граф изображался с двумя флагами в руках: в правой – российский трехцветный, а в левой – красный. Подпись под карикатурой в «Альбоме революционной сатиры» гласила: «Его двуличная политика репрессий и поблажек не удовлетворила левых, а после подавления революции не нужна стала и правым (самодержавию)»[193]. Рисунок поместили в журнале в качестве анонимного, но его автором был Б.А. Кустодиев[194].

Как лицемерие расценивались и отдельные действия премьер-министра. В ноябре 1905 года Сергей Юльевич обратился к Петербургскому Совету рабочих депутатов с воззванием, начинавшимся словами «Братцы рабочие!»[195]. Оно не имело успеха, а Совет откликнулся на этот призыв телеграммой, выражая «крайнее изумление бесцеремонности царского временщика, позволяющего себе называть петербургских рабочих “братцами”. Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят»[196]. По мнению камергера И.И. Тхоржевского, это обращение было одной из «политических безвкусиц» Витте[197].

Этот эпизод дал повод для критики многим оппозиционным изданиям, и, в частности, на него откликнулся Саша Черный:

В свет пустил святой синод

Без цензуры святцы,

Витте-граф пошел в народ…

Что-то будет, братцы?..[198]

По-видимому, воззвание С.Ю. Витте все же повлияло на некоторых представителей рабочего класса, с пролетарской грубостью выразивших свое отношение к министру на стенах уборной Александровского сада в Санкт-Петербурге:

Это, братцы, не годится:

Ж… пальцем подтирать.

А так надо изловчиться

Языком ее лизать[199].

На мой взгляд, этот факт красноречив сам по себе: очевидно, обращение действительно достигло своего адресата, но имело прямо противоположный желаемому результат.

Примечательна карикатура «Я знаю, как спасти Россию». В цитируемом издании под рисунком размещена подпись: «Карикатура изображает графа Витте, за спиной которого находятся П.Н. Дурново в жандармской шапке, а также пушки и плетки, символизирующие карательные отряды»[200]. В карикатуре обыгрывается беседа между премьер-министром и делегатами от «Союза 17 октября», в ходе которой Витте якобы обронил фразу «Я знаю, как спасти Россию», усматривая рецепт спасения в союзе общественных сил с правительством[201].

По поводу того, произносил ли премьер подобную фразу или это не более чем выдумка оппозиционной печати, мнения разделились. В.И. Гурко в своих мемуарах не ставит под сомнение, что слова эти принадлежат Витте[202]. А.С. Суворин в одном из «Маленьких писем», напротив, заявлял: «Я имею основание утверждать, что граф Витте никому не говорил этой фразы…»[203] Сам Сергей Юльевич в одном из недатированных писем Суворину, уже будучи в отставке, убеждал издателя: «Я вопреки газетным уверениям никогда и никому не говорил, что знаю, как спасти Россию»[204].

Так или иначе, эта фраза неоднократно цитировалась на страницах либеральных газет и сатирических журналов, использовалась несколькими провинциальными газетами в откликах на смерть государственного деятеля[205]. Приведенные данные свидетельствуют о широкой известности сюжета.

Не добившись желаемой поддержки, граф был вынужден составить свой кабинет из представителей прежней бюрократии. Назначение на пост министра внутренних дел бывшего директора Департамента полиции П.Н. Дурново, пользовавшегося репутацией ретрограда, настроило общественность против правительства. «Мы не понимаем лишь одного, – вопрошали “Русские ведомости”, – как граф Витте не видит, что при таком управляющем Министерством внутренних дел, как Дурново, призывы к успокоению теряют всякий смысл»[206]. Сходным образом объяснил отказ сотрудничать с правительством А.И. Гучков: «Мы в этом отношении [в качестве членов правительства Витте. – Э.С.] бесполезны, потому что тот капитал, на который вы рассчитывали, будет в пять минут растрачен, если противник всякой общественности становится во главе министерства»[207]. Репутация, которую имели члены кабинета, неизбежно распространялась и на графа.

В ряде сатирических произведений Витте и Дурново «выступают» вместе. В одном из стихотворений П.Н. Дурново назван «пулеметным сродником» премьер-министра, а сам Сергей Юльевич величается «Его карательством»[208]. Вместе с тем, представляемые как единомышленники, они выполняют разные функции:

Их только два,

Их всякий знает.

О них молва

Не умолкает.

Один, встречая,

Вас очарует,

Наобещает

И поцелует.

Другой же в «стиле»

Совсем отличном,

Не любит пыли

Пускать публично.

Глазком заметит,

Гонца спровадит,

Без шуму встретит

Да и посадит[209].

Примечательна карикатура М.Л. Шафрана «Министр-клоун и свинья». В виде свиньи изображен П.Н. Дурново, что отсылает к известной истории с его любовными похождениями. Бывший в то время директором Департамента полиции, Дурново заподозрил, что любовница изменяет ему с итальянским послом. Мучимый ревностью, он приказал перлюстрировать переписку дипломата. Посол пожаловался Александру III, который и наложил гневную резолюцию: «Отправить эту свинью в Сенат!»[210] «Клоуном» представлен Сергей Юльевич – карикатура воспроизводит закрепившуюся за ним к тому времени репутацию.

Оценка Витте как «клоуна» (или «жонглера»[211]) была наиболее общей для критиков премьер-министра «слева». Его прагматизм рассматривался не иначе, как «виляние хвостом»[212] и политиканство: «Граф Витте поправел! Граф Витте полевел! То и другое делается с помощью языка»[213].

«Министром-клоуном» назвал Витте и В.И. Ленин в одной из своих статей в октябре 1905 года. Расценивая действия графа как беспринципность и оппортунизм, лидер партии большевиков заявлял: «Витте потирает от удовольствия руки, видя великие успехи своей удивительно хитрой игры. Он сохраняет невинность либерализма. ‹…› А в то же время он приобретает вместе с невинностью и капиталец, ибо он остается главой царского правительства, сохраняющего в своих руках всю власть и выжидающего лишь наиболее удобного момента для перехода в решительное наступление против революции. Это – министр-клоун по своим приемам, “талантам” и по своему назначению»[214].

Витте и Дурново часто воспринимались как представители ненавистного правительства и, стало быть, действующие заодно. Один из воинственно настроенных современников писал в перехваченном затем послании: «Реакция победила. И подлая компания Витте – Дурново и проч. сволочи, во главе со своим коронованным ослом [имеется в виду Николай II. – Э.С.], восторжествовала»[215]. Автор частного письма, датированного 1907 годом, называл Витте «всероссийским мошенником», при этом отмечая его «бравых сотрудников[,] Трепова и Дурново»[216]. Такие оценки правительства «Витте – Дурново» в просмотренных мной документах не единичны[217].

В условиях революции именно предшествующая репутация Витте определяла многое в отношении к первому премьер-министру. Образ Сергея Юльевича – всесильного и жесткого бюрократа открыл ему дорогу во власть. Витте, который существовал в реальности (при всей условности такого определения), и то, чего от него ждали, основываясь на его прошлом, существенно различались. Репутация же отчасти и погубила его на новом посту. Для оппозиционно настроенной общественности граф стал «министром-клоуном», беспринципным политиком неоправданного компромисса и олицетворял собой бюрократический строй Российской империи. Его критиковали за то, что манифест не может считаться настоящей конституцией, потому что не дает серьезного увеличения политических свобод. Многих очень волновало, может ли человек, который сформировался и стал успешен при старом порядке, быть искренним инициатором перемен. Публика полагала, что если бы он не был связан с самодержавной бюрократией, то мог бы добиться большего в вопросе дарования политических свобод. На деле его полномочия на посту председателя правительства были сильно ограниченны, но миллионы современников были уверены в обратном. Репутация Витте не в меньшей степени, чем его политические шаги, влияла на их действия и отношение к государственному деятелю.

3.2. «Министр-президент»: С.Ю. Витте в представлениях консервативно-монархической части общества в 1905–1906 годах

Если либеральная общественность встретила издание манифеста с ликованием, то для людей консервативно-охранительных взглядов это событие стало, без преувеличения, катастрофой и знаменовало крушение привычного миропорядка. Государственный секретарь С.Е. Крыжановский так описывал свои впечатления в связи с Манифестом 17 октября: «Какие-то неясные предчувствия, какая-то тоска захватывали сердце, что-то словно треснуло в нашей жизни и поползло лавиной, надвигалась какая-то неясная чужая сила, и невольно приходило на ум: “Прости, Святая Русь”»[218]. Витте в этой ситуации стал восприниматься как главный виновник происходящего, в чьей злонамеренности не приходилось сомневаться.

В консервативной среде практически сразу после назначения графа на пост председателя правительства поползли слухи, что новоиспеченный премьер-министр навязал монарху ограничение его самодержавных прав, поскольку стремится стать «президентом Российской республики». По воспоминаниям Спасского-Одынца, в конце октября один из влиятельных чиновников в Министерстве внутренних дел, А.С. Стишинский, при встрече сказал ему, секретарю Витте: «А, соправитель России… его сиятельство скоро будет господином президентом»[219]. Присутствовавший при разговоре И.Л. Горемыкин одернул Стишинского, но, очевидно, в предубеждении против премьер-министра тот был не одинок.

Штамп «министр-президент» употребляли в адрес Витте не только крайние правые, но и А.С. Суворин, в статье которого это слово употреблено нейтрально[220]. Оно же применительно к Витте в роли главы Совета министров встречается в воспоминаниях известного журналиста А.В. Амфитеатрова, где также не содержит негативной оценки[221]. По-видимому, данная аналогия была взята из хорошо знакомой русскому обществу западноевропейской политической практики лишь с тем, чтобы определить новую для России должность. Что же касается крайних монархистов, то они вкладывали в это прозвище вполне определенный политический смысл.

В дни революции особую остроту для общественного мнения приобрел «еврейский вопрос»[222]. Известный исследователь революционного движения О.В. Будницкий отмечал: «Русскому обывателю – от люмпена до интеллигента – роль евреев в русской революции представлялась еще большей, чем она была на самом деле. Характерна сомнительного качества острота, появившаяся на страницах сатирического журнала либерального толка “Вампир” в период революции 1905–1907 гг.: “Варшава. Расстреляно в крепости 11 анархистов. Из них 15 евреев”»[223]. Известный в будущем лидер националистов В.В. Шульгин вспоминал, как в октябре 1905 года в Киеве городские низы встретили революцию жестокими еврейскими погромами и криком: «Жиды сбросили царскую корону»[224].

Новая политическая ситуация активизировала юдофильскую репутацию Витте, причем при трактовке революции как продукта «еврейского заговора» этот мотив в отношении сановника сделал его очень уязвимым для критики «справа». В декабре 1905 года граф Л.Л. Толстой (сын писателя Л.Н. Толстого) отправил императору письмо, в котором прямо назвал главного виновника волнений:

Витте – враг России. Витте – великое, величайшее зло нашего времени. Так думаю я, и так думают десятки тысяч русских людей. ‹…› Было бы несправедливо утверждать, что Витте один всему виной. Но справедливо то, что он – враг, поневоле, может быть, но враг наш. ‹…› Его близкая связь с евреями, его близорукость и незнание общества, его политика ‹…› все это всем обществом русским жестоко осуждается. Мой отец сказал недавно: «Все это наделали евреи». Я прибавил к этому: «С позволения Витте, женатого на еврейке»[225].

Примечательно, что в травле, направленной против премьер-министра, как и в период его руководства финансами империи, использовалось имя супруги сановника. Листок «Виттова пляска» отводил издевательским нападкам на Витте значительную часть своих редакционных полос. К примеру, в первом номере газеты было помещено «объявление», скрытый смысл которого легко мог понять каждый читатель:

На французском театре теперь дается новая пьеса – «La loi du pardon». В ней жена вновь избранного французского депутата мечтает:

– Вот теперь мой муж депутат; а потом, года через два, будет министром; а там – премьером, а там – Феликсом Фором… [президент Французской Республики в 1895–1899 годах. – Э.С.]

В эту минуту из первых рядов кресел раздалось восклицание:

– Да это Матильда!

Весь театр огласился хохотом и рукоплесканием.

Не угадаете ли, чему аплодировали и смеялись?[226]

Тема «президентства» сановника поднималась в «Виттовой пляске» на протяжении всего периода ее издания. Так, в феврале 1906 года в газете было помещено очередное «объявление»: «“Виселица или президентство?” Новая интересная игра, очень опасная. Дает уроки приезжий из Америки акробат»[227]. Ошибка в «узнавании» героя этого объявления также была практически невозможна.

Близость Витте к еврейству являлась одним из основных мотивов черносотенных изданий:

Ну что ж! – Кто законы всегда нарушал,

Теперь нам законность заводит,

Кто премии щедро жидам раздавал,

Нередко в премьеры выходит[228].

Центральный орган черносотенцев – «Русское знамя» – уже в феврале 1906 года открыто заявил: «Сейчас русские честные люди, любящие Россию, хлопочут у государя, чтоб он скорей согнал с президентского места главного врага русского народа и главного помощника жидовского с его жидовкою женой»[229]. «Русское знамя» придерживалось радикальных позиций, проводя откровенно шовинистические идеи. Большую поддержку, в том числе и финансовую, оказывало этим партиям правительство: взгляды черносотенцев встречали сочувствие во властных кругах[230].

Верил ли Николай II слухам об изменнических планах премьер-министра и его посягательстве на высшую власть в государстве? А.П. Извольский утверждал позднее, что имел основания ответить на этот вопрос положительно[231]. Надо полагать, в этом после отставки убедился и сам граф[232].

По свидетельству Спасского, узнав от своего секретаря, как активно правые муссируют тему его «президентства», Витте заявил: «Злобные, глупые скоты!»[233] Нет никаких причин подозревать Витте в амбициях стать «президентом Российской республики», поскольку он был убежденным монархистом. Мысль о незыблемости самодержавия как единственно верного для России пути политического развития была одной из навязчивых идей российского общества на рубеже XIX–XX веков. Современный исследователь Ф.У. Вчисло убедительно показал: сановник всю жизнь находился под обаянием этих мечтаний[234]. Даже если расценивать Манифест 17 октября как ограничение самодержавия, нельзя забывать, что он готовился не без ведома и согласия царя.

Впрочем, причины подозрений в посягательстве Витте на императорский трон крылись не только в личных качествах премьер-министра или императора Николая II, но и в особенностях российской политической культуры. На протяжении долгих веков характер верховной власти в России определялся в терминах неограниченного самодержавия. C одной стороны, российские правители остро нуждались в талантливых государственных деятелях, способных проводить реформы. С другой стороны, когда такие чиновники появлялись, властители начинали тяготиться ими, опасаясь, что те заслоняют императора, ставят под угрозу принцип самодержавия. Поэтому императоры устраняли таких сановников, демонстрируя способность управлять единолично. В этом смысле весьма показателен пример крупнейшего государственного деятеля первой трети XIX века – М.М. Сперанского. Александр I, недовольный самостоятельностью министра и смелостью его преобразовательных проектов, заявлял в приватной беседе, что Сперанский «подкапывался под самодержавие». Как справедливо заметил исследователь А.Л. Зорин, подобная формулировка скорее была призвана оправдать удаление Сперанского, нежели отражала реальное положение вещей[235].

В этой связи ценным мне представляется свидетельство того, что репутация Витте как кандидата на высшую власть, противопоставляемого царю, распространилась и в простонародной среде, уже после его отставки. В частности, один из последователей секты иоаннитов[236] – отставной матрос В. Горобцов, объявивший себя «пророком», – в 1909 году проповедовал среди крестьян Херсонской губернии о скором конце света. В апокалипсическом сценарии в ряду главных персонажей упоминался и Витте: «Царь Николай Александрович будет убит, ‹…› затем царем будет граф Витте, а антихристом – граф Толстой [одна из самых ненавистных для иоаннитов общественно значимых фигур. – Э.С.]»[237]. Можно утверждать, что эта репутация министра, подкапывающего царский трон, была довольно устойчивой, а соответствующие слухи ходили в разных слоях общества.

Возвращаясь к слухам о юдофильстве Витте, замечу, что не только правые были убеждены в особых симпатиях Витте к еврейству. В телеграмме от 21 октября 1905 года черниговский раввин отчаянно просил лидера еврейской общины в Петербурге, Д.Г. Гинцбурга, «умолить Витте» прекратить погромы, продолжающиеся уже более пяти дней[238]. Эти полные драматизма строки свидетельствуют о том, что и некоторые еврейские деятели в критический момент ждали от Сергея Юльевича поддержки и защиты. Примечательны также воспоминания одного из участников еврейской депутации к Витте, оказавшегося неприятно удивленным, когда вместо содействия они получили от премьер-министра холодный прием: «…мы распрощались с ним под тяжелым чувством»[239]. Общественное мнение, очевидно, переоценивало возможности премьера: на сегодняшний момент исследователями доказано, что имперская администрация, во-первых, не организовывала еврейские погромы, а во-вторых, не имела достаточных ресурсов для их предотвращения[240].

В 1905 году в общественном мнении возродился не только антисемитизм, но и германофобия. Это не могло не отразиться на отношении к Витте. Граф С.Д. Шереметев, узнав об издании Манифеста 17 октября, записал в своем дневнике: «Видно, что Царь и его временщик, оба не русские, [выделено в источнике. – Э.С.] оба сошлись, ненавидя друг друга!»[241] Граф Шереметев был сторонником старых порядков и не приветствовал произошедшие перемены, по крайней мере темп и масштабы осуществляемых преобразований[242].

Издатель «Нового времени» А.С. Суворин, недовольный «нерешительностью» Витте, не преминул в одном из «Маленьких писем» уже в декабре 1905 года уязвить премьер-министра напоминанием о его происхождении. Статья намекала на благосклонность к Сергею Юльевичу Вильгельма II: «Но, может быть, граф Витте хочет уходить? Ему хорошо: он сядет в вагон и уедет в Берлин. Германский император примет его с распростертыми объятиями, тем скорее, что у графа Витте больше немецкой души, чем русской»[243]. Связь Витте с немецким императором обыгрывалась и в цитируемом выше «Акафисте» А.В. Амфитеатрова: «Радуйся, Вильгельма II интимный друже…»[244]

И все же «немецкая» тема была во время первой российской революции менее востребованной, чем «еврейская». По-видимому, это объясняется широко распространенными представлениями об органической связи еврейства с революционным движением. Германофильская же репутация графа обогатилась новыми подробностями и приобрела причудливые формы в годы Первой мировой войны.

Министр, словно пытаясь отвести от себя эти обвинения, уже после своей отставки убеждал Суворина, что в тех обстоятельствах у него не было иного выбора: «Этот немецкий или жидовский хирург Витте, хотя с трясущейся рукой, при самой антигигиенической обстановке был вынужден (ибо его к этому призвали, дабы затем предать) отрезать из организма разложившиеся наросты, дабы устранить заразу во всем организме. Без боли и крови на поле боя операций не бывает»[245]. Предугадывая и опровергая предъявляемые ему обвинения, в письме реформатор дословно цитировал своих оппонентов. Он очень болезненно относился к своей репутации «революционера» и человека, силой навязавшего России ограничение самодержавия, и, уже находясь в отставке, упорно стремился оправдаться, защищая собственную точку зрения на страницах печати[246].

Интересными для прессы в 1905–1906 годах стали и личные особенности Витте, характерные приметы его внешности, манеры. С особой язвительностью черносотенцы высмеивали новый, графский титул Витте. В очередном номере «Виттовой пляски» было помещено объявление: «Желают по сходной цене купить подержанные графские (настоящие) манеры. Там же дешево продаются желающим министерские портфели [намек на попытку Витте пригласить общественных деятелей в свой кабинет. – Э.С.] и остатки совести. Главный почтамт. Под литеры С.Ю. В. с графской короной»[247].

Впрочем, авторы либеральных сатирических изданий «новоиспеченное сиятельство»[248] также не щадили:

Ну и дела! Хоть волком вой.

Нет сладу с «важною персоной».

Он прежде думал головой,

Теперь же графскою короной![249]

Любопытно, что даже симпатизировавшему Витте чиновнику князю С.Д. Урусову, потомственному аристократу, казались курьезными попытки Витте кичиться своим новым положением: «Он [Витте. – Э.С.], как мне показалось, считал получение графского титула многозначительным фактом, сильно повысившим его удельный вес, старался приобрести “графские” манеры и усвоить какие-то “графские” словечки и обороты речи. Мне как-то неприятно было услышать из его уст слова: “Повидайте мою графинюшку, она Вас очень любит”»[250].

Высмеивались черносотенцами и особенности внешности Сергея Юльевича:

И я бегу вдогонку веку

И тоже мучаюсь вопросом,

Возможно ль ныне человеку,

Без носа будучи – остаться с носом?[251]

Характерный, как бы провалившийся, нос Витте вызывал много кривотолков в обществе. По одной версии, это был результат хирургической операции[252], по другой – последствия сифилиса[253]. Вторая версия была весьма популярна среди недоброжелателей реформатора. Известный правый деятель А.А. Киреев, записав в 1906 году в дневнике досужие разговоры публики о том, что лечение застарелого сифилиса Витте в очередной раз не увенчалось успехом, с иронией замечал: профиль сановника «стал еще менее классическим»[254].

Есть свидетельства, что нос у него был все же настоящий. Р.Ш. Ганелин и Б.В. Ананьич встречались в 1960-х годах с бывшим думским репортером С.М. Шпицером. В марте 1915 года, сразу после смерти Витте, он получил от редактора задание узнать, на самом ли деле у покойного был накладной нос. Репортер проник в особняк графа и, договорившись с монахиней, читавшей над телом усопшего Четьи-Минеи, смог пощупать Витте за нос. По словам Шпицера, нос был обычным – «никаких следов накладного»[255]. Этот эпизод свидетельствует о том, что «тайна» Сергея Юльевича занимала многих – раз редакция газеты сразу после смерти сановника решила сделать «сенсацию» на особенностях его внешности.

Явились ли указанные нападки причиной его отставки? Вероятно, такое утверждение было бы сгущением красок, но то, что репутация графа отставке способствовала, – бесспорно. В январе 1906 года Николай II писал своей матери, императрице Марии Федоровне: «Витте после московских событий резко изменился: теперь он хочет вешать и расстреливать. Я никогда не видел такого хамелеона, или человека, меняющего свои убеждения, как он. Благодаря этому свойству почти никто больше ему не верит; он окончательно потопил самого себя в глазах всех – может быть, исключая заграничных жидов»[256]. Император верно оценивал ситуацию: уже с начала 1906 года, как свидетельствуют материалы перлюстрации, градус недоверия к Витте в обществе возрос. В одном из перехваченных писем читаем: «Настроение в Петербурге подавленное. ‹…› Вообще тучи сгущаются. Витте ненавидим всеми»[257]. Отправитель другого анонимного послания заверял своего корреспондента, что «шансы Витте остаться у власти невелики»[258].

2 апреля 1906 года, после сложных и длительных переговоров, Витте удалось получить французский заем в 10 млн рублей, спасший от краха финансы России, ослабленной войной и революцией. Дни Витте на посту премьер-министра были сочтены.

Несмотря на то что С.Ю. Витте был у власти более пятнадцати лет, он остался для общества «выскочкой», «человеком залезшим». Возглавляя финансовое ведомство, Витте являлся de jure лишь одним из высших сановников, однако de facto – чуть ли не первым министром, наделенным огромной властью и неограниченными материальными ресурсами. Заняв же в 1905 году номинально более влиятельную должность премьер-министра, на деле он получил гораздо меньший, чем прежде, объем полномочий.

Разительное несоответствие власти и влияния, которыми обладал Витте, занимаемым им должностям – привычная черта российской политической культуры. Приближенный к правителю министр всегда находится в центре общественного обсуждения, но действует закулисно. Чуждость Витте установленным бюрократическим правилам, его неуклонно растущее влияние, искушенность в закулисной борьбе давали пищу для конспирологических толкований.

А.Л. Зорин в статье, посвященной обстоятельствам отставки М.М. Сперанского, убедительно показал, как культурно-исторические стереотипы эпохи отразились на восприятии личности министра и облегчили многочисленным недоброжелателям задачу по его удалению со всех государственных постов на долгие годы[259]. Удивительна схожесть не только характеров, но и политических судеб двух крупнейших реформаторов в российской истории. Оба министра поднялись к высшей власти исключительно благодаря своим незаурядным способностям, силе характера и государственным дарованиям. Тот и другой воспринимались многими влиятельными современниками как чуждые фигуры (Сперанский – в силу своего недворянского происхождения, Витте – по причине предыдущего опыта, связанного со сферой частного предпринимательства), карьера обоих зависела от расположения к ним самодержцев. Характерно, что в некрологах Витте аналогия со Сперанским проводилась чаще всего[260].

Но гораздо важнее набор обвинений, которыми осыпали реформаторов их противники: при сопоставлении этих обвинений можно увидеть буквально текстуальные совпадения. Сперанский выглядел в глазах публики ключевой фигурой масонского заговора, Витте – еврейского. Сперанскому ставили в вину особое расположение к французам, что вкупе с лестными отзывами Наполеона о нем делало сановника символом непопулярного внешнеполитического курса. В случае же Витте широкое хождение имели слухи о неисчислимых похвалах и наградах русскому министру от немецкого императора Вильгельма II.

Конечно, за столетие «репертуар» фобий в общественном мнении Российской империи изменился. К началу XX века, когда в общественно-политической жизни приобретает злободневность и остроту «еврейский вопрос», обвинения в связях с «жидами» становятся для государственного деятеля гораздо более опасными, чем принадлежность к тайным масонским организациям. Новую жизнь получает традиционная для России германофобия, в то время как французы перестают восприниматься враждебно.

Под влиянием событий революции 1905–1907 годов к образу Витте добавляется и еще один важный атрибут отрицательного персонажа – его обвиняют в попытках уничтожить самодержавный принцип власти. Характерно, что одна и та же формулировка «он подкапывается под самодержавие» использовалась как при обвинениях Сперанского, так и при критике в адрес Витте. Портрет всесильного министра – интригана и изменника получал в глазах публики свое завершение.

В образах министров можно найти и иные схожие элементы. Ко всему прочему, важным содержательным приемом для дискредитации министра-советника служила демонизация его образа. В отношении Сперанского, как показал Зорин, этот обязательный элемент антимасонского дискурса использовался довольно широко. В случае с Витте данный прием также применялся: инфернальный образ злоумышленника, враждебного национальным интересам России, становился необычайно ярким. Так, в правом журнале «Жало» периода революции утверждалось, что ради власти и могущества сановник продал душу дьяволу, подписав договор собственной кровью: «В народе ходит молва, что Витте своей необычной карьерой обязан дьяволу. ‹…› Жизнь Витте – это положительно сказка. Некогда нищий студент, он стал миллионером, приобрел графский титул и заправлял судьбами величайшего в мире государства»[261].

Острая неприязнь общественного мнения к тайным обществам в начале XIX века и обусловленный этим образ Сперанского, по мысли А.Л. Зорина, были порождены страхом перед Французской революцией и ее идеями, могущими расшатать незыблемые основы российского самодержавия. В случае с Витте утилитарное использование фобий и пропагандистской риторики против реформатора объясняется страхом перед масштабной социально-экономической модернизацией. Эта параллель тем более любопытна, что на рубеже XIX–XX веков в состав «общества» входили не только придворные круги и дворянство – за столетие понятие «общество» существенно изменилось.

Сопоставление образов такого сановника, как Витте, в условиях самодержавного государства и в условиях революции высвечивает и существенные изменения конфигурации публичной сферы в России после 1905 года. Под влиянием цензурных послаблений многие более ранние оценки – как либерального, так и консервативного спектра – перешли из сферы частных разговоров в печать. На страницах газет и журналов обсуждались уже не только реформы министра, но и его семейная жизнь, особенности внешности, наиболее значимые факты биографии.

В силу принимаемых им политических мер и его репутации графу не удалось достичь компромисса с оппозиционной общественностью. Неудачной была и его попытка договориться с «братцами рабочими». В условиях, когда в политическую коммуникацию оказались вовлечены широкие слои общества, привычные методы работы всесильного министра с общественным мнением не возымели ожидаемого эффекта.

После своей отставки опальный министр стремился оправдаться перед общественным мнением, в чем ему помогали многочисленные литературные сотрудники. О том, насколько успешен был Витте, пытаясь добиться благосклонности общества, пойдет речь в следующих главах книги.

Глава II

Отставной реформатор как публичная фигура

1. «Политические отходные»: отставка графа Витте в откликах прессы

Граф Витте подал в отставку 19 апреля 1906 года – 22 апреля она была принята императором. Первый в истории России премьер-министр получил теплый благодарственный рескрипт Николая II и орден Александра Невского с бриллиантами. Первые намеки в печати на скорую отставку кабинета озвучила уже 16 апреля – на три дня раньше «большой» столичной прессы – популярная «Петербургская газета». В заметке отмечалось, что разговоры об этом усиленно ведутся в обществе уже несколько месяцев, но на сей раз «слух растет и повторяется людьми, по-видимому, осведомленными. Что-то, очевидно, есть»[262]. С 16 по 18 апреля в издании появилось три заметки о том же, тогда как остальная пресса хранила молчание[263]. 19 апреля еще три газеты присоединились к обсуждению данной темы[264]. По-видимому, для «Петербургской газеты», ориентированной на более широкие слои населения, слухи являлись важным информационным поводом, в то время как «большая печать» предпочитала не опережать события. А.С. Суворин отреагировал на разговоры так: «Во всяком случае, я поверю этому уходу только тогда, когда прочту о том в “Правительственном вестнике”»[265].

Общественное мнение обсуждало несколько сюжетов: причины, значение и последствия отставки кабинета. Среди возможных причин назывались переутомление и болезнь сановника, а также внутриполитические события: обострившиеся отношения с П.Н. Дурново, сложности в работе над проектом Основных законов[266]. В большинстве своем (в девяти из двенадцати изученных мной газет) периодические издания признавали, что отставка была самостоятельным решением графа. Вероятно, распространению этой версии косвенно способствовал и сам премьер-министр, неоднократно выражавший желание оставить свой пост[267].

Некоторые издания рассматривали решение графа удалиться от дел как бегство с тонущего корабля. Так трактовала поступок премьер-министра «Петербургская газета»: «Витте ушел. Вернее, убежал с поля брани»[268]. А.С. Суворин в своем «Маленьком письме» воздал должное Витте, назвав его «одним из даровитейших» государственных людей в России[269]. Тем не менее в статье от 21 апреля Суворин не скрывал разочарования: «Я не могу не повторить ему упрека за то, что он ушел накануне открытия Государственной Думы. Я этого понять не мог и не могу, потому что это почти равняется тому, что главнокомандующий уезжает с поля сражения накануне генеральной битвы – буквально накануне»[270]. С Сувориным был согласен и его сотрудник М.О. Меньшиков. Для него уход графа (которого он также считал выдающимся государственным деятелем) накануне важнейших событий в жизни страны стал основанием для критики, высказываемой Михаилом Осиповичем как публично, так и приватно. К примеру, в письме от 1912 года публицист писал Витте:

Вы были довольно долго в положении Великого Визиря и, во всяком случае, были облачены исключительным доверием Государя. Вы предприняли огромное по важности дело, но самое главное забыли: организовать власть в России ‹…› подобрать чисто механически ‹…› группу людей вокруг Государя, которые обладали бы большими государственными инстинктами, а не писали бы только бумаги. Это, конечно, нелегко, но в этом все. Дом без хозяина – сирота[271].

Меньшиков не изменил своего отношения к графу даже годы спустя[272].

Среди распространенных версий была и другая: желание министра покинуть свой пост – не бегство, а скрытая стратегия. Он хочет уйти, чтобы многочисленные проблемы, которые неминуемо возникнут с открытием Государственной думы, решали бы другие бюрократы. Эта версия косвенно подтверждалась и опытом его отставки с поста министра финансов в 1903 году. «Биржевые ведомости» писали:

Как и тогда, С.Ю. Витте, доведя дела финансовых реформ до известного предела, остановился перед обозначившимся на горизонте призраком гибельной войны с Японией, причем он же, как только война закончилась, и выступил на арену активной политической деятельности с обновленными и сохранившимися силами. Так, доведя правительственный корабль ‹…› до Сциллы и Харибды, С.Ю. Витте временно устраняется от кормила правления, дабы грядущие ужасы не обрушились на его голову. Трудно гадать, таков ли действительно расчет государственного человека, но нельзя не видеть в этом объяснении известного остроумия. С.Ю. Витте ушел уже однажды – перед войной; и он вновь уходит – тоже перед войной[273].

Характерно, что эту версию поддержал и идеологический оппонент газеты – «Московские ведомости», выражавшие идеи пореформенного консерватизма. Предположив, что Витте в роли главы правительства вряд ли удастся достигнуть компромисса с кадетами, которые в Государственной думе будут говорить «от лица всего русского народа», газета заявила:

В этом шаге [отставке. – Э.С.] мы видим доказательство его выдающегося тактического ума. ‹…› Если бы граф Витте явился в «кадетскую» Думу и «кадеты» выразили бы ему недоверие, то это равнялось бы тому, что ему выразил недоверие «весь русский народ», и тогда ему пришлось бы уйти со своего поста «по воле русского народа», а это, по конституционной теории, равнялось бы чуть ли не гражданской смерти. Подвергаться такому риску для графа Витте не было никакого расчета: вот почему он, как умный человек, заварив всю думскую кашу, предоставляет расхлебывать ее другим, отойдя на время в сторону. ‹…› Ну, можно ли после этого сомневаться в тактическом уме графа Витте?[274]

Хотя уход Витте со своего поста был вполне ожидаемым, в оценках этого события не было единства. Так, «Одесский листок» не выразил сожалений, поскольку граф лишь «сделал ‹…› со значительным запозданием то, что давно следовало сделать»[275]. В другой статье издания отстранение непопулярного сановника рассматривалось в качестве блага для России: «“Я знаю, как спасти Россию!” Сказал – и подал в отставку. Разве он не прав?»[276] Важно сравнить эту оценку с откликами сатирического журнала «Шут», уделявшего графу много внимания на протяжении всей весны 1906 года. Указанный мотив обыгрывался в «Шуте» неоднократно:

– Витте говорил: «Я знаю, как спасти Россию» – и ушел, не открыв никому этого секрета.

– Как? Он открыл его.

– Открыл?

– Да.

– Но чем?

– Своим уходом[277].

«Русские ведомости» рассматривали его уход как обыкновенную кадровую перестановку в правительстве, замечая, что «люди меняются, принцип – нет»[278].

В некоторых других изданиях, напротив, с тревогой следили за событиями в высших сферах, не ожидая от ухода Витте ничего хорошего. Несмотря на высказанную в адрес премьер-министра критику, редактор «Нового времени» Суворин признавался: «Мне очень жаль, что он ушел, потому что ушел человек большого таланта. Он вызывал крупные страсти, сильное возбуждение, горячую полемику, и русская мысль училась на событиях, разыгравшихся около трона и первого министра, настоящей независимости и углублялась»[279]. «Петербургская газета» замечала: «Общество вздохнуло далеко не с облегчением… И это понятно. Та среда, из которой, по условиям нашей сегодняшней действительности, только и может выйти новый премьер, не способна дать никого, кто был бы лучше графа Витте. При всех недостатках и прегрешениях своих, это – единственный настоящий государственный деятель. ‹…› Уход графа Витте – неприятный сюрприз»[280]. Размышления в подобном же ключе приводились и в близких к бывшему премьеру «Биржевых ведомостях»: «Таким ли окажется его преемник и что вообще принесет он с собою, – этот вопрос остается открытым и вызывает тяжелые думы. ‹…› Был премьер, ‹…› с уходом которого образовалась огромная пустота. Что же удивительного, если тяжелые думы овладели многими, точно кто-то нашептал нам всем: “Ждите не новых людей, а возвращения тех, кого вы напрасно считали мертвецами”»[281]. Вопрос о преемнике премьер-министра поднимали и «Одесские новости». Перебирая возможные кандидатуры, автор делал неутешительный вывод: «В преемники Витте называют сразу трех: Коковцова, Горемыкина и Муравьева. Выбирай, Россия! Выбор обширный. Боюсь, что Россия согласится лучше остаться при графе Витте»[282].

В этой разноголосице оценок нет противоречия. Для печатных рупоров разных политических сил были очевидны как крупные недостатки и дурная репутация графа Витте, так и его неоспоримые преимущества перед остающимися в правительстве бюрократами. Представителей печати озадачивал не столько уход министра, сколько возможные последствия резких перемен во власти и отсутствие достойной альтернативы. Наиболее остро эту мысль сформулировал лидер кадетской партии П.Н. Милюков в своей газете «Речь»:

[Отставка] ‹…› шаг политический и как таковой, по нашему крайнему разумению, шаг крайне неправильный, неожиданный и потому непонятный. Да, граф Витте – ненадежный посредник, ненадежный на обе стороны, потому что ни одна сторона ему не верит. А есть кто-нибудь в запасе более надежный? Да, у графа Витте язык слишком гибок, ум – слишком широк и симпатии слишком часто меняются. А есть кто-нибудь другой, кто бы говорил на языке, понятном всем? Есть такие, кто видит и простирает свои симпатии дальше 20-го числа? Мы таких не знаем и потому думаем, что, с правительственной точки зрения, отставка гр[афа] Витте равносильна потере последнего шанса сговориться, а потому нецелесообразна – если только уже теперь не сложилось там окончательное решение идти на конфликт[283].

Последняя фраза была воспринята некоторыми представителями крайних течений как признание в том, что кадеты вели с графом тайные переговоры. Так расценил отклик Милюкова В.И. Ленин. В одной из статей 1911 года он вернулся к роли кадетов в событиях 1905–1906 годов и задавался вопросом: могла ли тогда кадетская партия для достижения каких-то тактических целей вести переговоры с Витте в обход общественного мнения? По его убеждению, могла и якобы это ясно видно из статьи партийного лидера: «“Отставка графа Витте равносильна потере последнего шанса сговориться”, – писал г. Милюков 18-го апреля 1906 года, признавая тем самым вполне ясно и определенно, что сговоры были и были шансы, был смысл в повторении попыток к сговору»[284].

Ленин в своих подозрениях был не одинок. В перлюстрированных письмах с начала апреля 1906 года то и дело фиксировались разговоры о тайном союзе кадетов с главой правительства. «Слухи ‹…› указывают, что наш премьер словно бы хочет уже вступить в переговоры с кадетами; недавно настаивал на удалении Дурново и даже подавал в отставку, очевидно, желая сыграть в тон с кадетами», – сообщалось в одном из писем[285]. «Кадеты вступили в переговоры с Витте и просят, чтобы настоящее министерство было распущено, а новое министерство составить из членов их партии, – писал другой представитель общества. – Тогда они готовы помириться на Акте 17 октября, не предъявляя других требований, а он, Витте, останется премьером. Этот слух идет из достоверного источника»[286]. Некоторых не смущало отсутствие газетных сообщений на эту тему – напротив, молчание прессы объясняли тем, что оно выгодно кадетам: «А что кадеты? Кажется, торжество их недолгое, – предполагал автор другого письма. – Деньги есть, и наплевать. Не влез ли Витте на плечи кадетов, не через них ли он получил деньги? [Вероятно, имеется в виду заем 1906 года. – Э.С.] В печати этого нет, но печать ведь кадетская»[287]. В данном случае очевидно, что резкость оценок была вызвана неприязненным отношением не столько к личности Витте, сколько к кадетской партии.

Так или иначе, один из свидетелей событий передавал в письме, что отставка кабинета оживила общественные настроения: «Кроме завзятых бюрократов, всю жизнь корпящих над бумажными законами, которые по большей части вздор, не применимый к жизни, – все воспрянули и проснулись»[288].

В прессе циркулировали разные версии относительно ближайшего будущего Витте: он возглавит Государственный совет[289] или возьмет на себя руководство Комитетом финансов[290]. Однако в оценке его более отдаленных карьерных перспектив сомнений не было: граф непременно скоро вернется к государственной деятельности. Уверенность в том, что Витте «ушел не навсегда», выразили не только «Биржевые ведомости»[291], но и его противники из стана крайних монархистов. «Русское знамя» провозгласило: «У графа Витте отнимается власть, но влияния он, конечно, нимало не лишается. ‹…› Однажды уже отстраненный от дел, он вернулся к ним с мучительной для России властностью. ‹…› Нет никакого сомнения в том, что он еще раз вернется»[292]. Спустя некоторое время орган черносотенцев подтвердил свою позицию: «Граф Витте из плеяды тех неутомимых фанатиков-актеров, которые умирают на сцене… и за кулисы не уходят»[293]. Редакция «Московских ведомостей» в статье (которая так и называлась – «Временной [т. е. временный. – Примеч. ред.] уход графа Витте») уверенно заявила: «В том, что он только на время удалится за кулисы политической сцены, а затем, рано или поздно, снова выступит на нее в новой роли и с новыми планами, – в этом едва ли может быть какое-либо сомнение»[294]. Оба консервативных издания не допускали сомнений и в том, что граф и его сотрудники применят для этого все свои силы: «С сегодняшнего дня тысячи умов работают над его будущим торжеством»[295].

Итак, самые разные общественные силы, зачастую непримиримые антагонисты, были убеждены, что граф не окончательно удалился от дел, а взял вынужденную передышку. Я думаю, такая общественная реакция имела несколько причин. Во-первых, для общественного мнения был значим опыт первой отставки министра – в 1903 году, когда он вскоре получил новое высокое назначение. Во-вторых, сказались энергичность государственного деятеля, исключительная властность, а также его прежняя активность, направленная на поддержание собственной популярности. Следует подчеркнуть, что общественная реакция в связи с отставкой кабинета Витте обуславливалась и конкретной политической ситуацией: в правительственных сферах не находилось сановников, которых можно было бы поставить в один ряд с уходящим премьер-министром по масштабу личности. Эти факторы были необычайно важны для общественного мнения, поэтому между отрицательными и положительными оценками в «политических отходных» не наблюдалось резких границ. И, вероятно, поэтому граф Витте постоянно оставался в поле зрения публики даже после ухода со своего ответственного поста.

2. «Адские машины» в дымовых трубах и российское общество: покушение на отставного реформатора

Взрывы на Екатерининском канале 1 марта 1881 года навсегда изменили судьбу России. Пережив убийство Александра II, империя впервые лицом к лицу столкнулась с индивидуальным политическим террором, имевшим для страны серьезные последствия[296]. Среди тех, кто искренне скорбел о монархе, был и молодой начальник службы эксплуатации Юго-Западных железных дорог Сергей Витте. Он находился в театре, когда услышал о случившемся, после чего спешно вернулся домой и написал взволнованное письмо своему дяде, Р.А. Фадееву, с предложением создать тайную монархическую организацию, чтобы бороться с террористами их же методами. Целью организации, получившей название «Священная дружина», была также охрана жизни вступившего на престол Александра III. Демонстрируя верноподданническую преданность монархии, Витте активно участвовал в деятельности «Дружины», решая порой нетривиальные задачи, за что получил прозвание Антихрист[297]. Хотя просуществовала конспиративная организация не более года, в ее состав входили весьма влиятельные персоны: великие князья Владимир и Алексей Александровичи (родные братья Александра III), семейство графов Шуваловых, граф И.И. Воронцов-Дашков – министр императорского двора, князь А.Г. Щербатов, генерал Р.А. Фадеев, министр внутренних дел Н.П. Игнатьев, министр государственных имуществ М.Н. стровский, обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев. В обществе к этой инициативе отнеслись с иронией, а саркастичный М.Е. Салтыков-Щедрин назвал организацию «клубом Взволнованных Лоботрясов»[298]. Впоследствии Витте очень смущался, когда ему напоминали об этом факте его биографии[299]. По иронии судьбы через несколько десятков лет Витте и сам едва не стал жертвой правоконсервативного террора, когда на него совершили покушение черносотенцы.

Этот сюжет широко известен: 29 января 1907 года в дымовые трубы его дома на Каменноостровском проспекте в Петербурге заложили бомбы (или, как тогда говорили, «адские машины»). Задуманное не осуществилось: часовой механизм бомб не сработал, так как они были помещены в слишком узкие ящики, что уменьшило размах молоточка будильника. Подробности произошедшего изложены в мемуарах сановника[300]. Организовал покушение вице-председатель «Союза Михаила Архангела» В.В. Казаринов совместно с другим черносотенцем, являвшимся также агентом охранного отделения, – А.Е. Казанцевым. Последнему удалось подговорить двоих рабочих «крайне левого направления», А.С. Степанова и В.Д. Федорова, – внушить им, что Витте должен быть убит по решению главы революционно-анархической партии как крайний ретроград, который подавил революцию в 1905–1906 годах. В центре моего внимания будет не само покушение и последующее судебное разбирательство, а реакция общества на данное событие. Важно рассмотреть основные версии случившегося и те разговоры, которые велись в связи с этим вокруг Витте.

2.1. «Реклама в печке»: версия о симуляции покушения

Практически сразу по столице расползлись слухи, что покушение инсценировал сам отставной реформатор – чтобы привлечь к себе внимание. На следующий день после случившегося А. Столпаков с возмущением сообщал об этом событии в частном письме:

Как тебе нравится новая выдумка Витте? Устроить себе дурацкое покушение в собственном доме. Как оно ни глупо, но ты увидишь, что цель будет им достигнута и многие из членов Госуд[арственного] Совета заедут к нему с выражениями соболезнования, а специально выбранный для производства следствия прокурор найдет какие-нибудь нити, похожие на ту веревку, которую так предупредительно выпустили заговорщики на жизнь Витте в комнату. Митрополит Антоний, чего доброго, даже благодарственный молебен отслужит, а что будут по этому поводу печатать за границей, того и представить себе трудно[301].

Противники графа оценивали этот случай с едким сарказмом. Н. Ломан, сообщая известному правому публицисту Б.М. Юзефовичу в Киев о петербургских новостях, заявлял: «Что Вам писать? Конечно, о страшном покушении на драгоценную жизнь Сережи. Сколько я ни встречал людей, все в один голос, без запинки, были уверены, что Сережа сам устроил это трубное покушение. На этот раз он никого не надул; конечно, многие ездили расписываться и поздравлять»[302]. Действительно, на следующий день графа посетили многие высокопоставленные лица, поздравляя его с избавлением от угрожавшей ему опасности, о чем известили читателей сразу несколько газет[303]. Л.А. Тихомиров, отмечая необычайно широкую распространенность этой версии, замечал, что некоторые в Петербурге прозвали Витте «автобомбистом»[304]. Подобные слухи оказались столь устойчивыми в силу целого ряда причин.

В начале XX века для общества не было более болезненного и острого переживания, чем политический террор. Жертвами террористов становились министры и градоначальники, командиры воинских частей, начальники тюрем, жандармы, полицейские чины, приставы и другие представители власти. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Известный правовед, член кадетской партии профессор И.А. Малиновский в своем труде «Кровавая месть и смертные казни» (1909) провел обширный анализ политического террора в разных странах. Согласно приводимым Малиновским сведениям, только с октября 1905 года по 20 апреля 1906-го по политическим соображениям в России убиты 288 должностных лиц, 388 человек были ранены, 156 попыток покушения оказались неудачными. В 1907 году за две недели – с 16 января по 1 февраля – от рук террористов пострадали 67 должностных лиц[305].

М.Б. Могильнер изучила формирование мифа о «подпольном человеке» в русской литературе и публицистике – мифа, сыгравшего ключевую роль в культурном оформлении событий 1917 года и в судьбе России в XX веке. Исследовательница подчеркивает, что общество отнюдь не было пассивным наблюдателем террористических актов: оно выражало сочувствие, но не жертвам актов, а революционерам, оправдывая их[306]. Осуждавший насильственные методы борьбы Л.Н. Толстой считал убийства непопулярных министров «целесообразными»[307]. И даже некоторые представители правительственных кругов полагали, что иными способами реакционность власти не преодолеть. В «Воспоминаниях» одного из самых либеральных министров, Д.Н. Шипова, сказано, что убийство Плеве «принесло облегчение»[308]. Словом, в это время не было ничего более острого и болезненного – как не было, казалось, и более примитивного повода, чтобы напомнить о себе.

Покушение на графа отличалось и от террористических актов предыдущих лет, и от последующих громких актов (например, от убийства премьер-министра П.А. Столыпина). Замысел террористов не достиг своей цели, и ни сам отставной министр, ни его домочадцы не пострадали. Удивляло странное и непродуманное исполнение этого террористического акта, что заставляло многих воспринимать случившееся как симуляцию, будто бы заведомо устроенную так, чтобы никто не пострадал: «Покушение на Витте, по-видимому, было поддельное, да к тому же и очень неискусное, – сообщал столичный житель в частном письме. – Боже ты мой, какая пошлость! И у такого-то человека была в руках (да, пожалуй, еще и снова будет) судьба всего государства! Право же, никогда еще, кажется, Россия не переживала такого срама»[309].

Обращала на себя внимание и странная деталь: ящик с бомбами, а также веревка, по которой он был спущен в трубы, оказались чистыми от сажи; это наводило на мысль, что взрывное устройство могло быть заложено только изнутри дома – самим графом либо его прислугой[310]. В одном из частных писем передавались разговоры публики: «Говорят много о покушении на Витте, но мы над этим смеемся, потому что оно похоже на шутку. Я говорю от лица людей хорошо информированных, что полиция, которая делала допрос, не знает, как сформулировать свое мнение. Таким образом – и веревка, которая служила для спускания бомбы по трубе камина, не была покрыта сажей, и на самой бомбе не было никаких следов ее пребывания в трубе. Рассказывали, что Императрица-Мать, услышав новость, разразилась смехом, говоря: “Очевидно, Витте – сам, кто поместил туда бомбу”»[311]. На основании имеющихся источников невозможно проверить, действительно ли реакция Марии Федоровны была таковой. Можно лишь с уверенностью утверждать, что к этой версии сначала склонялся и Николай II, о чем Витте был хорошо осведомлен[312]. Характерно, что и император, и его семья не послали графу сочувственной телеграммы, что не осталось незамеченным[313]. Холодность царя явно уязвила графа, потому что он упоминал о ней и в своих мемуарах: «Его Величество и его семья никакого жеста по поводу раскрытого покушения не сделали и никакого внимания мне не оказали»[314].

Грубое и примитивное исполнение «адских машин» также существенно повлияло на распространение сплетен. В первые дни пресса утверждала, что «взрывчатый состав довольно слабый и сильного разрушения причинить не мог. ‹…› Взрыв человеческих жертв не повлек бы»[315]. Лишь спустя несколько месяцев в лаборатории Артиллерийской академии была проведена экспертиза снарядов. В результате установили: вещество в них было такой силы, что при взрыве был бы снесен особняк Витте и частично разрушен соседний дом. После этого известия, как утверждал Сергей Юльевич, и царь отказался от версии о симуляции покушения[316].

Взрывное устройство обнаружил известный журналист и близкий сотрудник графа (он работал с документами Витте для очередной статьи в комнате, где находился снаряд). Это также дало пищу для пересудов. Влиятельный правоконсервативный деятель генерал А.А. Киреев записал в дневнике 1 февраля 1907 года: «Все более и более выясняется, что покушение на Витте устроено если не им самим, то его приспешниками. ‹…› Открыл дело Гурьев, из жидков, правая рука Витте, когда он был министр»[317]. Позднее А.Н. Гурьев, признавая необычайную распространенность подобных сплетен, заявлял: «Я не говорю о газетных клеветниках, но даже официальные круги какое-то время отказывались верить, что я обнаружил бомбы в доме графа Витте»[318].

Одной из причин популярности версии об «автобомбисте» было отношение общества к экс-министру: на первый план для общественного мнения выходили личность Витте и приписываемые ему качества и характеристики. Многие полагали такое поведение, как симуляция покушения, типичным для человека, привыкшего привлекать внимание публики любой ценой. Журнал «Шут» иронизировал:

– У графа Витте гремучий студень нашли…

– Гремучий… что же, граф привык греметь[319].

Издание, не называя виновников преступления, публиковало сочинения острословов:

Знаю я, «братец», чья это затея,

Знаю я, как вас спасти,

Чтоб повторить не посмели, злодеи!

Да не скажу*, – уж прости!..[320]

Сразу после стихотворения имелась приписка под звездочкой: «Вы в свое время знали, как спасти Россию, да не хотели сказать. Ну вот, ваше сиятельство, – долг платежом красен»[321]. Сюжет с этой известной фразой, приписываемой Витте, был обыгран и в другом популярном журнале того времени: «В квартире графа Витте нашли две “адские машины”, которые еще не успели разорваться. Граф Витте будто бы по этому поводу сказал: “Я знаю, как спастись от бомбы”»[322].

Укоренившееся среди определенно настроенной публики убеждение, что террор – метод исключительно революционеров и противников российской государственности, способствовало тому, что некоторые сразу и безоговорочно поверили в версию о симуляции покушения. А.А. Киреев на следующий же день после случившегося записал в дневнике: «Это покушение, несомненно, устроено самим Витте. Оно очень неловко – веревка – стопин высунут из-под вьюшкой, но главное – кому охота убивать Витте? Конечно, не тем, которых он создал!» Далее следовало довольно тривиальное утверждение, что Витте – творец революции. Затем Киреев высказался категорично: «А монархисты – не убивают»[323].

В действительности это покушение было не первым. Реформатору неоднократно угрожали расправой политические противники как «справа», так и «слева». В 1898 году Витте, тогда министру финансов, поступило письмо с угрозами, подписанное некими анархистами, недовольными введением винной монополии[324]. Осенью 1905 года в обществе упорно ходили слухи, что различные революционные фракции готовят убийство графа Витте[325]. То, что Боевая организация партии социалистов-революционеров планировала убить председателя Совета министров, подтверждал и сам лидер эсеровских боевиков, Борис Савинков: террористов остановила только усиленная охрана графского дома[326]. По сведениям же сановника, революционеры трижды планировали покушение на него, в том числе один раз – после отставки. Кроме того, в феврале 1906 года они угрожали премьеру по телеграфу убийством дочери и внука, проживавших в Брюсселе, где служил зять графа, – в отместку за действия карательной экспедиции в Восточной Сибири. Планы убить ненавистного им государственного деятеля вынашивали и крайние консерваторы. Лидер «Союза русского народа», А.И. Дубровин, в декабре 1905 года в беседе с генералом Г.О. Раухом признал, что среди членов его партии «были разговоры» относительно убийства Витте, но заверил, что теперь они «совершенно оставлены» и те, кто ведут их, – «просто проходимцы»[327]. Тем не менее есть сведения, что в октябре 1906 года киевские черносотенцы вынесли бывшему премьер-министру смертный приговор; для приведения его в исполнение они отправили одного из членов своей партии в Петербург, однако злоумышленник был перехвачен полицией[328].

Досужие разговоры публики сильно задевали графа, и особенно его ранила позиция царя. Об этом можно судить по оброненной Витте в мемуарах фразе: «Я только одно не могу не вспоминать с болью в сердце – что Его Величество, после того как я служил его отцу и ему около 15 лет ‹…› может настолько меня не знать, чтобы тому лицу, которое ему высказало подобное предположение, не повелеть бы молчать и такой гнусности никому не говорить»[329]. Витте не упускал возможности выразить свои чувства в связи с покушением и напомнить об этом императору. В одном из писем царю сановник в очередной раз просил его о дипломатическом назначении, мотивируя свою просьбу пагубным влиянием петербургского климата на самочувствие графини, и добавлял, что ее здоровье подорвано «теми покушениями, объектом которых он был в последние два года»[330].

Интересна первая реакция черносотенного «Русского знамени» на покушение. Если верить показаниям бывшего секретаря Дубровина, А.И. Пруссакова (который, по выражению Витте, «рассорился» со своим начальником и стал разоблачать деятельность черносотенцев), тот за два дня до обнаружения бомб видел черновик заметки Дубровина, где о смерти Витте говорилось как о свершившемся факте[331]. По-видимому, это можно считать «фирменным почерком» черносотенцев, потому что и в других случаях заметки об убийстве неугодных партии лиц публиковались в прессе накануне самого акта, когда предполагаемая жертва была еще жива[332]. Однако, узнав, что покушение сорвалось, газета в тот же день, 29 января, решила возложить ответственность за этот акт на партию социалистов-революционеров. В статье говорилось: «Любой палач покажется гуманистом в сравнении с людьми, наталкивающими пылкую, доверчивую молодежь на убийства своих противников. Без содрогания нельзя представить картины разрушения, если бы сатанинский замысел злодеев удался». Далее «Русское знамя» акцентировало внимание своих читателей на отставном статусе Витте: «В ненасытном упоении кровью своих жертв разбойники “освободительного движения” не останавливаются даже перед личностями людей, отстранившихся от общественной деятельности! ‹…› Граф Витте, находящийся теперь не у дел и не могущий влиять на ход событий, также не может быть опасен». Это, по версии газеты, делало попытку покушения абсолютно бессмысленной: «Чего же хотят кровожадные безумцы, вкладывающие адские машины в печи, – неужели убийства ради убийства, крови ради крови?!»[333] Этот ловкий тактический прием решал сразу несколько задач. Черносотенцы могли, с одной стороны, в очередной раз дать уничижительную оценку Витте, уверив публику, что он не более чем отставной сановник, с другой – осудить своих политических противников – «революционеров», а заодно и отвести подозрение от правых монархистов. 3 февраля «Русское знамя» снова обратилось к теме покушения, повторив вопрос о виновных: «Кому все это было нужно? Кому мешает жизнь графа Витте теперь?»[334] Однако уже 4 февраля в статье с говорящим названием «Реклама в печке» издание предложило читателям версию, согласно которой «автором» замысла был сам Витте: «…О сахалинском графе просто забыли ‹…› даже революционеры-террористы не почтили полусахалинского графа хотя бы “поганеньким” покушением в благодарность за его “поганенькую” конституцию. ‹…› На бывшего “великого” Витте ни один ищущий заработка, голодный злодей не обращает даже внимания. ‹…› Нечего делать – пришлось домашними средствами подогреть угасающую известность великого реформатора России»[335]. В последующих публикациях «Русское знамя» пыталось опровергнуть распространенную в обществе версию о причастности черносотенцев к покушению[336].

Резкую перемену тактики «Русского знамени» можно объяснить следующим образом: узнав, что слухи о «Витте-“автобомбисте”» достаточно популярны, издание поспешило отразить эту версию на своих страницах. Значит, не только газеты являлись распространителями сплетен, но и, напротив, неформальная коммуникация формировала повестку дня в редакциях. Другими словами, «Русское знамя» не запустило эту сплетню в общество, а отразило на своих страницах уже сформировавшиеся слухи.

Версия о симуляции покушения еще долго имела хождение среди противников министра. На заседании Государственной думы 10 ноября 1908 года депутат фракции националистов С.И. Келеповский с трибуны, публично обвинил Витте в том, что тот инсценировал покушение «для саморекламы, а потом устыдился и замолчал». Об инциденте, произошедшем в Думе, имеются мемуарные свидетельства[337]. Этот факт особенно разителен, ведь многие данные, в том числе о взрывной силе снарядов, уже стали к тому времени достоянием общественности.

2.2. По приказу «одной августейшей особы»: версия о причастности «Союза русского народа» к покушению на Витте

Параллельно с трактовкой преступления как симуляции распространилась и другая версия – о причастности к нему черносотенцев. В одной из статей «Биржевые ведомости» уже 1 февраля сообщали о возможных организаторах покушения: «Общая молва называет их: это – черносотенные организации, которые не раз открыто заявляли, что графа Витте следует убить за то, что он предал Россию»[338].

И для семейства Витте вскоре стало понятно – дело не обошлось без черносотенцев. Граф начал собственное расследование. Вскоре он получил однозначный ответ: к заговору на его жизнь причастны боевики московского отделения «Союза русского народа»[339]. В письме к дочери, Вере Нарышкиной, графиня Витте уже через несколько дней делилась своими чувствами:

Хотела бы знать, какая партия устроила покушение на папа? Думаю, что черносотенцы, хотя, конечно, этого никому не высказываю. Ты тоже никому не говори об этом. Власти систематически разрешали в их газетах смешивать папá с грязью и возбуждали против него народ. ‹…› Пишу тебе все это на случай моей смерти, чтобы ты знала, как все в действительности. Папá никому никогда такие вещи не скажет. Ты тоже никому ничего не говори о моих словах, а то, пожалуй, скажут, что я критикую лиц, стоящих у власти. Я очень нервна и расстроена, нет мерзости, которой они не писали бы о нас в газетах, а теперь еще хотели взорвать на воздух[340].

По-видимому, эти слова графиня адресовала не только дочери, но и правительству. Было ясно, что письмо подвергнется перлюстрации и его содержание станет известно полиции. Да и трудно представить себе Витте, который безучастно наблюдал бы за развитием событий.

На следующий день после обнаружения снарядов граф получил письмо с угрозами, написанное с целью вымогательства денег, и сразу же передал его в Департамент полиции. Вскоре он получил второе письмо: ему сообщалось, что, так как он не прислал требуемую сумму, на него будет совершено второе покушение. Граф также передал это письмо дежурившему у его дома агенту охранного отделения.

Террористы действительно планировали довести задуманное до конца, но на этот раз путем метания бомбы в экипаж Витте, когда он будет направляться на очередное заседание в Государственный совет. Информация исходила от одного из террористов, догадавшегося, что их направляют черносотенцы, а вовсе не революционеры. Он сообщил о готовящемся покушении одному из членов Государственной думы, тот – П.Н. Милюкову и одному из журналистов. Газетчик, в свою очередь, поделился этой информацией с бывшим начальником Департамента полиции А.А. Лопухиным, а последний через И.П. Шипова довел ее до сведения Витте[341]. По данным журналиста Л.М. Клячко, в числе тех, кто знал о покушении, были также председатель Государственного совета М.Г. Акимов и П.Н. Дурново[342]. Таким образом, круг людей, информированных о происходящем, был достаточно широк. Заседание перенесли с 26 на 30 мая 1907 года. Витте принял решение посетить Государственный совет, так как опасался, что отказ явиться на заседание будет расценен как трусость. Покушения не последовало.

24 мая 1907 года Витте виделся с М.М. Ковалевским, который позже вспоминал:

Он предложил подвезти меня. Я согласился. ‹…› На этот раз он уже не спросил меня, не боюсь ли я ехать с ним. Вероятно, ему еще был памятен мой ответ, что в переживаемое нами время можно подвергнуться и большей опасности, чем сидеть рядом с ним. ‹…› Но, вероятно, мысль об этой опасности снова пришла ему в голову, ‹…› он сообщил мне, что виновники подготовлявшегося покушения на его жизнь до сих пор не найдены, что на его вопрос – не принадлежат ли они к СРН [ «Союзу русского народа». – Примеч. ред.] – получен был ответ: «Не прямо к “Союзу”, но к близким к ним сферам, а кто именно – неизвестно». «Какой срам, – сказал я, – для правительства оставить неразысканными убийц Герценштейна, убийц Иоллоса – тех, кто подложил Вам бомбы!» Мой собеседник только поднял глаза вверх. «Я перестаю понимать Столыпина», – сказал он[343].

Витте с самого начала расследования казалось, будто власти желают подтвердить именно версию с «симуляцией преступления». Следствие велось медленно и, возможно, еще долго не пришло бы к окончательному выводу, если бы не происшествие, пролившее свет на имена организаторов и исполнителей террористического акта. 28 мая 1907 года в окрестностях Петербурга был найден убитым неизвестный молодой человек, лицо которого было намеренно обезображено. Возле трупа лежали разрывные снаряды. В сентябре в полицию поступило по почте письменное заявление от некоего В. Федорова, в котором он сообщал, что покушение на жизнь Витте было организовано убитым с изуродованным лицом, по фамилии Казанцев. Якобы тот обманным путем вовлек Федорова и другого революционера, Степанова, в организацию покушения на Витте, а потом и убийства редактора «Русских ведомостей» Иоллоса, объявив, что казнить они будут врагов партии социалистов-революционеров. Спустя некоторое время, сопоставив факты, они распознали в Казанцеве черносотенца, после чего Федоров его убил (поэтому и не произошло покушения на Витте по пути в Государственный совет). Тогда полиция объединила расследование покушения с двумя другими громкими делами – убийством одного из лидеров партии кадетов, экономиста и публициста М.Я. Герценштейна[344], и депутата I Государственной думы, сотрудника газеты «Русские ведомости» Г.Б. Иоллоса[345]. Подробности убийства Герценштейна и ход расследования обстоятельно изучены М.А. Витухновской-Кауппала, и мне нет необходимости останавливаться на этом сюжете подробно[346]. Важно лишь отметить, что российское правительство всячески препятствовало независимому расследованию финского суда. П.А. Столыпин регулярно получал от Николая II указания способствовать скорейшему прекращению дела[347].

Сразу после убийства Казанцева Федоров явился с повинной к членам партии социалистов-революционеров. Видный революционер Г.А. Гершуни после подробного допроса Федорова нелегально выпустил в июне 1907 года прокламацию. В ней прямо назывались исполнители преступлений и открыто утверждалось, что организаторы никогда не будут привлечены к ответственности, ибо у них есть тайный могущественный защитник – император Николай II[348]. Часть прокламации, воспроизводившая фактическую сторону дела, попала на страницы «больших» изданий. Сразу несколько столичных газет, в том числе «Речь»[349] и «Русь»[350], опубликовали скандальные разоблачения; частично они появились и в ряде московских газет[351]. Редактор «Речи», Б.И. Харитон, на запрос следователя об источнике информации ответил, что они получили сведения напрямую от партии социалистов-революционеров, однако наиболее острую (цитируемую выше) часть прокламации опустили по цензурным соображениям[352]. Что же касается издателя газеты «Русь», М.А. Суворина (сына издателя «Нового времени»), то он объяснил, что получил анонимное письмо по почте из Выборга[353]. По мнению Витте, в немалой степени следствие сдвинулось с мертвой точки именно под воздействием поднятой в прессе шумихи[354]. Одновременно свое, независимое от ДП расследование проводили и представители кадетской партии. В результате комиссия пришла к выводу, аналогичному выводу Витте, – о связи охранного отделения с боевиками «Союза русского народа»[355]. Московское «Русское слово» сообщало, что в стане черносотенцев встревожились из-за последних газетных разоблачений и было созвано собрание членов «Союза» для обсуждения сложившегося положения. «Принятое решение хранится в тайне»[356].

На том разоблачения не кончились. Дело вновь привлекло к себе внимание общества в 1909 году, когда газета «Le Matin» опубликовала сенсационные признания бежавшего во Францию Федорова[357]. Причина такого интереса к теме связи террористов и правительства крылась и в психологической атмосфере, сложившейся в обществе. Огромное впечатление на общественное мнение оказало печально известное «дело Азефа». Д.И. Пихно, связывая эти события, писал, что признания бывшего террориста только сильнее накалили обстановку: «Много толков вызывают признания убийцы Федорова. ‹…› Как видите, атмосфера остается отравленной»[358]. Сообщая о развернувшейся кампании, «Новое время» отмечало, что важные разоблачения, сделанные Федоровым в Париже, по значимости и произведенному эффекту не уступают азефовским[359].

Витте тоже отреагировал на публикацию в «Le Matin». В сентябре 1909 года известный американский журналист Герман Бернштейн опубликовал в газете «The New York Times» статью «О двух политических убийствах в России», где приводил выдержки из интервью с графом – отставной министр недвусмысленно заявлял, что владеет некими секретными документами, показывающими, как планировалось, организовывалось и осуществлялось покушение:

У меня есть подробности и имена всех лиц, которые были вовлечены в это подлое дело. Я не публикую эти документы сейчас потому, что не хочу дополнительного смятения в уже запутанном и хаотическом состоянии дел в России. Те, кто думают, что, уничтожив меня, они уничтожат свидетельства против себя, ошибаются: если меня убьют, то копии документов, которые хранятся за пределами России и которые будут опубликованы, и вся история этих преступлений, так же как и имена всех преступников, от низших до верхних, станут известными[360].

Копии трехтомного дела действительно хранились в архиве Витте, причем несколько экземпляров и в разных местах. В словах отставного министра содержалась скрытая угроза в адрес власти. По версии графа, изложенной в мемуарах, цель террористов была не столько в физическом устранении его лично, сколько в уничтожении хранящихся у него в доме бумаг, которые представляли интерес для правительства[361].

Несмотря на открывшиеся новые обстоятельства и общественный интерес к этому делу, в начале 1910 года судебный следователь прекратил его – за «необнаружением» виновных и за смертью их руководителя[362]. Тогда возмущенный Витте в мае 1910 года отправил П.А. Столыпину письмо, в котором не только подверг критике отношение правительства к расследованию, но и фактически обвинил представителей власти в причастности к организации покушения. Составителем послания был известный присяжный поверенный П.Е. Рейнбот. Предварительно Витте ознакомил с письмом, а также с трехтомным делом о покушении известных юристов, членов Государственного совета А.Ф. Кони, С.С. Манухина, графа К.И. Палена и Н.С. Таганцева.

В письме к Столыпину опальный министр давал понять, что владеет большим объемом информации о высокопоставленных «заказчиках» преступления и только сановный статус удерживает его от обнародования этих данных:

Если бы я был частным лицом, я бы обратился к общественному мнению, напечатал бы акты следственного производства и комментировал их. Положение, которое я занимаю, и все мое прошлое, конечно, совершенно исключают возможность такого образа действий. Но я смею думать, что ‹…› вы примете меры к прекращению террористической и провокационной деятельности тайных организаций, служащих одновременно и правительству, и политическим партиям, руководимым лицами, состоящими на государственной службе, и снабжаемым «темными» деньгами, и этим избавите и других государственных деятелей от того тяжелого положения, в которое я был поставлен[363].

Иначе говоря, Витте фактически обвинил главу правительства в том, что покушение совершалось с его ведома[364]. По мысли графа, настоящие виновники злодеяния так и не были найдены именно потому, что «правительственные органы обнаружить их и судить не желали»[365]. До этого времени сановник не выражал своей позиции открыто. Теперь же он, по-видимому, действительно разуверился в возможности объективного официального расследования, если позволил себе столь резкие выражения. Многие были осведомлены о письменной перепалке председателя правительства и его предшественника. Согласно мемуарам Витте, Столыпин лично подошел к нему в Государственном совете и прямо спросил: «Из вашего письма, граф, я должен сделать одно заключение: или вы меня считаете идиотом, или же вы находите, что я тоже участвовал в покушении на вашу жизнь?» Граф предпочел уклониться от ответа. И хотя, по мнению камергера И.И. Тхоржевского, хорошо знавшего обоих, Столыпин, сам не ладивший с крайними правыми, таких упреков в свой адрес не заслуживал[366], в результате этого столкновения, по выражению одного из журналистов, «всему Петербургу стало ясно, что бомбу подкинул Столыпин по приказу свыше»[367].

Действительно ли император дал распоряжение взорвать дом опального реформатора? Исходя из показаний от 1917 года Пруссакова, секретаря Дубровина, последний незадолго до покушения несколько раз просил его раздобыть подробный план дома графа. Якобы это было желанием некоей «августейшей особы», которую интересовали компрометирующие документы из библиотеки Витте. Хотя в 1909 году секретарь не мог открыто назвать следствию заказчика преступления, Временному правительству он признался, что под «августейшей особой» подразумевал не кого иного, как Николая II. За выполнение этого поручения Пруссакову была обещана награда в 1 тыс. рублей или звание потомственного почетного гражданина. И от того, и от другого секретарь Дубровина отказался. Когда же случилось происшествие с Витте, Пруссаков убедился, что план был нужен вовсе не для обыска, а для закладывания бомб. Достоверность подобного свидетельства нельзя проверить на основании имеющихся источников. А потому мне эти показания представляются сомнительными. Более того, в 1917 году новой власти было выгодно представить бывшего царя в неприглядном свете. Но нельзя отрицать, что император внимательно следил за ходом судебного процесса над убийцами Иоллоса и Герценштейна и потворствовал руководству «Союза русского народа», препятствуя объективному расследованию[368].

В ответном письме от декабря 1910 года (спустя семь месяцев) Столыпин опроверг выдвинутые графом обвинения[369]. Тогда же, в декабре, Витте послал Столыпину новое письмо, в котором, ввиду разногласий между ними, предложил устроить сенаторскую ревизию. Председатель правительства перенаправил запрос министру юстиции И.Г. Щегловитову, решив, как он выразился, «положить конец этой комедии»[370]. Дело было передано на рассмотрение императора: «…пускай резолюция Его Величества поставит наконец на этом деле точку»[371]. Рассмотрение в Совете министров состоялось в январе 1911 года, а 22 февраля на соответствующем Особом журнале Совета министров Николай II наложил резолюцию: «Никаких неправильностей в действиях властей административных, судебных и полицейских я не усматриваю. Дело это считаю законченным»[372]. С тактической точки зрения ход Столыпина был беспроигрышным. Зная неприязнь императора к отставному реформатору, а также позицию Николая II по отношению к расследованию иных преступлений черносотенцев, предугадать его реакцию не составляло труда.

Витте, в отличие от монарха и премьера, не считал дело о покушении законченным. Оспаривать вердикт императора он не мог, поэтому перешел к тактике закулисной борьбы, действуя через журналистов. В мае 1911 года он отправил документы, касавшиеся их переписки со Столыпиным, сотруднику «Нового времени» Меньшикову. Тот откликнулся: «Очень благодарю Вас ‹…› за документы. Они в бытовом отношении и политическом очень интересны. Признаю, что Вы обижены, и вспоминаю, как прав я был, советуя Вам в свое время притянуть к суду с полдесятка клеветников»[373]. Весной 1912 года, накануне выборов в IV Государственную думу, граф решил действовать публично[374].

В мае 1912 года редакция газеты «Биржевые ведомости» планировала опубликовать ряд статей о покушении и ходе его расследования. 10 мая вышла первая из них, объемом в целый газетный лист и озаглавленная «Граф С.Ю. Витте и юстиция. История покушения на графа Витте». В этом сенсационном материале подробно излагалась суть дела и, кроме того, говорилось: «Прошло некоторое время, вдруг судебное следствие, начатое столь энергично и давшее такие интересные результаты, внезапно прекратилось, чтобы уж более не возобновляться. Что же такое случилось? А случилось вот что… Дело грозило разоблачениями такого характера, таким громким скандалом, что решено было его потушить»[375].

Должно было выйти еще несколько статей, однако эта газетная публикация привлекла внимание ДП как имеющая целью «дискредитировать в глазах общества действия правительства»[376] и спровоцировала судебное расследование. Сотрудникам департамента удалось установить, что автором заметки, заявленной как редакционная, являлся журналист А. Стембо. Он был арестован, в ходе дознания выяснилось, что материалом для его публикации послужили рукописи чиновника земского отдела Министерства внутренних дел Б.П. Башинского. При обыске у Стембо были обнаружены и черновики еще не вышедших статей, в которых приводились доказательства того, что убийства Иоллоса, Герценштейна и взрыв в доме графа Витте были организованы с ведома правительства[377].

Материалами для публикации послужили и сообщения газеты «Русь» от 1906 года, а также данные, собранные адвокатом вдовы Герценштейна. Собирая сведения об убийстве депутата, адвокат попутно составил материал и о покушении на графа Витте и передал ему для разработки[378]. Выяснилось, что материалы для наиболее острой статьи (единственной напечатанной из трех) Стембо получил лично от графа Витте через А.В. Руманова, заведующего петербургским отделом газеты «Русское слово»[379]. В ноябре 1912 года Руманов также подвергся аресту. Реформатор же в духе тактики «закулисных влияний» ничем не выдал своей причастности к произошедшему. Напротив, в письме своему секретарю, Н.С. Поморину, граф утверждал, будто бы сам он не в курсе этой истории: «Что насчет Руманова, то мне его жаль. Конечно, он не революционер, он даже искренний слуга правительства и человек доброжелательный. Он, наверное, попался на репортерских и корреспондентских хитростях, которые и я несколько раз имел случай подчеркивать. Тут он мог явиться некорректным – и попался. Так, по крайней мере, я думаю, насколько его понимаю»[380]. Предположение о причастности руководства «Союза русского народа» к покушению на Витте так и осталось в обществе на уровне основной, но официально не признанной версии.

Опальный реформатор не умерял своей активности. Очередная статья о покушении, на этот раз целиком основанная на материалах графа, была опубликована журналистом Львовым (Клячко) в 1914 году[381]. Тремя годами ранее, в 1911-м, диктуя стенографистке текст своих мемуаров, Витте выразил готовность опубликовать переписку со Столыпиным еще при собственной жизни, так как после кончины Столыпина она «не составляет уже такого особого секрета»[382]. Однако политическая конъюнктура, а также надежды на новое возвышение заставили его изменить намерения. Позднее Клячко признался, что во время работы над статьей он был связан с Витте непосредственно. Более того, граф ознакомил его с содержанием уже полностью готовых к тому времени мемуаров. Опальный реформатор дал Клячко возможность снять копию с переписки со Столыпиным, но взял с него слово пока не пользоваться этими документами в печати[383]. Витте готовил еще ряд подобных публикаций (которые, однако, не дошли до печати), стремясь действовать и через других своих агентов, и даже поддерживал среди верных ему журналистов своего рода конкуренцию[384].

История с разоблачениями, связанными с покушением на Витте, продолжилась после его смерти в 1915 году. Уже в марте того же года (одновременно с опубликованием некрологов отставному реформатору!) в журнале «Русская мысль» вышла еще одна статья Львова, в которой содержались выдержки из имеющихся у него копий переписки двух премьеров[385]. Одновременно этой темы коснулся и приближенный к Витте американский журналист Г. Бернштейн. В еврейской газете «The Day» (Нью-Йорк) в конце того же месяца появилась большая статья (опубликованная в нескольких номерах) с сенсационным заголовком «Письма графа Витте открывают строжайшие секреты кабинетов высших сановников в России! Царский первый министр обвиняет Столыпина в организации заговора убить его»[386]. Бернштейн публиковал выдержки из своей многолетней переписки с отставным министром, в том числе цитировались слова Витте о закулисной стороне событий восьмилетней давности: «Русские сановники, принимавшие участие в этом заговоре, не дерзают открыть аттентат ‹…› прижатые к стене доктор Дубровин со своей кликой вынуждены будут назвать премьера Столыпина и других государственных сановников как лиц, хотевших устранить меня с дороги. Вот, как теперь видите, в данном случае открыть истину – далеко не в интересах господствующих классов»[387].

Можно утверждать, что между Витте и близкими к нему журналистами существовала договоренность, согласно которой подобные материалы можно было опубликовать только после его смерти. Появление похожих публикаций в двух разных концах света свидетельствует в пользу этой версии. Обнародование откровенно скандальных и неприятных для императора материалов при жизни Витте поставило бы крест на его надеждах вновь вернуться в политику. С другой стороны, вероятно, что у Клячко был и свой расчет: статья в «Русской мысли» отражала оппозиционные тенденции в общественных настроениях.

Антиправительственная заостренность этого дела привлекала не только либералов. Уже после Февральской революции 1917 года была организована Чрезвычайная следственная комиссия (далее – ЧСК) по расследованию преступлений свергнутого режима, и сюжет с покушением на Витте (а особенно – с судебным расследованием) стал удобен для дискредитации системы царского правосудия. В ходе дознания подтвердилась версия о причастности Петербургского охранного отделения к организации попытки взорвать дом Витте, а также выяснились некоторые неизвестные до того времени детали[388]. Это дело привлекло внимание и в СССР: оно идеально подошло для иллюстрации злоупотреблений «полицейско-монархического режима»[389], ведь целью террористов при попустительстве властей в данном случае был один из столпов дореволюционной государственности – царский министр Витте. В 1926 году выдержки из материалов перепечатал один из популярных журналов[390], а в 1929-м материалы расследования ЧСК, а также переписка Витте и Столыпина вышли в рамках издания о черносотенных организациях[391].

В силу целого ряда обстоятельств, сопровождавших покушение на отставного сановника и дальнейшее расследование этого преступления, общественное мнение скоро вышло за рамки обсуждения частного события – развернулась дискуссия о роли правительства в эскалации правого террора. С одной стороны, граф активно поддерживал и даже направлял этот процесс, ориентируясь на политическую конъюнктуру, с другой – дискуссия в немалой степени развивалась и без его участия, а покушение и все, что к нему относилось, стало удачным информационным поводом. В то же время популярностью долго пользовалась версия о том, что покушение подстроил сам граф, чтобы снова напомнить о себе. Таким образом, на первый план выходили личность Витте и связанные с ним общественные эмоции. На примере отношения публики к этому событию можно убедиться, что общественное мнение в исследуемый период обладало весомой силой и влияло на ход следствия. Покровительство, которое оказывал крайним правым Николай II, раздражало не только оппозиционно настроенных либералов, но и некоторых приверженцев монарха, включая и отдельных чиновников. Участие же самого Витте в публичных дискуссиях в немалой степени способствовало расследованию и общественному диалогу.

3. «Труп 17 октября»: граф С.Ю. Витте против П.А. Столыпина

Несомненный вдохновитель акта 17-го октября, граф С.Ю. Витте полагает, что русское общество, которое живет и дышит этим актом, не может отделить акта от его творца и только лишь ждет возвращения творца к власти, чтобы он мог претворить мертвый акт в кипучую жизнь, бьющую ключом и наделяющую всех животворящими радостями.

М.А. Сукенников[392]

В рассказе Аркадия Аверченко «Фокус великого кино», написанном в конце Гражданской войны, русская история предстает как лента кинохроники, которая отматывается назад. Перед глазами читателей проходят кадры двух российских революций, сначала Октябрьской, затем Февральской, сражения Великой войны, мертвецы встают и оживают, большевики исчезают… Финальным кадром киноленты оказывается 17 октября 1905 года. Герой рассказа берет извозчика, едет в ресторан, заказывает себе шампанского и, преисполненный счастья и самых восторженных чувств, отмечает манифест. Осознание Аверченко судьбоносного значения манифеста под впечатлением последующих трагических событий было, очевидно, особенно острым.

Манифест являлся точкой отсчета не только для известного писателя. С самого момента опубликования документа многие в российском обществе считали 17 октября 1905 года значимой датой. Более того: для тех политических сил, которые стремились следовать курсом реформ, обращение к этой дате было тактическим приемом для лоббирования своих политических интересов. Дискуссии велись по преимуществу о том, насколько осуществились заложенные в манифесте принципы. Опальный Витте, имевший непосредственное отношение к его появлению, не упускал возможности присоединиться к публичным прениям по этому вопросу.

В сентябре 1911 года он вступил в газетную полемику с членом Государственной думы, лидером партии «Союз 17 октября» А.И. Гучковым. Поводом к тому послужило выступление Гучкова на закрытом заседании ЦК партии октябристов с речью о только что трагически погибшем председателе правительства П.А. Столыпине. Полемика привлекла внимание общества, она активно комментировалась разными органами печати. Наибольший резонанс вызвала фраза бывшего премьер-министра Витте, в пылу дискуссии заявившего, что Столыпин и его верные приверженцы – октябристы превратили созданный им Манифест 17 октября 1905 года в «труп», т. е. отступили от его принципов и существенно урезали провозглашавшиеся в нем свободы в угоду своим политическим интересам. Вскоре к газетной перепалке присоединились и другие участники. Наиболее важные статьи, составившие эту полемику, вышли в том же году в Москве отдельным изданием, с предисловием известного журналиста М.А. Сукенникова[393].

Граф Витте опубликовал свою с Гучковым газетную полемику в мемуарах[394]. Хотя эта дискуссия частично была предметом изучения, общественная реакция на нее до сих пор не привлекала внимания исследователей[395].

Отношение графа к своему преемнику на посту председателя правительства было неприязненным. Близкий к Витте журналист, сотрудник «Русского слова» А.В. Руманов вспоминал: «Столыпина он ненавидел. Для него П.А. Столыпин был воплощением бюрократической самоуверенности, без дара предвидения и с неуважением к интеллигентным силам. ‹…› Столыпин для него олицетворял целую породу [которую граф называл собирательным местоимением “они”. – Э.С.]. ‹…› Уже после убийства Столыпина Витте продолжал полемизировать с ним, презрительно утверждая, что “они” губят Россию»[396]. По мнению многих, такая неприязнь была вызвана завистью отставного сановника к своему более удачливому преемнику. Витте, получив отставку в апреле 1906 года, не терял надежды вновь получить высокое назначение.

Отставной министр принимал активное участие в борьбе против режима Столыпина в 1909–1910 годах, когда крайние правые Государственного совета, недовольные «слишком либеральной» политикой действующего премьера, предприняли несколько заметных кампаний против него[397]. С этой группой блокировался и Витте, на которого участники интриги делали ставку – он играл в их общей комбинации роль политического «тяжеловеса». Вместе с тем выдвигавшие отставного реформатора люди относились к нему скорее с недоверием и даже враждебно: «Говорят, что за графом Витте снова стоит целая партия. Все это люди, в общем не только не симпатизирующие графу, но ненавидящие его за приписываемую ему “слабость” в 1905 г., имевшую своим последствием акт 17 октября. ‹…› К ним присоединились Дурново и почти вся правая [группа] Государственного Совета»[398]. Желание «свалить Столыпина» было в названных кругах настолько сильным, что масштаб личности графа в данной ситуации, по-видимому, заслонял собой другие его характеристики. Осуществить задуманное не удалось, причем, по оценке передающего эти сведения сотрудника полиции, в немалой степени из-за дурной репутации Витте. Суть проблемы чиновник ДП определил одной фразой, которая представляется очень показательной: «Говорят, что у враждебной премьеру партии нет флага. Витте же далеко не знамя»[399]. Передающий те же сведения другой сотрудник ДП не сомневался, что Витте преследовал в интриге свою (всем известную) цель и «затеял весь этот план, опираясь на партию, желающую падения нынешнего кабинета, только затем, чтобы самому получить власть»[400].

Неудивительно, что известие об убийстве Столыпина в августе 1911 года в Киеве возродило в отставном реформаторе надежды на новое возвышение. Случай вновь заявить о себе и дал ему лидер октябристов в сентябре 1911 года. Вскоре после убийства Столыпина Гучков вернулся из поездки на Дальний Восток и окунулся в политическую жизнь столицы. 14 сентября он выступил на закрытом заседании Центрального комитета партии с речью о погибшем премьере. Стенограмма выступления появилась в хронике «Нового времени» 15 сентября. Из нее следовало, что при формировании правительства Витте осенью 1905 года на пост министра внутренних дел рассматривалась кандидатура Столыпина и Витте будто бы даже отправил саратовскому губернатору телеграмму с приглашением приехать в Петербург. Гучков много говорил о фигуре премьера, выражая искреннюю скорбь по поводу столь невосполнимой для России утраты. Кроме того, в своей речи он затронул и те препятствия, которые стояли перед Петром Аркадьевичем при проведении его курса, особо отметив интриги правой группы Государственного совета, негласным вдохновителем которой был граф Витте при посредстве Дурново[401]. На следующий день в «Новом времени» появилось опровержение: Гучков сообщал, что так как заседание было закрытым и представители печати на нем не присутствовали, то сообщение московского хроникера «Нового времени» «совершенно не соответствует истине»[402]. Однако Витте не оставил выпады против себя без ответа. В письме из Биаррица граф выступил с их опровержением, попутно обвинив правительство Столыпина во введении «исключительного порядка смертных казней» и в большом их количестве. Также Витте категорически отрицал свою причастность к интригам против погибшего премьера, утверждая, что эти сведения Гучкова «безусловно ошибочны»[403]. Гучков парировал: хотя у него и нет документальных доказательств, но любому, более или менее знакомому с политической ситуацией, «была ясно видна та опытная, искусная рука [Витте. – Э.С.], которая из-за кулис расставляла фигуры и дергала марионетками»[404]. Интриги правых против Столыпина были еще памятны публике. Однако подобная интерпретация явно основывалась и на сформировавшейся репутации Витте: на первый план в его оценке выходили непомерная властность и искушенность в интригах, заставлявшие других подчиняться его воле, а отставной статус сановника был менее значим. Репутация Витте как «кукловода», вынуждавшего других действовать по своей указке, зафиксирована во многих документах эпохи, а в качестве объектов его влияния в разное время называли то Г.Е. Распутина[405], то В.Н. Коковцова[406].

Ответ графа Витте появился в номере «Речи» от 8 октября с оговоркой, что его отказались публиковать в «Новом времени». Противопоставляя себя П.А. Столыпину, граф особенно подчеркивал в статье свою историческую роль творца высочайшего манифеста 1905 года. Более того, он акцентировал внимание общественности на том, что считает эту веху своей политической биографии чрезвычайно значимой:

Всему свету известно, что новый строй был провозглашен манифестом 17-го октября 1905 года и очерчен законами, изданными в согласии с этим манифестом, когда я стоял во главе Императорского правительства. Всему свету не менее известно мое исключительное и ответственное участие в создании этих актов, установивших «новый политический строй». От тех убеждений, которые я тогда имел смелость и счастье высказать моему повелителю, Государю Императору, я никогда не отказывался, а воспоминание об этом наполняет ныне мою жизнь и составляет мою гордость[407].

Далее сановник прямо критиковал политический режим последних лет, понимая, что его собственная органическая связь с новым строем придает его словам особенный вес:

Я утверждаю, что в новом, обновленном строе, защитником которого теперь является А.И. Гучков, сохранился лишь труп 17-го октября, что под флагом «конституционного режима» в последние годы лишь указывали пределы Царской власти, но свою собственную власть довели до неограниченного, абсолютного и небывалого произвола. ‹…› На эту тему, по моему особливому участию в 17-ом октябре [sic. – Примеч. ред.], я не могу говорить спокойно[408].

Бывший премьер-министр сравнил российскую конституцию с «Джиокондой», которую прямо на глазах зрителей заменили на поддельную, и эта подмена «вызвала всеобщее возмущение»[409]. (В августе 1911 года из Лувра была похищена знаменитая картина Леонардо да Винчи «Джоконда», а на ее место грабители поместили сделанную современным художником копию. Вскоре обман раскрылся, началось расследование, ход которого освещали многие российские издания[410].)

Появлению письма в печати сопутствовало недоразумение: граф предполагал, что этот текст одновременно появится на страницах «Нового времени» и «Речи» – т. е. в изданиях, ориентированных на читателей разных взглядов. Однако в издании Сувориных, сочувствовавшем октябристам, его отказались публиковать. Граф отправил в редакцию «Речи» телеграмму с просьбой задержать статью, пока он не переговорит со своим секретарем, Помориным[411], но не рассчитал разницу во времени между Биаррицем и Петербургом, и она была напечатана. Прежде всего он опасался, что очевидная резкость и заостренность его слов, да еще высказанных только в газете с репутацией рупора оппозиционных настроений, может быть воспринята как свидетельство того, что он «прислонился» к кадетской партии. Очевидно, ему важно было сохранить свою репутацию политика, балансирующего между интересами разных политических групп. «Но если было оговорено, что печатается в “Речи” ‹…› потому, что “Новое время” отказалось, то это значительно смягчает остроту дела, – писал сановник на следующий день Руманову. – Какой негодяй этот М. Суворин! ‹…› Ведь когда он сказал Поморину, что письмо будет напечатано только 8-го, то, конечно, читал это письмо, а затем, показавши его своим баранам, – струсил»[412]. В обществе некоторым были известны обстоятельства дела[413].

Тем временем газетная распря государственных деятелей набирала обороты. К ней неожиданно присоединился министр торговли и промышленности в правительстве Витте В.И. Тимирязев. Комментируя в «Новом времени» заявления Витте по вопросу о смертных казнях, он упрекнул графа в публичном обсуждении вопросов, о которых не стоило говорить без «высокого на то разрешения». Кроме того, министр полагал, что Витте, опытный сановник, неудачно выбрал время для своих разоблачений: «Письмо графа Сергея Юльевича меня не только удивило, но прямо потрясло. ‹…› Граф хорошо знает цену и силу своего могучего слова, и его выступление против умолкнувшего навеки государственного деятеля, над свежей его могилой, заставило меня содрогнуться»[414]. Между Витте и Тимирязевым началась настоящая «битва документов», в результате в полемическом задоре они стали выдавать информацию, не предназначавшуюся для широкого обнародования[415]. К спору присоединились и другие участники – граф И.И. Толстой[416], а также общественный деятель Д.И. Шипов. Они расценили саму дискуссию как бестактность, а зачинщиков обвинили в переходе границ допустимого. Шипов к тому же заявил, что считает дальнейшее развитие газетной схватки неуместным: разногласия между Витте и Гучковым уже давно вышли за рамки обсуждения фактических деталей, и «они уже спорят о том, кто погубил русскую конституцию и что осталось от манифеста 17-го октября. В данном случае выводы могут быть только чисто субъективными»[417].

Огромное впечатление на публику произвело заявление Витте, что от манифеста остался «лишь труп 17-го октября». Н. Высотский в послании к полковнику Н.П. Евреинову целиком и полностью согласился с отставным сановником в его оценке политического строя: «Приятно читать статью Витте. Никто из наших государственных деятелей не напишет так умно, так смело и так красиво. ‹…› Возвращение Витте к власти вряд ли желательно ‹…› но как дельный, серьезный и беспощадный критик он не имеет себе равного»[418]. По-видимому, впечатление от скандальной статьи Витте было у Высотского настолько сильным, что он делился им с несколькими адресатами. Через день он сообщал уже другому адресату, министру образования в 1908–1910 годах А.Н. Шварцу, что граф отличается от остальных сановников именно нелицеприятностью суждений: «Очень пикантно выступление графа Витте. Зубастый он человек, и напрасно Гучков затеял с ним полемику. ‹…› Так никто другой не напишет и не посмеет написать»[419]. Впрочем, согласие с точкой зрения Витте и приводимыми им аргументами не делало самого Витте более привлекательным – в данном случае важнее была созвучность сказанного графом собственным чувствам Высотского, а не то, что человек, так резко обличающий порочные черты политического режима последних пяти лет, сам по себе вызывает мало симпатии. Известный востоковед, академик С.Ф. Ольденбург передавал в письме своему сыну – историку, публицисту, впоследствии автору фундаментального исторического исследования о Николае II, С.С. Ольденбургу – относительно «темы дня»: «Читал ли ты о письме Витте по поводу интервью с Гучковым? Там есть фраза, где он говорит, что ведь теперь остался только труп 17 октября. ‹…› Если бы не чересчур большое “дипломатничанье” Витте, письмо могло бы иметь громадное значение, оно и так усиленно комментируется печатью. Для него такое письмо почти равно сжиганию кораблей. Октябристам плохо от этого письма: если сам творец 17 октября признает, что остался только труп, оспаривать это трудно»[420]. Вскоре Ольденбург-старший получил ответ, из которого следовало, что сын разделяет его чувства: «Насчет письма Витте думаю, что в нем, конечно, много верного. Я никогда не считал [в] последние годы Столыпина тем защитником представительного строя, каким его выставляют, и не сочувствую той легенде, какой теперь хотят его окружить. ‹…› И, конечно, в Манифесте 17 октября в то время намечался другой порядок, чем тот, который теперь»[421]. Как видно из приведенных цитат, роль Витте в событиях 1905–1906 годов заставляла многих прислушиваться к нему с особым вниманием. Подобно экс-министру торговли и промышленности Тимирязеву, они полагали, что его слово и по этой причине обладает огромной силой.

Российский педагог, впоследствии известный астроном, П.И. Попов (к слову, активный участник студенческих волнений в Московском университете в 1905 году) сообщал в письме академику, известному экономисту И.И. Янжулу, что ответственность за сложившееся положение лежит и на кадетах, не оказавших в свое время первому премьер-министру должной поддержки: «Вследствие этой ошибки Витте пал и наступило обратное шествие от принципов манифеста 17 октября. В результате же “остался один труп”, по словам Витте»[422].

Почему отклик общественного мнения на оброненную опальным сановником фразу был столь ощутимым? Граф, всегда чуткий к политической конъюнктуре, уловил наиболее распространенные в обществе настроения: уже начиная с 1909 года популярность Столыпина начала снижаться, а к моменту его смерти число недовольных и вовсе возросло. Конечно, называть Витте «рупором недовольных» было бы преувеличением, но он выразил мнение многих, а его критика в адрес режима последних лет нашла поддержку в обществе. Граф представлялся единственным человеком, который мог бы осмелиться так резко высказаться и, что немаловажно, имел для этого в глазах публики достаточные основания.

Смерть Cтолыпина всколыхнула российское общество, многие увидели в ней знак скорых политических перемен. В статье, посвященной его памяти, кадетская «Речь» утверждала, что и сам погибший премьер понимал несостоятельность режима «третьеиюньской монархии»: «Мы ждали, – писала газета, – что близок тот момент, когда и власть, и общество придут к заключению, что система политики должна быть изменена в том направлении, какое было дано манифестом 17 октября»[423]. Лидер партии, П.Н. Милюков, дал полностью отрицательную политическую характеристику покойному, выразив надежду, что отныне «другого Столыпина у нас быть не может»[424].

Сразу после похорон премьера, состоявшихся в Киеве, прошли совещания лидеров партий октябристов и националистов (так называемого столыпинского блока в III Государственной думе), чтобы найти почву для будущего объединения в сложившихся условиях. Одновременно ЦК партии октябристов опубликовал воззвание, в котором обвинял «левые партии» (и кадетов в том числе) в убийстве «министра, которого Россия не имела со времен Сперанского» и призывал всех «к борьбе с оппозицией и рожденной ею революцией»[425].

Не случайно видный кадет И.В. Гессен, откликаясь на эти заявления своих политических противников, ехидно замечал: «Октябристы в смерти Столыпина ищут источник новой жизни»[426]. Имелась в виду «политическая», «публичная» жизнь партии верных приверженцев убитого премьер-министра. По этой причине статья Витте была использована кадетскими изданиями для критики октябристов в преддверии начавшейся подготовки к выборам в IV Государственную думу. «Русские ведомости» заявляли: «Граф Витте имел, конечно, основание говорить о превращении нового строя в труп, и несомненно, что октябристы приложили свою руку к делу такого превращения»[427]. «Напечатанное у нас на днях письмо графа Витте, – утверждала им в унисон “Речь”, – произвело огромное впечатление, в особенности его категорическое заявление. ‹…› Эти слова не только характеризуют всю внутреннюю политику покойного премьера, но и выставляют на посмешище г. Гучкова и представленный им псевдолиберализм. ‹…› если эта дата уже не более чем труп, то и роль октябристов ликвидирована, ибо им уже нечего оберегать»[428].

Вскоре метафора манифеста как «трупа» стала у кадетов настолько популярной, что обыгрывалась в сатирических фельетонах. В одном из них «конституция» заявляла: «Я не боюсь никого, я труп, и со мной ничего не сделаете. Нет того положения, которое было бы хуже моего»[429].

«Новое время» в этой «газетной войне», как уже отмечалось, стояло ближе к партии октябристов. Откликаясь на разоблачения, с которыми выступил Витте, в газете не скрывали своей иронии:

Мир знает три самых вопиющих криминала: когда-то в ночь под Рождество на глазах достоверного свидетеля черт месяц украл; затем по его примеру неведомый злодей похитил из Лувра «Джоконду», и, наконец, какая-то подозрительная личность не без деятельного участия А.И. Гучкова подменила, по свидетельству графа Витте, составленную им русскую конституцию маргариновым фальсификатом. ‹…› Если творение графских рук оказалось столь непрочным, то, очевидно, оно и вначале не было столь совершенным[430].

Орган киевских националистов также откликнулся критикой в адрес Витте, заявив, что расценивает время его правления скорее как несчастье для России, а Манифест 17 октября, об утрате которого граф так сокрушался, не вызывает у них сожаления: «Может, теперь граф Витте лучше понимает чувства, которые вызывала “Джоконда”, поднесенная им России»[431].

Содержание полемики, широкий круг затронутых в ней злободневных вопросов, а также репутация Витте способствовали тому, что полемика эта предполагала ее разное политическое использование. Если кадетская печать не касалась вопроса о своих переговорах с Витте в 1905 году, то октябристы сделали данный сюжет одним из основных. Назвав кадетов «верными союзниками П.Н. Дурново», «Голос Москвы» 14 октября, спустя почти две недели после начала дискуссии, утверждал, что в свое время именно видные представители партии кадетов, И.И. Петрункевич и князь Е.Н. Трубецкой, посоветовали Витте отказаться от кандидатуры Столыпина и остановить выбор на П.Н. Дурново[432]. Расчет был верен: большего оскорбления для партии кадетов, чем обвинение в причастности к назначению в 1905 году Дурново министром внутренних дел, придумать было трудно. Тогда, в 1905-м, и Гучков мотивировал свой отказ войти в кабинет Витте именно неприязнью к Дурново – этому, по его выражению, «противнику всякой общественности»[433].

Откликаясь на газетную дискуссию, В.И. Ленин не упоминал о «трупе» конституции, но полагал, что значение данной полемики сводилось к ее разоблачительному характеру. В результате в невыгодном свете перед публикой выступали кадеты и октябристы, ведь многие лидеры этих партий в 1905 году участвовали в переговорах с Витте по вопросу о вхождении их в правительство. Ленин с удовлетворением замечал: «Историческая правда берет свое и выплывает наружу иногда с такой стороны, с которой менее всего можно бы было ожидать правды. ‹…› Но известно, что когда два вора дерутся, то от этого всегда бывает некоторый выигрыш для честных людей, а если три вора дерутся, то выигрыш, вероятнее всего, увеличится»[434]. Помимо Витте и Гучкова, преследующих свои цели, третьей стороной (еще одним «вором») Ленин считал кадетов. Словом, Витте своей статьей дал разным политическим силам повод начать дискуссии по тем или иным вопросам общественно-политической жизни последних лет[435].

Нужно отметить, что многие в обществе трактовали его громкое заявление как прием в борьбе за власть. Так, у того же Ленина не было иллюзий относительно мотивов Витте: он оценивал цели отставного министра как «самые низменные», как интригу «худшего сорта», иначе говоря – как борьбу за министерский портфель в новом правительстве[436]. Историк, филолог, публицист, профессор Киевского университета Ю.А. Кулаковский, убежденный крайний монархист, подмечал: «Совершается перелом в смысле политики. Коковцов – не Столыпин в смысле крупной, ясной, определенной личности. Всплывает и Витте, начавший свое выступление со лжи и искажения того, что было. Я верю в его ум, но презираю ложь и фальшь, не могу их выносить»[437].

Характерно, что в тех случаях, когда Витте считал необходимым, он публично выступал с противоположными собственному заявлению суждениями. Так, в начале 1913 года для правой группы Государственного совета важным и острым был вопрос, остается ли после издания манифеста за царем титул «самодержец». Витте, играя на настроении дня, в своей речи об отмене смертной казни между прочим назвал Николая II «самодержавным благочестивым неограниченным монархом». По свидетельству очевидца, репортера Клячко, его слова произвели на правых оглушительное впечатление: «Помилуйте, сам творец конституции ‹…› сказал “самодержавный неограниченный”. ‹…› Ведь это козырь совершенно исключительный»[438]. Добившись нужного эффекта, Витте тем не менее вышел из щекотливого положения, собственноручно вычеркнув слова «самодержавный» и «неограниченный» из стенограммы своей речи[439]. В это же время, в феврале 1913 года, он инициировал публикацию статьи редактора журнала «Исторический вестник» и притом одного из своих сотрудников, Б.Б. Глинского, «О титуле “самодержец”», в которой доказывалось, что с юридической точки зрения царь действительно имеет право носить такой титул[440]. Откликаясь на эту статью, либеральный журналист А. Палибин возмущенно восклицал: «Графу Витте выгодно и необходимо при том, как ныне сложились политические обстоятельства, отречься от своих свободолюбивых метаний 1905 года и записаться в консерваторы: подобные примеры бывали в истории. Однако “scripta manent”, и имя его навсегда связано с “Российской Конституцией”, так же как деятельность его – с ограничением самодержавной власти Монарха ‹…› В свое время и апостол Петр отрекся от Христа!»[441]

Необходимо отметить, что оппозиционно настроенные круги российского общества неоднократно возвращались к теме манифеста. Шумная газетная кампания была поднята в октябре 1915 года, в честь десятой годовщины опубликования документа (уже после смерти Витте)[442]. Либеральная и умеренно реформистская печать, откликаясь на юбилейную дату, выдвигала свои политические требования и призывала власть продолжать следовать курсом реформ, однако безуспешно.

4. «Имя его примешивают всюду»: российское общество в ожидании нового возвышения графа Витте

Были сведения даже, что Витте станет обер-прокурором Синода?! Вот так камуфлет! Но главнее всего, что дался вдруг всем Витте на память. Ведь неспроста же это?

Из перлюстрированного письма[443]

Вскоре после выхода в апреле 1906 года в отставку Витте отправился за границу, на свою виллу в Биаррице, где и находился вплоть до осени. Согласно его мемуарам, в октябре он получил телеграмму от министра императорского двора, барона В.Б. Фредерикса, которой Сергея Юльевича извещали, что его возвращение в Россию нежелательно. Граф же поспешил в Петербург. Нельзя сказать, что в правительственных кругах были этому рады. В сентябре один из чиновников так передавал настроение, царившее в Совете министров: «Все страшно боятся, чтобы Витте, если он вернется в Россию, не стал путать все карты и вносить в правительство смуту»[444]. 29 октября граф возвратился в столицу. А.А. Киреев, регулярно заносивший в дневник наиболее важные события, 1 ноября 1906 года записал: «Как только Витте приехал, царь к нему отрядил Оболенского, “Котика”, бывшего любовника госпожи Витте! [Очень распространенная в то время в правомонархической среде сплетня. – Э.С.] Они парламентировали целый час! Витте, оказывается, не Куломзин (которого весной выслал царь за границу на 4 месяца)»[445]. По-видимому, личность и масштаб опального министра сами по себе представлялись важным условием, чтобы расценить его возвращение в Россию как «событие дня».

Реакция царя была показательна. 2 ноября 1906 года он писал вдовствующей императрице Марии Федоровне:

Сюда вернулся на днях, к сожалению, граф Витте. Гораздо умнее и удобнее было бы ему жить за границею, потому что сейчас вокруг него делается атмосфера всяких слухов, сплетен и инсинуаций. Уже скверные газеты начинают проповедовать, что он вернется к власти и что он только один может спасти Россию. Очевидно, жидовская клика опять начнет работать, чтобы сеять смуту, которую мне и Столыпину удалось ослабить. Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела! Довольно прошлого опыта, о котором я вспоминаю как о кошмаре[446].

Неясно, какие именно периодические издания имел в виду император, но известно, что о Витте как о возможном претенденте на пост премьер-министра стали писать в «Русском слове» уже в ноябре – декабре 1906 года[447]. А в феврале 1907-го столичные сплетни об этом появились даже на страницах «Русского знамени»[448].

О новом высоком назначении Витте на крупный дипломатический пост вновь стали писать в конце лета – осенью 1908 года[449]. Якобы граф готовился заменить А.П. Извольского на посту министра иностранных дел. Перспектива дипломатического назначения была для Витте заманчивой. Судя по всему, уже в феврале 1906 года, т. е. еще будучи в должности председателя правительства, он высказывался о желании после отставки стать послом в Париже[450]. В апреле 1906 года царь пообещал назначить его послом в одну из европейских стран. В октябре 1908 года отставной министр в письме к Николаю II напомнил ему об этом, но назначения так и не последовало[451]. Выяснить источник слухов мне не удалось – ясно только, что тон газетной дискуссии задал Меньшиков, написав 2 августа 1908 года статью в «Новом времени»[452]. Инициаторы этой интриги не были доподлинно известны, но среди версий о причинах появления таких разговоров выдвигались и предположения о внутриполитических проблемах[453].

Помимо возвращения на посты, связанные с предыдущим опытом и компетенцией Витте, муссировалась тема его возвращения во власть через публичную сферу. Осенью 1911 года циркулировали слухи, будто Витте планирует создать свой собственный орган печати. Сотрудник Суворина Н.В. Снесарев, регулярно извещавший его о петербургских сплетнях, 18 сентября сообщал, что в городе много говорят о новой газете «Русская заря», которая якобы должна выйти в конце октября; с этой целью Сытин вкупе с Витте и Дорошевичем учреждают специальное товарищество на деньги русского представителя фирмы «Виккерс» – З.В. Захарова[454]. Дорошевич, временно отойдя от «Русского слова», вел переговоры о новой газете и с С.М. Проппером[455].

О новом предприятии графа сообщала и пресса. «Киевлянин», цитируя «Голос Москвы», извещал, что скоро в Петербурге должна выйти газета «Русская Заря», во главе которой предполагал встать граф Витте. «Киевлянин» называл цель и направленность газеты: «Орган этот должен был обслуживать иностранных концессионеров, ищущих казенных и иных поставок в России. ‹…› Переговоры об этом энергично велись нынешним летом и в начале осени. Был намечен состав редакции с Баяном-Колышко во главе. За последние дни, однако, ходят слухи, что дело с выходом новой газеты затягивается»[456].

Сведения об этом предприятии зафиксированы и в рапортах чиновников ДП. 4 ноября один из них докладывал, что решение об издании газеты графом окончательно принято и в этом ему по обыкновению будут содействовать представители газетного мира – Колышко и Манус, журналисты с темной репутацией дельцов-авантюристов, которые преследуют свои коммерческие интересы. Чиновник докладывал, что в свое время «оба вертелись около Витте» и, хотя не имели возможности непосредственно влиять на назначение графа, способствовать этому через свои связи и знакомства – могли. «Уверяют, будто цель “виттовской партии” следующая: в результате выборов положение кабинета станет невыносимым. Тогда-то явится Витте, который на своем посту снова сумеет войти в доверие к Государю»[457].

Косвенным доказательством, что подобные планы существовали, служит письмо Колышко к Витте в связи со смертью Столыпина, где журналист спрашивает: «Теперь газета осуществима… Да?»[458] Неоднократные попытки Вите создать дружественный ему орган печати не были секретом. В 1907 году А.А. Киреев записал в дневнике, что к нему обращался журналист Г.П. Сазонов с предложением соединиться с монархической (славянофильской) партией и основать соответствующую газету. При этом последний не скрывал, что действует от имени графа Витте. Киреев отказался[459].

Новый виток сплетен о газете появился в январе 1912 года и был зафиксирован сотрудниками ДП:

Сегодня много толков и разговоров о том, что окончательно решен выпуск новой петербургской газеты при ближайшем участии графа Витте. Затем получилась заминка, говорили, что Витте стал предъявлять условия, Дорошевич в это время начал переговоры с Проппером. Путилов отказался финансировать предприятие; словом, пошли нелады. ‹…› Сегодня передают, что [Колышко] окончательно удалось убедить графа Витте в необходимости приступить к названному изданию и что равносильно с этим все прежние средства на издание будут даны, преимущественно Путиловым и Захаровым (известным русско-французским архимиллионером). Цель же самого графа, как говорят в обществе, – добиться, при посредстве «влиятельной газеты», избрания в Государственную думу от Петербурга по первой курии; в Думе быть избранным в председатели, а там вернуться к власти. В кружках журналистов, заинтересованных в новой газете, упорно говорят (передается со слов людей, приближенных к Витте), что все вышеизложенное точно совпадает с истинным положением дел о новой «виттовской газете»[460].

Информация об этой затее отставного реформатора встречается и в некоторых других документах ДП. В мае 1912 года у журналистов Руманова и Стембо, арестованных по делу скандальных публикаций о правом терроре, были изъяты бумаги, в том числе связанные с будущей газетой. (Стембо был в курсе дела касательно газеты, хотя и не принимал в нем участия.) На допросе они подтвердили существование проекта учреждения газеты, но «теперь мысль об этом ее издании оставлена»[461]. Среди участников предприятия вновь назывались Сытин, Дорошевич и Колышко. Уточнялся и предполагаемый капитал предприятия – от 300 до 500 тыс. рублей[462]. Согласно сведениям полиции, изменялась главная цель издания (теперь это было «разоблачение деятельности всех охранных отделений и других правительственных учреждений»[463]) и сдвигались сроки его осуществления – на осень 1912 года.

Любопытно, что в мемуарах Колышко и Дорошевича нет упоминаний о газете или попытках ее издания[464]. В воспоминаниях Сытина, написанных в 1920-х годах, об этом тоже ничего не говорится. Издатель признавал, что был хорошо знаком с Витте, но после отставки последнего они почти не виделись. Опальный министр в одну из редких встреч якобы даже укорял его: «Отчего перестали ко мне ходить, не нужен больше, а? А как нужен был, так заходили…»[465] Насколько достоверны эти мемуары? По-видимому, не слишком: Витте в воспоминаниях Сытина – лишь опальный министр, который доживает свой век «спокойно, медленно, без бурь и волнений» и, отойдя от дел, занимается исключительно работой над своими мемуарами[466]. Такой образ Витте не имел ничего общего с действительностью, и издатель «Русского слова», где довольно часто появлялись заказанные графом статьи, не мог этого не знать. Кроме того, в издательстве Сытина выходили отдельными изданиями инспирируемые графом публицистические работы[467]. Возможно, причиной столь активного муссирования этой темы – учреждения новой газеты – являлось и отношение к Сытину. Профессиональные амбиции издателя были гораздо шире того, что ему удалось претворить в жизнь. Его близкий сотрудник, А.В. Руманов, отмечал: «Сытин был поистине ненасытен, ему хотелось издавать решительно все, что потребно для России, от Библии и распоряжений правительства до прокламаций революционеров»[468]. Один из современных исследователей его деятельности предполагает, что слухи имели под собой реальную основу: «Как ни велик был авторитет Сытина, – пишет Е.А. Динерштейн, – в созданной им газетной державе он чувствовал себя ограниченным монархом. Опека Правления его чрезвычайно тяготила. Чтобы от нее избавиться, он пытался путем различного рода комбинаций найти надежный способ контроля положения. Так возникла идея создания в Петербурге второй сытинской газеты, в сотрудники которой он вознамерился пригласить представителей всех общественных кругов – от графа С.Ю. Витте до М. Горького»[469]. В конечном счете Иван Дмитриевич ограничился созданием товарищества, которое с 1912 года стало выпускать газету «День». В дальнейшем, перекупив наиболее популярные газеты, он намеревался образовать первый в России газетный концерн[470].

Информация об издании газеты графа Витте не находит подтверждения в источниках личного происхождения. Это ставит вопрос о специфике сотрудников ДП как трансляторов общественного мнения, их источниках информации и способах работы с ними. Прежде всего полицейские были выраженными представителями «образованного общества», за настроениями которого призваны были наблюдать. Претендуя на роль посредников между властью и обществом, чины ДП фиксировали в своих отчетах все существовавшие в обществе версии и интерпретации событий, которые могли бы представлять интерес для правительства. Среди их источников информации были как уникальные (секретная агентура, наблюдение, материалы перлюстрированных писем), так и взятые из общего информационного пространства данные (пресса, различные печатные издания, уставы обществ, слухи, разговоры и т. д.)[471].

Вероятно, этим объяснялись и расхождения в оценках, к примеру, целей Витте, которые он якобы преследовал, решив создать собственную газету. Суждения в докладах обуславливались характером той активности, которую Витте развивал в текущий политический момент (т. е. информационными поводами, вбрасываемыми графом в круговорот общественного мнения). Среди этих суждений – постоянные разговоры о новом призвании Витте во власть, о разоблачениях им полиции в связи с покушением и т. д. Очевидно, что сотрудники департамента не имели представления о действительных намерениях власти (императора) в отношении сановника и являлись скорее фиксаторами наиболее распространенных в обществе версий.

Весной 1912 года началась подготовка к выборам в IV Государственную думу. В это же самое время вновь заговорили о возвышении Витте и о том, что с этой целью он делает ставку на Г.Е. Распутина. Один из знакомых графа в Москве, по-видимому не занимавший высоких постов в правительстве, но хорошо знавший настроение общества, писал Сергею Юльевичу 17 марта 1912 года: в Москве только и разговоров, что об их, Витте с Распутиным, тайных происках. Отправитель сообщал, что его часто просят подтвердить или опровергнуть эти толки, потому как его знакомство с графом известно: «Меня сегодня на эту тему расспрашивали по крайней мере десяток раз, и спрашивали все в такой форме, что решительно невозможно что-нибудь не ответить». Отмечая те или иные пересуды москвичей о «старце», знакомый добавлял: «Передавать Вам о них не могу, потому что я не в состоянии подыскать приличной формы для передачи этих разговоров». По утверждению знакомого Витте, слухи о том, что граф – «самый пламенный и сильный защитник Распутина в высших сферах», были пущены в оборот А.И. Гучковым[472]. Лидер октябристов занимал по отношению к Распутину непримиримую позицию, добиваясь его удаления от царского двора.

Вопрос об отношениях между Витте и Распутиным сложен. Есть немало мемуарных свидетельств того, что отставной министр пытался через «старца» повлиять на Николая II и вернуться к власти. Но эти сведения очень разноречивы. Если верить воспоминаниям А.А. Спасского-Одынца, в декабре 1913 года он был неожиданно приглашен на завтрак к директору фирмы «Деньги» А.Ф. Филиппову, где находился и Распутин. Там бывшего секретаря Витте якобы стали просить свести «старца» с графом. Спасский отказался, пообещав лишь, что сообщит ему о «большом желании Распутина быть принятым графом»[473]. Один из «секретарей» Распутина, известный А.С. Симанович, писал, что именно благодаря его содействию Сергей Юльевич и «старец» впервые встретились лично и будто бы уже в начале Первой мировой войны, осенью 1914 года, Витте пообещал Симановичу в благодарность за содействие разрешить «еврейский вопрос», как только вернется к власти. Согласно версии Симановича, граф и Распутин даже условились купить «Новое время», чтобы прекратить шовинистическую агитацию, развернутую газетой в начале войны[474]. В то же время существуют другие свидетельства, согласно которым Витте и Распутин познакомились раньше, по-видимому в 1910 году. Согласно воспоминаниям отца Илиодора, Распутин и их общий знакомый, журналист Г.П. Сазонов, уговаривали его в апреле 1910 года поехать к Витте. «Старец», к этому времени посетивший графа несколько раз, полагал, что Витте «человек хороший», и считал его «особенно дорогим другом» и «очень умным и благородным», а потому пытался провести его на «какой-либо высокий пост», к чему, говорил Распутин Илиодору, граф «очень стремится, но, – заключал “старец”, – пока не выходит»[475]. 18 августа 1911 года Сазонов, полагавший, как и Распутин, что Столыпин скоро получит отставку, спрашивал Витте в письме, не согласится ли он стать премьером. «Старец» якобы готов был всячески этому способствовать[476]. О данном эпизоде журналист позже рассказывал и В.Н. Коковцову[477]. Кроме того, в литературе неоднократно отмечались встречи Матильды Витте со «старцем» при посредстве духовника их семьи и знакомого Распутина – епископа Варнавы[478]. Возможно, контакты сановника со «старцем» происходили через супругу. Единственное документальное свидетельство, которое заслуживает доверия, – это данные наружного наблюдения за графом, в которых зафиксировано, что 7 сентября 1914 года Витте посетил Варнаву «в то время, когда у последнего находился Распутин, пробыв там 45 минут»[479].

Если верить свидетельствам Сазонова и отца Илиодора, то в 1913 и 1914 годах Сергей Юльевич и «старец» уже были знакомы лично и версия Симановича недостоверна. Скорее, в данном случае можно наблюдать, как активируются юдофильская репутация Витте, представление о его манипуляциях общественным мнением и даже недавние пересуды о намерении издавать собственную газету. Одно можно сказать наверняка: уже с 1910 года начали рассуждать об особых связях между Витте и Распутиным, а в 1912 году эти разговоры стали намного интенсивнее[480].

Тему отношений отставного министра с Распутиным затрагивал не только Гучков, но и давний противник Витте «справа» – генерал Богданович. В своих письмах к императору генерал несколько раз касался этого сюжета. Так, в письме от 25 февраля 1912 года он докладывал:

Григорий Распутин уже давно вошел в тесную близость с графом Витте. Жена этого Иуды ездит к Распутину на радения, сидит там публично у ног этого хлыста, целует ему ноги. Дальше идти уже некуда. Каждому становится ясно, что идет дьявольская игра, где становится на карту жизнь Ваша, Вашего сына, существование Вашей династии. Распутин оказывается не только паразитом Вашего дома, но и орудием в руках [такого] человека, как Витте, которому не привыкать, в чаду своего безумного честолюбия, играть, как марионетками, Гапонами, Носарями и им подобными. Распутин в его руках не первый и, кажется, не последний. Сатанинские сети плетутся около Царствующего Дома, но мы видим только снующий челночок, а угадываем – преступную, хоть и скрывающуюся, руку[481].

То, о чем Богданович сообщал императору конфиденциально, активно обсуждалось в обществе: «Мне думается, что вся эта распутинская история, и грязные слухи о желании “их” посвятить его в иереи, и гипноз Распутина, и “половые утешения” дам очень высокого положения, – все это не обошлось без инициативы графа Витте. Сначала Гапон и вопрос о Патриархе, потом Распутин и слухи – цель одна и та же, разница в способах ее осуществления»[482].

В другом перехваченном послании отмечалось: «Прислушиваясь к тому, что говорят в различных кругах общества, приходишь к заключению, что мы переживаем, пожалуй, более смутную пору, чем перед 1904–1905 гг. Распутин, Илиодор, Гермоген и пр[очие] – чем это хуже Зубатова и Гапона? Граф Витте в стороне, но имя его примешивают всюду. На верхах, говорят, большая растерянность»[483].

Приведенные выше цитаты крайне любопытны тем, в какой роли выступает в них граф. Явно можно выделить образ Витте-«кукловода», который дергает за ниточки, заставляя других действовать по своей указке. Упоминание о Гапоне только подпитывало уже распространенную репутацию графа: образ его приобретал в глазах публики явственные и знакомые очертания[484]. Важно вспомнить и фразу Гучкова, который в происках правых против Столыпина отводил Витте роль «руководящей и направляющей» руки, хотя и скрытой от посторонних глаз. В изображении Богдановича отставной министр нарисован исключительно темными красками и представляет собой злокозненного заговорщика, стремящегося уничтожить династию, – этот дискурс был сформирован среди крайних правых уже чуть ли не с первых дней его реформаторской деятельности. В других откликах на первый план выходили властность Сергея Юльевича и искушенность в интригах, заставлявшие других подчиняться его воле.

Так, некоторые представители общества воспринимали в качестве марионетки Витте действующего премьера Коковцова. Весной 1912 года в одном из писем, где комментировалась очередная сплетня о скором призвании графа к власти, признавалось: «Витте ведет отчаянную интригу: Коковцов его ставленник»[485]. «По-моему, от Коковцова сильно попахивает Витте: недаром же он был его товарищем», – предполагал автор другого перехваченного письма[486]. Возможно, для публики отчасти был важен тот факт, что Коковцов являлся когда-то одним из сотрудников графа, но очевидно и то, что действующий премьер-министр воспринимался в данном случае как объект влияния. Отношение к Коковцову было в обществе неоднозначным: некоторые считали его «слабым» политиком, по крайней мере по сравнению с предшественниками. Помимо личностных характеристик отставного и действующего премьер-министров, распространение слухов о Витте свидетельствовало и об общественных настроениях, наиболее общий мотив которых можно определить как растерянность. Князь В.М. Голицын, бывший московский голова, записал в дневнике 11 апреля 1912 года: «Пошли слухи о том, что Витте возвращается к власти и что [растерянный] Петербург думает о перемене курса. Не верю ни тому, ни другому. Витте слишком умен, чтобы взять власть в руки в настоящую минуту…»[487]

На нестабильную атмосферу в обществе указывали и в среде правых; и снова в разговорах так или иначе фигурировал отставной реформатор. Член Государственного совета В. Череванский сообщал своему знакомому: «Юаншикай-Витте[488] вновь выплывает на поверхность нашего мутного океана. Да возрадуются чухонцы и все Юдки, Гершки и Матильды»[489]. Для Череванского, таким образом, возможное возвращение Витте означало угрозу националистическому курсу и усиление инородцев. Для кого-то вести о Витте и вовсе таили в себе угрозу «монархическому делу»:

Неужели граф Витте получает высокий пост? Что же это будет – погибнет русское монархическое дело. Кто-то добивается конституции, а еще и того ужаснее. Война не сегодня завтра, и опять у власти этот «злой гений» нашего отечества, принесший столько позора и горя. Неужели это непредотвратимо? Неужели уже поздно? Сколько горя нам предстоит опять испытать из-за этого ужасного человека. Евреи заполонят и окончательно завладеют Россией через его посредство. Ведь он – масон, – этим все определено, все сказано[490].

«Горячую» новость, будоражащую публику, сообщал Дубровину и правый деятель В. Крушеван: «У нас уже 10 дней в высшем кругу общества сильно поговаривают о Витте и даже прочат его в премьер-министры. Неужели это возможно? До меня дошли слухи, что Д.И. Пихно очень расположен к Витте и якобы способствует ему пробраться к власти. Это я докладываю Вам для сведения, но за точность не ручаюсь»[491].

Можно привести целый ряд подобных документов[492]. Вряд ли процитированные выше выдержки из писем можно назвать оригинальными – в них содержатся довольно банальные утверждения о репутации Витте. Вместе с тем такой сильный эмоциональный отклик, причем в ответ на непроверенную информацию или на очередной слух, красноречив сам по себе. В источниковедческом плане он ценен по меньшей мере одним: не приходится сомневаться в непритворной искренности, настороженности, переходящей в страх перед последствиями возможного возвращения Витте к власти. Отставной бюрократ, фактически не занимающий никаких ответственных постов, прочно ассоциировался с нежелательным – для людей, исповедующих подобные взгляды, – поворотом в общественно-политической жизни. Очевидно, также можно говорить о растерянности и ощущении нарастающего кризиса среди крайних монархистов.

Помимо внутренних неурядиц, сильное беспокойство в обществе вызывали и вопросы внешней политики. Предполагалось, что граф, ввиду своего разностороннего опыта, вполне может вернуться в качестве руководителя российской дипломатии.

О назначении Витте на место С.Д. Сазонова, министра иностранных дел (1910–1916), стали говорить именно весной 1912 года. Один из чиновников ведомства передавал в личном послании разговоры публики: «Говорят, у нас в министерстве предстоит перемена шефа: вместо Сазонова прочат Витте, с титулом канцлера»[493]. В интерпретации автора другого перехваченного письма, также датированного мартом 1912 года, сам факт разрастания слухов о скором новом возвышении отставного реформатора служил определенным симптомом перемен в закулисье высших сфер накануне выборов в Государственную думу: «А что-то как будто полевело в сферах ‹…› Витте ездил в Царское Село, а на днях едет в Ливадию. Кто говорит – займет место Сазонова, а кто прочит его министром финансов ‹…› Были сведения даже, что Витте станет обер-прокурором Синода?! Вот так камуфлет! Но главнее всего, что дался вдруг всем Витте на память. Ведь неспроста же это?»[494] В данном случае важна была не столько возможная новая должность графа, сколько постоянное упоминание его имени в околополитических сплетнях, порой доходивших до абсурда.

Наконец, интерес представляет и более позднее письмо (от мая 1912 года) из Одессы, адресованное лично графу Витте. Оно позволяет утверждать, что сплетни комментировались и приверженцами крайних политических течений:

На днях член Государственной думы А.К. Демьянович, будучи в Одессе, в одном обществе, где говорили, как о слухе, о предстоящем назначении Вас министром иностранных дел, дал очень плохую оценку почти всем министрам, и, по его мнению, единственный умный и способный человек, который знает все и вертеть умеет колесом, – это граф Витте, – будто такого же мнения держится большинство депутатов. Демьянович – крайний правый[495]. ‹…› Цель моего письма заключается в том, что если бы Вам понадобились какие-нибудь сведения от правой организации, то я надеюсь, что Демьянович мне их даст…[496]

Отношение к Сазонову в русском обществе не было однозначным: его жестко критиковали за отступление перед австро-германским блоком на Лондонской мирной конференции 1912–1913 годов, где российская дипломатия согласилась с требованием стран Тройственного союза создать отдельное албанское государство и таким образом отрезать Сербию от Адриатического моря. Интересно, что подобный же список «претензий» был к Сазонову и у Витте. Так, И.И. Толстой 13 декабря 1912 года записал содержание беседы с графом, посетившим его с дружеским визитом. В ходе доверительного разговора бывший министр финансов назвал внешнюю политику Сазонова «бездарной», также нелестно отозвавшись о его роли на Лондонской конференции[497]. На рубеже 1912–1913 годов антисазоновские настроения в обществе усилились, и дело было не просто в симпатиях и антипатиях: «в сферах» шла жесткая закулисная борьба за смещение Коковцова с должности премьер-министра, и атака на Сазонова являлась частью этой кампании. В прессе велась травля министра иностранных дел, в ходе которой высказывалась мысль, что министерство нуждается в притоке новых, «энергичных» людей[498]. Вероятно, именно такие тенденции в общественных настроениях следует считать импульсом, порождавшим толки о скорой отставке Сазонова. В этом смысле кандидатура Витте как его возможного преемника была не случайной.

Любопытно письмо некоего М. Леоновича из Женевы, принадлежавшего к числу постоянных корреспондентов графа. В марте 1912 года Леонович передавал Сергею Юльевичу мнение одного из американских дипломатов, высказанное в момент отзыва из Турции Н.В. Чарыкова[499]:

Ваша дипломатия переживает серьезный момент. Еще на Берлинском конгрессе старая школа салонных дипломатов оказалась совершенно не удовлетворяющей требованиям времени ‹…› Россия крепнет и возрождается, но нужны руководители с гениальным умом и богатым опытом. ‹…› В дипломатических русских кругах постоянно слышатся жалобы на то, что нет людей и что потому на виднейших местах приходится держать старцев, перешедших «все пределы возраста». У вас есть человек, который мог бы взять на себя колоссальную задачу научной постановки русской политики. Это граф С.Ю. Витте. Его финансовая система вынесла все испытания. А в наше время политика неразрывно связана с экономикой. Компетентность Витте как финансиста вне сомнений, и этого достаточно, чтобы считать его человеком, без которого России не обойтись, если [бы] даже у него и не было блестящего дипломатического дебюта у нас в Америке. Но пойдет ли Витте на вторую и даже на первую роль при настоящих условиях? ‹…› Разрешение славянского вопроса – величайшая проблема XX века ‹…› найдется ли в России свой Бисмарк и Меттерних – покажет будущее[500].

Это письмо представляется показательным по нескольким причинам. Очевидно, что – в условиях обострения обстановки на Балканском полуострове и европейской неурядицы – на повестке дня в обществе был вопрос о том, что нужен некий посредник, обладающий достаточным опытом в разрешении международных конфликтов, компетентностью и определенным политическим весом. Для сравнения сопоставлю процитированный выше документ с материалами прессы.

Примечательны в этом отношении статьи выдающегося еврейского писателя Шолом-Алейхема. В 1913 году крупная варшавская газета «Гайнт» («Сегодня») предложила ему писать политические фельетоны, в первую очередь о международной политике, под маской одного из придуманных им героев – простоватого Менахем-Мендла[501]. В основе сюжета лежит переписка между Менахем-Мендлом, типичным «человеком воздуха», который путешествует по свету в поисках легких заработков, и его женой, Шейной-Шейндл, мир и кругозор которой ограничен пределами местечка. Эти фельетоны выходили в течение почти всего года. Основной международной проблемой 1913 года, о которой в них шла речь, были Балканские войны. Так, в очередном «письме», от 27 апреля, обсуждая нарастание противоречий между «великими державами» по вопросу Дарданелл, Менахем-Мендл определил суть проблемы – не хватает посредника: «Настоящий маклер, когда он вмешается в нужное время, совершенно меняет все дело. Так, например, вышло у дяди Пини с тетей Рейзей[502]. Если бы тогда не вмешались два маклера, Витя[503] с одной стороны, и Рузенвельт[504] – с другой, кто знает, чем бы дело кончилось…»[505]

Имя Витте упоминалось как пример образцового посредника. В фельетоне от 30 мая Шолом-Алейхем продолжил обсуждать международные проблемы в выбранной им манере, выразив догадку, что вскоре Россия перейдет к более решительным действиям в связи с переменой главы Министерства иностранных дел: «Поговаривают, что Сезонов[506] подает в отставку, а на его место приходит Витя, наш Витя. Видишь, это уж совсем другая политика и другие дела. Витя, понимаешь ли, мишелону[507]. Он уж точно знает, что такое “гос”[508], “бес” и “столаж”[509]. Он, между прочим, был министром финансов! Он им всем может дать фору и заткнуть их [великие державы. – Э.С.] за пояс!»[510]

В этой статье – надо заметить, как и в письме М. Леоновича, – имеется отсылка к осведомленности графа в финансовых и биржевых операциях. Качества, присущие ему как многоопытному министру финансов и обычно расцениваемые современниками скорее в негативном ключе, – хитрость, изворотливость, смелость, ловкость – в данном случае превращались в его преимущества, делая графа потенциальным медиатором в разрешении острейшего и запутанного общеевропейского конфликта.

В следующем фельетоне, от 6 июня, написанном также от лица Менахем-Мендла, Шолом-Алейхем заявлял об этом еще более откровенно:

Я завидую Вите, в котором купеческий азарт сочетается с хитростью настоящего биржевика, прирожденного шпегелянта. Поговаривают, дал бы Бог, чтобы это оказалось правдой, что вскоре он снова возвысится. Я бы тогда, – говорю я, – тоже возвысился. У меня для него, – говорю я, – есть особая комбинация, и с ним мне не понадобится никакой посредник. С ним я сам смогу, – говорю я, – обо всем договориться. Он когда-то жил в Одессе, так, говорят, он хорошо понимает по-еврейски, в крайнем случае у него жена мишелону, ее зовут Матильда… Это не секрет, с ней знакомы гомельские маклеры…[511]

Разумеется, следует иметь в виду, что в этих фельетонах изложена точка зрения не самого Шолом-Алейхема, а вымышленного героя, маски, которая транслирует вкусы и мнения «простых людей», мещанских еврейских кругов. Этот источник прекрасно иллюстрирует и сложившуюся юдофильскую репутацию Витте. Снова актуализируется сюжет с его супругой как связующим звеном между графом и евреями. Важно подчеркнуть, что мнимое юдофильство сановника расценивается в данном случае, безусловно, положительно.

Иными словами, можно утверждать, что слухи о назначении Витте министром иностранных дел имели хождение не только среди «высшего общества», но и в мещанских (в частности – еврейских) кругах. Кроме того, можно говорить об их широкой распространенности. Также можно утверждать, что Витте не был главным распространителем этих сплетен. Невозможно представить, чтобы у публициста еврейской газеты существовала договоренность с отставным министром. Скорее, эта тема была у всех на устах, а потому и стала предметом обсуждения.

Весьма характерна тактика Витте в связи с появлением подобных разговоров. Отставной министр не высказывался публично о том, что стремится занять министерский пост, однако не упускал возможности раскритиковать действующих дипломатов. Так, в октябре 1912 года, вскоре после начала Первой Балканской войны, в письме к своему давнему корреспонденту, американскому журналисту Г. Бернштейну, Витте выразил мнение относительно проблем международной политики: «Что касается положения на Балканах, кажется мне, что оно поведет к весьма серьезным последствиям. ‹…› В данном случае неожиданностью является только близорукость или, правильнее говоря, полная слепота официальных дипломатов, которые не предвидели возможности такого случая, не приготовились к нему и еще по нынешний день ходят ощупью в потемках. О, какая замечательная убогость талантами»[512].

В этом же письме Витте опровергал сплетни о своем скором назначении: «Что же касается носящегося слуха, что вскоре я займу пост министра иностранных дел, то могу вам сказать, что для меня теперь было бы слишком поздно начинать карьеру, тем более когда я ее давно окончил». Тем не менее граф оставлял себе простор для маневра, намекая: «Разве только какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства могли бы заставить меня изменить свой взгляд на это дело»[513]. В мае 1914 года он вновь убеждал Бернштейна, что возвращаться к активной политической деятельности не собирается[514]. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что отставной государственный деятель был осведомлен о перлюстрации и поэтому понимал: среди тех, кто прочтет его письма, будут и агенты ДП, а в исключительных случаях и сам Коковцов. Данное обстоятельство следует учитывать, анализируя корреспонденцию Витте, – это касается, например, даже его письма к сестре, где он опровергает ее сведения о своем новом возвышении[515].

Кроме того, в целом ряде писем он пытался создать образ опытного эксперта в международных делах, не в пример действующим дипломатам. В письме к издателю Б.Б. Глинскому, комментируя разразившуюся Первую Балканскую войну, Витте вскользь упоминал о Портсмутском мире: «Мы переживаем великий исторический момент. ‹…› Один из главнейших мотивов заключения Портсмутского договора – освободиться от бездны Дальнего Востока, чтобы быть в подобающем положении на Западе. Прошло 7 лет – не может быть, чтобы мы не были готовы, конечно, не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы иметь свое “я”, а не “я” почтеннейших Пуанкарэ [sic. – Примеч. ред.], Грея и прочих уважаемых деятелей»[516].

В переписке с Бернштейном граф неоднократно возвращался к теме Балканских войн, то и дело высказывая свои суждения на этот счет[517].

Можно предположить, почему в обществе в качестве кандидата на дипломатический пост обсуждался именно Витте. При этом интересна перекличка внешнеполитических и экономических сюжетов: как видно, одним из оснований служила опытность бывшего министра в финансовых вопросах. Роль Витте при подписании мирного договора с Японией в 1905 году также была одной из причин того, что некоторые представители общества, рассуждая о необходимости перемены вектора в российской внешней политике, останавливали свой выбор на «Портсмутском герое». Кроме того, масштаб и разносторонность его личности, предшествующая репутация являлись не просто значимыми, но главными причинами неумолкавших разговоров публики о новом призыве реформатора к власти.

Следующим важным этапом в разговорах о Витте стал рубеж 1913–1914 годов. В одной из своих публицистических работ Г. Бернштейн, предваряя интервью с графом (1908 год), описывал его как опального вельможу, находящегося не у власти. Характеризуя же общее отношение к своему герою в российском обществе, журналист (книга вышла в 1913 году) признавал: «Повсеместно распространено чувство, что дни графа Витте еще не сочтены, что его призовут при первой чрезвычайной ситуации. Известный российский государственный деятель, говоря о Витте, заметил: “Выдающиеся умы, такие как Витте, не могут быть устранены надолго, особенно учитывая посредственность остальной бюрократии. Даже после падения они не утрачивают своей силы, и, конечно, он непременно снова возвысится”»[518].

Несмотря на то что Бернштейн поддерживал с графом близкие отношения, вряд ли эти слова были инициированы последним – скорее, журналист лишь признавал то, что было у всех на устах. Уместно привести еще одно свидетельство. В декабре 1913 года в петербургском высшем обществе и банковских кругах ходили слухи о скором возвращении Витте к власти. Уже упоминавшийся предприниматель А.Ф. Филиппов пребывал под впечатлением от сказанного графиней М.Э. Клейнмихель на завтраке у предпринимателя М.И. Терещенко: «Таких, как Витте, у нас в России немного, и, несомненно, будут вынуждены его позвать… его скоро позовут»[519].

В начале 1914 года Витте открыл кампанию против Коковцова, критикуя премьер-министра с трибуны Государственного совета[520]. Яростная полемика двух премьеров – отставного и действующего – вылилась и на страницы газет[521]. В своих расчетах на возможное возвращение к власти Витте опирался на главноуправляющего землеустройством и земледелием, А.В. Кривошеина. Тот также был заинтересован в отстранении Коковцова. Помимо Кривошеина, во временную коалицию с Витте входили князь В.П. Мещерский и Г.Е. Распутин (последний выступал борцом за народную трезвость). Заговорщики делали ставку и на нового управляющего Министерством финансов, П.Л. Барка, который был обязан Сергею Юльевичу своей стремительной карьерой в финансовом ведомстве[522]. В январе – феврале 1914 года в прессу стали проникать очередные слухи о скором возвращении Витте в «большую политику»[523], они циркулировали вплоть до мая[524]. Широкое распространение таких слухов отмечалось в донесениях агентов ДП, которые полагали, что неверно считать эту информацию полностью вымышленной:

Назначение Витте уже бы состоялось, если бы дворцовая партия не настаивала на назначении Щегловитова [министра юстиции. – Э.С.]. Такие разговоры слышатся повсюду. ‹…› В редакции «Речи» этот слух рассказывали ЗА ВЕРНОЕ такому опытному в оценке «слухов» человеку, как пишущий эти строки. И, как пишущий эти строки ни настроен скептически по отношению ко всем подобным «слухам», надо сознаться, что на этот раз чувствуется как будто что-то имеющее подобие правды[525].

Комментируя в личной переписке публичные разговоры на свой счет, Витте заявлял, что эти сведения неверны и снова становиться министром он не собирается[526].

Однако те же слухи в полной мере нашли отражение в газетных откликах на смерть графа. Журналист Колышко, отзываясь на кончину своего сановного покровителя, написал для «Русского слова» фельетон; в нем приводились разговоры, невольным свидетелем которых, будучи на похоронах Витте, Колышко якобы оказался:

Я стоял у низкого катафалка с поверженным во прах большим человеком. ‹…› Под звуки погребального песнопения в ушах неотвязно повторялось: «Бедный, бедный большой ребенок!»… Сзади меня, точно в унисон, кто-то произнес:

– Бедный, бедный большой человек!

Ему ответили:

– Да, да! Какая потеря для России!..

– В такую минуту…

– Невозместим!.. Незаменим!..

Я оглянулся. Говорили два заклятых врага покойного. Возле них стояли другие антивиттисты. Целый угол большого дома был занят людьми, которые без грубого ругательства не произносили имени покойного, обливали его клеветой. ‹…›

– Народу наваливает, – продолжали сзади.

– Помилуйте! Такой покойник!

– Глядите, и Икс здесь! Да ведь его и близко сюда не подпускали. Он такие мерзости про покойного…

– Эге, батенька, да вы не в курсе. После смерти Игрека[527] Икс хвостом метет. Опорных пунктов ищет. Тонкая штука!..

– Наглость какая!..

– Да вы, кажется, не знаете последнего поворота колеса фортуны. Ведь граф-то поторопился умереть. Ей-ей! Не прошло бы полугода, он вернулся бы к власти…

– Да что вы?

– Партия врагов Кривошеина выдвигала…

Голоса затихли, потом опять поднялись.

– Знаете, чай, какое у нас раздвоение в Петрограде… Без тяжелой артиллерии одолеть друг друга не могут. Витте – 42-сантиметровое орудие. Его уже наладили, зарядили. Сигнала ждали. Понимаете теперь, почему здесь и Икс, и Зет – прихвостни великих игроков, факторы и комиссионеры… Понимаете, что они потеряли?!.. Какой куртажец улыбнулся!

– Чего же они ждали так долго? Извели сердешного…

– Да разве ж к этакому человеку скорее подойдешь? Не Коковцов… Дай ему власть, так он куда взмахнет? Кто это может знать? Разгромит! В пятно смажет… К Витте эти господа прибегли тогда лишь, когда других средств не оказалось… К Витте прибегнуть сладко, как в петлю лезть…[528]

Для чего известный публицист написал этот фельетон в самой популярной газете России? Смерть Витте позволила ему лишний раз напомнить о себе. Благодаря фельетону Колышко мог также поддержать свою репутацию искушенного в закулисных интригах человека. А кроме того, публика наверняка не забыла о слухах по поводу ожидаемого нового возвышения графа, еще недавно ходивших в столице. Неизвестно, существовали ли «Икс» и «Зет» в действительности, но такого рода загадки наверняка будоражили воображение читателей, а для опытного газетчика интерес публики – это источник, подпитывающий популярность.

Замечу, что главная мысль статьи – сожаление об уходе Витте с политической сцены России и признание его незаменимости – была в либеральной прессе расхожей. Газета «Одесский листок» в редакционной заметке «Тяжелая утрата» заявляла: «Россия потеряла большого человека, который далеко не успел исчерпать свои таланты и колоссальную трудоспособность. С этой точки зрения утрата тяжелая, невознаградимая»[529]. Член Государственного совета, экономист, профессор Московского университета И.Х. Озеров со страниц «Голоса Москвы» с сожалением отмечал: «Лишение такого деятеля, с большим размахом и инициативой, особенно ощутимо теперь. Многие задачи, перед которыми стоит наше отечество, граф Витте в состоянии был бы разрешить»[530]. Наконец, «Русские ведомости» заявили: «Нельзя не выразить глубокого горя за Россию, что она теряет в эту великую эпоху ее истории выдающегося государственного человека и финансиста. И в вопросе о постановке на правильный путь наших финансов ему, конечно, выпала бы выдающаяся роль»[531]. Журналист популярного массового издания «Петроградская газета» утверждал: «Когда опускали С.Ю. Витте в могилу, один из присутствующих при этом печальном похоронном обряде сказал: “Как немного оставалось ему дожить до того времени, когда исторические события, быть может, снова выдвинули бы на первый план его крупную политическую фигуру!”»[532]

Подобная риторика, конечно, характерна для некрологов. Однако в прессе признавалось, что такие отклики – не только дань особенностям жанра, но и результат интереса общества к Витте и следствие ожиданий, еще вчера связываемых с его фигурой. Клячко в одной из статей писал: «С самого момента его ухода [в отставку] установилось убеждение, что граф С.Ю. Витте вернется к деятельности. И его имя не сходило все время с уст и со столбцов печати. Его называли кандидатом чуть ли не на все посты. Сам граф С.Ю. Витте относился скептически к этим слухам». Журналист добавлял, что разговоры о новом возвращении опального реформатора к власти не прекращались до его последнего дня[533].

Конечно, статью Клячко можно объяснять его приближенностью и симпатией к почившему. Однако приведем для сравнения фельетон одной из множества провинциальных газет, издававшейся в Николаеве. Здесь эти настроения публики выражены еще сильнее:

Витте как-то особенно интересовались все и вся, независимо от политических убеждений и направлений. Популярность его могла быть чрезвычайно завидной для представителей наших сфер, вообще не знакомых с этим удовольствием. ‹…› Казалось, что удивительно разнообразный калейдоскоп русской государственной жизни за последние 10–12 лет непременно требовал выступления какого-то особенного деятеля, и этим деятелем народная молва не переставала считать С.Ю. Витте. Точно легендой окуталось его имя. Его отставка превратилась в опалу, из которой вот-вот должны были призвать его. При всякой перемене министерства вместо вероятных кандидатов почему-то называли всегда С.Ю. Витте. Точно по этой народной легенде он был незаменим, точно он был именно тот, который должен вывести Россию из того тупика, в который приводили те или иные события. И сегодня обыватель, развернув газету, прежде всего скажет: «Его послали бы на конференцию после войны». ‹…› К Витте постоянно обращались, его интервьюировали, о нем многозначительно всегда что-то сообщали. Печать при незрелости русской общественно-политической мысли постоянно вселяла в публику какие-то смутные ожидания[534].

Итак, в российском обществе на протяжении долгого времени ходили слухи, что Витте скоро непременно вернется. Не имело большого значения для общественного мнения, какой пост мог бы занять граф. Повсеместно бытовало убеждение, что любая, даже малозначительная должность очень быстро позволит ему снова взять в свои руки высшую власть и направлять российскую политику. Подобные утверждения основывались на его репутации и прошлом опыте.

Был ли у отставного реформатора действительный шанс вновь прийти к власти? В большом объеме мемуарной литературы современники задним числом заявляли, что после 1906 года Витте таких шансов не имел. В этом убеждено и большинство исследователей. В некоторых работах это отсутствие шансов признается за данность, в других – объясняется сложными отношениями между сановником и монархом, а также несоответствием Витте запросам конституционной эпохи российской истории[535]. Однако то, в чем были уверены мемуаристы и позднее исследователи, вовсе не казалось очевидным общественному мнению в России начала XX века. Напротив, возвышение опального реформатора оценивалось в России периода «думской монархии» как вполне реальная перспектива.

5. Сцена и политика: образ С.Ю. Витте в театральных постановках

Отмена казенной театральной монополии в конце XIX века привела к появлению множества частных сцен и расцвету антрепризы. Историк театра И.Ф. Петровская в одной из своих работ проанализировала, как на рубеже XIX–XX веков менялся социальный портрет театральных зрителей Санкт-Петербурга и Москвы. Кроме «образованной публики», чиновничества, интеллигенции, в театр устремились и другие слои городского населения, включая и рабочих. Накануне революции 1905 года один из публицистов констатировал: «…все посещают театр – точно так же, как все читают газеты»[536]. Такие оценки кажутся намеренным преувеличением, но едва ли найдется другая страна, в которой любовь к театру была бы так же сильна, как в России: «Одни только ходят в театр, другие ходят в театр и читают статьи о театре, третьи делают и то и другое; у гимназистов считается особенным шиком сидеть в карцере за излишнее посещение», – утверждал другой театральный репортер[537].

Под влиянием расширения зрительской аудитории менялась и репертуарная политика. Живой отклик у не слишком взыскательных зрителей находили скандальные и «сенсационные» пьесы на злободневные политические темы. Далее в этой части книги я проанализирую реакцию публики на комедию «Большой человек» журналиста И.И. Колышко. Среди действующих лиц – «сановники, дамы и кавалеры высшего света», «банковский воротила», «биржевой заяц, темная личность», «француз, делец», «восходящее светило», «влиятельный банкир»[538]. Прототипом главного героя – «видного деятеля» – был С.Ю. Витте. До настоящего времени спектакль не становился предметом специального исследования, хотя упоминания о «Большом человеке» есть и в работах ученых, занимающихся политической историей[539].

5.1. Пьеса И.И. Колышко «Большой человек» и общественное мнение (1908–1909 годы)

– Какая реклама Витте! Каждый день в театре трубят: «Большой человек! Большой человек!» Этак и в самом деле поверишь, что «Витте – большой человек»!

С.И. Мамонтов[540]

И.И. Колышко начал свою карьеру (под псевдонимом «Серенький») в газете князя Мещерского «Гражданин»; князь и познакомил его с Витте. Вскоре Колышко стал известным публицистом и сотрудничал уже не только с «Гражданином», но сразу с несколькими крупными газетами: с «Санкт-Петербургскими ведомостями», «Новым временем», «Русским словом». В обществе его воспринимали как «клеврета Витте»[541]. Сам Колышко писал о своих взаимоотношениях с именитым сановником: «Я не был его официальным секретарем, а – лицом доверительным – рупором и пером»[542]. Благодаря протекции со стороны Витте он поступил на службу в Министерство финансов. В столичном обществе у публициста была дурная слава махинатора, усугублявшаяся его членством в правлениях нескольких акционерных обществ[543]. Иными словами, журналисту удавалось умело совмещать бюрократическую службу, участие в целом ряде частных предприятий и журналистскую деятельность в изданиях разного политического спектра.

Колышко не только был успешным публицистом, но и выступал как драматург – его перу принадлежит несколько пьес[544]. «Большой человек» стал самым известным драматургическим произведением журналиста. Другие его пьесы не сопоставимы с этой ни по кассовым сборам, ни по произведенному в обществе резонансу. Открыть в себе драматургический талант Колышко, по-видимому, заставило безденежье: если верить журналисту, после отставки Витте двери акционерных обществ и банков для него, Колышко, закрылись и ему пришлось искать новые источники дохода. По совету подруги-актрисы он стал писать театральные пьесы[545].

Инициатором создания «Большого человека» был издатель «Нового времени» и владелец одного из самых успешных частных театров столицы – А.С. Суворин. В своих мемуарах Колышко приводил свой разговор, послуживший побудительным мотивом для написания пьесы: «Да, Витте! – размышляет он [Суворин. – Э.С.]. – Талант. ‹…› Вы, по-моему, хорошо разобрались в Витте. Правильно ли, не знаю. А занятно. Пьесу напишите. Так и озаглавьте: “Большой человек”»[546]. Суворин настаивал, чтобы пьеса была готова в кратчайшие сроки – через месяц-два, и пообещал, если она будет хорошей, поставить ее на сцене своего театра[547]. Требование журналист выполнил – пьеса из пяти актов была написана за месяц[548].

Театр, который публика именовала Суворинским, в печати часто назывался Малым. Больше половины членских паев предприятия принадлежало А.С. Суворину, и он вплоть до своей смерти, последовавшей в 1912 году, был руководителем и фактическим владельцем театра[549]. Публика была очень разнообразной. Попасть на премьеры стремились представители крупной буржуазии, интеллигенции, высшего света и полусвета. Публика повторных спектаклей была разнообразнее. Сцена частного Суворинского театра считалась в Петербурге второй после императорской и славилась разнообразием и свежестью репертуара, оригинальностью и богатством спектаклей, но особенно была известна постановками новых «сенсационных» пьес, а также сочинений, вызволенных из тисков цензуры стараниями Суворина. Первой постановкой в только что открывшемся театре (1896 год) должна была стать пьеса Г. Гауптмана «Ганнеле». Но произведение затрагивало религиозные сюжеты, и Святейший синод этому воспротивился. К слову, за помощью издатель «Нового времени» обратился именно к С.Ю. Витте. В письме к Суворину сановник отвечал: «Сообщите имя того цензора, который преследуется за разрешение ставить “Ганнеле”. Тогда я постараюсь оказать ему содействие»[550]. Спектакль допустили к постановке, и он имел большой успех у публики.

В Малом театре, благодаря усилиям и связям Суворина, в 1897 году впервые была поставлена и «Власть тьмы» Л.Н. Толстого: «Надо теперь же возбудить вопрос о цензуре, – говорил Суворин режиссеру театра Е. Карпову в приватной беседе. – Я сам поеду к начальнику печати… Если разрешат – мы обеспечены успехом сезона»[551].

Суворин, очевидно, понимал, что «политическая» тема сулит серьезную материальную выгоду. Первый вариант комедии «Большой человек» был готов в мае 1908 года. 22 мая автор отправил его Суворину вместе с сопроводительным письмом: «Надеюсь, что Вы со свойственной Вам прямотой скажете мне, – писал Колышко, – годится это для сцены или нет и [стоит] ли обрабатывать. С другой стороны, мне очень важно Ваше впечатление относительно цензурности пьесы. Очень, очень боюсь за цензуру. С другой стороны – не слишком ли схожа с нашим общим знакомым? Мне бы не хотелось памфлет писать или фотографию»[552]. К сожалению, в моем распоряжении нет ответного послания Суворина, но частично его первую реакцию на «Большого человека» можно восстановить на основании ответного письма Колышко, в котором тот разъяснял свой авторский замысел. Судя по всему, Суворина насторожила слишком явная аналогия с отставным реформатором. Спустя почти три недели после первого письма журналист подробно разъяснял руководителю Малого театра главную идею своей пьесы:

Я позволю себе возразить на Ваши обвинения. Я вовсе не фотографировал ни личности, ни обстановки В[итте]. Я взял его выдающиеся черты как крупной личности, создал из них своего героя и поставил его в обстановку русской действительности. А действительность эта такова, что в ней играют роль и жены, и дети, и знакомые, и прошлое, и подчиненные, и начальники – словом, весь антураж. Я имел мысль указать, как трудно русскому «большому человеку» сохранить в этой обстановке свою цельность, силы, свои идеалы и добрые намерения. Я хотел еще указать, как разнообразны и разноречивы запросы русской жизни и как трудно ‹…› их удовлетворить. Я поставил своего героя нарочно на грани старого и нового режима, на переломе, чтобы он был виднее и чтобы сгустить вокруг него страсти и все отрицательные стороны эпохи. Мой герой – далеко не В[итте]. Но В[итте] мог бы быть им, как мог бы быть им всякий сильный реформатор, хотя бы Плеве или даже Су[вори]н. Я далек был от мысли рисовать возможного спасителя России – уже потому, что я не верю, чтобы нас мог спасти кто-либо один. Мои мысли я вложил в уста того «старейшего» члена Комитета, речью которого заканчивается 1-я картина 4-го акта. Вот – идея героя. А идея пьесы – не знаю. Думаю, что ее вовсе нет, как во всех пьесах, рисующих эпоху… ‹…› Словом, я называю Ишимова «большим человеком» с иронией и думаю, что в действительности он станет им за сценой[553].

Это письмо интересно и с точки зрения первоначальной идеи произведения. Хотя автор и задумывал в центр пьесы поместить именно Витте, он воспроизвел не точный психологический портрет, а некий тип. В разговоре с Сувориным журналист заметил, что после появления такой пьесы его отношения с Витте могут испортиться. Издатель «Нового времени» возразил: «Зачем [ссориться]? Тип дайте. Вы верно схватили его»[554]. Процесс работы над окончательной версией комедии занял у драматурга еще два с половиной месяца. В качестве редактора текста выступил также известный публицист, постоянный сотрудник «Нового времени» В.П. Буренин[555].

Основное внимание драматург уделил главному герою, В.А. Ишимову. По замыслу публициста, Ишимов-Витте представал в пьесе талантливым государственным деятелем, изначально мечтавшим о бескорыстном служении России и искренне болеющим за ее развитие. Но деятель был фигурой трагической, ибо интриги бюрократов и финансовых дельцов, окружающих Ишимова, вынудили его постоянно бороться за удержание прежнего влияния. Позднее Колышко писал по поводу «большого человека»: «Ишимов прямолинеен, выпукл, красочен и сам как бы лезет на сцену»[556]. Остальные персонажи сочинения менее колоритны. К примеру, главный женский персонаж прописан очень бледно и эскизно. По поводу жены главного героя Суворин заметил: «Витте – туда-сюда. Но остальное. ‹…› Женщина! Я тоже написал плохую пьесу. Но у меня есть женщина… А у вас – манекен какой-то. Гермафродит…» Иосиф Иосифович ответил, что он «не большую женщину, а большого мужчину рисовал. Остальное – аксессуары»[557]. Это обстоятельство не осталось незамеченным и для рецензентов. Критик журнала «Театр» писал: «И, для примера, жена “большого человека” – ну какой же это образ?! Это пустое место, неразбериха! И такая же путанность и бессодержательность во всей неполитической части пьесы»[558].

В целом жена главного героя имеет мало сходных черт с графиней Витте. Мадам Ишимова – русская, из обедневшего дворянского рода. По сюжету у нее нет ни бывших мужей, ни детей. Матильда Витте – крещеная еврейка (в девичестве – Нурок), о происхождении которой имеется мало достоверной информации. По одной версии, ее отец, приехав во второй половине 1870-х годов в Петербург из Бердичева, стал содержать в столице дом терпимости[559]. По воспоминаниям же издателя «Биржевых ведомостей», С.М. Проппера, у Нурока в Петербурге был трактир, известный публике благодаря хорошей кухне и умеренным ценам[560]. Образ госпожи Ишимовой, достаточно бледный, совсем не соотносился с умной и энергичной супругой Витте. Несмотря на это, в государственном деятеле Ишимове и его жене драматическая цензура без труда «узнала» Сергея Юльевича и Матильду Ивановну. На чем основывались подозрения цензуры?

Цензором пьесы был барон Н.В. Дризен. В разговоре с Колышко (по просьбе Дризена же публицист пересказал основное содержание их беседы в письме – в связи с конфликтом, которого я еще коснусь) барон заметил: «Так как за графом Витте установилась репутация беспринципности и неразборчивости в средствах борьбы, а герой проявляет именно эти черты, то этим и устанавливается сходство; с другой стороны, так как героиня пользуется плохой репутацией, весьма схожей с репутацией, которой пользуется графиня Витте, то и здесь сходство не подлежит сомнению»[561]. В обязанности же цензуры входило «не допускать изображения на сцене живых государственных деятелей»[562]. Колышко, разумеется, отрицал это сходство. Что касается Витте, то репутация его как беспринципного политика была в обществе очень расхожей. Что же подразумевалось под плохой репутацией супруги отставного премьер-министра?

По замыслу Колышко, у жены главного героя, «женщины с прошлым», был любовник и она брала взятки[563]. Эти черты героини соотносились с образом Матильды Витте, сложившимся в общественном мнении. О прошлом графини Витте ходили разные сплетни, в том числе молва приписывала ей многочисленные любовные связи. К примеру, А.А. Киреев в своих дневниковых записях нередко утверждал, что до ее брака с министром любой состоятельный человек с положением в обществе мог добиться расположения Матильды Ивановны – «за ужин и за 25 рублей». Киреев сравнивал ее с княгиней Кочубей и с Екатериной I[564]. О том, что супруга министра играла на бирже и дельцы разных мастей пытались с ее помощью решить свои финансовые вопросы, пишет в мемуарах и сам Колышко[565]. После разговора с цензором драматург внес изменения в текст: «Я отрезал у моей героини любовника и взятки, сделав ее облик еще более тусклым»[566].

Недовольство цензуры вызвали не только личности, но и сам принцип пьесы – изображение среды государственных деятелей[567]. В результате вместо «Государственного Совета» в пьесе появился «Комитет Реформ». Наконец, после внесенных в текст исправлений, «Большой человек» был допущен к постановке на сцене. Барон Дризен позднее вспоминал:

Много разговору вызвал И.И. Колышко своею пьесой «Большой человек». ‹…› Нужно заметить, что прототипом «большого человека» Колышко выбрал не кого иного, как С.Ю. Витте. Пьесу принесли мне. Я уже говорил выше, как поступали у нас с произведениями, имевшими характер сенсационный: они становились предметом коллективного обсуждения. Общей участи не избег и «Большой человек». Мало того: на ней [на этой пьесе] главным образом сосредоточилось внимание начальства. Портретность у нас вообще не допускалась, а здесь дело касалось столь видного государственного деятеля, как покойный Витте. ‹…› Так или иначе, но после некоторых урезок пьесу вручили г. Колышко с разрешительной подписью[568].

В июле 1908 года Б.С. Глаголин, актер, который должен был играть главную роль в спектакле, писал Суворину в личном письме: «У Колышко флирт с цензурой – надеюсь, благоприятный для него. На днях об том телеграфирую»[569]. 2 сентября того же года, за два с лишним месяца до премьеры, в «Новом времени» появился фельетон Глаголина, в сатирической форме повествующий о перипетиях «Большого человека» в цензуре[570]. Статья вызвала возмущение цензора, барона Дризена, и в частично процитированных выше воспоминаниях барон также упоминал о своем конфликте с актером[571].

Б.С. Глаголин (Гусев) был не только актером, но и публицистом, драматургом, режиссером, театральным критиком. Он печатался в периодических изданиях, например в «Новом времени» и «Журнале Театра Литературно-художественного общества». По воспоминаниям современников, у Глаголина было яркое актерское дарование[572]. С 1899 года он находился в составе труппы Петербургского Малого театра, на первых ролях. В иные сезоны был самым популярным актером столицы. Современные исследователи называют Глаголина первым актером, которого можно назвать настоящей звездой в привычном для нас смысле слова[573].

Вернемся к фельетону. Глаголин приписывал цензору следующие слова: «Изобразите в драматическом действии, что человек, несомненно, никуда не годится, ежели ему дали отставку. ‹…› “Большой человек” – это нецензурно и даже неконституционно. Назовите пьесу “Собачий сын” – тогда пропустим». Как мог Дризен, столько писавший о вреде цензурных притеснений, замечал в статье Глаголин, запрещать «Большого человека»?!

Барон был хорошо известен в качестве историка театра и цензуры, автора нескольких серьезных специальных научных исследований[574]. Оскорбленный, он попросил Колышко заявить в прессе, что статья Глаголина не имеет ничего общего с реальностью. Журналист ответил, что редакция «Нового времени» отказалась печатать его опровержение[575]. Накануне премьеры та же статья Глаголина появилась в «Журнале Театра Литературно-художественного общества» – под названием «У всякого барона своя фантазия»[576]. В письме к Колышко цензор просил по возможности подробно воссоздать их разговор об утверждении «Большого человека», дабы восстановить справедливость: «Статья недопустима с точки зрения личного достоинства ‹…› Мне вновь приписываются самые бессмысленные вещи, вроде того, что я предлагал Вам назвать пьесу “Собачий сын” (а почему не “бар[а]н Глаголин”?) и т. д.»[577]

Колышко в свою очередь заверил Дризена в личном письме, что никаких соответствий между переговорами и «фантастическим изложением их» в статье Глаголина не находит[578]. По-видимому, тот написал статью, чтобы подогреть интерес публики к пьесе, где ему была уготована главная роль. Хлесткие слова в фельетоне – не более чем журналистский прием, призванный заинтриговать публику.

Впоследствии актер принес барону Дризену свои извинения, но это произошло уже после премьеры. В недатированном письме к барону Глаголин признавался: «Мой фельетон был написан от чистого сердца, и я верил в правоту его. Но теперь я верю в то, что на сцену не стоит пропускать политических пьес и развращать ими и актеров, и публику, и сцену. Теперь, когда я прекратил издание моего журнала, мне ‹…› одиноко живется в театральном мире»[579]. Вряд ли стоит принимать эти слова за чистую монету: заискивающий тон письма свидетельствует о том, что оно было продиктовано желанием получить помощь. Видимо, в новой ситуации расположение цензора стало для актера более важным.

Неизвестно, действительно ли Колышко просил опровергнуть статью Глаголина в «Новом времени». Но ясно, что подобная шумиха в прессе была на руку и Суворину, и Колышко, ибо обеспечивала успех будущей премьеры. Подробности злоключений «Большого человека» в драматической цензуре, отраженные в фельетоне, делали пьесе и театру отличную рекламу.

Задолго до первого представления «Большого человека» в кулуарах сплетничали о том, что главный герой комедии – именно Витте и в ней будет выведен целый ряд высших столичных сановников. Словом, ситуация с цензурными притеснениями «Большого человека» вкупе с определенной репутацией Суворинского театра обеспечивали интерес публики и будущие сборы.

Между тем автор пытался предложить свою пьесу и для постановки в Московском Малом театре. В конце июля он писал режиссеру А.П. Ленскому:

Вчера я выслал вам посылкой мою новую пьесу «Большой человек». Написана она уже месяца 2 назад, но я ее переделывал согласно требованиям цензуры. Теперь, надеюсь, она не встретит больше препятствий, по крайней мере цензор обнадежил. Пьесу эту читал уже и принял для постановки в Малом театре Суворин. Больше я никому ее не показывал, хотя в печати уже пустили слух о ней. Здесь новый режиссер Малого театра мечтает о 100 сборах; я же мечтаю лишь о том, чтобы это новое детище мое удостоилось узреть образцовую сцену Московского Малого театра и быть разыгранной, как и первая моя пьеса [ «Дельцы». – Э.С.]. ‹…› Постарайтесь провести ее на сцену в этот сезон, и я буду Вам безмерно благодарен. Что касается технических деталей, я вполне к Вашим услугам и готов переделать так, как Вы укажете[580].

Несмотря на то что ожидаемого результата автор не достиг, он отправил Ленскому еще несколько писем, в которых повторял свой вопрос относительно судьбы произведения[581].

В преддверии премьеры драматург попытался донести главную идею пьесы до будущих зрителей со страниц журнала Суворинского театра:

Желая воплотить в герое моей пьесы государственный талант и сильное призвание к власти, я вынужден был считаться с обстановкой, в которой они получили свое развитие. Как и всякий талант, талант государственный на русской почве встречает органические препятствия для своего полного развития: зависть, лень, косность, интригу и бездарность. В борьбе с этими препятствиями он мельчает, высыхает, разменивается на мелочь. ‹…› В этом – роковая черта почти всех русских государственных дарований. ‹…› Пал Ишимов или нет как сановник – не важно. Думается, гораздо важнее, что он ‹…› обманул себя, свое призвание. Вот ось драмы[582].

Приближенный к графу публицист пытался убедить общественность в том, что Витте был выдающимся государственным деятелем, который на любой другой почве, кроме российской, мог бы стать великим. Но условия российской государственности не позволили развиться в полной мере его таланту, патриотизму, трудолюбию. Он «большой человек» на фоне окружающих его дельцов и бюрократов. Конечно, репутация Витте как беспринципного политика и карьериста уже сформировалась в полной мере – об этом красноречиво свидетельствует переписка Колышко с Цензурным комитетом. Но Сергей Юльевич, по мысли Колышко, изначально стремился работать для страны и найти применение своим незаурядным способностям на государственной службе. Иначе говоря, именно в окружающей обстановке, уверял Колышко, следует искать объяснение тому, что человек таких выдающихся дарований стал интриганом и карьеристом.

Пьеса впервые была поставлена на сцене Суворинского театра 15 ноября 1908 года, в бенефис Б.С. Глаголина[583]. Режиссером спектакля был Н.Н. Арбатов. С первого же представления «Большой человек» стал «гвоздем сезона» (вскоре он шел в театре уже пять раз в неделю, в течение трех месяцев, – и неизменно имел успех)[584]. Последний спектакль на сцене Малого театра состоялся 20 февраля 1909 года[585]. После сорока полных сборов в столице было решено везти «Большого человека» в Москву и по другим городам России.

Для гастрольного тура организовалась петербургская труппа под началом антрепренера В.А. Линской-Неметти. Роль Ишимова поручили актеру П.Г. Баратову (Бреннеру). Режиссером был тот же Арбатов. Постановка комедии на провинциальных сценах породила новый скандал. Чтобы обеспечить материальный успех поездки, Линская-Неметти поставила Колышко условие: запретить местным труппам играть спектакль. Воспользовавшись правом авторского вето, драматург это требование выполнил[586]. Ряд провинциальных изданий обратились к своим читателям с предложением бойкотировать постановки «Большого человека»[587]. Несмотря на это, в провинции интерес к «Большому человеку» был не меньше, чем в столице. В маршрут включили двадцать три города. В Москве пьеса также выдержала сорок сборов (см. приложение 1). Теплый прием ждал труппу Линской-Неметти в Одессе, где первые девять представлений, с 15 по 23 апреля 1909 года, прошли с аншлагом, дав свыше 1400 рублей сбора с каждого спектакля[588]. Это был большой успех. К примеру, накануне показа «Большого человека» в Одессу привезли «Синюю птицу» М. Метерлинка. Сравнивая успех двух спектаклей, «Одесские новости» признавали: «Гораздо более блестящие дела делает “Большой человек”. ‹…› Небывалое для Одессы явление, когда одна пьеса подряд выдерживает столько представлений»[589]. Возможно, этот успех объяснялся особым отношением одесситов к графу, своему земляку.

В Херсоне антреприза Линской-Неметти закончилась, так как Вера Александровна заболела нервным расстройством[590]. Труппа, уже на товарищеских началах, 7 июля опять вернулась в Одессу, где сыграла еще шесть спектаклей. Последний показ «Большого человека» в рамках этого гастрольного тура состоялся в Аккермане, в середине июля. Однако, по-видимому, история «Большого человека» на этом не закончилась. Так, в ноябре 1909 года в переписке театральных деятелей сообщалось, что пьесу возобновили на сцене Московского театра Корша «как боевую»[591]. По имеющимся сведениям, вплоть до конца 1909 года спектакль ставился и на провинциальных сценах[592].

Каков же сюжет комедии «Большой человек»?

Общество, изображенное в пьесе, состоит из бюрократов, разного уровня дельцов и плутократов, дам света и полусвета, опутанных густой сетью интриг. Две России: старая, сословная, и деловая, новая – сталкиваются лицом к лицу. Комедия содержала довольно острую сатиру на современные автору нравы.

Главный герой, Владимир Андреевич Ишимов, – самородок, добивается высшей власти благодаря своему исключительному таланту, воле и творческой энергии. Власть – его призвание. В руках деятеля – финансы империи. Он полон самых благих намерений, мечтает обновить жизнь страны, вывести ее на иной культурный и материальный уровень. Государственное творчество на пользу России – вот та цель, к которой он всегда стремился: «Когда я был бедным, безвестным, я уже управлял великой страной, я уже будил ее спящие силы… Как огромный алмаз, она лежала на моем убогом столе, и я его гранил, гранил, и не было предела моей дерзости и вдохновению…»[593] Деятель лишен светского лоска («…я человек прямой, необтесанный ‹…› лести не выношу»[594]), не придает значения условностям и прилагает огромные усилия, чтобы получить желаемое. Ишимов ищет расположения девушки из обедневшего дворянского рода, Иры Николаевны[595] Славской. Она красива и обаятельна, но имеет репутацию «женщины с прошлым». Страстно влюбленного сановника это не останавливает. Большие надежды на будущую мадам Ишимову возлагают плутократы и банкиры, стремящиеся проводить с ее помощью различные финансовые махинации. Герой предлагает Ире руку и сердце, убеждая, что ее сомнительное прошлое его не волнует: «У подруги Ишимова есть только будущее»[596]. История с женитьбой Витте вполне соотносится с этим сюжетом пьесы. Сергея Юльевича в его желании жениться на любимой женщине не поколебало даже то, что этот шаг мог стоить ему карьеры.

Деятельность Ишимова, «глубоко разворошившего тину русской жизни», вызывает, с одной стороны, лихорадочную жажду наживы в среде окружающих его дельцов – банкиров и биржевых воротил, с другой – зависть и интриги в высших сферах. В такой обстановке деятелю приходится постоянно бороться «за шкуру», и очень скоро удержание власти превращается в его главную цель.

Ишимов пытается донести до общества истину, которая для него очевидна: «Народ идет! ‹…› Он идет, движется, как подпочвенная вода, с глухим рокотом и со страшной затаенной злобой… ‹…› Народ не дик, а голоден! Его прежде всего надо накормить…»[597]

Дореформенная Россия возражает ему устами старой княгини: «Народа нашего вы не знаете, а я его знаю. Вы его развращаете своими приманками… Вы душу его опустошили… С пустым брюхом народ наш жил тысячу лет и еще тысячу прожил бы; а с пустой душой не прожить ему и десятка…»[598] «Очевидно, мы не поймем друг друга»[599], – заключает Ишимов. Финансовые и банковские дельцы, олицетворяющие новую, капиталистическую Россию, одержимы постоянной жаждой обогащения. Поэтому их взоры устремлены к тому, в чьих руках казна империи. Но для Ишимова важнее интересы государства. Одному просителю он отказывает в субсидиях, другого лишает ссуды: «Казна – не касса ссуд!»[600]

Дельцы предлагают ему миллионную взятку, а когда он от нее отказывается, банкир расценивает это по-своему: «Ты не по карману России!»[601] В доверительной беседе Ишимов объясняет причину своего отказа: «Я не взял [миллион рублей. – Э.С.]. Почему? Думаете – принципы, честность, мораль? Я ни во что не верю, кроме силы и ума. Но я знаю, что взять – значит опуститься до алчной, бездарной своры, завязнуть в болоте»[602].

Вскоре Ишимов своей принципиальностью, резкостью и прямотой настраивает против себя всех. Представители дворянской, сословной России недовольны изменениями: «Такого тунеядства и пьянства да безбожия, как теперь, в России еще не было… А все – проклятые деньги. ‹…› Прежде деньги были средство, теперь – цель»[603]. Эти изменения связывают с деятельностью Ишимова – и ненавидят его. Вокруг «большого человека» постоянно плетутся интриги – в игорном полусветском салоне, на великосветском балу и в будуаре у самой госпожи Ишимовой. О нем распространяются самые невероятные слухи. «Говорят, что он – Синяя Борода, уморил семь жен… Говорят, что он член какого-то тайного Общества каменщиков или маляров – наверное не знаю. Что для него нет ничего святого… Что он душу дьяволу продал. Говорят, что он – вампир»[604]. Колышко намекал здесь на расхожую легенду о принадлежности Витте к масонам, именуемым также вольными каменщиками. «Я шел на подвиг, а вышел на арену цирка… Мои враги убили во мне творца и пробудили ловкого гладиатора»[605], – с горечью признается герой одному из немногочисленных друзей. И вот против него выдвигают сановного фантазера и фразера – Бессонова («Безсонова»), сторонника «героической» политики России. Он затевает военную авантюру, грозящую разрушить плоды реформ Ишимова. В Бессонове зрители и обозреватели видели А.М. Безобразова, противника Витте в правительстве по вопросам дальневосточной политики[606]. Его считали одним из виновников развязывания Русско-японской войны.

Дельцы, чтобы спасти Ишимова, предлагают сделку. Француз Дюпон готов поднять бурю в западной прессе, банкир Вайсенштейн – уронить русские ценные бумаги: «Я спасаю не только Вас, но и финансы Европы…»[607]. Однако «большой человек» опасается, что государственный кредит пострадает, и отказывается. «Пусть обманывают Россию Бессоновы, Савадорские! Им простится, потому что они убогие…»[608]. В прессе не указывали, кто являлся прототипом француза Дюпона. Предположу, что это А.Г. Рафалович, агент Министерства финансов в Париже. О Рафаловиче в столице говорили, что он отстаивает интересы России во французской прессе. А видный французский дипломат, впоследствии посол Франции в России, М. Палеолог не без оснований называл Рафаловича «великим развратителем французской прессы»[609]. В банкире Вайсенштейне зрители угадывали приближенного к Витте финансиста А.Ю. Ротштейна[610].

«Большой человек» полон мучительных переживаний, он чувствует всю шаткость своего положения. И главное – понимает, что у его широкой реформаторской программы нет опоры в обществе. В минуту откровенности он признается жене:

Я устал, Ира!.. Душой устал! Разве я думал, что быть у власти – значит бороться за нее, унижаться, заискивать, вечно оправдываться перед одними и грозить другим? ‹…› Я хотел постепенности, я готовил умы, я подкрадывался к своей цели. Я рыл фундамент, глубоко рыл… И вырыл яму… Вот ужас – яму! Люди попадут в нее, и на меня посыпятся проклятия. За весь мой труд адский, за гений, который я ощущаю в себе, за готовность все отдать на благо родины – меня проклянут. ‹…› Никогда не поймут они, куда ушли мои силы… Того Ишимова, который шел к власти, с самого низа подымался, они не видели и не увидят; они видели – сановника, куртизана…[611].

В пятом акте – заседание Комитета Реформ, на котором Ишимов и Бессонов сходятся в словесной дуэли:

Бессонов. Россия, как кровный конь, застоялась – ей нужно движение, нужен здоровый моцион… Я отмечаю, господа, симптомы омертвения народного духа – духа здорового героизма, которым жили наши предки, создавшие наше Великое Государство… Этот дух вытесняется заботами материальными, позывом к буржуазному благополучию. Искусственно направленные к нам реки золота создали потребности, которых раньше не было, вызвали требования такой полноты счастья, которая несовместима с ростом государственности… ‹…› Нужно пожертвовать экономическим благополучием ради героического подъема, гражданственностью – ради государственности. Вот, милостивые государи, чего от нас требует родина. С верой в вашу государственную мудрость и уповая на одушевляющий всех нас патриотизм, я надеюсь, что мы выступим с обновленными силами на заброшенный путь наших великих предков и забудем узкую партийность, навеянную теоретиками экономических принципов, подражателями гнилого Запада ‹…›

Ишимов. Позволяя себе резюмировать вашу речь, я бы сказал: голод, холод, невежество, бесправие и… движение вперед. Так, кажется?

Бессонов. Вашу программу, например, можно [резюмировать] так: деньги, проценты, полуобразование, полусвобода, полукультура и… топтание на месте в ожидании благодеяний иностранцев…[612]

Недоброжелатели Витте часто обвиняли графа в широком привлечении иностранного капитала в российскую экономику. По мнению противников политики министра, иностранные инвестиции ставили Россию в зависимость от западных держав.

В разговор вступает сановник по фамилии Планер, сторонник Бессонова: «Политическая экономия, милостивые государи, – наука; а патриотизм – религия. Вам нужно сделать выбор между тем и другим. Я – за патриотизм, я – за религию государственности…»[613] Современники полагали, что прототипом реакционера Планера был В.К. Плеве, бывший министр внутренних дел (1902–1904 годы) и один из наиболее серьезных противников Витте в правительстве[614].

Ишимов. Вы – патриоты, а я – космополит. Вы любите Россию, а я не люблю ее. Вы знаете историю, а я не знаю ее… Это не ново. Всякий раз, когда смелая рука русского реформатора заносит нож над отгнивающим органом русского быта, Россию обсыпает патриотизмом, как сыпью… ‹…› Я не признаю такого патриотизма, я не уважаю его… ‹…› Я презираю родной дом, родную грязь, презираю все, что вы называете специфически русским, а я – варварским. Русская самобытность… А по мне – это нищета, невежество, порок, дурной вкус и скверный запах. ‹…› Вы хотите разбудить в народе героизм; а я хочу содрать с него корку грязи, невежества, предрассудков…[615]

Вряд ли стоит искать в этой полемике прямые текстуальные совпадения с прениями в Государственном совете. Вероятнее всего, Колышко в публицистической форме изложил суть различных подходов к будущему России. С одной стороны – программа Витте, отстаивающего необходимость дальнейшего развития капитализма и некоторой либерализации российской жизни. С другой – точка зрения, наиболее явно выраженная иными видными сановниками, в том числе К.П. Победоносцевым, которые считали, что сила России – в ее самобытности, народном патриотизме, опоре на традиционные ценности.

Яростная идеологическая схватка завершается патриотической речью старейшего члена Комитета Реформ, князя Смольного, восклицающего: «Ради будущего России – помиритесь!»[616] В образе князя Смольного Колышко изобразил графа Д.М. Сольского, игравшего важную роль в реформах 1905–1906 годов[617]. В решительную минуту в Комитете появляется царский посланник князь Василий[618] и сообщает, что Ишимов пока остается у власти.

Рецензенты – как столичные, так и провинциальные – единодушно отмечали, что наибольший успех у публики имел самый публицистический, пятый акт – заседание Комитета Реформ. Рецензент журнала «Театр и искусство» заявлял: «Именно эти речи сильнее всего захватывали залу, прерывались аплодисментами и местами вызывали шиканье определенно настроенной публики»[619]. В издании Суворина писали: «Последний акт вообще отражает собою политические настроения очень современные. Они возникли давно и теперь только обострились и стали яснее благодаря свободе печати и Государственной думе»[620].

После увиденного на сцене публика в большинстве своем убедилась, что в пьесе изображен именно Витте. Кадетская «Речь» признавала, что «в судьбе и речах “большого человека” действительно много сходства с бывшим премьером»[621]. Автор «Большого человека» вспоминал:

В Малый театр бросился «весь Петербург». Первые ряды занимались сановниками. Из-за занавеса я подслушал их диалоги:

– Говорят – миллион.

– А мне говорили – двести тысяч.

– Эдакая реклама!

– И это в момент падения![622]

Вопрос о реакции Витте на пьесу очень важен. Известно, что напечатанный экземпляр пьесы хранился в его личной библиотеке[623]. К слову, еще из сочинений публициста в книжном собрании графа был лишь сборник «Маленькие мысли», составленный из газетных статей Колышко-Серенького в «Гражданине»[624]. Однако имелись ли на книге какие-либо пометки, сделанные Витте или Колышко, сказать нельзя, так как подлинник издания был утерян[625]. Ни в воспоминаниях, ни в письмах, которые мне удалось просмотреть, сам Сергей Юльевич о пьесе не упоминал. В переписке отставного сановника с его личным секретарем, Н.С. Помориным, также нет ни слова о «Большом человеке»[626]. Впрочем, Витте всегда старался не афишировать степень своего участия в инспирированных им статьях и разного рода пропагандистских мероприятиях. Поэтому само по себе молчание сановника не служит доказательством его непричастности к появлению пьесы.

Колышко в мемуарах неоднократно утверждал, что граф не имел к созданию «Большого человека» никакого отношения[627]. В одном из уже цитировавшихся писем 1908 года к Суворину, обсуждая пьесу и возможные трудности, связанные с ее будущей постановкой, автор прямо заявлял, что министр не только не причастен к появлению пьесы, но даже не знает о его, Колышко, замысле. Более того, драматург опасался реакции Витте на образ его супруги – главного женского персонажа: «Я не могу считаться с мнением об аналогии моей Иры с M-me В[итте]. И поэтому думаю, что и показывать моей пьесы В[итте] не следует [выделено в источнике. – Э.С.], ибо это подчеркнет ему, что я нахожу какое-то сходство, боюсь его и проч. Я сказал В[итте], что работаю над пьесой, где герой обладает чертами государственного деятеля типа В[итте]. Этим и ограничусь»[628].

В пользу достоверности данной версии свидетельствует и следующее обстоятельство. В мемуарах Колышко пишет о своей встрече с сановником, состоявшейся после первых спектаклей:

Меня вызвал Витте.

– Вы написали на меня пьесу.

– Кажется, я вас не умалил.

– Но Матильду Ивановну.

– Чем?

– У вас стоит, что она темного происхождения. ‹…›

– Вот это и доказывает, что я не имел в виду вашей супруги.

– Вы. Но публика[629].

Если уже исправленный по цензурным соображениям текст вызвал у графа возражения, то первоначальный вариант, с более пикантными подробностями, был бы для Сергея Юльевича и вовсе неприемлемым. Витте всегда заботился о репутации своей жены. К примеру, в феврале 1909 года черносотенная газета «Русское знамя» опубликовала статью, в которой содержался намек на близкие отношения Матильды Ивановны с бывшим директором Департамента полиции А.А. Лопухиным[630]. Взбешенный Витте направил председателю правительства П.А. Столыпину письмо с требованием привлечь редакцию к ответственности. Ему было отказано в возбуждении судебного дела – на основании действующего законодательства[631]. Переписка же Колышко с бароном Дризеном свидетельствует о том, что в тексте пьесы, представленном в цензуру, героиня по сюжету имела любовника и брала взятки. Если бы Витте принимал в появлении пьесы какое-то участие, он ознакомился бы с черновиком и внес свои исправления, а Колышко был бы заведомо осторожнее.

Видел ли Витте спектакль или основывался на разговорах публики и откликах газет? К сожалению, данных об этом у меня нет. Известно лишь, что графиня Витте была заядлой театралкой, а ее муж, в тех случаях, когда у него было свободное время, сопровождал ее. Среди любимых четой Витте театральных сцен был и Петербургский Малый театр. Об этом свидетельствует переписка графини с А.С. Сувориным[632]. В цитировавшихся выше воспоминаниях цензора, барона Дризена, есть сведения, что премьер-министр Столыпин посылал графу официальный запрос, чтобы узнать, как тот реагирует на подобную пьесу. Витте будто бы отмахнулся и заметил: «Пускай пишут что угодно! Не впервые мне читать про себя глупости!»[633] На основании имеющихся источников невозможно проверить подлинность этого свидетельства. Так или иначе, вопрос о реакции отставного министра на постановку занимал многих. Вскоре после смерти Витте «Петроградская газета» сообщала своим читателям: «Менее всего покойный любил драму, находя, что на сцене никогда не говорят так, как в жизни. Он не поинтересовался даже посмотреть пьесу, в которой все усматривали сходство с ним самим и о которой говорил тогда весь город»[634].

Было ли появление «Большого человека» выгодно графу? По-видимому, да. Одновременно, в период с декабря 1908 по февраль 1909 года, на страницах «Нового времени» и «Биржевых ведомостей» появлялись статьи, в которых Витте спорил со своими оппонентами по поводу событий революции 1905 года[635]. Сергей Юльевич не мог не воспользоваться возможностью напомнить о себе. Понимая, что любые опровержения еще больше укрепят публику в ее подозрениях, он попросил драматурга заявить в «Новом времени», что Ишимов не имеет к графу Витте никакого отношения[636].

Колышко так и сделал:

Категорически утверждаю, что никаких портретов ни с кого я не писал и что мой Ишимов сочинен, а не сфотографирован. Если же в нем находят сходство с графом Витте, то разве потому, что эпохи и события, послужившие темой для пьесы, тесно связаны с государственной деятельностью графа Витте и что на сочиненном мною центре пьесы – личности Ишимова не могли так или иначе не отразиться крупнейшие черты этой деятельности. Они бы отразились на моем герое даже в том случае, если бы я не был знаком с графом Витте. Но я имею честь причислять себя к давнишним знакомым графа и потому с тем большей смелостью утверждаю, что Ишимов – не граф Витте и граф Витте – не Ишимов[637].

Аналогичный текст появился и в ряде других изданий[638]. Одна из провинциальных газет иронизировала впоследствии: «Заявление Колышко о том, что он не имел в виду графа Витте, напоминает те приемы провинциальных антрепренеров, которыми они просят учащихся не являться в театр ввиду безнравственности пьесы: лучшая гарантия на полный сбор при благосклонном участии среди публики – родителей и детей одновременно»[639]. Иначе говоря, опровержение привело к нужному эффекту – подогрело интерес публики к пьесе и ее главному герою. По выражению Колышко, «народ повалил “смотреть Витте”»[640].

Глаголин играл не просто крупного государственного деятеля, а именно Витте. Создать «фотографическую» точность портрета опального сановника помогал грим – актер приклеивал знаменитый виттевский нос, рассчитывая на эффект «узнавания». Рецензент Смоленский, критически оценивший его актерскую игру, писал, что «комкать нос в руке – значит не создавать тип, а только подчеркивать чью-то особую примету»[641]. По утверждению Колышко, актер, которому Суворин сделал замечание, что тот чересчур утрирует эту всем известную особенность внешности графа Витте, настаивал: «Вы мне все-таки разрешите за нос хватать. Публике нравится…»[642]

Угадывали зрители и других видных сановников – в этом также помогал грим актеров. Рецензент издания «Театр и искусство», М.А. Вейконе, сообщал: «Фотографические портреты сами лезут в глаза до того откровенно, что для отгадки их не надо и ключа»[643]. Тем не менее были среди публики и те, кто в «большом человеке» видел не только Витте. Так, тот же рецензент журнала «Театр и искусство» писал, что Глаголин в пьесе был загримирован под А.С. Суворина[644]. П.Н. Милюков много позже, откликнувшись на смерть Гучкова в 1930-х годах, соотносил последнего с главным персонажем этого спектакля, ибо «герой», по выражению Милюкова, был «прозрачно загримирован под А.И. Гучкова»[645].

Можно предположить, что в словах Вейконе звучала критика в адрес Глаголина. Рецензент, в частности, писал:

Единственно только этими юбилейно-бенефисными условиями [десятилетие службы Глаголина в Малом театре. – Э.С.] можно объяснить, но не оправдать, желание Глаголина выступить в роли «большого человека». Для государственного деятеля выдающегося дарования ‹…› у Глаголина нет подходящих данных – ни импонирующей внешности, ни обаяния властной натуры крупного калибра, стоящей несколькими головами выше окружающих. В его передаче не было всесильного сановника – был обыкновенный чиновник, примерно так титулярный советник[646].

Актерская игра Глаголина в пьесе вызвала нарекания у ряда театральных критиков[647]. Как свидетельствует его переписка с Сувориным, актер нередко подвергался нападкам рецензентов[648]. Кроме того, сам Колышко признавал, что постановка первого спектакля была довольно слабой[649]. Милюков же, писавший указанную выше статью почти тридцать лет спустя, видимо, перепутал «Большого человека» с другой пьесой Колышко – «Поле брани» (1910), где одним из действующих лиц был герой, списанный с А.И. Гучкова.

Так или иначе, но в Москве и провинции публика ждала увидеть на сцене именно Витте, а не просто сановника высокого ранга. В этом смысле интересны воспоминания П.Г. Баратова. Любопытно, что сам актер не сразу согласился с тем, что герой, которого ему предстояло играть, действительно списан с опального графа:

Из Тифлиса меня пригласили в Москву играть главное действующее лицо в пьесе Колышко «Большой человек». Под этим именем был выведен, как говорили, граф Витте. Пьесу можно скорее назвать политическим памфлетом. Читаю пьесу. Не вижу графа Витте, а просто изображен большой государственный человек, самородок, но Витте ли – не знаю. А тут через несколько дней надо играть! В Москве!.. А надобно сказать, что Москва относилась довольно отрицательно к петербургским артистам.

‹…› Прихожу за несколько дней до спектакля в парикмахерскую и слышу разговор: «Ну, что, Иван Иванович, собираетесь в воскресенье на “Витте”?»

Э, дело плохо, публика ждет «Витте» и разочаровать ее самоубийству подобно. К счастью, мне приходилось 2–3 раза встречаться с графом С.Ю. Витте. Его оригинальная фигура, его характерная походка, его манера держаться – врезались в мою память. И, кроме того, мой большой друг, покойный ныне С.Л. Поляков-Литовцев очень много рассказывал мне о нем. Заказал парик и со страхом ждал первого спектакля. И было чего бояться! Театр был переполнен. «Вся Москва». И самое страшное – актеры, актеры, без конца актеры![650]

Баратов также наклеивал знаменитый нос графа. Вопреки опасениям актера, москвичи его признали.

По этому поводу «Русское слово» отмечало:

Пьеса привлекла массу публики. ‹…› Главным образом интерес приковывается к личности Ишимова. Это тот самый персонаж, про которого Колышко клялся:

– Это не «он».

И первое появление которого на сцене вызвало у публики возгласы:

– Это «он»[651].

Рецензент газеты «Театр» передавал свои впечатления от премьеры: «Витте! Ну конечно, Витте!.. Эти возгласы стоят в воздухе коридоров и фойе во всех антрактах»[652].

Очевидно, интерес москвичей к постановке подогревался слухами, доносившимися из Петербурга. Взвинчивала обстановку и пресса. Газета «Театр» писала накануне московской премьеры:

Пьеса Колышко произвела в чиновничьем Петербурге сенсацию, так как там видели в главных действующих лицах очень видных сановных фигур недавнего прошлого и настоящего времени. Стоустая молва сплетничала на тему, что «большой человек» есть не кто иной, как граф Витте. Подтверждение этому в том, что Колышко был очень близок [к] экс-премьеру. ‹…› Мелькают и такие знакомые лица, как Скальковского[653] – Ласковского или Смольного – Сольского. Во всесильном банкире Вайсенштейне угадывали некогда близкого к Витте финансиста, А.Ю. Ротштейна, в царском посланнике князе Василии – вел[икого] кн[язя] Владимира Александровича и т. д.[654]

Другое московское издание констатировало:

Театральная публика – типичная женщина. Она мыслит и чувствует конкретно. Покажите ей современного государственного человека – она непременно пристегнет к нему известное имя. ‹…› И в ответ горохом сыпались известные фамилии. Доходило даже до того, что в антрактах автора упрекали в отступлении от «исторической» правды:

– Совсем это не так. Витте тогда сцепился в Государственном совете не с Плеве, а с Горемыкиным[655].

Благодаря ухищрениям Баратова Сергея Юльевича так же легко «узнали» в Киеве и Одессе. «Одесский листок» передавал разговоры в антрактах:

После 4[-го] акта.

– Ну, господа, – горячится одессит, близко знающий графа С.Ю. Витте, – автор может говорить что угодно, может писать тысячи опровержений, но мы все прекрасно знаем, кого вывел Колышко. Прекрасно знаем.

И действительно, знают[656].

Знаменитый критик и историк театра Н.И. Николаев писал после киевской премьеры «Большого человека»: Баратов настолько «полно поглощен воспроизведением разных внешних, характерных особенностей изображаемого лица, что даже в фальшивых сценах ‹…› сохраняет завидную самоуверенность»[657].

Еще раз напомню, что изначально Баратов «не видел» графа Витте в прототипе своего персонажа. По-видимому, успех пьесы во многом был связан именно с портретностью ее главных героев. Грим актеров служил одной из основных примет, по которым «узнавали» «большого человека» и других видных деятелей.

Рецензент «Киевлянина» передавал впечатления от реакции публики: «Чтобы избежать портретности, Колышко следовало удерживать [режиссера] Арбатова и артистов ‹…› от слишком заметного стремления эксплуатировать эту сторону его произведения. В театре пальцами показывали на сцену, называя по именам “особ первых трех классов” российской чиновной иерархии…»[658]

Другой провинциальный рецензент придерживался той же точки зрения: «Грим нарочно и сознательно заставляет безошибочно угадывать то или иное лицо, и публика по-детски следит за сценой и радуется этому, как всему, что носит успех скандала, шума, обличений. ‹…› Сходство с Витте дает полный сбор пьесе»[659].

На чем еще, кроме портретности и личности Витте, основывался успех пьесы? Интерес вызывала сама новизна и предположительная документальность сюжета. Кулисы «большой» политики, за которые публику пускали впервые, не могли не волновать умы. Либеральные газеты не без удовлетворения констатировали: только новые политические условия позволили такой пьесе появиться на сцене.

В предисловии к «Большому человеку» говорилось, что действие происходит в последней четверти прошлого века[660]. Однако публика прекрасно поняла этот язык полунамеков – слишком близки и злободневны были поднимаемые в пьесе проблемы. На страницах «Русского слова» рассуждали: «Пьеса все время бередит живые раны. То вам кажется, что перед вами решается “предприятие на Ялу”. Рана, пусть [и] вчерашняя. То вы видите, как решаются вопросы огромной государственной важности. О железных дорогах, о грандиозных акционерных обществах. Это уже раны сегодняшние»[661].

Рецензент журнала «Рампа и жизнь» замечал:

Во Франции еще в палате депутатов не успевают смолкнуть речи по поводу какой-нибудь скандальной истории, как отзвуки этой истории уже несутся по всей стране во всевозможных обозрениях, куплетах, сценках, пьесах. Политика тесно соприкасается с театром и прямо шагает из парламента на арену. У нас, конечно, не то. Мы только-только вылупились из политического яйца, и нельзя сказать, чтоб уже как следует осмотрелись вокруг себя и как следует разобрались во всем окружающем. Но, как бы то ни было, у нас есть Дума, есть депутаты, есть министры, а значит, и не сегодня завтра будет политическая сатира – пьеса, потому что приобщение к Западу идет по правильному, раз навсегда установленному пути[662].

«Как делалась наша высшая политика? – вторил журнал “Театр”. – Мы, большая публика, знали это из газет. Еще больше – из россказней, из сплетен высшего полета. Теперь видим как бы воочию, в конкретных формах театра, видим, как идет борьба вокруг руля на Левиафане и какие пускаются в ход силы и средства, чтобы пробраться поближе к этому рулю. Материал жизни, нашей драмою совсем, по не зависящим [от нее] обстоятельствам, не использованный»[663]. Популярное московское издание «Вечер» резюмировало: «В пьесе настоящая, неприкрашенная жизнь той среды, которой мы в театре не видели, потому что авторам не позволяли ее писать, а нам – смотреть»[664].

Помимо бурного отклика либеральных изданий, есть еще несколько доказательств новизны подобного жанра для России того времени. Во-первых, об этом красноречиво свидетельствует переписка Колышко с Сувориным, в ходе которой автор высказывал опасения, что ввиду необычности идеи его произведение будет неоднозначно встречено цензурой. В одном из самых первых писем Колышко рассуждал: «Сюжет новый, интересный, но крайне трудный, потому что надо мной все время висели два бича: цензура и тень В[итте]. Между этими Сциллой и Харибдой пришлось протискиваться с большими трудами»[665]. Во-вторых, не менее убедительны и уже процитированные воспоминания барона Дризена о колебаниях комитета относительно допуска «Большого человека» к постановке и о разногласиях между цензорами по этому вопросу. Наконец, примечательны и размышления самого Суворина о реакции газет (а значит, и публики) на «политическую» составляющую театральной постановки. В черновиках – карандашом, на обрывке бумажного листа – издатель записал свои мысли на этот счет:

По поводу «Большого человека», идущего с таким успехом на сцене Малого театра, журналисты спрашивают драматургов, каково их мнение «насчет личности», допустима ли личность на сцене? Можно ли гримировать [неразборчиво] прежними [неразборчиво] лицами? Конечно, драматурги гг. Карпов, Назаренко говорят, что нельзя, что это фотография, что даже «намек на личность неблагороден». А гримировать, положим, на [т. е. под] кого-нибудь можно только с позволения этого кого-нибудь. Все это очень неглубоко, неумно и даже неверно. В великих произведениях живут [неразборчиво] личности. Грибоедов позволял себе очень прозрачные намеки в «Горе от ума». Личность присутствует везде, и вопрос только в художественности ее изображения. Мы думаем, что современные драматурги очень несильны в этом[666].

Далее Суворин подмечал, что журналисты подхватили идею автора «Большого человека», сфокусировав свое внимание именно на аналогиях произведения с недавними политическими событиями и личностями: «Вопрос поставлен не им, а газетами. Автора упрекали в “портретности” и угодливости на известное лицо»[667].

Вдали от столиц любопытство публики разжигала скорее возможность увидеть воочию, «как делается политика», проникнуть за кулисы столичной бюрократии[668]. Журналист популярной харьковской газеты «Южный край» писал: «Как для мужика, попавшего впервые из деревни в столицу, интересно заглянуть в зеркальные окна барских домов, чтобы узнать, как это там все у господ устроено, так и для большой публики не может не быть интересным посмотреть, как это все происходит там, наверху, в Петербурге, в сферах, недоступных даже и для астрономов»[669].

Восприятие пьесы столичными и провинциальными зрителями было различным. В столице политическое содержание «Большого человека» расценивалось по-разному – в зависимости от идейных убеждений человека, смотрящего спектакль. Но в целом публика не сомневалась, что видит перед собой не реальную картину политических страстей, а их публицистическое осмысление. Менее искушенный в политике высших сфер провинциальный зритель воспринимал происходящее на сцене не столько как художественное отображение, сколько как реальную картину событий: «Пьеса показывает жизнь [курсив мой. – Э.С.]», – говорилось в отклике херсонской газеты на постановку[670]. «Большое значение пьесы Колышко сводится к тому, – писал журналист “Южного края”, – что ‹…› она дает конкретные формы нашим представлениям, определенные образы нашим догадкам и ощущениям»[671]. «Витте или нет Ишимов – не так важно, – рассуждал другой автор того же издания. – Существеннее другое – тайны той лаборатории, в которой составляются служебные карьеры, обделываются всевозможные финансовые, промышленные и др. – миллионные дела и решаются судьбы народа»[672]. Таким образом, вдалеке от столиц художественная публицистика воспринималась скорее как репортаж с места событий. В целом можно сказать, что либеральная пресса уделила «Большому человеку» много внимания.

Реакция консервативно-монархических изданий на сочинение Колышко была заметно сдержаннее. У правых монархистов не вызывало сомнения, что главной целью автора была реабилитация Витте в глазах общественности. К примеру, «Гражданин» вообще ни словом не упомянул о постановке «Большого человека»[673]. «Русское знамя» также не откликнулось на премьеру спектакля. Лишь в декабре 1908 года, в статье, посвященной «жидовскому засилью в театрах», вскользь упоминается о пьесе, причем она именуется «апологией в лицах “Полусахалинского графа”»: «Тут высшая политика. И пьеса, конечно, не обошлась без известной инспирации [участия Витте. – Э.С.], хотя едва ли она поможет “воскреснуть из мертвых” погубителю России»[674].

Известный правомонархический деятель Б.В. Назаревский в «Московских ведомостях» писал: «Когда смотришь эту пьесу, то нисколько не сомневаешься, о ком в ней идет речь. На меня комедия произвела впечатление защитительной речи, произнесенной опытным адвокатом. Адвокат ставит своей целью во что бы то ни стало добиться оправдания своего клиента… Он возводит на недосягаемый пьедестал высшей порядочности и честности обвиняемого, он с ожесточением нападает на его врагов, нет пятен на обвиняемом, и густой слой грязи покрыл собой тех, кто идет против него»[675].

В целом основная идея «Большого человека» не нашла сочувствия в крупных правомонархических изданиях. Видимо, одиозный образ Витте в консервативных кругах сложно было изменить. Уже упомянутый публицист «Московских ведомостей» заявлял: «Еще большой вопрос, заслуживает ли граф Витте славы, хотя бы властного разрушителя, или просто он – тот камешек, который падает в насыщенную уже химическими веществами массу и заставляет ее кристаллизоваться?»[676] Мучительные терзания главного героя, которому постоянно приходится лавировать, чтобы удержаться у власти, расценивались консервативной прессой как оппортунизм. Н. Николаев, обозреватель «Киевлянина», газеты националистов, вопрошал: «Была ли у него эта, приписываемая автором, идеология? ‹…› Не был ли этот реформатор жизни просто ловким дельцом, таким же спортсменом честолюбия, каким был его приятель Вайсенштейн относительно наживания денег? Не был ли тот “алмаз”, огранке которого он мечтал посвятить свой ум, свое дарование, не больше, как красивою риторической фигурой?.. Я, право, склонен думать, что – да…» И далее: «Он очень много говорит, но из его поступков явствует, что словам своим он никакого обязательного значения не придает. Говорит одно, а делает другое. ‹…› Даже такие отъявленные и несомненные мошенники, как Шмулевич, Коклюс, несомненно симпатичнее Ишимова, ибо они не позируют»[677]. Хотя Николаев прямо не называл имя всем известного прототипа Ишимова, но по общему смыслу статьи ясно, что подразумевался Витте. Для консервативных сил и националистов сановник был однозначно дискредитирован, и пьеса не оказала заметного влияния на их мнение о Витте.

Среди откликов театральной печати резкостью оценок выделялась рецензия П.М. Ярцева. Недовольство известного киевского критика вызвал сам жанр «политического памфлета», несовместимый, по его мнению, с традиционной театральной сценой. После киевской премьеры он писал:

«Большой человек» ‹…› со всей бесконечной пошлостью слов и поступков – должен изображать всем известного государственного деятеля, живого человека. Живого – живущего!!! Это – театр? Об искусстве на нем не может быть и речи. Для искусства душа человеческая – тайна Божия, в которую с великим подвижничеством, великим мучительством оно стремится проникнуть – не для оправдания, не для обвинения, а для молитвы. ‹…› Невозможно было переносить всего, что делал и говорил на сцене оболганный Колышко живой человек, – так, невозможно было слышать слов о народе, что придумал он, и оскорбительно видеть карты «великой страны» в кабинете «большого человека», что развесил он [Колышко. – Э.С.]. Но соберет страна весь вкус, страна театра, что не может видеть, как оплевывается живой человек, соберет и изгонит пьесу памфлетную со сцены[678].

Об этой статье пишет в мемуарах и сам Колышко – по-видимому, нелицеприятная критика Ярцева его задела[679]. В письме в редакцию либеральной «Киевской мысли» драматург попросил Ярцева пояснить свою позицию. Разве сатира подходит к душе человеческой с молитвой? А как же тогда Гоголь, Мольер? Что имеет в виду критик – продолжал Колышко, – говоря, будто главный герой пьесы «оболган»? Главный же вопрос – обращался он к Ярцеву, – в чем тогда секрет успеха пьесы?[680] В этом же номере редакция поместила и ответ Ярцева:

Хлестаков, Тартюф, Скалозуб не существовали – так, как существует Колышко и живой человек, которого он взял для своей пьесы. ‹…› Нельзя считать памфлет художеством потому, что противно художеству то отношение к живой человеческой душе, к ее тайне, какое в памфлете. ‹…› Успех пьесы Колышко в том, что публика ходит смотреть «живого современника», и в зазывательных афишах. «Оболган» в ней живой человек тем, что Колышко стал за него поступать, говорить, произносить речи, придумал для него Иру, офицера, Ирину маму и т. п., – для своего дурного дела, чуждого искусству, не постеснялся так поступить с душой человеческой – перед искусством тайной и молитвой[681].

Для Ярцева тоже было очевидно, что Ишимов – не вымышленный персонаж, а всем известный живой человек.

Понять причину этого конфликта между начинающим драматургом и строгим рецензентом сложно, если не сказать несколько слов о знаменитом киевском критике. Дело в том, что Ярцев был ревнителем классического театра и очень строго подходил к оценке качества драматических произведений. Расцвет антрепренерства способствовал тому, что театр стал прибыльным делом, а кассовые сборы превратились в одну из основных целей постановок. Ярцев был суров в своих оценках общего уровня современной (для тех дней) драматургии, причем не делал скидок и провинциальным актерским труппам[682]. К примеру, в сентябре 1908 года в «Киевской мысли» он опубликовал отзыв на постановку местной труппой драмы Островского «Гроза». Дав нелестные отзывы актерской игре, рецензент раскритиковал ее «слепую и развратную кассовую изнанку, которой нет дела до сценических образов»[683]. Скандал разгорелся на следующий день, когда Ярцев пришел на очередной спектакль. Актеры в ультимативной форме заявили, что представление не начнется до тех пор, пока критик не покинет театр. В знак протеста театр Соловцова покинули и несколько других рецензентов. Эта ситуация вызвала резонанс в обществе (большинство поддерживало Ярцева) и попала на страницы столичных театральных изданий как «киевская история»[684]. Она побудила театральную общественность к серьезному разговору о коммерциализации театра и судьбах профессиональной драматургической критики[685].

Возвращаясь к Колышко, добавлю, что по поводу его драматического дарования публика и многие театральные деятели были невысокого мнения. К примеру, И.И. Тхоржевский, известный поэт и переводчик, называл «Большого человека» «неважной пьесой»[686]. А театральный критик В.А. Нелидов, долгое время управлявший труппой Московского Императорского Малого театра, в своих воспоминаниях называл произведения «хлесткого журналиста Колышко» и вовсе «бездарными»[687]. Современники иронизировали, что «сцены в его пьесах можно переставлять… и ничего от этого не меняется»[688]. Впрочем, и сам журналист откровенно писал, что «”Большой человек” в художественном отношении многого не стоил»[689]. В более широком контексте появление слабых «сенсационных» пьес, рассчитанных на материальный успех, свидетельствовало и о падении зрительского вкуса, и о кризисных явлениях в развитии русского театра[690]. Один из провинциальных критиков с грустью рассуждал о том, что большое место в репертуаре театров стали занимать пьесы, постановкой которых можно было бы сорвать сбор: «Пьеса-деньги всегда пьеса-сенсация. А пьеса-сенсация в театральном смысле – ноль…»[691] Интересно, что в качестве печального примера он называл пьесу Колышко. Следовательно, объяснение резкой оценке со стороны Ярцева нужно искать в насущных проблемах театра, а не только в отношении к отставному реформатору.

В одной из статей, написанной в эмиграции и не вошедшей в текст его мемуаров, Колышко утверждал, что также вел переговоры с другим крупным театральным деятелем – В.И. Немировичем-Данченко. Надеясь на постановку своего произведения в Московском Художественно-общедоступном театре (МХТ), он ознакомил режиссера с текстом «Большого человека»:

Свидание. Хозяин роется в бумагах, достает несколько исписанных листков, дает мне:

– Вот, глядите – заглавие «Большой человек». Я тоже задумал такую пьесу. Некогда писать. Да и не вышло бы у меня… Пьеса ваша будет иметь успех. Но на Художественный не рассчитывайте! Слишком близка аналогия с Витте…[692]

Хотя сложно проверить достоверность этого эпизода, мне она кажется вероятной. Как я уже писала выше, Колышко, помимо театра Суворина, рассматривал и другие сцены – например, предлагал пьесу для постановки режиссеру Малого драматического театра в Москве А.П. Ленскому. Очевидно, чувствуя, что его произведение непременно «попадет в нерв» общественного мнения, он искал коммерчески более выгодные условия.

Успех пьесы окончательно закрепил за публицистом репутацию апологета Витте. Так, в одном из писем марта 1915 года писатель Н. Португалов делился впечатлениями от новой книги и в этой связи упоминал о пьесе: «Прочитал книгу Думбадзе “В.А. Сухомлинов” – сплошная лесть. Очевидно, что автор намерен играть при Сухомлинове ту роль, которую при С.Ю. Витте играл Колышко»[693]. В подтверждение закрепления такой репутации за публицистом есть и другой убедительный аргумент. В одной из солдатских газет 1917 года, рассчитанной на широкую, демократичную публику, ему давалась следующая характеристика: «Одно время он состоял личным секретарем графа Витте. И написал пьесу из жизни последнего – “Великий человек”. Пьеса эта ставилась на сценах многих городов России»[694]. Интересно, что поводом к появлению заметки был арест Иосифа Иосифовича, а в подобных случаях, как правило, выбираются оценки, наиболее выразительно характеризующие человека.

Однако идея, будто Витте изменился под воздействием обстановки, не была изобретением Колышко. С этим соглашался не только близко знавший графа князь В.П. Мещерский[695], но и неизменный оппонент министра финансов в печати на рубеже XIX–XX веков, издатель газеты «Русский труд» С.Ф. Шарапов: «Русский министр финансов есть истинный мученик… он осужден 99 % своей работы тратить не на творчество, а на преодоление разных сопротивлений…»[696]. Инициатор появления пьесы, издатель Суворин, публично выразил ее основную идею еще в апреле 1906 года (в связи с отставкой Витте): «Его недостатки в значительной степени – недостатки среды и недостатки отживающего режима. Он был его дитя, и счастливое дитя, потому что он родился талантливым и умным. ‹…› Если б он провел свой век при других условиях, он сделался бы одним из самых замечательных русских людей. Этого нельзя забывать. Нельзя судить о людях вне той жизни и той обстановки, среди которых они воспитаны, жили и служили»[697].

Колышко удалось выразить эту мысль более рельефно, облечь ее в художественную форму. Новизна и «сенсационность» пьесы только способствовали тому, что образ Витте – «большого человека» закрепился в общественном мнении. Так, после смерти Сергея Юльевича, последовавшей 28 февраля 1915 года, сразу несколько газет назвали его «большим человеком»[698]. «Новое время» в некрологе среди прочего заявляло, что Витте «был и до конца остался “большим человеком”»[699]. Интересно, что этот штамп использовался не только в столичной, но и в провинциальной периодике. В «Киевской мысли» от 2 марта 1915 года известный фельетонист в одноименной статье даже соотносил почившего сановника с героем пьесы[700]. Штамп получил широкое распространение.

Пьеса почти не нашла отражения в источниках личного происхождения (за исключением цитируемой выше переписки, касающейся технических вопросов постановки произведения на сцене). Мне удалось обнаружить лишь несколько мемуарных свидетельств, мимоходом упоминающих о «Большом человеке»[701]. Очевидно, постановка действительно имела не более чем сиюминутный успех злободневности.

Р.Ш. Ганелин в одной из своих работ, упоминая о пьесе, отмечал, что инициатором ее появления был сам граф: «По поручению Витте он [Колышко. – Э.С.] сочинил восхваляющую его пьесу, которую без обиняков назвал ”Большой человек”»[702]. Как я постаралась показать, граф не только не имел отношения к появлению спектакля, но и не знал о замысле Колышко вплоть до премьеры. Вывод же авторитетного историка о причастности Витте к созданию «Большого человека» основан на репутации сановника как манипулятора общественным мнением и является ошибочным.

5.2. «…И все тот же Витте. Сговорились они, что ли?»: пьеса А.И. Южина-Сумбатова «Вожди»

Символично, что появление пьесы Колышко совпало по времени с постановкой другого драматического произведения. В декабре 1908 года на сцене столичного Императорского Александринского театра появилась пьеса с похожим сюжетом – «Вожди»[703]. Автором ее был князь А.И. Южин-Сумбатов – известный драматург и театральный деятель. В главном герое пьесы публика также видела намек на опального сановника. Причин для сравнения «Вождей» и «Большого человека» было несколько. Во-первых, главным героем «Вождей» тоже являлся сильный и энергичный сановник, претворяющий в жизнь некий смелый проект. Во-вторых, в сочинении Сумбатова, как и в «Большом человеке», сталкивались два мировоззрения: дореформенное – старое и провозглашаемое главным героем – новое. Наконец, в «Вождях» снова изображалась среда высшей бюрократии.

По-видимому, Сумбатов позаимствовал идею произведения у Колышко, поскольку входил в число первых читателей черновика «Большого человека». Еще в сентябре 1908 года, когда информация о пьесе князя только проникла в печать, Колышко писал Суворину:

О пьесе Сумбатова я тоже много слышал. Удивляет меня сходство ее с моей. Я дал Сумбатову прочесть мою пьесу в мае, и он мне ни звуком не заикнулся, что пишет пьесу на ту же тему. Когда же я его спросил, что и он на эту же тему пишет, он ответил уклончиво и сказал определенно лишь одно – что написал всего лишь один акт его пьесы. Меня удивляет одно – почему его пьесу сочли возможным ставить на Алекс[андринской] сцене, когда Теляковский определенно выразился, что на тему о Витте он пьесу не примет[704].

В самом деле, почему «Вожди» были поставлены на императорской сцене? Заглянем в дневник директора императорских театров, В.А. Теляковского. 5 сентября 1908 года князь ознакомил его со своим произведением:

Вечером у меня был Южин[-Сумбатов] и читал свою новую пьесу «Вожди». Пьеса написана на современные события. Я редко слышал что-нибудь более скучное, напыщенное и длинное. Чтение началось в 8 час[ов] 20 м[инут] и окончилось около 12½ часов ночи. ‹…› Главная ошибка в самой концепции в плане пьесы та, что он взял за основу политику и к ней пристегнул жизнь, вместо того чтобы сделать наоборот. Политика могла бы оживить пьесу, но, являясь основой и сутью, сделала все разговоры левых, правых и средних крайне скучными и монотонными. Кроме того, вся эта белиберда уж так надоела в газетах и разных подворотных листах. Слог напыщенный, витиеватый и ненатуральный. Это какой-то пошлый турнир фраз, заученный и подготовленный, – так в жизни не разговаривают, и слава Богу. Женщины выведены такие, каких нет. Я извинился перед Южиным, что буду пьесу критиковать, и высказал все это – конечно, в более мягкой и деликатной форме[705].

Сумбатов, узнавший о замысле Колышко в мае, в короткий срок написал первую версию текста. Уже в сентябре черновик был полностью закончен, хотя нуждался, судя по реакции первого зрителя, в существенной доработке. Впрочем, очевидно, что Сумбатов не придавал большого значения художественным средствам и стилистическому оформлению – важнее была «политическая» подоплека произведения.

Теляковский и Южин-Сумбатов много лет поддерживали дружеские отношения, которые продолжались и после революции 1917 года, о чем свидетельствует их переписка[706]. Хорошие личные отношения драматурга и театрального чиновника были не единственной причиной постановки пьесы на Александринской сцене. Теляковский, по признанию современников, «в смысле обновления театра, в смысле допущения в него новых течений, новых направлений и в декоративном, и в сценическом деле сделал больше, чем все его предшественники, вместе взятые»[707]. К примеру, в 1907 году он пригласил на службу в императорские столичные театры одиозного режиссера Всеволода Мейерхольда (после того как последний рассорился с В.Ф. Комиссаржевской и со скандалом покинул ее театр). Теляковский стремился утвердить на императорской сцене современный репертуар, перечитывал с этой целью множество отечественных и зарубежных новинок. В пьесе Сумбатова присутствовала актуальная и востребованная публикой политическая тема, но намек на отставного сановника был не столь очевиден, как у Колышко.

Несмотря на аналогичный выбор сюжета и главных героев, сходство драматических произведений ограничивалось внешними чертами. У Колышко акцент был сделан на политическую злободневность, публицистическую сатиру. Политическая же сторона «Вождей» стала лишь фоном для отображения любовной и психологической линии. Иначе говоря, если в «Большом человеке» высокопоставленный сановник – в центре сочинения, то в «Вождях» он – только одна из сюжетных линий. Рецензент журнала «Театр и искусство» определил это различие следующим образом: «То, что хорошо у Сумбатова ‹…› собственно, имеет мало отношения к действительности “большого человека”, мало отвечает бытовой правде, и в этом отношении “Вожди” уступают “Большому человеку”. Наоборот, пьеса Колышко, гораздо ближе, документальнее захватывая среду, уступает пьесе Сумбатова в смысле театральной техники и широкого сценического письма…»[708]

Отмечалось, что и по качеству постановки «Большой человек» уступает «Вождям». Один из рецензентов так описывал свое впечатление: «В общем же, в сценической обработке [ «Большого человека»] допущена словно намеренная небрежность, приемы сплошь и рядом отдают глубокой стариной, как будто автор совершенно равнодушен к современным требованиям театра»[709].

Газетчики сопоставляли драматические произведения[710]. «Биржевые ведомости» активно пропагандировали сочинение Колышко, не гнушаясь откровенной ложью. Так, в редакционной статье в декабре 1908 года утверждалось, что «Вожди» якобы сняты с репертуара, поскольку не пользуются успехом у публики. В то же время, уверяла газета, «Большой человек» неизменно делает полные сборы. Издание резюмировало: так как на императорской сцене шли «Вожди», а не «Большой человек», казна понесла существенный материальный урон[711]. Этой уткой «Биржевые ведомости» преследовали одну цель – прорекламировать произведение своего сотрудника Колышко.

Судя по дневниковым записям Теляковского, «Вожди» шли вплоть до начала февраля 1909 года и делали неплохие сборы (всего – двадцать один сбор, хотя это и более скромно по сравнению с сорока сборами «Большого человека»)[712]. Любопытно, что на десятом, аншлаговом представлении «Вождей» 30 декабря 1908 года присутствовал министр императорского двора барон В.Б. Фредерикс[713].

Однако гораздо существеннее то обстоятельство, что в прототипе главного героя пьесы Сумбатова публика также видела Витте. «Биржевые ведомости» приводили на своих страницах следующий диалог, имевший место на премьере «Вождей»:

Среди чиновничества и военных чувствуется повышенный интерес к пьесе, в особенности в тех местах, где речь о «назначениях», «повышениях», «подкопах» и колебаниях почвы под министром. Видимо, чувствуется что-то близкое, знакомое, пережитое в тех или иных оттенках.

– Третью[714] пьесу нынче смотрю, – говорит бюрократического вида господин почтительно склоняющемуся перед ним собеседнику, – и все тот же Витте. Сговорились они, что ли?

– Нельзя не согласиться, ваше превосходительство, что ведь действительно фигура-то уж больно эффектная, самая эффектная в этом хаотическом периоде[715].

Судя по всему, Сумбатов, опытный драматург и актер, тоже чувствовал, что в сложившейся ситуации они с Колышко стали прямыми конкурентами. При этом князь стремился извлечь максимальную коммерческую выгоду из зрительского интереса к злободневному сюжету. В марте 1909 года, когда в Москву привезли «Большого человека», он попросил дирекцию театра перенести «Вождей» на следующий сезон. Теляковский записал в дневнике 2 марта 1909 года: «Южин[-Сумбатов] уже запутался в интригах ‹…› рассчитал, что невыгодно давать в конце сезона. Конкуренция “Большого человека” и тому подобные расчеты»[716].

Объединяло фабулы произведений и то, что в обеих пьесах главный герой – исключительный, сильный человек. Публицист «Московских ведомостей», размышляя об этих произведениях, заявлял:

В Колышко очень характерна тоска по сильному человеку, все ярче и ярче проступающая в настоящее время. Нам до тошноты надоел этот апофеоз слабости, апофеоз «лишних людей», непригодных для жизни и для деятельности. Этот образ, мягкий и поэтичный у Тургенева, все более и более опошлился и, вспыхнув последним пламенем у Чехова, уже не мог больше возвратить к себе прежних черт своего былого обаяния. Философия Ницше влечет к себе нашу молодежь. Наша литература стоит на пороге сильного человека. Вот этим и объясняется, что авторы ринулись к графу Витте. В свое время он мог казаться чем-то выходящим за рамки обыкновенных людей[717].

Идеи Ницше были популярны среди читающей публики начала XX века, поэтому к приведенным словам автора «Московских ведомостей» следует относиться критически. Но мысль, что появление этих пьес соотносится с общей атмосферой декаданса, с ожиданиями крупной, сильной личности, представляется любопытной. Тот факт, что в центре двух популярных театральных постановок оказался человек, разительно отличающийся по масштабу от действующих бюрократов, показателен сам по себе. Лучшим доказательством этой тенденции в общественном мнении служит и заимствование Сумбатовым главной идеи «Большого человека». «Воровать» имеет смысл только ту идею, которую можно «продать». Следовательно, и идея обеих пьес, и прототип их главных героев были в этот период необычайно востребованными публикой.

С точки зрения классического театра появление подобных пьес воспринималось, конечно, негативно. Театральная жизнь, как и другие стороны российской жизни, протекала в непрерывной борьбе консервативной и новой, капиталистической тенденций. В обществе раздавались упреки: с одной стороны – в отставании театра от жизни, в игнорировании новейших образцов современной драматургии, с другой – в нарушении академических традиций и коммерциализации высокого искусства.

В литературе ведутся дискуссии о взаимосвязи между сценой и политикой в позднеимперской России[718]. Настоящее исследование позволяет признать, что после 1905 года степень политизации театра была довольно высокой. Ранее пьесу, в которой обсуждались бы вопросы текущей политики, а актеров гримировали бы под реальные крупные политические фигуры недавнего прошлого, невозможно было представить себе в театре. Пьеса Колышко, несмотря на долгое утверждение цензурой, с успехом шла не только в столицах, но и на провинциальных сценах. Возможно, слишком оптимистично было бы утверждать, что русский театр начала XX века способствовал формированию гражданского общества в России[719]. Однако нельзя отрицать, что разнообразная публика, обсуждая «пьесу про Витте» в булочных и парикмахерских, вновь и вновь переживала и переосмысливала недавние масштабные реформы, вовлекаясь в политическую коммуникацию. Правительство, хоть и не приветствовало появление пьес с политическим содержанием, не чинило драматургам серьезных препятствий[720].

Бесспорно, именно в советское время театр превратился в политическую трибуну. Достаточно вспомнить знаменитую лениниану, когда актеров гримировали под лидера большевиков и они воспроизводили его походку и жесты. Однако первые такие попытки делались еще в Российской империи. Образ С.Ю. Витте лег в основу нового востребованного эталона, неразрывно связанного с капиталистической эпохой. Обращение к противоречивой фигуре реформатора сулило драматургам коммерческие выгоды, а публике позволяло вести политические дискуссии.

Ко времени своей отставки Витте подошел с уже сложившейся политической репутацией: существовали устойчивые штампы, которыми многие руководствовались при его оценке. Каждая общественная сила имела длинный «список претензий» к нему. После 1906 года репутация реформатора в общественном мнении не обогатилась новыми чертами: общество обращалось к тому или иному сложившемуся ранее образу, востребованному в зависимости от политической повестки дня.

С поразительным единодушием сразу же после отставки Витте, произошедшей в 1906 году, общественное мнение на все голоса стало рассуждать о скором возвращении графа в большую политику. Новости, связанные с Витте, охотно подхватывались газетами разных направлений. Придумывались те или иные возможные должности для графа и политические обстоятельства, при которых произойдет его новое возвышение, – неизменным в этих разговорах оставалось только имя Витте, хотя абсурдность многих слухов подтверждали и те, кто их передавал.

Опальный реформатор демонстрировал готовность отклониться при необходимости в оппозиционную сферу и даже казаться оппозиционером. Наиболее яркими такими моментами были смерть П.А. Столыпина в 1911 году, выборы в Государственную думу в 1912-м, период Балканских войн 1912–1913 годов, – когда он публично, посредством прессы, в том числе заграничной, критиковал лиц, стоящих у власти: Столыпина, Коковцова, Сазонова. Его позиция встречала сочувствие в обществе, причем и у противников «справа». Публичные высказывания отставного министра по наиболее злободневным вопросам текущей политики неизменно вызывали бурную общественную реакцию. Даже не будучи больше у власти, опальный реформатор сохранял за собой влияние и авторитет.

Глава III

С.Ю. Витте в обстановке первой мировой войны: реальное и символическое возвращение отставного министра

Дискуссия о том, была ли Первая мировая война причиной распада Российской империи, разделила историков на «оптимистов» и «пессимистов». Согласно сценарию «оптимистов», Россия могла бы избежать революции, если бы не разразилась война. «Пессимисты» же, тщательно исследовав социальные факторы революции, пришли к выводу о ее неизбежности независимо от вступления России в войну. Один из сильных аргументов «пессимистов» заключается в том, что не принимавшая участия в общеевропейском конфликте Испания также не избежала ни революции, ни гражданской войны.

Для С.Ю. Витте этот вопрос не был предметом отвлеченных размышлений: едва узнав о всеобщей мобилизации в империи, он стал призывать к скорейшему выходу России из войны любой ценой. Барон Р.Р. Розен, известный дипломат и участник российской делегации в Портсмуте, в эмиграции вспоминал:

Я никогда не забуду… как в первые недели войны он [Витте. – Э.С.] пришел в мою маленькую комнатку в Яхт-клубе просто излить чувство гнева и отчаяния, которые, как он знал, полностью разделялись мной. Он метался по комнате взад и вперед как лев в клетке – беспомощный свидетель некомпетентности и глупости, ввергнувшей нацию в катастрофу мировой войны, которая могла привести только к уничтожению трудов всей его жизни и обрекала страну на разрушение и погибель. Мы оба понимали, что грядет конец всего, что было нам дорого, ради чего мы жили[721].

Воспоминания, составленные десятилетие спустя после описываемых событий, разумеется, могут содержать умолчания и, несомненно, несут на себе отпечаток драматичного опыта революций и тягот эмиграции. Однако отношение Витте к войне и его переживания описаны точно: они подтверждаются рядом других источников.

1. Отставной реформатор против войны

Лето 1914 года Витте по обыкновению проводил на одном из немецких курортов. Журналист «Русского слова» И.М. Троцкий, встречавшийся тогда с отставным министром по заданию редакции, уделял его обществу много времени. В часы послеобеденных прогулок по «тропинке Витте», как называли дорогу местные жители, они беседовали о накалявшейся международной обстановке, политических событиях в России. Спустя десять лет в одном из эмигрантских изданий Троцкий опубликовал статью с воспоминаниями об этих беседах[722]. «Сергей Юльевич, – отмечал журналист, – следил с беспокойством за событиями, темп которых развивался с молниеносной быстротой. Он прочитывал груды русских и иностранных газет, жертвуя им лечение своей подагры»[723]. По свидетельству Троцкого, с ростом международной напряженности к Витте стали проявлять интерес в Министерстве иностранных дел Германии. Одной из причин такого внимания к отставному реформатору были его взгляды на международную политику.

Всякий министр финансов, очевидно, выступает против войны, потому что лучше многих понимает «цену» внешнеполитических амбиций. Витте не был исключением: его мемуары полны антивоенных пассажей. Убежденным противником милитаризма граф хотел предстать и перед читателями российских и зарубежных периодических изданий. «Это величайшее несчастье нашей истории, – говорил Витте в интервью одному из близких к нему иностранных публицистов в 1907 году, – что, начиная с Петра Великого, мы были не в состоянии прожить без войны и сорока лет. Каждая война отбрасывала нас в экономическом развитии назад»[724].

Граф полагал, что интенсивный рост милитаризма приведет к усилению международной напряженности и повлечет за собой масштабный европейский военный конфликт. Главной гарантией сохранения мира в Европе Витте считал континентальный союз между Россией, Францией и Германией. Еще в 1897 году Сергей Юльевич говорил об этом императору Вильгельму, побывав у него в гостях на пути из Портсмута в Россию. По словам сановника, немецкий император с сочувствием отнесся к этой мысли, выразив готовность уступить Франции Лотарингию, но оставив за Германией Эльзас. Николай II эту идею не поддержал. Сановник относился с большим предубеждением к Англии и полагал, что англо-русское соглашение, подписанное в 1907 году, России невыгодно. Вместе с тем он был противником разжигания войны между Россией и Германией. Поэтому не случайно владелец крупнейшей пароходной компании в Бремене, сенатор Ф. Хейнекен, просил И. Троцкого устроить ему встречу с Витте. Знакомство вскоре состоялось, и сенатор не скрывал от Сергея Юльевича, что об их встрече известно немецкому правительству[725].

В своем мнении о губительности для России войны с Германией Витте был не одинок. В феврале 1914 года бывший министр внутренних дел в правительстве Витте, член Государственного совета П.Н. Дурново представил Николаю II известную записку, в которой предостерегал императора от опасности втягивания России в большую войну[726]. Однако этот документ, хотя и существовал в нескольких списках, предназначался в основном для императора, тогда как многие высказывания Витте были рассчитаны на внимание общества. Чтобы заявить о своих взглядах, отставной сановник воспользовался испытанным оружием – прессой.

В марте того же года в «Новом времени» были опубликованы беседы о международном положении с неким «высокоавторитетным русским сановником». Статьи были подписаны псевдонимом И. М-в, под которым, надо полагать, скрывался известный публицист И.Ф. Манасевич-Мануйлов (в 1905–1906 годах – чиновник по особым поручениям при премьер-министре Витте)[727]. В беседах настойчиво проводилась мысль о необходимости принять «новую политическую программу», основой которой стал бы союз России, Франции и Германии. При этом утверждалось, что «новая группировка держав ‹…› уже не раз служила предметом обсуждения [для] многих влиятельных лиц» не только в Германии и Франции, но и в «высоких сферах Петербурга». Англо-русское соглашение признавалось «ошибкой, связавшей России руки»[728]. По словам анонимного сановника, приводившимся на страницах «Нового времени», этот план ему довелось обсудить на нескольких личных встречах с кайзером Вильгельмом[729]. Публика без труда угадала в герое названных статей опального графа[730]. Если верить английскому послу Дж. Бьюкенену, Николай II в разговоре с ним 3 апреля 1914 года «высмеял мысль Витте о перегруппировке держав». Союз с Германией был невозможен, по мысли царя, из-за претензий немецкого правительства на черноморские проливы, контроль над которыми был необходим России[731]. Вынашиваемый графом проект континентального союза считал утопическим и А.П. Извольский, бывший министр иностранных дел (1906–1910)[732]. В том же апреле Сергей Юльевич дал интервью известной немецкой газете «Vossische Zeitung», в котором говорил о возрастающем влиянии Распутина, одобряя его попытки в свое время предотвратить Балканскую войну 1912 года[733]. Одна из столичных газет передала отклик «старца» на слова бывшего министра: «Он говорил разумно, потому что сам он разумный»[734].

В статье уже упомянутого И.М. Троцкого позиция Витте описана так:

[Граф]…не столько не верил в возможность войны, сколько ее не хотел. Он болел душою за Россию и предсказывал ее поражение: «Война – смерть для России. ‹…› Попомните мои слова: Россия первая очутится под колесом истории. Она расплатится своей территорией за эту войну. Она станет ареною чужеземного нашествия и внутренней братоубийственной войны… Сомневаюсь, чтобы уцелела и династия! Россия не может и не должна воевать»[735].

Российскому дипломату во Франции Б.А. Татищеву Витте говорил: «Я считаю войну возможной, но только при одном условии: что у нас в России все, повторяю – все, без всякого исключения, и притом все одновременно, сошли с ума. Вы, я надеюсь, согласитесь, что эта возможность маловероятна»[736].

В июле 1914 года, когда в России была объявлена мобилизация, Витте, как я уже отмечала, находился в Германии – лечился на немецком курорте Наугейме. По настоянию жены он тайно и поспешно уехал на свою виллу в Биарриц. В тот же вечер в дом Витте в Наугейме явились полицейские с ордером на арест русского сановника[737]. Только расторопность графини позволила Витте избежать участи М.М. Ковалевского, задержанного в Германии до 1915 года. Из Биаррица граф писал Колышко: «Случилось самое худшее, что можно было ожидать для России, Германии и всего мира. Всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы избежать этой катастрофы. Не удалось. Если бы его величество назначил меня послом в Берлин, как обещал, этого не случилось бы. Я бы уцепился за штаны кайзера, но войны не допустил»[738].

Между тем, пока все мысли Сергея Юльевича занимала разразившаяся война, в России с тревогой следили за ним самим. Заведующий заграничной агентурой в Париже А.А. Красильников получил телеграмму из Петербурга, от директора ДП, с требованием установить за Витте слежку, поручив ее исключительно надежным агентам. Цель наблюдения – «выяснить его отношение к текущим военным событиям, равно знакомства»[739]. О результатах необходимо было еженедельно доносить; переписка графа подвергалась перлюстрации.

До границы с Италией Витте ехал в автомобиле своего зятя, В.Л. Нарышкина. В трудной и изнурительной поездке граф не мог отвлечься от мыслей о начавшейся войне. Согласно воспоминаниям Н.Д. Жевахова, Витте в Италии в частном разговоре затронул тему «немецких зверств»:

«Этого не может быть… Это клевета на немцев! Война с немцами бессмысленна… Уничтожить Германию, как мечтают юнкера, невозможно… Это не лампа, какую можно бросить на пол и она разобьется… Народ с вековою культурою, впитавший в свою толщу наиболее высокие начала, не может погибнуть… Достояние культуры принадлежит всем, а не отдельным народам, и нельзя безнаказанно посягать на него… Да поймите же, что нам невыгоден разгром Германии, если бы он даже удался. Результатом этого разгрома будет революция – сначала в Германии, а затем у нас». И, сказав эти слова, граф С.Ю. Витте расплакался, как ребенок[740].

Это мемуарное свидетельство не противоречит данным И. Троцкого, однако заметно, что здесь Витте отзывается о Германии и немцах с неким пиететом. По-видимому, такие сочувственные отклики графа о народе, превратившемся в военного противника, укрепляли публику в ее подозрениях об особом расположении сановника к немцам.

Затем через Стамбул он добрался до Одессы, прибыв туда 20 августа, еще до вступления Турции в войну[741]. Путешествие Витте продолжалось двадцать один день и тяжело повлияло на состояние его здоровья. В Одессе он дал местным журналистам интервью, в котором не без доли патриотического пафоса заявил: «То, что я пережил за это время, никогда повториться не может. 21 день кошмара и мучительных гаданий, доберусь ли в Россию… Наконец все окончилось. Счастлив, что в такую трудную минуту я со всеми русскими буду дома, в великой России. ‹…› Что-нибудь делать для России – хотя бы переписывать бумаги, помогать раненым, работать в Красном Кресте, но быть там и только там…»[742] Витте действительно предложил свои услуги Красному Кресту, однако, как он сообщал супруге в письме, ими не воспользовались[743].

21 августа крупные петроградские органы печати – «Новое время», «Биржевые ведомости» и «Речь» – опубликовали телеграмму, в которой передавалось мнение Витте относительно наступившей войны, якобы высказанное в беседе с одесскими журналистами: «Война еще впереди. Нельзя опьяняться первыми успехами: силы неприятеля неизвестны, и придется вести героическую борьбу, которая потребует беспримерных усилий. Печать, вместо того чтобы усыплять общество выражениями радости, должна подготовлять к неудачам, всегда возможным в борьбе против могущественного врага». В телеграмме подчеркивалось – приезд Витте «имеет политическое значение. Граф сказал, что хочет послужить родине»[744].

В «Одесском листке» и «Одесских новостях», самых крупных газетах города, за август 1914 года подобная информация отсутствует. Напротив, «Одесские новости» передавали слова сановника: «Я должен воздержаться говорить сейчас о войне, в которую не верил до тех пор, пока не заговорили пушки»[745]. Очевидно, его частный разговор с кем-то из знакомых мог проникнуть в столичную печать в несколько преувеличенном виде. По крайней мере, известный журналист А.Е. Кауфман, у которого, как и у Витте, были друзья в Одессе, утверждал позднее, что граф действительно делился своими опасениями и мыслями по поводу последних событий с посещавшими его дом одесситами[746]. В конце сентября Витте получил письмо от российского генерального консула в Багдаде. Дипломат докладывал, что немецкая пропаганда извратила суть слов Сергея Юльевича о войне, перепечатав уже упомянутое ранее интервью графа одесским изданиям. В бюллетене германского консульства это интервью было интерпретировано иначе:

Согласно сведениям, дошедшим до печати, русская газета «Речь» пишет: «Граф Витте принимал одесских журналистов и говорил с ними о положении дел в России. Русский государственный деятель настойчиво указал, что не надо преувеличивать могущество и ресурсы России; он указал на необыкновенную опасность положения против врага совершенно неожиданной силы. Война может скоро вызвать сюрпризы. Было бы преступно обманывать русский народ ложными известиями о победах и успокаивать его ложными надеждами. Журналисты должны бы всячески стараться подготовить население к возможным поражениям»[747].

При сравнении этих заметок видно, что Витте призывал общество прежде всего к трезвости оценок. По мнению графа, подогреваемый публицистами патриотический подъем, характерный для начального периода войны, был опасен, ибо за выражениями радости масштаб войны мог быть недооценен. В немецком варианте статьи акценты расставлены иначе: якобы Витте заявлял о неготовности России к войне, о превосходстве Германии, подводя читателей к выводу, что скорое поражение России при таком раскладе сил неизбежно. Как можно предположить, главная цель подобной публикации состояла в патриотической мобилизации в самой Германии, на внутреннем фронте. Ведь в этой стране были прекрасно осведомлены об отношении Витте к войне.

Вернувшись 28 августа в столицу, отставной сановник окунулся в политическую жизнь. «Белый дом» графа на Каменноостровском проспекте сразу был взят под наблюдение полиции[748]. В Петрограде он нанес визит своему приятелю, министру финансов П.Л. Барку. По свидетельству министра, Витте горячо убеждал его, что Россия не в состоянии бороться с Германией и «эта война грозит России неисчислимыми бедствиями и полным разорением». По мнению Витте, «единственное спасение могло состоять в том, чтобы, воспользовавшись кратковременными успехами русской армии, заключить мир с Германией и Австро-Венгрией». Граф не сомневался: «Германия пойдет навстречу пожеланиям России и сделает ей серьезные уступки, чтобы иметь один только фронт для дальнейшего натиска на основных своих врагов – Великобританию и Францию». Барк «был совершенно удивлен такой аргументацией». Заявив также, что «начавшаяся мировая война – единоборство Германии и Англии за мировое господство», Сергей Юльевич добавил с иронией: «Великобритания, конечно, не против биться до последней капли крови русского солдата», но России не стоит идти у нее на поводу. В конце разговора он заметил: если государственные деятели к его словам не прислушаются и не остановят кровопролития, то «война, которая была начата правительством, будет закончена народами»[749].

Позиция графа не была конъюнктурной, а логично вытекала из его давней стратегии. Позднее это признавал один из его бывших сотрудников по Министерству финансов: «Во внешней политике он никогда не отрешался от излюбленной идеи – тесного сближения России, Франции и Германии. ‹…› Немудрено поэтому, что, когда в 1914 г. вспыхнула война с Германией, он считал ее величайшим бедствием. “Мир, мир во что бы то ни стало”, – говорил он как раз в самый разгар наших успехов в Восточной Пруссии»[750].

Анализ этих свидетельств позволяет утверждать, что Витте действительно откровенно и во всеуслышание заявлял о своей позиции, стремясь сделать ее достоянием общества. Но граф не ограничивался только частными беседами. В октябре 1914 года он решил опубликовать свой всеподданнейший доклад Александру III от 1894 года, в котором рекомендовал императору построить главный военный порт на Мурмане, а не в Либаве, как предлагал тогда управляющий морским ведомством адмирал Н.М. Чихачев. Незамерзающий порт на севере имел бы стратегическое значение для России. В случае совместной с Францией войны против Германии связь с союзником могла обеспечиваться только через северные моря. Витте настаивал на ошибочности выбора в пользу Либавы, так как в случае военного столкновения с Германией неприятельский флот неизбежно заблокировал бы русские корабли. Николай II, вступивший на престол после смерти Александра III, приказал все же построить порт в Либаве, находившейся в нескольких десятках километров от немецкой границы, и с началом мировой войны порт оказался заперт. В 1914 году этот доклад Александру III приобрел для Витте особое значение – как свидетельство того, что еще в 1894 году ему удалось предугадать ход событий. Сохранив документ в личном архиве, Витте предполагал напечатать его в «Историческом вестнике», но публикация была запрещена военной цензурой. Даже личное письмо Сергея Юльевича с протестом, адресованное военному министру, ничего не изменило. Тогда Витте разослал текст доклада различным учреждениям и частным лицам[751].

Глава Общества ревнителей истории М.Н. Соколовский в ноябре 1914 года предложил Витте выступить с этим докладом на очередном заседании. От выступления на столь злободневную тему граф отказался, заметив, что оно неизбежно вызвало бы много разговоров, однако против обсуждения доклада в Обществе не возражал. В назначенный день Витте приехал к началу заседания, но сам не выступал. Доклад не возымел ожидаемого действия, поскольку присутствующие не усмотрели в нем очевидных параллелей с современным положением. После окончания первой части заседания граф уехал, сославшись на недомогание[752]. Такое поведение отставного министра неудивительно: личное выступление на острую тему на публичном собрании выглядело бы шагом слишком демонстративным, что было для графа в сложившихся условиях нежелательно, поэтому он предпочел действовать закулисно.

13 октября Витте написал письмо великому князю Константину Константиновичу по поводу гибели на войне его сына, князя Олега, предложив как можно скорее прекратить войну с Германией. При этом сановник вновь выступил с критикой Англии: «Не ведет ли Англия нас на поводе и не приведет ли в такое положение, которое затем потребует от нашего потомства массы жертв, чтобы избавиться от нового друга?» Как выяснили Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин, это письмо ходило в Петрограде в списках[753].

В последние месяцы 1914 года в особняке графа на Каменноостровском проспекте часто бывали посетители. К примеру, в период с 16 ноября по 23 декабря в дневнике наружного наблюдения за Витте зафиксировано тридцать шесть фамилий посетивших его лиц. В их числе – председатель Совета министров И.Л. Горемыкин, товарищ председателя Государственного совета И.Я. Голубев, чины Министерства финансов, отставной премьер-министр В.Н. Коковцов, П.Н. Дурново и др.[754] Постоянно встречался Витте и с газетчиками: с репортером «Петроградского листка» Г.М. Лаппой, издателем «Биржевых ведомостей» С.М. Проппером, сотрудником «Речи» Л.М. Клячко[755]. В доме филерам подкупить никого не удалось. Что творилось за закрытыми дверями особняка Витте, о чем велись беседы – это для тайной полиции оставалось неведомым[756]. Однако сведения о том, кто приезжал к графу, как долго оставался, кого посещал сам сановник, не могли не интересовать власти. Острый интерес его активная деятельность вызывала и в обществе.

2. «Германофил»: реакция общества на антивоенную позицию С.Ю. Витте

К началу войны Витте подошел со сформировавшейся репутацией человека, сочувственно относящегося к Германии. Общество, охваченное патриотическим порывом, воспринимало публичную антимилитаристскую позицию Витте как подтверждение его германофильства. Если верить жандармскому генералу А.И. Спиридовичу, «Витте считали главой “германофильской партии”, что еще больше вооружало против него государя»[757]. Согласно сведениям английского посла Дж. Бьюкенена, его французский коллега, М. Палеолог, в ноябре 1914 года сказал министру иностранных дел Сазонову, что царь должен остановить Витте, мирная агитация которого приобретает «угрожающие размеры». Сазонов предложил дипломату самому поговорить об этом с Николаем II, но тот не решился[758].

Слухи о германофильстве Витте ходили и в союзной Франции. Главой «германофильской партии» его считала, к примеру, известная газета «Le Temps»: «Как кажется, он [Витте. – Э.С.] стал в русской столице центром кружка, в котором охотно обсуждаются средства положить конец войне»[759]. Еще до начала войны пересуды о симпатиях русского сановника к немцам имели широкое хождение и распространялись, по-видимому, не без участия заинтересованных лиц в Германии. Уже знакомый нам корреспондент Витте, М. Леонович, предупреждал его в личном письме в мае 1914 года: «Германия ждет от Вас, что Вы взорвете тройственное согласие и заключите на выгодных для нее условиях новый торговый договор (пусть надеются). Немецкая болтовня об этом перепугала французов. Не мне, конечно, учить Вас, но Вам придется успокоить французов, если Вы хотите не иметь могучего сопротивления с их стороны. Все эти суждения о Вас, конечно, пустые фантазии, и я не писал бы о них Вам, если бы об этом не говорилось в серьезных иностранных сферах»[760].

По-видимому, Сергей Юльевич внял этому совету и, судя по письму некоего Павловского к нему, зондировал ситуацию во Франции на предмет возможности опровергнуть со страниц печати порочащие его слухи. 7 июня 1914 года Павловский сообщал графу, что ему удалось убедить редактора влиятельной французской газеты «Matin» в лживости подобных разговоров: «Я собирался написать вам, когда получил ваше письмо, и по тому же самому делу. Вы можете быть уверены, что клевета о вашей будто бы враждебности к Франции не повторится и повернется в вашу пользу. ‹…› В “Matin” была напечатана депеша, в которой опровергается сплетня о вашей враждебности Франции. ‹…› Сплетне будет положен конец раз навсегда. Я буду вас держать в курсе дела»[761]. Витте придавал большое значение французскому общественному мнению.

Любопытен разговор президента Французской Республики, Р. Пуанкаре, с П.Л. Барком, приехавшим в Париж на совещание министров финансов стран-союзниц в январе 1915 года. Президент живо интересовался, насколько влиятелен Витте в правительственных сферах Петрограда. Пуанкаре, по донесениям М. Палеолога и другим сведениям, был убежден, что «граф Витте – опасный для Франции человек во время мировой войны с Германией». «Всем известно, – заявлял Пуанкаре, – что граф Витте был и остался германофилом, при его же кипучей энергии и необузданном характере нельзя думать, что он останется пассивным зрителем развертывающихся событий»[762].

Пуанкаре не убедили слова Барка, будто Витте всего лишь отставной сановник, не имеющий власти. По мнению французского президента, такие выдающиеся люди, как Витте, даже после отставки могли оказывать влияние на ход событий. Пуанкаре предложил Барку отправить графа в дальнюю командировку. По словам президента, именно так он поступил с неугодным ему бывшим министром Кайо, отослав того под благовидным предлогом в Бразилию. Барк ответил, что предлагал Витте отправиться в США, чтобы подготовить почву для будущих кредитных операций, для использования его «большого государственного опыта и блестящих способностей». Однако министр «натолкнулся на полное нежелание графа покидать Россию, пока длится война»[763].

Очевидно, мнение Пуанкаре о Витте было основано на донесениях Палеолога. Можно предположить, что последний передавал своему правительству и разговоры, которые велись в Петрограде. У Пуанкаре не было веских доказательств относительно германофильства Витте – он руководствовался прежде всего уже сложившейся репутацией графа, а также убеждением, что сановник подобного масштаба, даже не занимающий важных должностей, сохраняет политическое влияние. О том, насколько сильным было предубеждение французского президента против графа, красноречиво свидетельствует реакция Пуанкаре на известие о смерти сановника, зафиксированная президентом в своем дневнике: «Узнали о смерти графа Витте. Эта смерть чуть ли не имеет для Антанты значение выигранного сражения…»[764]

Из доступной корреспонденции графа видно, что он не испытывал симпатий ни к Германии, ни к кайзеру Вильгельму, приписываемых ему молвой. В одном из писем к жене от сентября 1914 года, цитируемом по воспоминаниям дочери Витте, читаем: «Немцы ни к чему не приведут. По-моему, Вильгельму надо покончить с собой, чтобы положить конец этой резне. Германия долго будет расколота. Что делает мой мальчик? [Внук. – Э.С.] Когда я думаю о нем, то не могу сдержать слез! Как я несчастен, за что небо так меня карает?»[765]

Если верить Б.Б. Глинскому, Витте подтвердил свою неприязнь к немецкому императору, назвав его «сумасшедшим нахалом»: «Да, я враг нынешней войны, ее можно было бы избегнуть, и этот “сумасшедший нахал”, если бы на него вовремя прицыкнуть, пошел бы на всякие уступки. Я сторонник русско-германско-французского континентального союза: только на нем одном может покоиться политическое равновесие и экономическое благополучие всего мира, но отсюда еще далеко до моей дружбы с Вильгельмом»[766].

Витте беспрестанно предупреждал о губительном влиянии войны на экономическое положение России. В устах бывшего министра финансов эти слова должны были звучать особенно веско. Тем не менее его заявления о грядущем крахе российской экономики воспринимались как политиканство, заведомая ложь. Уже упомянутый Б.А. Татищев именно так расценил слова Витте о том, что война приведет Россию к полному банкротству: «Как только Витте произнес эти слова, для меня стало ясно, что он просто морочит мне голову, и мой интерес к беседе разом упал. Действительно, пока Витте говорил о вопросах внутренней и внешней политики, он мог ошибаться, как вообще свойственно ошибаться всем людям. Но когда он заявил, что Россия, вступив в войну и имея на своей стороне Францию и Англию, может оказаться немедленным банкротом, было ясно, что он говорит заведомую для него самого ложь»[767].

В одном из писем от ноября 1914 года, перехваченном ДП, сообщалось: «В Москву долетают к нам много “питерских” разговоров, последний из них, который я слышал, был не очень весел – на тему о наших финансах. Правда, одним из собеседников был Витте, конечно, всем недовольный и теперь германофил»[768].

Образ «Витте-германофила» активно эксплуатировался правыми, многие из которых сами традиционно были германофилами. В начале же войны черносотенцы, не смущаясь двойственностью своего положения, перешли на противоположные позиции[769]. Они были особенно неистовы в своей критике Витте. Газета «День» иронизировала впоследствии: «Германофильские симпатии Витте не секрет, но не правой бы печати об этом говорить»[770].

Суждения Витте по финансовым вопросам воспринимались правыми в штыки, трактуясь как предательство национальных интересов. Характерно, что «германофильские симпатии» Витте увязывались с его близостью к евреям. Так, 7 февраля 1915 года граф выступил на съезде золотопромышленников, где вновь затронул хорошо знакомую ему тему финансовой политики. По его словам, для увеличения расценок на золото необходимо было, чтобы война закончилась как можно скорее[771]. 10 февраля «Русское знамя» откликнулось разгромной статьей, в которой провозглашалось: «Нет, господин добрый, – если война кончится скоро, нашей победой, конечно, “будет хорошо”, но смеем заверить, что если Господь пошлет и дальнейшее испытание и война затянется – тоже будет недурно, ибо так хочет русский царь и с ним вся Россия… А “нехорошо” будет в конце концов лишь германцам и тем, от кого пахнет германским золотом сквозь чесночный запах ‹…› [намек на еврейство. – Э.С.]. Нет, господин, так выражаться в переживаемое время нельзя, потому что это преступно»[772].

Материалы перлюстрации позволяют оспорить распространявшуюся черносотенцами оценку. На рубеже 1914–1915 годов, под воздействием военных поражений, настроения публики меняются и в обществе начинает распространяться мысль о скорейшем заключении мира. В одном из писем, перехваченном ДП, говорится: «Совсем не просты слухи о германофильских течениях наверху некоторых лиц, стремящихся ускорить мир в еще удобное для немцев время ‹…› Сейчас у всех на уме: когда кончится война»[773]. В материалах перлюстрации сведения о подобных настроениях не единичны[774].

В феврале 1915 года ДП перехватил письмо, адресованное Сергею Юльевичу. Автор послания, скрывшийся за псевдонимом Скептик, обращался к Витте с предложением о скорейшем заключении мира: «Не пора ли заблаговременно думать о почетном мире? ‹…› Какая цель войны “до конца”? Проливов не получим: англичане после войны покажут другое лицо, а для итальянцев появление русских на Средиземном море совсем нежелательно. ‹…› Франция – слабый союзник, а Англия – неверный. У Германии на севере есть друзья, не желающие ее разорения. Не лучше ли сговориться с Германией заранее?»[775]

На мой взгляд, именно из-за репутации бывшего министра стали появляться слухи о скором заключении сепаратного договора с Германией при его участии. Российское общество, осознавшее гнет войны и ее затяжной характер, все чаще стало рассматривать возможности выхода из мирового конфликта. Государственный деятель, открыто заявлявший о своем неприятии войны с Германией, в прошлом умелый дипломат с международным реноме, «германофил», который неоднократно и во всеуслышание заявлял о своей позиции, – именно такой человек подходил для выполнения сложнейшей миссии. Многие в обществе доверяли слухам, будто граф строит планы того, как положить конец войне.

Реформатор действительно надеялся быть представителем империи на будущих мирных переговорах. Трудно сказать, на чем основывались ожидания графа, но известно, что с ноября 1914 года он переписывался с известным немецким банкиром Р. Мендельсоном. В его банке отставной сановник открыл счет, который с началом войны заморозили. В письме, датированном 25 января 1915 года, Витте сообщал:

Принято решение о том, чтобы, когда наступит момент мирной конференции, просить меня принять в ней участие в качестве делегата. Я не смогу принять это назначение до тех пор, пока любой и каждый будет иметь возможность критиковать мои пацифистские взгляды, говоря, что мое поведение объясняется личной заинтересованностью. Если вы считаете, что мое участие в конференции было бы полезным, вы должны действовать таким образом, чтобы устранить те условия, которые заставляют меня решиться на отказ от этого предложения[776].

В качестве средства для разрешения противоречий между Германией и Россией Витте предлагал начать прямые переговоры между двумя императорами, притом как можно скорее. Граф требовал перевести вклады дочери и зятя на имя своей его жены в какой-либо надежный банк Копенгагена или Стокгольма. Мендельсон переписывался с Витте с ведома статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии, фон Ягова, который лично контролировал переписку банкира с петроградским сановником[777].

По мнению Б.В. Ананьича и Р.Ш. Ганелина, вряд ли сановник стал бы делать столь решительное заявление, не чувствуя за собой влиятельной поддержки[778]. Я же, напротив, считаю, что действия Витте можно объяснить и сугубо прагматическим расчетом. Граф знал, что его воспринимают в Германии как одного из сторонников мира; не была для него секретом и роль фон Ягова. Поэтому понятно желание Витте надавить на немецкое правительство, с тем чтобы вернуть свои деньги. Что же касается его слов о скором дипломатическом назначении, то по крайней мере две причины заставляют сомневаться в их истинности.

Прежде всего, во всех доступных источниках нет упоминания о том, что Витте действительно должен был заключать мирный договор с Германией. Даже Колышко, его бывший сотрудник, отличавшийся высокой степенью информированности, нигде не пишет об этом. А ведь чуть больше года спустя, в 1916-м, сам Колышко принимал активное участие в тайных переговорах России с Германией о сепаратном мире[779]. К тому же подобное назначение Витте мог получить только с согласия императора. Учитывая непростые отношения министра с Николаем II, это следует признать невозможным. Вернее было бы утверждать, что подобная интерпретация основана на слухах, имевших широкое хождение в публике в период Первой мировой войны. Во всяком случае, в такую возможность верили многие не только в российском обществе, но и в других воюющих странах. Иногда имя отставного министра, не имевшего, казалось бы, реальной политической силы, использовалось для политического лоббирования даже министрами. Так, в начале 1915 года С.Д. Сазонов, пытаясь склонить на свою сторону М. Палеолога в вопросе о Константинополе, сообщал дипломату, что если Франция не согласится на требования российской стороны, то он, Сазонов, уйдет в отставку, а на его место царь назначит «известное лицо с германофильскими взглядами». Слова министра возымели ожидаемое действие. Распознать в этом описании опального графа не составляло труда. Витте во главе российской дипломатии был бы для Франции катастрофой[780]. Еще недавно имевшие широкое хождение в России и Франции слухи, что Витте готовится прийти на смену Сазонову, а также масштаб личности опального сановника придавали угрозам российского министра убедительности. Скоропостижная смерть Сергея Юльевича в феврале 1915 года помешала этим планам.

3. Смерть С.Ю. Витте и российское общество

Неожиданная смерть Витте в разгар драматических событий текущей войны вызвала широкий резонанс в самых разных кругах российского общества. Его имя в течение нескольких дней не сходило со страниц столичных и провинциальных газет (см. приложения 2 и 3), а некоторые из петроградских изданий выходили с большими цензурными лакунами в статьях, посвященных памяти Сергея Юльевича. Вновь и вновь с разных идеологических платформ оценивались личность и политическая деятельность графа, перечислялись его наиболее крупные реформы.

Витте скоропостижно скончался на шестьдесят шестом году жизни в своем особняке на Каменноостровском проспекте ранним утром 28 февраля 1915 года. Консилиум из лучших столичных врачей причиной смерти признал воспаление среднего уха, которое быстро перешло на мозговую оболочку и вызвало менингит[781]. В три часа пятнадцать минут врачи констатировали смерть. К двум часам дня на панихиду по усопшему начали съезжаться в его дом высокопоставленные сановники: председатель Совета министров И.Л. Горемыкин с супругой, министр финансов П.Л. Барк, главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин, министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской, управляющий Государственным банком И.П. Шипов и многие другие[782]. Графиню Витте посетили члены Совета министров (в полном составе) и Государственного совета[783]. Вдова сановника получила телеграммы с соболезнованиями от членов императорской семьи, от всех представителей дипломатического корпуса и многих государственных деятелей Западной Европы, а также от частных лиц[784]. По сведениям «Биржевых ведомостей», на имя графини пришло более полутора тысяч телеграмм[785].

1 марта Совет министров по инициативе Кривошеина принял решение «ввиду выдающихся заслуг покойного» похоронить Витте за счет государства. В тот же день в Императорском русском техническом обществе состоялось специальное заседание, посвященное памяти Сергея Юльевича. На нем выступили с речами один из лидеров Совета съездов представителей промышленности и торговли В.В. Жуковский, бывший товарищ министра финансов В.И. Ковалевский и др.

На похоронах Витте 2 марта присутствовали все члены Совета министров и Государственного совета, находившиеся в Петрограде, и весь дипломатический корпус[786]. Писатель М.А. Алданов (Ландау), один из очевидцев, позднее вспоминал: «Здесь собрались все видные сановники старой России – может быть, последний раз в ее истории»[787]. За гробом в числе провожающих шли обер-гофмейстер при императрице Марии Федоровне князь Шервашидзе, чины Министерств финансов и путей сообщения и Отдельного корпуса пограничной стражи[788]. Проводить Витте в последний путь собралось несколько тысяч человек[789]. Траурных венков было столько, что они едва поместились на трех колесницах. Среди них были венки от Совета министров и его канцелярии, от председателя Государственного совета, Министерства путей сообщения, Императорского технического общества, Московского общества распространения коммерческого образования, правления Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), Политехнического института и т. д. Особенно выделялся роскошный серебряный венок от Министерства финансов стоимостью 700 рублей[790].

При этом некоторые издания оценивали похороны как скромные. «Новое время» сообщало: «Согласно воле усопшего вся церемония погребения должна происходить весьма скромно»[791]. «Все обращают внимание на колесницу, убранство коней и факельщиков, – отмечалось в газете “День”. – Все это более чем скромное. Оказалось, что похороны заказаны по “третьему разряду”»[792]. То же утверждал на страницах «Исторического вестника» и известный журналист А.Е. Кауфман, всегда относившийся к Витте с симпатией. Опровергая сплетни о якобы хранящихся в немецких банках миллионах опального министра[793], он подчеркивал, что «хоронили “миллионера Витте” по третьему разряду»[794]. Графиня Витте болезненно реагировала на такие публикации. «В одной газете, – вспоминал тот же Кауфман в 1919 году, – было заявлено, что знаменитого государственного мужа… хоронили по III разряду. Вдова его в беседе с редактором “Исторического вестника” Б.Б. Глинским с чувством обиды заявила: “Я пока еще не нищенка и слишком чту память мужа, чтобы могла допустить погребение его на дрогах по III разряду”»[795].

Погребли Витте, согласно его последнему желанию, на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре: граф заказал себе место на этом кладбище еще в 1913 году[796]. «Могила, – передавала “Киевская мысль”, – находится у самых ворот Лавры. Место это, по-видимому, давно приобретенное, обнесено железной решеткой с мраморным бордюром и колонками. Напротив, через проезжую дорогу, виден бюст на могиле Достоевского, памятник Жуковского и барельеф Глинки»[797]. По сообщению «Русского слова», речей на могиле произнесено не было[798]. В «Правительственном вестнике» с опозданием, лишь 3 марта, был напечатан небольшой некролог. В нем говорилось о многолетней государственной деятельности Витте, «в которой он проявил выдающиеся дарования, недюжинные административные способности и редкую энергию» и оставившей «глубокий след во многих областях государственной жизни», а сам Сергей Юльевич назывался «замечательным русским государственным деятелем»[799]. Любопытно, что после кончины 12 сентября 1915 года бывшего коллеги премьер-министра в правительстве, П.Н. Дурново, «Правительственный вестник» в тот же день опубликовал подробный некролог[800]. Особы императорской фамилии лично посетили родных и близких Дурново, выразив им соболезнования, в то время как после смерти Витте они ограничились телеграммами[801].

Весьма выразительной была и реакция Николая II. Если верить французскому послу М. Палеологу, в беседе с ним обычно сдержанный император был очень откровенен, «с блеском иронической радости в глазах» назвав смерть опального министра «глубоким облегчением» для себя, в котором он увидел «знак Божий». «По этим словам, – резюмировал Палеолог, – я могу судить, насколько Витте его беспокоил»[802]. Жене царь признавался, что из-за новости о смерти графа в его сердце «царит истинно пасхальный мир»[803]. Впрочем, в периодических изданиях ни разу не упоминалось, выразил ли монарх официальные соболезнования семье покойного. Позднее журналист Л.М. Клячко вспоминал: «Даже после смерти Витте Николай II остался верен своей ненависти и своей мелочной мстительности: он не послал вдове сочувственной телеграммы»[804].

Сразу же после смерти государственного деятеля его бумаги согласно общей процедуре были опечатаны. К ним у власти был особый интерес. Слухи о том, что Витте работает над своими воспоминаниями, уже давно будоражили столичное высшее общество. В доме графа в Петрограде мемуаров не обнаружили. Тогда директор Департамента полиции отправил заведующему заграничной агентурой Красильникову телеграмму с указанием опечатать все бумаги покойного на его вилле в Биаррице[805]. Этот сюжет подробно рассмотрен в работе Б.В. Ананьича и Р.Ш. Ганелина[806].

Важно упомянуть о некоторых действиях цензуры в связи со смертью опального сановника. В частности, был запрещен к показу документальный фильм «Похороны графа С.Ю. Витте», снятый известным оператором А. Дранковым[807]. 3 марта руководство Суворинского театра решило вновь поставить пьесу «Большой человек». Очевидно, театр рассчитывал воспользоваться всплеском общественного интереса к фигуре почившего сановника. Премьера была назначена на 9 марта[808]. 5 марта в «Биржевых ведомостях» появилась редакционная статья, в которой анонсировалась будущая постановка. Главный герой напрямую увязывался с покойным государственным деятелем: «В герое пьесы, т. е. “большом человеке”, все узнали графа Витте. Близость автора пьесы к покойному графу, знание им описываемой среды и участие в событиях 17 октября давали пьесе жгучий, злободневный интерес»[809]. Между тем эту статью написал не кто иной, как сам автор «Большого человека». В письме к редактору «Биржевых ведомостей» М.М. Гаккебушу (Горелову) Колышко просил его опубликовать в газете свою заметку по поводу предстоящей премьеры и среди прочего добавлял: «Мне совестно, что я сам о своей пьесе написал, но этим я избавляю редакцию от труда»[810]. Однако, по свидетельству одного из столичных театральных изданий, в связи с войной «постановка была признана несвоевременной»[811]. Очевидно, эти меры правительства, как и реакция императора на смерть реформатора, обуславливались отношением Витте к войне.

Уже 28 февраля несколько газет сообщили о неожиданной кончине бывшего министра финансов. Но шквал публикаций пришелся на 1 марта. В этот день только в семнадцати ежедневных газетах вышло 102 статьи или заметки, связанных с именем Витте (см. приложение 2, таблицу 1). Лишь к 8 марта можно было наблюдать спад интереса газетчиков к почившему сановнику (см. приложение 2, график 1).

Из приложения 3 (см. таблицу 2) видно, что наиболее активно о Витте писали две газеты – столичные «Биржевые ведомости» и московское «Русское слово» (28 и 27 публикаций соответственно). «Русское слово» вдобавок было самой распространенной российской газетой. Финансово ее поддерживали крупные предприниматели, что отражалось на позиции редакции. Выдающийся публицист и редактор «Русского слова» В.М. Дорошевич называл его «газетой здравого смысла», открещиваясь от идеологических предпочтений[812].

Оба издания тем не менее считались в Петрограде занимающими сторону опального министра, здесь работали приближенные к Витте журналисты. К примеру, из пятнадцати статей о Витте, вышедших в «Русском слове» 1 марта, семь были написаны известным журналистом А.В. Румановым[813]. Среди провинциальной прессы наибольшую активность в связи со смертью Витте проявили одесские издания (см. приложение 3, график 2). Большáя доля статей в этих изданиях была перепечатана из столичных газет. Видимо, такое внимание к смерти Витте обуславливалось особым отношением одесситов к земляку.

Необычайную полярность и разнообразие оценок министра-реформатора в некрологах признавал правовед Н.С. Таганцев в статье, написанной уже в советское время, спустя почти десять лет после рассматриваемых событий[814]. Авторами статей о Витте были не только популярные публицисты и редакторы газет. Многие крупные общественные деятели и известные политики выступали с письмами и воспоминаниями о нем, причем некоторые использовали сразу несколько газетных трибун. К примеру, известный ученый и политический деятель, член партии прогрессистов М.М. Ковалевский напечатал похожие статьи в трех разных изданиях[815]. По едкому выражению «Московских ведомостей», он превратился «в какое-то газетное бюро»[816]. Публицист правого толка Л. Либерман в письме к редактору «Русских ведомостей» (а Ковалевский являлся одним из постоянных авторов этой газеты) критиковал издание: «Прискорбно было читать некрологи С. Витте – этого прохвоста-провокатора, составленные М. Ковалевским, что усугубляется еще тем, что некрологи были писаны не для одной Вашей газеты, а для “Речи”, “Русского слова” и “Биржевки”[817], а быть может, и еще в какие газеты. Для меня, знавшего лично С[ергея] Юл[ьевича], и не мундирного, а dishabille[818], прискорбно было читать эти некрологи»[819].

Почти сразу после смерти реформатора в одной из провинциальных газет появился сатирический фельетон под названием «Общий единомышленник», довольно точно отражавший в целом смысл некоторых статей о Витте:

«Мертвые сраму не имут».

Поэтому, вероятно, на них и можно валить, что вздумается.

Сейчас «валят» на покойного графа Витте.

Редакция повременного органа цеха заплечных мастеров – «Заткни глотку» – в пространной «передовой» пишет:

«Мы никогда не одобряли уклончивой и двусмысленной политики графа С.Ю. Витте; строй исповедовавшихся им идей был нам совершенно чужд. В одном только покойный граф Портсмутский был нашим единомышленником: спасение России он, согласно с нами, видел в избавлении нашего отечества от засилия инородцев».

Статья подписана: «Фр мберг»[820].

Напротив, лейб-орган общества «Процветания России» имени Манилова – «Солнечный диск» – докладывал своим читателям:

«Мы во многом были противниками графа Витте, но в одном не могли с ним не соглашаться: спасение России – в уничтожении тех ограничений, которые исторически скопились у нас на жизненном пути групп населения, не принадлежащих к господствующей народности…»

Статья подписана: «Поликарпов».

На заседании финансистов оратор-золотопромышленник говорил:

«С покойным графом Витте можно было не соглашаться (все говорящие о графе Витте с ним непременно “не соглашаются”), но не надо забывать, что он творец “золотой валюты”: в золоте он видел спасение России! И, если бы граф мог сейчас откликнуться, он положительно поддержал бы наше ходатайство о повышении расценки принимаемого с промыслов в казну золота…»

А через несколько комнат тоже в каком-то совещании другой оратор утверждал:

«Даже сам “творец золотой валюты” – покойный граф Витте – говаривал, что в русских условиях без бумажных денег не обойтись! Бумажный рубль – вот в чем спасение России, по глубокому убеждению этого выдающегося русского финансиста!..»

‹…›

Ах, Господи! Если бы луну немцы в Гамбурге делали по заказу графа Витте, то сейчас они утверждали бы:

– Граф Витте вынужден был признать, что немцы отвратительно исполнили его заказ: луна никуда не годится!

Другие же, наоборот, доказывали бы:

– Граф Витте высоко ценил технику немцев и всегда был в восторге от гамбургской луны. Даже из любви к ней сделался «лунатиком»…[821]

Этот фельетон кажется мне очень характерным. Пародируется, как правило, то, что имеет широкое распространение, ведь шутка должна быть понятна читателю. Большинство посмертных статей содержит умолчания: наиболее острые углы сглаживаются, неблаговидные факты ретушируются… Между тем после смерти Витте, равно как и при его жизни, мнения о нем и его политике представляли собой широкий спектр суждений.

Доказательством тому служат оценки личности Сергея Юльевича, данные прессой. Газета «Новое время» отдавала должное его таланту и уму, отметив, что «он был и до конца остался “большим человеком”». Но – не великим, и в этом была принципиальная позиция официозного издания. Меньшиков в своей рубрике «Письма к ближним» писал: «Смерть… вырвала из живого русского общества очень большого человека… Хотелось бы сказать: великого, если б величие выпадало на долю не слишком редких, не слишком избранных “любимцев богов”». Журналист критиковал Витте за то, что тот добровольно ушел в отставку в 1906 году: сановник не сумел использовать дарованный историей шанс и оказался «заживо похороненным». Отметив, что все попытки графа вернуться во власть оказались безуспешными, Меньшиков тем не менее резюмировал, что Витте, «при всех слабостях своих и заблуждениях, служил России с энергией и талантом, какие встречаются не каждый день»[822]. Несмотря на целый ряд критических замечаний в адрес покойного, Меньшиков стремился дать Витте взвешенную и сдержанную оценку, признавая и его неоспоримые достоинства.

В консервативной прессе оценки были однозначны. «Главное несчастье покойного состояло в том, – провозглашали “Московские ведомости”, – что он вообразил себя великим человеком, когда на самом деле таковым не был». По мнению газеты, Сергей Юльевич был очень энергичным министром финансов, но имел слабую подготовку к решению стоявших перед ним задач. «Трагедия его деятельности заключалась в том, что его энергия часто выходила за пределы государственной пользы, и ему самому приходилось впоследствии отрицать плодотворность некоторых своих мероприятий». Поэтому, как утверждало издание, граф Витте умер «бесславным и полузабытым современниками»[823].

«Одной опасностью меньше», – заявила черносотенная «Земщина». Покойный, указывала газета, был человеком «вызывающим сильный инстинктивный страх ‹…› вполне планомерным служением жидам»[824]. «Одним вредным для России человеком стало меньше», – подхватило вскоре «Русское знамя»[825]. Другой листок крайних правых так характеризовал умершего: «По природе властный, настойчивый, мстительный и в то же время не гнушающийся никакими средствами для достижения своих целей. ‹…› Вся деятельность Витте покажет полное отсутствие в нем любви к России и непомерную гордость, которая не удерживала его от нанесения сознательного вреда России»[826]. В «Русском знамени» Витте называли «космополит-масонским бюрократом» и восклицали: «Сохрани Господь Россию от бюрократов подобного рода, да еще если они – высокого ранга»[827].

Общую тональность статей и прозвучавшие в них обвинения вряд ли можно считать неожиданными: представители радикального консервативного политического спектра еще в период государственной деятельности Витте ненавидели его за роль в событиях октября 1905 года, считали врагом «национального капитала». Поразительно, но даже после своей смерти, которой предшествовала многолетняя отставка, Витте оставался для них изменником и виновником всех бед России. Эти отклики красноречиво свидетельствуют о силе многолетнего неприятия министра сторонниками подобных взглядов.

В ином свете представал Витте перед читателем либеральных изданий. И.В. Гессен назвал Сергея Юльевича человеком «совершенно исключительным». В главном печатном органе кадетской партии Гессен писал: «Граф Витте все свое огромное значение носил в себе самом. Обстановка ему ничего не давала в течение всей его карьеры. Напротив, он сам [здесь и далее курсив мой. – Э.С.] смелостью и решительностью действий, грандиозностью своих планов создавал новую обстановку государственной жизни…». Только однажды – в 1905 году – обстоятельства взяли над ним верх: «Для этих исключительных условий граф Витте оказался недостаточно крупным, как, наоборот, был слишком крупным для того, чтобы ориентироваться в господствующих течениях и отдаться сильнейшему»[828]. В той же газете выдающийся экономист М.И. Туган-Барановский, критически оценив результаты государственной деятельности министра, признавал: «Железная воля, ясный ум, способность управлять людьми и поразительная трудоспособность выдвинули бы Витте во всяком обществе и во всякой стране. Тем более бросились в глаза эти качества в России, столь бедной сильными характерами и яркими индивидуальностями. ‹…› Никто до Витте и после него не умел так блестяще организовать сложное государственное хозяйство в различнейших областях народной жизни»[829].

Писали о Витте и те, кто хорошо знал его лично. В.И. Ковалевский, долгое время проработавший бок о бок с Сергеем Юльевичем в Министерстве финансов, так оценивал его в «Биржевых ведомостях»: «Это не средний статистический человек, не формулярный список с прохождением высоких степеней, не чиновник с большим показателем, поставленным чужой рукой, а выпуклая величина, яркая индивидуальная государственность – во весь рост и в полном значении этого слова»[830].

Итак, ряд либеральных изданий создавали на своих страницах образ не просто крупного чиновника, но личности для России исключительной и не укладывающейся в привычные рамки. Особо подчеркивалось благосклонное отношение министра к периодической печати[831], отмечалась чуждость Витте бюрократической рутине, демократизм и полное отсутствие мелочности и формализма[832]. В статье с говорящим названием «Исполин мысли» В.И. Ковалевский заявлял: «Демократом был он и по привычкам. Витте всегда ставил формы на задний план, ища сущности вопроса и стремясь провести эту сущность в жизнь»[833].

Может быть, самая объемная характеристика отставного реформатора принадлежит известному политическому и общественному деятелю П.Б. Струве. Он посвятил памяти Витте статью в «Русской мысли», которую отказывался считать некрологом. По мнению Петра Бернгардовича, личность сановника была настолько масштабна, незаурядна и выразительна, что любая ретушь при ее оценке неуместна: «Это была сложная и противоречивая фигура; и все различные уклоны, складки и противоречия ее были обнажены, и именно в их обнаженности, если угодно, заключалось в значительной мере своеобразие этой исторической фигуры». Отмечая непомерное самолюбие государственного деятеля и отсутствие у него моральных принципов, Струве подчеркивал, что в отношении нравственности «личность Витте… не стояла на уровне его исключительной государственной одаренности», что «он был по своей натуре беспринципен и безыдеен»[834].

По масштабу личности и государственного дарования мало кто, по мнению авторов некрологов, мог быть поставлен с Витте в один ряд. В проанализированных мной публикациях чаще всего проводилась аналогия с М.М. Сперанским[835]. М.М. Ковалевский утверждал в «Биржевых ведомостях»: «Сравнить его можно разве с такими государственными людьми прошлого, как Сперанский, Киселев и ближайшие сподвижники Царя-Освободителя»[836]. Известный либеральный публицист А.С. Изгоев готов был поставить Витте даже выше Сперанского, поскольку если применить масштаб творчества, то становится ясно, что с этой точки зрения «Сперанский – малокровный, сероватый бумажный человек, а Витте – неуклюжий гигант с бьющей через край силой, с неиссякаемым запасом творчества. Сперанский писал – Витте творил». По размаху творческой энергии, заявлял Изгоев, Витте может быть приравнен только к Петру Великому[837]. В некоторых статьях использовался известный современникам образ «Русского Бисмарка»[838].

С одной стороны, в этих откликах было признание крупной, яркой и неординарной личности Витте. С другой стороны, на страницах либеральной прессы рисовался образ государственного деятеля, резко отличавшегося от представителей бюрократии, современной авторам. Для этого выделялись такие отличительные черты личности графа, как исключительная государственная одаренность, внимание к печати, демократизм привычек, равнодушие к материальному комфорту. И тот факт, что даже столь незаурядный сановник не смог преодолеть стоявших на его пути препятствий, только подчеркивал, по мнению либеральных публицистов, порочность российской политики последних десятилетий.

Обратим также внимание на то, что в статьях, вышедших в один день в разных местах, можно обнаружить не просто сходную риторику, но и текстуальные совпадения. На мой взгляд, к моменту смерти Витте у либеральных сил существовали определенные штампы для описания опального реформатора.

Какие основные реформы и иные деяния Витте упоминались чаще всего и как они оценивались?

Наиболее крупной финансовой реформой бывшего министра финансов признавалось введение золотого стандарта рубля. Так, «Русские ведомости» указывали, что введение золотого рубля – «самая выдающаяся реформа» Витте[839]. «Установление золотой валюты, – утверждал управляющий Азовско-Донским банком в Москве И.Г. Коган на страницах “Голоса Москвы”, – является постоянным историческим памятником графа Витте как государственного деятеля»[840]. Исключение составляли черносотенные издания. «Земщина» называла денежную реформу злом, так как «золотая валюта поставила Россию в зависимость от иудеев»[841]. «Русское знамя» также оценивало золотой стандарт негативно[842]. Тем не менее эта реформа была самой популярной из всех мероприятий в финансовой сфере. Из просмотренных мной девятнадцати периодических изданий в шестнадцати можно встретить упоминание о золотой валюте, причем в четырнадцати из них она оценивается положительно.

Признавалась (в десяти из девятнадцати изданий) выдающаяся роль Витте в железнодорожном строительстве. Но, хотя в целом заслуги сановника в этой области не ставились под сомнение, оценки также были неоднозначны. Говоря о заслугах государственного деятеля на этом поприще, «Новое время» увязывало строительство КВЖД с разжиганием Русско-японской войны: «С ним [Витте. – Э.С.] в этом случае повторилось то, что в известной сказке произошло с волшебником, умевшим вызывать беспокойных духов, но не имевшим силы заставить их слушаться»[843]. Иначе говоря, Витте (как и в 1904–1905 годах) назывался одним из главных виновников конфликта. Той же точки зрения придерживались газеты «День»[844], «Московские ведомости»[845] и «Киевлянин». Так, газета В.В. Шульгина утверждала: «Ненужная агрессивная политика Витте на Дальнем Востоке – одна из причин войны с Японией»[846].

По-разному оценивалось введение винной монополии. Согласно большинству изданий, эта мера, хотя изначально и была эффективной, очень скоро привела к негативным последствиям. «Киевлянин» назвал ее «неудачной, но крайне характерной для покойного»: «Ее оценил сам творец, закричавший недавно в Государственном совете по поводу результатов монополии свое знаменитое “Караул!”»[847] «День», в отличие от «Киевлянина», усматривал в этом скорее положительную сторону: «Самым замечательным примером чуткости покойного является поднятая им в прошлом году кампания против им же созданной винной монополии…»[848] Интересно, что черносотенная «Гроза», травившая графа при каждом удобном случае, причисляла монополию к одной из немногочисленных заслуг Витте. Правда, главная роль в осуществлении этой реформы отводилась государю: «Если кабатчики лишены были возможности спаивать народ взятием виноторговли в руки казны, а ныне казна совсем прекратила народное пьянство, то этого возможно было достигнуть только Волею Самодержца»[849]. Винная монополия упоминалась в двенадцати из девятнадцати печатных изданий, причем восемь из них содержали критику этой меры.

Среди наиболее часто упоминаемых экономических мероприятий можно назвать также налоговую и тарифную реформы (упомянуты в восьми из девятнадцати изданий), успешное проведение конверсий[850] (упомянуты в шести изданиях), меры по улучшению фабричного законодательства (в трех). Признавались (в семи изданиях из девятнадцати) заслуги Витте и в области технического образования. Они во всех случаях рассматривались положительно.

Как оценивались итоги экономической политики Витте?

Негативные оценки его государственной деятельности, представленные в ряде некрологов, в целом мало отличались от критических замечаний в адрес Сергея Юльевича в бытность его министром финансов. Это обвинения и в форсированном насаждении промышленности, и в пренебрежении нуждами земледелия. Здесь сходились во мнении некоторые самые непримиримые оппоненты[851]. При этом, несмотря на очевидную разницу в оценках, современники пытались, даже критикуя, соблюдать некий баланс. И дело было не в том, что подобная тональность вообще характерна для некрологов. Думается, отрицать несомненные успехи в экономической сфере, достигнутые в том числе и благодаря реформам Витте, было бы трудно. Поэтому многие критические замечания фокусировались на неравномерности и противоречиях российской модернизации. Вопрос о характере капитализма в России, о социальных и политических последствиях российской индустриализации, связанной с именем Витте, до сих пор остается главным пунктом несогласия в историографических спорах об экономическом развитии страны на рубеже XIX–XX веков[852].

Консервативные издания – скажем, «Московские ведомости» или «Новое время», не говоря уже о черносотенных листках, давали сугубо негативную оценку широкому привлечению иностранных капиталов. «Московские ведомости» утверждали, что приток в Россию иностранных инвестиций привел к «широкому развитию грюндерства и спекуляции», что в конечном итоге стало одной из причин экономического кризиса[853]. По мнению авторов большинства консервативных изданий, реформатор слишком рьяно взялся за насаждение порядков, чуждых российским традициям. Черносотенные издания были особенно резки в своих суждениях. Политика Витте, заявляла «Земщина», привела к «германо-жидовскому засилью» в экономике[854]. «Гроза» громила сановника за то, что тот отдал Россию «на поедание жидовскому кагалу (Витте женился на жидовке)…»[855] Черносотенцы, известные своим ярым антисемитизмом, издавна ставили ему в упрек близость к еврейству.

Знаменательно, что у «Московских ведомостей» и некоторых черносотенных изданий суждения о Витте в известной степени сходны. Видимо, и у правых существовали определенные шаблоны в отношении сановника, которыми они руководствовались при его оценке. Этот весьма показательный штрих свидетельствует о силе инерции, присущей той критике, которая высказывалась в адрес министра со страниц разных изданий.

С точки зрения либеральных изданий, развитие капитализма шло неравномерно, но многие ошибки Витте можно было оправдать масштабом тех задач, которые перед ним стояли. Главный же итог его экономической деятельности, по мнению либеральных сил, трудно переоценить – это приобщение России к капиталистическому миру. Характерна статья М.И. Туган-Барановского. На страницах газеты «Речь» он признает, что «обнищание русской деревни шло бок о бок с ростом капиталистической промышленности». Но, настаивает экономист, «Витте более, чем кто-либо другой из людей XIX века, содействовал сближению России с Западом, превращению ее в государство европейского типа. В этом его непреходящая историческая заслуга»[856].

В.В. Жуковский, выступая на собрании Русского технического общества, назвал покойного реформатора «творцом в России государственного капитализма». По мнению известного предпринимателя, деятельность яркого и талантливого министра привела к принципиальным изменениям в хозяйственной жизни страны: «Несомненно, он был человеком даровитым, был артистом по натуре, и он, и его индивидуальность разбивали инерцию застарелого, заскорузлого экономического русского уклада жизни». Поэтому, резюмировал Жуковский, Витте можно назвать созидателем и основателем «новой экономической России». Главная заслуга графа состояла в том, что он способствовал сближению интеллектуальной части российского общества и предпринимательских кругов. Витте «призывал торгово-промышленный класс ко всякого рода интеллектуальной работе, допускал торгово-промышленные организации, поддерживал их внутреннюю жизнь для выработки классового сознания…»[857].

Соглашусь с Б.В. Ананьичем, склонным видеть в этих словах Жуковского не только признание заслуг покойного, но и скрытые политические мотивы. Речь известного предпринимателя подразумевала, что деловая элита империи «готова была взять на себя ответственность за развитие производительных сил России и была озабочена созданием общества “культурного капитализма”, основанного на союзе интеллекта и капитала»[858]. Иными словами, Жуковский настаивал на том, что предпринимательская элита уже вполне самостоятельна и может демонстрировать некоторую независимость от государства, сотрудничая с теми ее представителями, которые осознают запросы эпохи.

Возвращаясь к статье Туган-Барановского, отмечу, что экономист особенно подчеркивал: «В действительности же политика Витте была мало подчинена интересам капиталистического класса, как и интересам дворянства или крестьянства. Она преследовала другие цели – усиление мощи русской государственности, выразителем которой Витте чувствовал себя»[859].

Сходной позиции при характеристике деятельности сановника придерживалась и газета «День». Постоянный автор издания И.М. Бикерман высоко оценил государственные таланты Сергея Юльевича: «На всех делах Витте ‹…› лежит печать широкого размаха и отчетливой мысли. Он всегда знал, чего хочет, и ясно видел пути, ведущие к цели». Но, по мнению Бикермана, «своими финансовыми и экономическими мероприятиями он больше содействовал упрочению старого строя, чем многие прославленные специалисты по упрочению основ»[860]. Любопытно, что «День», выходивший с 1912 года, издавался на средства банков и вместе с тем в нем сотрудничали видные социалисты. Сочетание социалистических идей и банковского капитала было неожиданным. Издатель газеты, крупный столичный банкир Лесин признавался в частном разговоре бывшему редактору И.Р. Кугелю: «Уже на бирже от меня шарахаются и шепчут: “Лесин стал социалистом”»[861]. Газета отличалась независимостью суждений, в частности была известна открытыми выступлениями по самым острым политическим вопросам[862].

Этими противоречиями политики Витте определялись и оценки его государственной деятельности. С одной стороны, как отмечали современники, он привнес в российскую хозяйственную жизнь много нового, в том числе способствовал модернизации российской экономики. C другой же – все его усилия были направлены на сохранение старого политического порядка.

В одной из провинциальных газет, рассчитанной на массового читателя, претензии в адрес Витте звучали острее:

Богато одаренный природою, ловкий, острый, честолюбивый, покойный государственный деятель выдвинулся в эпоху безвременья, найдя секрет прикрыть язвы государства и народное невежество плащом блестящих финансовых комбинаций. Он умел кидать кому нужно кости в нужный момент для спасения колебавшегося и трещавшего по всем швам приказно-патриархального строя и в этом смысле занимает одно из первых мест в рядах величайших политических «комбинаторов»[863].

Оценки со стороны «массового» издания не противоречат выводам «солидной» прессы. Этот, на первый взгляд, малозначительный факт служит прекрасным доказательством устойчивости и распространенности подобных оценок. Невозможно представить, чтобы между редакторами газет, рассчитанных на различную аудиторию и вышедших в разных городах в один и тот же день, существовала договоренность о том, что и как писать о Витте. Скорее, чуткие к распространенным в обществе настроениям публицисты лишь сумели подметить их общую тональность и использовали расхожие, устоявшиеся штампы.

Много внимания в посмертных статьях о Витте уделено Портсмутскому мирному договору с Японией. В целом общественное мнение в оценке данного события не было единым. Например, невыгодным России компромиссом считал этот документ Меньшиков[864]. О Портсмутском мирном договоре, восклицали в «Русском знамени», «…каждый русский думает с невольным содроганием»[865].

Напротив, либеральные издания отдавали должное дипломатическому искусству Витте, проявленному в 1905 году. «Только малодушные или недобросовестные люди, – утверждали “Биржевые ведомости”, – осуждали безобидный для нас выход из тяжкой японско-корейской авантюры. Портсмут останется лучшим, наиболее почетным и прочным памятником международно-политической деятельности С.Ю. Витте»[866]. Самой блестящей страницей деятельности сановника называл Портсмут и знаменитый журналист А. Яблоневский на страницах «Киевской мысли»[867]. О Портсмутском договоре написали десять из девятнадцати изданий, причем шесть из них отнесли мир с Японией к заслугам сановника.

Не могли обойти вниманием и Манифест 17 октября 1905 года. Так, в шестнадцати из девятнадцати просмотренных мной изданий можно встретить упоминания об этом документе. Черносотенные партии, яростные сторонники неограниченного самодержавия, оценили Манифест 17 октября соответственно. Критикуя Витте за «космополит-либерализм» и «рабское заимствование» западных конституционных идей, совершенно чуждых историческим традициям России, «Русское знамя» бранило первого российского премьера: «Такому сановнику не жаль ни природы неограниченного Самодержавия Русских Царей, ни нашего самобытного строя. Каждый проект его будет отдавать парламентаризмом и казаться, право, подготовительным шагом к республике»[868].

Либеральная печать, напротив, причисляла манифест к историческим заслугам графа. «17 октября оказалось неразрывно связано с его именем. И за эту золотую дату история, как и современники, простят ему прегрешения вольные и невольные», – заявлял «Голос Москвы»[869]. Вместе с тем в этом вопросе даже самые убежденные сторонники конституционного пути развития России не были готовы отнести себя к соратникам Витте. Уже упомянутый А.С. Изгоев, признавая акт 17 октября одной из основных заслуг Сергея Юльевича, констатировал, что «все симпатии Витте лежали на стороне державного абсолютизма»[870]. М.М. Ковалевский утверждал, что считать Витте либералом было бы большим заблуждением – он «был консерватор в лучшем значении этого слова»[871]. Наконец, видный кадет И.В. Гессен в «Речи» писал: «Какое наивное заблуждение – считать его “отцом русской конституции” ‹…› Он хотел ограничиться только своим всеподданнейшим докладом»[872].

Пытаясь найти объяснение этой политической двойственности Витте, авторы посмертных статей обвиняли его либо в беспринципности, либо в несоответствии запросам эпохи. «Биржевые ведомости» передавали слова А.Ф. Керенского о покойном: «Если он не делал того, что нужно было делать, то не потому, что не понимал этого, а потому, что не хотел. Потому что, когда он хотел, он всегда находил правильную линию действий»[873].

Чаще всего звучала мысль о том, что он был прежде всего человеком своего времени – времени больших перемен в жизни российского общества. Например, П.Б. Струве[874] и А.С. Изгоев[875] полагали, что трудности, стоявшие перед Витте, были непреодолимыми в силу объективных исторических условий. Редактор «Биржевых ведомостей» С.М. Проппер, долгое время сотрудничавший с Витте, отмечал: «За 10 лет он сумел осуществить столько, что создал целую эпоху в развитии русской жизни. Но к извилистым путям принуждал его уклад русской государственности. Тут была его трагедия, да и не только его одного»[876]. Публицист «Одесских новостей» признавал: «Многое в этой большой драме большого человека объясняется, разумеется, общими условиями русской жизни»[877].

Некоторые газеты считали причиной двойственности Витте его политическую слабость и отсутствие идеологической цельности[878]. Общей была мысль о том, что объективная оценка государственной деятельности Витте – дело истории и будущих поколений. «Петроградские ведомости», стоявшие на умеренно консервативных позициях, писали: «Он [Витте. – Э.С.] был большой горой русской истории: когда стоишь близко у горы, не видишь ее вершины. Витте поймут и оценят, когда годы отделят его от нас. Новый Пимен спокойно взвесит его успехи, порывы, достижения и ошибки»[879].

Даже после смерти сановник оставался объектом критики для всех общественных сил. По мнению советского историка И.Ф. Гиндина, эти некрологи ясно отражали «классовую чуждость» царского министра представителям деловой и предпринимательской элиты империи[880]. Однако ситуация, на мой взгляд, была несколько сложнее. Скорее, можно говорить об открытой критике со стороны этой части общества всей политической системы страны в широком смысле слова. Витте же являлся одним из основных создателей данной системы.

В российской периодике акценты были расставлены по-разному. Для представителей консервативно-монархических сил поступки покойного министра зачастую объяснялись некомпетентностью, злонамеренностью либо какими-то личными неблаговидными мотивами. В глазах же либеральных сил причиной, по которой многие благие начинания Витте не воплотились в жизнь в полной мере, была российская политическая система. Основная мысль этих статей может быть сформулирована следующим образом: в условиях тлетворного консерватизма и косности российской действительности даже такой талантливый, сильный и энергичный министр, как Витте, был обречен на неудачу.

Наиболее четко и откровенно высказали это «Русские ведомости»:

Нельзя сказать, что вместе с отставкой графа Витте исчезло из нашей политической жизни то начало, которое нашло себе воплощение в его деятельности, начало оппортунистического смешения отживших политических принципов с вновь народившимися основами политической жизни, системой бюрократического управления, облаченного во внешние конституционные формы. Но граф Витте был, несомненно, не только первым, но и весьма крупным и талантливым представителем этого начала, и его неудача служит наилучшим доказательством внешней несостоятельности самой системы [курсив мой. – Э.С.][881].

По этому поводу обозреватель «Московских ведомостей» писал: «Наши политиканы не дали спустить в могилу гроб графа С.Ю. Витте и повели его по газетным мытарствам, чтобы на его могиле пропагандировать свои вожделения»[882].

Некрологи имели очевидный политический подтекст, выражая оппозиционные настроения реформистских сил по отношению к власти. Следует учитывать также, что отношение императора к опальному министру, его почти равнодушная реакция на смерть Витте были известны публике (я имею в виду отсутствие какого-либо официального отклика Николая II, а, разумеется, не чувства, выраженные им в частных беседах и переписке). Поэтому превозношение фигуры Витте, одиозного в правящих кругах, оказалось допустимым способом критики правительства.

Колышко откликнулся на смерть Витте в газете «Биржевые ведомости», где также заявил, что причины многих неудач реформатора следует искать именно в окружавшей его обстановке: «Словом, если покойного, по его природным силам, можно приравнять к Самсону, то Далилой его стала дармоедная, сверкающая и пенящаяся российская бюрократия»[883]. Любопытно, что изначально Колышко писал фельетон для газеты «Русское слово» (будучи сотрудником обоих изданий), но по каким-то причинам представленный вариант не устроил редакцию. Опубликовав статью в «Биржевых ведомостях», журналист в тот же день написал редактору «Русского слова»: «Благодарю за срочный возврат статьи “Самсон и Далила”. ‹…› Чем эта статья не годится? Нецензурна? Или вообще по этому вопросу писать не должен? [Подчеркнуто в источнике. – Э.С.]»[884]. Неизвестно, почему фельетон не был напечатан в «Русском слове», для которого, судя по всему, и предназначался. Показательно, что через несколько дней другая статья Колышко, посвященная Витте, все же вышла в этом издании[885]. Вполне возможно, отказ публиковать первую статью был внутренним решением редакции, никак не связанным с цензурными запретами. Однако процитированное выше письмо позволяет утверждать, что журналист, затрагивая тему смерти опального реформатора, понимал – следует быть заведомо осмотрительнее, так как неосторожное слово на эту тему может вызвать недовольство власти.

К сожалению, мне не удалось обнаружить материалов о каких-либо судебных делах против сотрудников столичных изданий. Но в моем распоряжении есть документ относительно газеты «Пермские ведомости». Охарактеризовав помещенный в ней некролог бывшему министру как «панегирик покойному», начальник местного жандармского управления поручил чиновникам найти автора – для дальнейшего расследования, а также доложить об инциденте пермскому губернатору. Вскоре выяснилось, что статья была написана редактором газеты Н.Н. Виноградским[886]. Хотя исход дела неизвестен, цитируемый источник дает основания полагать, что этот случай не был единичным. Возможно, документы цензоров о статьях в петроградской или московской периодике не сохранились.

Политическая ангажированность посмертных заметок особенно очевидна, если обратиться к переписке и мемуарам, которые позволят полнее реконструировать реакцию общества на кончину отставного реформатора.

Жандармский генерал А.И. Спиридович, сопровождавший царя на его пути в Ставку, писал: «В пути узнали про смерть графа Витте. Некоторые облегченно вздохнули. Некоторые радовались. Граф был не в милости. ‹…› Его боялись и ненавидели и справа, и слева. Ругали и там, и здесь. Во время войны он шел вразрез с общественным мнением, что еще больше вооружало против него Государя. ‹…› Государь встретил известие о смерти почти равнодушно. Так странно ушел из жизни этот большой человек, самый крупный государственный деятель последнего царствования»[887].

Это мемуарное свидетельство подтверждается материалами перлюстрации. К. Пасхалов, сторонник правых взглядов, писал известному деятелю Д.А. Хомякову в начале марта: «Вы удивляетесь тому, что Витте так странно сошел со сцены. А мне ясно: его боялись. И рады, что избавились»[888]. В частном письме киевский публицист правого толка А.В. Стороженко не скрывал радости от смерти сановника, чье «германофильство» прямо трактовал как предательство национальных интересов: «Когда я прочел в газетах о смерти Витте, я облегченно вздохнул: кайзер Вильгельм лишился своего верного слуги, но зато Россия освободилась от одного из злейших врагов своих. ‹…› Какое дело Витте, что обеднеет Россия: да обогатится Германия, да процветет жидовство. Недаром Вильгельм оказывал царские почести Витте. Заслужил, негодяй!»[889] И в этом случае резкость оценок была обусловлена германофильской репутацией графа.

Среди просмотренных материалов перехваченной переписки нет ни одного документа, в котором выражалось бы искреннее сожаление о кончине Витте или содержались бы положительные оценки его личности. Необходимо признать, однако, что материалы перлюстрации не дают полного представления об общественных настроениях. Поэтому для сравнения приведу цитату из дневника И.И. Толстого, бывшего министра просвещения в правительстве Витте. Крупный ученый, в то время городской голова, Толстой был известен своими либеральными взглядами и имел опыт совместной работы с графом. 28 февраля 1915 года Иван Иванович записал в своем дневнике:

В его [Витте. – Э.С.] лице сошла со сцены одна из самых крупных исторических личностей нашего времени. Человек он был, несомненно, талантливый и недюжинного, хотя, мне кажется, неглубокого ума. ‹…› Крупнейшими недостатками покойного были сильно развитое самомнение и бешеное честолюбие. Благодаря этим сторонам его личности он часто фальшивил, подлаживался к течениям и угождал и нашим, и вашим. Это, в свою очередь, оттолкнуло от него почти всех и не дало заслужить широкой популярности, которая с 1906 г. прогрессивно падала, достигнув ко дню его смерти нуля ‹…›[890].

Оценки либеральной периодики не находят подтверждения в источниках личного происхождения. Парадный портрет Витте, нарисованный на страницах прессы, ярче высвечивал глубокие противоречия в политической системе России. По-видимому, он позволял либералам продемонстрировать свой политический идеал, приверженность избранному пути и лоббировать собственную программу. В свою очередь, суждения о покойном, высказанные в консервативно-монархической прессе, перекликались со взглядами, зафиксированными в разнообразных материалах личного происхождения.

Бурная реакция на смерть Витте была обусловлена двумя факторами: репутацией сановника и конъюнктурой военного времени. Представители консервативных сил стремились рассеять ауру оппозиционности, возникшую вокруг смерти отставного сановника, стараясь мобилизовать существовавшие в обществе фобии и антипатии. Тот факт, что при посмертной оценке сановника востребованным стал образ «Витте-германофила», позволяет говорить о масштабах захватившей страну германофобии. В условиях военного времени этот образ дополнился новыми подробностями и приобрел зловещее значение.

Характерно, что вскоре после смерти Витте стали настойчиво распространяться слухи, будто граф совершил самоубийство – принял яд, боясь разоблачения в шпионаже. Авторами подобных «откровений» были, по-видимому, правые. «Земщина» писала: «Теперь в городе носятся упорные слухи, что он умер не своей смертью, а прибег к отравлению, опасаясь раскрытия новых “подвигов”»[891]. К тому же в черносотенных изданиях за период с июля 1914 по март 1915 года, в статьях, где упоминался Витте, его слова или действия трактовались как предательство национальных интересов и проявление симпатий к Германии[892]. В этом отношении представляется существенным, что смерть одиозного сановника связали в обществе с печально известным «делом» полковника С.Н. Мясоедова[893]. Казнь Мясоедова, женатого, как и Витте, на крещеной еврейке, породила шпиономанию, переплетавшуюся с германофобией и антисемитизмом[894]. Поиск «изменников» возбудил разговоры о якобы разветвленной и укорененной в стране шпионской организации. «О мясоедовской истории говорят, что это только одно явление в огромной, крепкой сети», – писал некий москвич в частном письме[895].

Одним из таких «изменников» и «шпионов» молва и назначила неожиданно скончавшегося Витте. Слухи о самоубийстве графа неоднократно встречаются в переписке, перехваченной полицией. Автор одного из писем отмечал: «На этом пункте [шпионаже. – Э.С.] замечается какое-то помешательство. Что здесь только не выдумывается. Последние дни ходит здесь слух, что Витте скончался не от естественной смерти, а от самоубийства, так как против него обнаружены данные, обвиняющие его в шпионаже»[896].

Сведения об этих разговорах зафиксированы в целом ряде перлюстрированных посланий, причем зачастую сами слухи авторами писем решительно опровергались. «Это, конечно, чистейший вздор», – давал свою оценку подобной информации автор другого перехваченного письма[897]. Вместе с тем такие слухи явно имели широкое хождение: география их распространения не ограничивалась Петроградом. О том же говорили еще по меньшей мере в Москве и Варшаве (именно в польской столице был казнен Мясоедов). Эти сплетни отражены и в дневниках современников[898].

В консервативных и радикальных кругах считалось, что даже честный русский человек, женившись на еврейке, так или иначе становился евреем. «Что касается Мясоедова, то это нечто небывалое, – говорилось в письме военного времени, подвергшемся перлюстрации. –

Не жид или поляк, а русский офицер, с русской фамилией, за деньги подвел тысячи своих под расстрел неприятеля. Не было ничего подобного в японскую или другую большие войны, веденные Россией. ‹…› В Москве говорят, что Мясоедов был женат на еврейке, что будто бы жена Мясоедова и жена Сухомлинова родные сестры. Если русский человек отдается еврейке, то он сам часто превращается в полужида [курсив мой. – Э.С.]; пример – граф Витте. А так как в последние десятилетия еврейки пользовались большим успехом в русской интеллигенции, то можно представить себе, какое количество изменников [курсив мой. – Э.С.] скрываются еще в нашем отечестве. Они могут сильно тормозить войну[899]».

Женитьба на еврейке служила в военное время достаточным основанием для подозрений в измене и коррупции, а потому Мясоедов и Витте были не единственными «обвиняемыми». К примеру, вологодский предводитель дворянства высказывал в частном письме свое мнение о местном губернаторе: «Настоящий губернатор – истинно русский, что и подчеркивает частенько, но женат на еврейке, которая за 20 лет замужества не в состоянии забыть, что она хайка. Ходят слухи, что к ее рукам уже прилипли разные пожертвования»[900].

В данном контексте был немаловажен и мотив денежного вознаграждения за измену, который применялся и в случае с Витте. Бывший редактор «Московских ведомостей» Л.А. Тихомиров записал в своем дневнике скандальные слухи вокруг имени покойного: «Объясняют их [Витте и его жены. – Э.С.] измену тем, что у них миллионы денег в Германии и могут быть конфискованы»[901]. По мнению подобной публики, человек, связанный с евреями и сочувствующий немцам, был способен на предательство из корыстных материальных интересов.

Все это вкупе позволяет выделить основные истоки формирования образа «внутреннего врага» в общественном сознании в военный период. Во-первых, это связь с немцами. Во-вторых, особое отношение к евреям в России, которые воспринимались как потенциально подозрительные, способные на предательство люди[902]. Наконец, далеко не однозначное восприятие капитализма в России, которое историк У. Фуллер называет одним из психологических истоков шпиономании во время войны[903]. А ведь для многих современников бурное развитие капиталистических отношений в стране было тесно связано с бывшим министром финансов.

Тема мировой войны и деятельности покойного Витте в связи с этими событиями стала предметом обсуждения и в немецких изданиях. Официозная «Berliner Tageblatt» назвала покойного графа «единственным сторонником мира в России», но при этом утверждала: «Витте не был другом Германии и хотел использовать ее, пока Россия не станет экономически независимой. Поэтому Германии нет оснований скорбеть о смерти Витте. Некоторые хотели бы видеть в нем будущего посредника при заключении мира. Такой мир, как Портсмутский, для Германии неприемлем»[904]. Журнал «Zukunft» также признавал: «Витте никогда не был другом Германии. Никто не возлагал на него в этом смысле надежд, так как он был слишком русским»[905]. Одним словом, и в немецкой печати признавалось, что желание Витте заключить мир было хорошо известно. Однако это не давало основания считать его сочувствующим Германии. Суждения же о германофильстве Витте, распространенные в России, обуславливались множеством факторов, и отношение сановника к текущей войне – лишь один из них.

Итак, на фигуре Витте причудливым образом замкнулись три важных составляющих образа «внутреннего врага»: мнимое германофильство, близость к еврейству, «миллионы» в немецких банках. Удивительно, что, как я уже говорила, в статьях, вышедших в один день в разных городах, можно обнаружить не просто сходную риторику, но и текстуальные совпадения. Разумеется, следует учесть, что существовали бюро прессы, которые рассылали статьи газетам-подписчикам, и те в свою очередь использовали их при написании собственных материалов. Многие заметки в провинциальной прессе могли быть основаны на таких циркулярных статьях или выдержках из публикаций крупных столичных изданий. Тем любопытнее, что перепечатывались и острые оппозиционные материалы. Кроме того, в приводимых оценках между «массовыми» и «качественными» изданиями нет принципиальных расхождений. Этот факт служит прекрасным доказательством устойчивости и распространенности подобных оценок.

Как мы видели, реакция на смерть Витте была обусловлена двумя факторами: репутацией сановника и конъюнктурой военного времени. Представители консервативных сил связали скоропостижную кончину Витте с «делом Мясоедова», стремясь рассеять ауру оппозиционности, возникшую вокруг смерти отставного сановника, и мобилизовать существовавшие в обществе фобии и антипатии.

Заключение

«…Повесить бы подлого Витте», –

Бормочет исправник сквозь сон.

За что же?!» – и голос сердитый

Мне буркнул: «Все он»…

Саша Черный. Кумысные вирши[906]

В 1913 году иностранный журналист Йозеф Мельник, некогда близкий к Витте, завершая очередную статью о нем, восклицал: «Я вижу на Дворцовой площади в Петербурге, прямо между Зимним дворцом и огромным зданием Министерства финансов памятник Витте работы будущего русского Фальконе – упрямому и отважному, с устремленным вдаль взглядом»[907]. Как я попыталась продемонстрировать в книге, обстоятельства смерти Витте и контекст времени не предполагали подобного признания его заслуг в Российской империи. В советское время по вполне понятным причинам царский министр был не в почете. В современной же России сановник оказался вместе с П.А. Столыпиным в самом центре историко-политического «иконостаса». Известно, что Витте является авторитетом для В.В. Путина, который неоднократно цитировал его труды в своих посланиях Федеральному собранию[908]. Среди современных политических деятелей, апеллирующих к реформаторскому опыту сановника, и сторонники Д.А. Медведева, которые ценят графа как «одного из величайших либеральных реформаторов России»[909]. Бывший вице-премьер и министр финансов А.Л. Кудрин неоднократно подчеркивал, что Витте является примером не только для него лично, но и для всей финансовой системы России[910].

Так или иначе, несмотря на несомненное признание заслуг реформатора, памятника ему до сих пор нет. Символично, что в Москве, на Новом Арбате, прямо напротив Дома Правительства, стоит монумент его заклятому сопернику – П.А. Столыпину. Почему же память Витте не увековечена в России таким же образом, хотя подобная инициатива и обсуждалась?[911] В известной степени ответ можно найти и в этой книге.

После 1906 года реформатор представлялся безвластным бюрократом, на склоне лет писавшим мемуары. Подобные оценки распространены даже в новаторских исследованиях последнего времени. Автор недавней монографии о Витте, Ф. Вчисло, пишет: «Витте отошел от дел в 1908 г., занявшись исключительно своими мемуарами»[912]. Безусловно, это дань давней историографической традиции, когда важным представлялось изучать то, что было реально сделано, оценивать результаты реформ. Другая важная причина состоит в том, что общество, порожденное реформами С.Ю. Витте, ненадолго пережило своего создателя и исчезло под ударами революций, Гражданской войны и коллективизации. В этих условиях разговоры о реформах и реформаторах долгое время были лишь предметом теоретических дискуссий.

Многие современники объясняли неудачи Витте психологической и идеологической несовместимостью министра с последним российским царем. Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин полагали, что конечной целью всей публицистической деятельности Витте после отставки было получение нового поста в правительстве[913].С этим важным выводом известных исследователей можно согласиться лишь отчасти. Граф хорошо сознавал, что Николай II испытывает к нему неприязнь, а общественному мнению не придает большого значения. Да, сановник стремился склонить на свою сторону общественное мнение, но напрямую связывать это стремление только с желанием добиться расположения императора вряд ли продуктивно, а если учесть политический и культурный контекст эпохи, то подобное утверждение потребует уточнения и дополнения.

Предложенное в этой книге сопоставление различных репрезентаций С.Ю. Витте и его образов, которые общественное мнение по-разному использовало, позволяет уточнить общую картину реформаторского процесса в позднеимперской России.

Сергей Юльевич Витте не первый отставной высокопоставленный сановник в российской истории: можно вспомнить М.М. Сперанского, М.Т. Лорис-Меликова, Д.А. Милютина… Но принципиальное отличие Витте от иных государственных деятелей в том, что он, даже покинув министерский пост, был публичной фигурой, сохраняя за собой влияние.

Сторонники противоположных друг другу взглядов сходились в том, что ни один иной реформатор, за исключением Витте, так не напоминал Петра Великого по грандиозности и размаху преобразовательных замыслов, по неуемности и невероятной энергии, с которой они претворялись в жизнь. Среди современников же равным Сергею Юльевичу по значительности и масштабу личности признавали только Льва Николаевича Толстого[914]. Отношение к Витте различалось в частных проявлениях, у конкретных лиц, и зависело от разнообразных факторов: от положения того или иного лица в обществе, от его личных неудач или, наоборот, успехов, которые можно было связать с государственной деятельностью сановника, от отношения к самодержавию.

Важной характеристикой для общественного мнения была репутация Витте как «клоуна» или «жонглера», «маклера», что имело однозначно негативную коннотацию. И в историографии Витте предстает в качестве беспринципного, циничного политика и беззастенчивого карьериста. Действительно, среди российских государственных деятелей мало людей, которые стремились бы к успеху с большим рвением, чем он. Но все же почему общество вовсе отказывало ему в наличии твердых убеждений, обвиняя в излишней политической гибкости, политиканстве? Даже после смерти Витте, в некрологах, его политическая позиция оставалась одним из самых обсуждаемых сюжетов. Для общества рубежа XIX–XX веков приверженность к цельной «большой» идеологии была очень важным маркером. Реформатор же пытался лавировать между интересами разных общественных групп. Иногда он поражал этими качествами, проявлял их в рамках крупных переломных событий (например, во время принятия Манифеста 17 октября). Но публика, несмотря на возникновение политических партий и усложнившуюся систему политического представительства, продолжала мыслить главным образом в категориях «консерватизм/либерализм».

Витте выступал как воплощение деятельного начала и олицетворял новую, деловую Россию. Отношение к нему еще раз иллюстрирует ту неприязнь к предпринимателям, которую испытывало российское общество в начале XX века. И через пятьдесят лет после Великих реформ Россия сочувствовала по преимуществу Обломовым. Представления о том, что это страна от века небуржуазная и неиндустриальная, продолжали главенствовать. В 1916 году В.В. Розанов замечал, что вместо одного Штольца в России появились «мириады Штольцев»[915], однако для общества они, подобно Витте, так и остались чужими.

Быстро возвысившись, граф в совершенстве овладел всеми приемами чиновничьего властвования и показал себя беспощадным противником в закулисных интригах. Но все же многие воспринимали его как разрушителя бюрократических канонов, «самодержавного дельца». И его активные деловые контакты, сотрудничество с прессой, и прагматичный подход к решению масштабных государственных задач также выдавали в нем политика новой формации. Общество чрезвычайно волновал вопрос, насколько человек, который сохранил все ухватки и приемы представителя делового мира, может быть «настоящим» государственным деятелем.

Для приверженцев консервативных взглядов образ Витте оказался центром пересечения важнейших фобий эпохи – антисемитизма и германофобии, реже – страха перед масонским заговором. Реформатор выступал в этом дискурсе в разных ролях, а особенности частной жизни министра, как и его государственная деятельность, только способствовали закреплению такого образа в общественном мнении. На протяжении долгого периода государственной деятельности Витте и его пребывания в отставке эти фобии менялись, принимали разные формы и переплетались между собой, что высвечивало изменения в общественных настроениях.

История складывания образа масона в России, как показал американский историк Д. Смит, в основных чертах соответствовала европейской модели. Вместе с тем на российской почве антимасонские стереотипы почти сразу же сливались с устойчивыми представлениями о тайном заговоре против России, который плетут за ее пределами[916]. Как показано в этой книге, сходный механизм применим и для антисемитского дискурса: миф о еврейском заговоре был невероятно устойчив. Исторические ситуации, в которых приходилось действовать и Сперанскому, и Витте, – отчетливо предвоенные, накануне столкновения с грозным и могущественным врагом. В этих условиях мифология связи ненавистного советника с внешним врагом и внутренним заговором стала в обществе невероятно актуальной. Реформаторы начали восприниматься как «агенты влияния» сил, враждебных национальным интересам России, и эта риторика служила для негативной идеологической мобилизации части общества и политических элит. Любопытно, что, оправдываясь, и Сперанский, и Витте нередко прямо цитировали своих оппонентов – словно стремясь предугадать возможные обвинения.

Подобную механику создания образа государственного деятеля не следует считать специфически российской. В целом это западноевропейское явление раннего Нового времени, напрямую связанное c мифологией абсолютной монархии и придворной среды. Например, в Англии оно теряет актуальность к концу XVII века, а во Франции продолжается вплоть до революции[917]. Как показал Р. Дарнтон, при дворе Людовика XV ходили упорные слухи, что король на самом деле – послушная игрушка в руках своих любовниц-фавориток[918]. В западноевропейской традиции для приближенного советника упреки в аморальности и тяге к чувственным удовольствиям имеют большое значение. В российской культуре этот мотив, кажется, малозначим. По крайней мере, Сперанского такого рода обвинения обходили стороной. А.Л. Зорин объясняет это тем, что российское общество начала XIX века было недостаточно пуританским, чтобы считать подобные прегрешения существенным атрибутом злокозненности[919]. Скандальная история с женитьбой Витте на женщине с дурной репутацией серьезным образом повлияла на его собственную репутацию, многократно усиливая и без того подстрекаемую ненависть к нему. Однако, хотя его поступок и воспринимался как попрание приличий и традиционной морали, в образе сановника не появилось акцента на сексуальной распущенности. Вероятно, несмотря на желчные и брезгливые комментарии некоторых современников по поводу личной репутации его жены, более существенным все же представлялось ее еврейское происхождение.

Любопытно, что в современной публицистической литературе негативные образы Витте воспроизводятся практически дословно. В некоторых статьях 2015 года, посвященных столетию со дня смерти министра, он снова называется «агентом влияния», сделавшим Россию зависимой от иностранных держав[920]. Более того, не только журналистам, но и некоторым профессиональным экономистам подробности приватной жизни сановника кажутся достаточным основанием для критики его государственной деятельности. Профессор В.Ю. Катасонов, откликаясь на юбилейную дату, называет министра «демонической фигурой» для России и провозглашает: «Согласно источникам, Витте был масоном достаточно высокого градуса. ‹…› Немалую роль играла жена Витте, одесситка Матильда. Поскольку на масонские сходки Сергею Юльевичу сложно было ездить в Европу, поэтому связным с Западом была его жена»[921].

Мне представляется, что случаи Витте и Сперанского – не единственные примеры создания образов злокозненных советников-фаворитов в российской истории. С определенными оговорками к этому списку может быть добавлен и министр Александра II М.Т. Лорис-Меликов, которого влиятельный П.А. Валуев в шутку называл в своем дневнике «ближним боярином», подчеркивая его доверительные отношения с монархом. Можно утверждать, что общественное мнение также считало его чужаком: чтобы усилить инаковость сановника, подчеркивалась его национальность («хитрый армяшка»). Общество также обвиняло его в том, что он стремится к установлению конституционного устройства, – сам Лорис-Меликов это упорно опровергал. Вскоре после убийства Александра II народовольцами в столице ходили слухи, будто министр – агент террористов, главных «внутренних врагов[,] и послушная игрушка в руках княгини Екатерины Долгорукой»[922].

Подобного рода функциональная риторика применяется и к некоторым политическим деятелям современной России. Так, одна из многочисленных брошюр с критикой известного реформатора 1990-х годов озаглавлена «…враг народа». Хотя с большой долей вероятности можно утверждать, что этот штамп отсылает к более позднему, советскому времени, в образе государственного деятеля можно увидеть уже знакомые нам черты. Критики политика используют и антисемитскую риторику, и обвинения в «распродаже России», а также обращаются к традиционным представлениям, что реформы инициированы извне враждебными внешними силами[923].

Возможно, параллель между высокопоставленными сановниками прошлого и современными политиками покажется кому-то искусственной. Но буквальные совпадения в образах реформаторов вовсе не обязательны, а персона или приватная жизнь того или иного министра второстепенна по сравнению с механикой формирования его образа в сознании современников и в контексте времени. Личностные факторы зависят от конкретной политической ситуации и придают системным свойствам некоторую устойчивость и легитимность.

Со всей очевидностью можно говорить об условиях, при которых такая модель восприятия реформатора воспроизводится и становится востребована публикой. Прежде всего, это ситуация серьезной трансформации общества и связанные с ней кризисы. Данное условие применимо и к пореформенной России Александра II, и к модернизирующейся империи рубежа XIX–XX веков, и к распаду СССР в начале 1990-х. Кроме того, важны и иные политические факторы: при авторитарном правлении – наличие такого властителя, который представляется обществу слабовольным и подверженным стороннему влиянию. Этот вывод можно подтвердить и на примере Сперанского. Возвращенный из ссылки Николаем I, министр вновь обрел статус высокопоставленного сановника. Любопытно, что ему удалось восстановить свою репутацию еще при жизни. Как показал Я.А. Гордин, донос князя А.Б. Голицына на Сперанского не возымел действия на Николая I. Вскоре все дальнейшие попытки негативно настроенных против Сперанского представителей общественного мнения возобновить привычный тип риторики против него прекратились[924]. При сильном правителе общественное мнение не отводит советнику самостоятельной роли. Среди приближенных Николая I похожие по влиянию фигуры отсутствуют вовсе.

Почему некоторые атрибуты образа выходят на первый план, а другие – отодвигаются или вовсе затушевываются? Потому ли, что иначе образ не соответствует замыслу своих создателей и политической роли сановника, или потому, что меняются запросы эпохи? Признаюсь, эта тема не исчерпана и достойна дальнейших, более основательных исследований.

Важный вопрос – можно ли считать работу Витте с общественным мнением успешной? Граф последовательно и энергично выстраивал свою репутацию, используя широкий спектр приемов: закулисные влияния, угрозы, редкие, но резонирующие в обществе публичные выступления, «газетные войны» с оппонентами, дополнявшиеся «битвами документов»… Американский ученый Т. фон Лауэ писал, что, несмотря на огромные усилия, прилагаемые, чтобы снискать популярность в общественном мнении, министр не смог добиться своей цели[925]. С этим утверждением трудно спорить, тем более что работа Витте с иностранной прессой была результативнее. Но все же в чем-то он преуспел и в России.

Как я постаралась показать в этой книге, вопреки устоявшемуся в науке мнению общество живо интересовалось опальным министром. Репутация в общественном мнении трансформировалась для отставного сановника в неинституционализированную власть взамен утраченного «бюрократического» ресурса. Его органическая связь с новым строем, репутация эксперта и международное реноме давали разным общественным силам возможность для политического лоббирования и привлечения опального реформатора в качестве символического союзника.

Исключительную важность репутация Витте приобрела в условиях революционных волнений, когда старые нормы и правила перестали действовать, а новые – только нарождались. Хотя салоны или закулисные интриги не утратили своего значения, конфигурация публичной сферы тем не менее существенно изменилась. В ней появились новые акторы, а репутация в общественном мнении превратилась в символический ресурс.

Отношение к Витте и его политике раскололо общество на разные кластеры. Ситуация «общественного недоверия» к Сергею Юльевичу, безусловно, существовала, но одни и те же качества, приписываемые ему публикой, могли расцениваться по-разному. То, что делало отставного министра в глазах одной части общества ненавистным и расценивалось ею как беспринципность и изворотливость, для других было показателем его выдающегося ума и ловкости, готовности к компромиссу. Обращение к его фигуре позволяло в условиях цензуры критиковать власть и иногда – лично императора. Так было в вопросе о покрывательстве властью черносотенного террора, при обсуждении судеб российской конституции и внешнеполитических вопросов. В условиях политического кризиса, экономических неурядиц и обострения международных противоречий Витте привлекался как возможный союзник там, где проблемы казались неразрешимыми. Рассуждающие об отставном реформаторе люди, независимо от политических взглядов, единодушно сходились в одном: разговоры о Витте – показатель той или иной тенденции в общественном мнении и симптом скорых серьезных перемен. Вряд ли у него был реальный шанс организовать большой общественный компромисс. Но само использование его имени постоянно говорило о поиске обществом такой возможности.

После убийства в 1911 году Столыпина и наступления системного политического кризиса общество искало пути для преодоления последнего. Любопытно, что действующие сановники – и В.Н. Коковцов, и прочие – при сравнении с отставным Витте представлялись слабыми и несамостоятельными. Кроме определения вектора дальнейшего развития империи, русское общество мучительно искало новых сильных и масштабных лидеров, способных направить политические, экономические, социальные процессы в нужном направлении. Не находя таких лиц среди действующей элиты, оно готово было рассматривать в этом качестве даже фигуру опального министра.

Очерчивая тот или иной образ реформатора, общество сталкивалось с необходимостью найти ответ на множество важнейших для себя вопросов. Возможно ли примирить приверженность к неограниченному самодержавию с уважением к конституционному порядку, опирающемуся на законные формы? Действительно ли монархия является единственно приемлемой формой правления для России и возможна ли ее трансформация в соответствии с вызовами времени? Может ли слой капиталистической буржуазии переломить недоверие власти и общества и стать законодателем общественных настроений? Есть ли у деловой элиты империи исторический шанс стать активнее в решении общегосударственных вопросов? Возможно ли для общества в очевидной ситуации политической нестабильности добиться расширения рамок общественного участия?

Граф и сам пытался найти ответы на эти вопросы. Когда мы говорим о трагедии реформатора, то, как правило, подразумеваем, что он не понят обществом, что многие его ненавидят и едва ли не вся страна обвиняет в своих неудачах. В большой степени это тривиальное утверждение применимо и к Витте, но в его случае трагедия приобретала и иное измерение. Опальный министр видел, как разрушаются результаты его реформ, а также что его преобразовательные проекты воплотились не так, как были задуманы, а потому не достигли своих целей. По воспоминаниям английского журналиста Э.Дж. Диллона, долгое время бывшего рупором Витте в иностранной прессе, накануне Первой мировой войны они с опальным русским сановником часто спорили о будущем России. Витте, писал Диллон, до последнего надеялся, что страну можно реформировать, приноровить ее экономическую и политическую систему к ускоряющимся темпам модерного XX века. Диллон же убеждал отставного реформатора, что «слишком поздно», что «время царизма истекает». Граф иногда соглашался со своим собеседником – «во время тех приступов подавленности, которые часто случались у него в последние годы его жизни»[926].

Была ли у России альтернатива в 1917 году, иной сценарий, чем тот, что осуществился? Это один из главных вопросов, который уже больше полувека обсуждается историками и несколько десятилетий находится на острие общественных дискуссий. Представить себе иной путь в стране, пережившей революционный переворот такого масштаба, невероятно трудно. Яркие, иногда беспощадные оценки, звучавшие в адрес Витте, во многом подтверждают, что у тех общественных сил, которые могли бы лоббировать дальнейшее движение общества по пути реформ, не было достаточного влияния, они не являлись сильными «игроками» на политическом поле. Признавая вклад Витте в развитие России выдающимся, даже бывшие сотрудники графа не были готовы безоговорочно назвать себя его сторонниками. Фигура Витте в силу противоречивости отождествляемых с ним процессов модернизации так и не стала для общества символом объединения, оставшись лишь ресурсом для политического лоббирования.

Библиография

Источники

Архивные материалы

Архивно-рукописный отдел Государственного театрального музея (АРО ГТМ) им. А.А. Бахрушина

Ф. 142. Ленские А.П. и Л.Н.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 102. Департамент полиции Министерства внутренних дел.

Ф. 117. «Союз русского народа».

Ф. 124. Уголовные отделения Первого департамента Министерства юстиции.

Ф. 543. Коллекция Царскосельского дворца.

Ф. 591. Татищев С.С.

Ф. 601. Николай II.

Ф. 730. Игнатьев Н.П.

Ф. 1145. Варнава [Накропин В.].

Ф. 1467. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц.

Ф. Р-5881. Коллекция отдельных документов и мемуаров эмигрантов.

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ)

Ф. 23. Белокуров А.П.

Ф. 75. Голицын В.М.

Ф. 224. Петровский С.А.

Ф. 230. Победоносцев К.П.

Ф. 259. «Русское слово».

Ф. 334. Чичерин Б.Н.

Ф. 664. Богданович Е.В.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ)

Ф. 183. Гинцбург Д.Г.

Ф. 263. Дризен Н.В.

Ф. 541. Озеров И.Х.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Ф. 442. Соколовские.

Ф. 459. Суворин А.С.

Ф. 493. Тихонов В.А.

Ф. 1208. Клячко (Львов) Л.М.

Ф. 1337. Коллекция воспоминаний и дневников.

Ф. 1666. «Речь».

Ф. 1694. Руманов А.В.

Ф. 1701. «Русские ведомости».

Российский государственный исторический архив (РГИА)

Ф. 472. Министерство императорского двора.

Ф. 560. Министерство финансов.

Ф. 815. Александро-Невская лавра.

Ф. 948. Казнаковы Н.Г. и С.Н.

Ф. 1101. Документы личного происхождения, не составляющие отдельных фондов.

Ф. 1470. Обзоры печати.

Ф. 1622. С.Ю. Витте.

Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ)

Ф. 118. Коллекция С.М. Вяземского.

Периодические издания

Газеты

Биржевые ведомости. СПб., 1906–1915.

Виттова пляска [также выходила под названиями: «Виттова пляска продолжается», «Гурьевская каша», «Русская Виттова пляска», «Таврическая Виттова пляска»]. СПб., 1905–1907.

Газета Шебуева. СПб., 1905–1906.

Голос Москвы. М., 1906–1915.

Гражданин. СПб., 1908–1909; 1914.

День. СПб., 1912–1915.

Киевлянин. Киев, 1906–1915.

Киевская мысль. Киев, 1906–1915.

Крымский вестник. Севастополь, 1909.

Московские ведомости. М., 1906–1915.

Новое время. СПб., 1906–1915.

Одесские новости. Одесса, 1906–1915.

Одесский листок. Одесса, 1906–1915.

Петербургская газета. СПб., 1906–1915.

Петербургский курьер. СПб., 1914.

Петербургский листок. СПб., 1906–1915.

Правительственный вестник. СПб., 1915.

Приазовский край. Ростов-на-Дону, 1909.

Речь. СПб., 1906–1915.

Родная речь. Херсон, 1909.

Русские ведомости. М., 1906–1915.

Русское знамя. СПб., 1906–1915.

Русское слово. М., 1906–1915.

Санкт-Петербургские ведомости. СПб., 1906–1915.

Тифлисский листок. Тифлис, 1909.

Черноморское побережье. Новороссийск, 1909.

Южный край. Харьков, 1909.

Журналы

Жало. СПб., 1905–1906.

Жупел. СПб., 1905–1906.

Журнал Театра Литературно-художественного общества. СПб., 1908–1909.

Забияка. СПб., 1905–1906.

Искры. СПб., 1905–1906.

Исторический вестник. СПб., 1911–1915.

Обозрение театров. СПб., 1908–1909.

Паяц. СПб., 1905–1906.

Рампа и жизнь. М., 1908–1909.

Русская мысль. М., 1908–1915.

Театр. М., 1908–1909.

Театр и искусство. СПб., 1908–1909.

Шут. СПб., 1905–1906.

Публицистика

Баян [Колышко И.И.]. Ложь Витте. Berlin: Ящик Пандоры, [б.г.] 64 с.

Бернштейн Г. О двух политических убийствах в России // http://terijoki.spb.ru/history/templ.php?lang=ru&page=nytimes_herz, дата посещения 30.03.2016.

Бродский И.Н. «Наши Министры»: Быль недавних прошлых дней. 1-е изд. СПб.: Типография товарищества «Печатное дело», 1909. 234 с.

Бухарин Н.И. Наш вождь, наш учитель, наш отец // Известия. 1936. 21 января.

Глинский Б.Б. Граф Сергей Юльевич Витте (Материалы для биографии) // Исторический вестник. 1915. Т. 140. № 4. С. 223–229.

Добролюбов Н.А. Что такое обломовщина? // Добролюбов Н.А. Русские классики: Избранные литературно-критические статьи / Издание подготовил Ю.Г. Оксман. М.: Наука, 1970. С. 35–69.

«Живой труп 17-го октября…»: Из ответа графа С.Ю. Витте А.И. Гучкову. История времен организации «кабинета общественных деятелей». Объяснения графа С.Ю. Витте, А.И. Гучкова, графа И.И. Толстого, Д.И. Шипова и В.И. Тимирязева с предисловием М.А. Сукенникова. М.: Молва, 1911. 53 с.

Кауфман А.Е. Черты из жизни графа С.Ю. Витте // Исторический вестник. 1915. Т. 140. № 4. С. 220–231.

Колышко И.И. (Баян-Рославцев). Мое дело. Пг.: Типография «Копейка», 1917. 98 с.

Короленко В.Г. Земли! Земли! Мысли, воспоминания, картины / Коммент. П.И. Негретова, А.В. Храбровицкого. М.: Советский писатель, 1991. 219 с.

Кошмар! // Былое: Сб. по истории русского освободительного движения / Под ред. В.Л. Бурцева. 1912. № 14. С. 5–14.

Ленин В.И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 гг. // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1973. Т. 16. Июнь 1907 – март 1908. С. 193–413.

Ленин В.И. Между двух битв. 15 ноября 1905 г. // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1968. Т. 12. Октябрь 1905 – апрель 1906. С. 49–58.

Ленин В.И. Начало разоблачений о переговорах партии к. – д. с министрами // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1968. Т. 21. Декабрь 1911 – июль 1912. С. 95–103.

Ленин В.И. Планы министра-клоуна // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1973. Т. 16. Июнь 1907 – март 1908. С. 21–22.

Милюков П.Н. Большой человек // Последние новости. 1937. 15 февраля. С. 224–227.

Милюков П.Н. Год борьбы. Публицистическая хроника: 1905–1906. СПб.: Типография «Общественная польза», 1907. 550 с.

Милюков П.Н. Три попытки: К истории русского лже-конституционализма. Париж: Франко-русская печать, 1921. 87 с.

Миронов Б.С. Чубайс – враг народа: Факты и документы. М.: Христианская инициатива, 2007. 272 с.

Салтыков-Щедрин М.Е. Современная идиллия. XXIV. Злополучный пискарь, или Драма в Каширинском окружном суде. Картина вторая // Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. М.: Художественная литература, 1973. Т. 15. С. 235–245.

Саша Черный. Чепуха. 1905 г. // Саша Черный. Собр. соч.: В 5 т. / Сост. и подгот. текста и коммент. А.С. Иванова. М.: Эллис Лак, 1996. Т. 1. Сатиры и лирики. Стихотворения. 1905–1916. С. 34–35.

Серенький [Колышко И.И.]. Маленькие мысли [Очерки]. СПб.: Типография князя В.П. Мещерского, 1900–1903. Т. 1. 1898–1899. 562 с.

Aldanov M. Count Witte // Russian Review. 1941. Vol. 1. No. 1 (November). P. 56–64.

Bernstein Н. With Master Minds: Interviews. New York: Universal Series Publishing Company, 1913. 243 р.

Драматургические произведения

Колышко И.И. Большой человек. СПб.: Журнал «Театр и искусство», 1909. 120 с.

Колышко И.И. Поле брани. Сцены из политической жизни: В 4 действиях. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1911. 144 с.

Сумбатов А.И. Вожди // Русская мысль. 1908. Кн. 9. Сентябрь. С. 1–91.

Дневники и переписка

Богданович А.В. Три последних самодержца: Дневник. М.: Новости, 1990. 606 с.

Великая княгиня Елисавета Федоровна и император Николай II: Документы и материалы (1884–1909 гг.) / Авт. – сост. А.Б. Ефимов, Е.Ю. Ковальская. СПб.: Алетейя, 2009. 880 с.

Дневник Алексея Сергеевича Суворина / [Текстол. расшифровка Н. Роскиной; подгот. текста Д. Рейфилда, О. Макаровой]. 2-е изд., испр. и доп. London; М.: The Garnett Press – Независимая газета, 2000. 666 с.

Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. / Сост. А.В. Репников. М.: РОССПЭН, 2008. 40 с.

Дневниковые записи С.Д. Шереметева об С.Ю. Витте / Подгот. публ. Л.И. Шохин // Отечественная история. 1998. № 2. С. 149–163.

«Дорогой друг и коллега по сладостям театрального управления…»: Переписка В.А. Теляковского и А.И. Южина. 1917–1924 / Публ. и вступ. ст. М.Г. Светаевой; примеч. М.Г. Светаевой и Н.Э. Звенигородской // Документы и факты из истории отечественного театра XX века / Ред. – сост. В.В. Иванов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. Вып 3. С. 250–299, 520–537.

Киреев А.А. Дневник. 1905–1910 / Сост. К.А. Соловьев. М.: РОССПЭН, 2010. 800 с.

Коростовец И.Я. Страница из истории русской дипломатии. Русско-японские переговоры в Портсмуте в 1905 г.: Дневник И.Я. Коростовец, секретаря графа Витте. Пекин: Типолитография Русской духовной миссии, 1923. 138 с.

Куропаткин А.Н. Дневник / Предисл. М.Н. Покровского. Нижний Новгород: Нижполиграф, 1923. 136 с.

Ламздорф В.Н. Дневник, 1891–1892 / Ред. и автор предисл. Ф.А. Ротштейн; подгот. к печ. В.М. Хвостов; пер. с франц. Ю.А. Соловьев. М.; Л.: Academia,1934. 408 с.

Маковицкий Д.П. У Толстого. 1904–1910: «Яснополянские записки»: В 5 кн. / Ред. изд. С.А. Макашин, М.Б. Храпченко, Л.Р. Ланский и др.; гл. ред. В.Р. Щербина. М.: Наука, 1979. Кн. 1. 1904–1905. 544 с.

П.А. Столыпин. Грани таланта политика: Сб. документов. М.: РОССПЭН, 2006. 623 с.

Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Пг.: Госиздат, 1923. Т. 3. 1914–1915. 562 с.

Письма А.С. Суворина – В.В. Розанову. С портретом умирающего А.С. Суворина (неизданная фототипия). СПб.: Типография товарищества А.С. Суворина, 1913. 183 с.

Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М.: Русская книга, 1993. 638 с.

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря: В 2 т. / Предисл. Л.Г. Захаровой. М.: Центрполиграф, 2005. Т. I. 1883–1886. 605 с.; Т. II. 1887–1892. 639 с.

Русский Протей: Письма Б.С. Глаголина А.С. Суворину (1900–1911) и Вс. Мейерхольду (1909–1928) / Публ., вступ. ст. и коммент. В.В. Иванова // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века / Ред. – сост. В.В. Иванов. М.: Индрик, 2009. Вып. 4. С. 10–179.

Русско-японская война: Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича / Предисл. М.Н. Покровского. Л.: Госиздат, 1925. 189 с.

С.Ю. Витте на страницах дневника И.И. Толстого (1906–1915) / Сост. Л.И. Толстая, Б.В. Ананьич // Отечественная история. 1992. № 3. С. 118–131.

Столыпин П.А. Переписка. М.: РОССПЭН, 2004. 704 с.

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. Санкт-Петербург / Под общ. ред. М.Г. Светаевой; подгот. текста М.В. Львовой и М.В. Хализевой; коммент. М.Г. Световой, М.В. Львовой и М.В. Хализевой. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2011. 928 с.

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1909–1913. Санкт-Петербург / Под общ. ред. М.Г. Светаевой; подгот. текста М.В. Львовой и М.В. Хализевой; коммент. М.Г. Световой, М.В. Львовой и М.В. Хализевой. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2016. 960 с.

Шолом-Алейхем. Менахем-Мендл. Новые письма / Пер. под ред. В. Дымшица; пер. В. Дымшица, А. Фруман, Н. Гольден, А. Френкеля; послеслов. и коммент. В. Дымшица. М.: Текст – Книжники, 2013. 398 с.

Воспоминания

Александр Иванович Гучков рассказывает… (Воспоминания председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства). М.: Вопросы истории, 1993. 144 с.

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих: В 2 т. Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А.И. Рейтблата. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т. 1. 584 с.

Аронсон Г. Чемпион сепаратного мира (по новым данным немецких архивов) // Новое русское слово. 1963. 26 декабря.

Баратов П.Г. Суворинский театр // Новое русское слово. 1946. 4 мая.

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов российского императорского правительства // Возрождение. 1965. № 161. С. 85–94; № 164. С. 77–90; № 165. С. 78–93.

Баян [Колышко И.И.]. Как я ставил свои пьесы // Мир и искусство. 1930. № 7. С. 10.

Бельгард А.В. Воспоминания / Вступ. ст., подгот. текста Е.Н. Андреевой; коммент. Г.М. Пономаревой, Т.К. Шор, Н.Г. Патрушевой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 688 с.

Берль А. Зигзаги графа Витте // Еврейская трибуна. 1921. № 102. С. 2.

Бок М.П. П.А. Столыпин: Воспоминания о моем отце. М.: Современник, 1992. 316 с.

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата / Пер. с англ. 2-е изд. М.: Международные отношения, 1991. 344 с.

Вонлярлярский В.М. Мои воспоминания, 1852–1939. Берлин: Русское национальное издательство, [1939]. 250 с.

Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи / Подгот. текста, вступ. ст., коммент. А.В. Лихоманова. СПб.: Российская национальная библиотека, 2009. 228 c.

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника / Вступ. ст. Н.П. Соколова и А.Д. Степанского; публ. и коммент. Н.П. Соколова. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 810 с.

Давыдов А. Воспоминания 1881–1955. Париж: Альбатрос, 1982. 286 с.

Дризен Н.В. Из записной книжки цензора: Литературные воспоминания // Иллюстрированная Россия. 1926. № 5 (38). С. 1–2, 4–5; № 6 (39). С. 5–10.

Жевахов Н.Д. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода: В 2 т. М.: Родник, 1993. Т. 1. Сентябрь 1915 – март 1917. 608 с.

Засосов Д.А., Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов: Записки очевидцев. Л.: Лениздат, 1991. 269 с.

Из архива С.Ю. Витте: Воспоминания / Примеч. Б.В. Ананьича и др.; Российская академия наук; Санкт-Петербургский институт истории; Колумбийский университет в Нью-Йорке, Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1. 521 с.; Кн. 2. 1052 с.; Т. 2. Рукописные заметки. 646 с.

Извольский А.П. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1989. 192 с.

Изнар Н.Н. Записки инженера // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 93–108.

Илиодор, бывш[ий] иер[ей] (Труфанов С.). Святой черт (Записки о Распутине). М.: Типография Товарищества Рябушинских, 1917. 204 с.

Клейнмихель М.Э. Из затонувшего мира: Мемуары. Пг.; М.: Петроград, 1923. 87 с.

Ковалевский В.И. Из воспоминаний о графе Сергее Юльевиче Витте // Русское прошлое. 1991. № 2. С. 5–91.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого: Воспоминания. 1903–1919 гг.: В 2 т. Париж: Иллюстрированная Россия, 1933. Т. 2. 509 с.

Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания / Сост., вступ. ст., подгот. текста и коммент. И.В. Лукоянова. СПб.: Нестор-История, 2009. 464 с.

Кофод А. 50 лет в России (1878–1920). СПб.: Лики России, 2009. 500 с.

Лопухин А.А. Отрывки из воспоминаний. (По поводу «Воспоминаний» гр[афа] С.Ю. Витте.) М.; Пг.: Государственное издательство, 1923. 98 с.

Львов Л. [Клячко Л.М.] За кулисами старого режима: Воспоминания журналиста. Л.: Издание автора; Государственная типография имени Ивана Федорова, 1926. Т. I. 156 с.

Львов Н.Н. С.Ю. Витте и П.А. Столыпин // Возрождение. Париж, 1927. 17 декабря.

Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России: Воспоминания современника // Приложение к «Иллюстрированной России». Париж, 1936. 412 с.

Мемуары графа И.И. Толстого / Подгот. текста Л.И. Толстой. М.: Индрик, 2002. 464 с.

Мещерский В.П. Мои воспоминания. 2-е изд. М.: Захаров, 2003. 864 с.

Милюков П.Н. Воспоминания: В 2 т. М.: Современник, 1990. Т. 1. 446 с.

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. СПб.: Наука, Ленинградское отделение, 1992. 262 с.

Нарышкина-Витте В.С. Воспоминания / Предисл. Н.Л. Нарышкиной. М.: Русское экономическое общество – Фристайл, 2005. 327 с.

Нелидов В.А. Театральная Москва: Сорок лет московских театров. М.: Материк, 2002. 376 с.

«Никогда еще он не говорил так откровенно со мною»: Воспоминания М.М. Ковалевского о встречах с С.Ю. Витте накануне роспуска II Государственной думы. 1907 г. // Исторический архив. 2010. № 5. С. 123–153.

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. 2-е изд. М.: Международные отношения, 1991. 241 с.

Покровский Н.Н. Воспоминания о Комитете министров в 90-е годы // Исторический архив. 2002. № 2. С. 179–215.

Проппер С.М. Что не вошло в газету: Воспоминания главного редактора «Биржевых новостей» // Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. Приложение II. С. 403–419.

Пуанкаре Р. Ha службе Франции. 1914–1915: Воспоминания. Мемуары. M.; Минск: АСТ – Харвест, 2002. 784 с.

Раух Г.О. Дневник / Подгот. к печати Б. Кругляков // Красный архив. 1926. Т. 6. № 19. С. 81–109.

Руманов А.В. Штрихи к портретам: Витте, Распутин и другие // Время и мы. Нью-Йорк, 1987. № 95. С. 212–232.

Рышков В.А. Воспоминания незаметного человека / Публ. Н.А. Прозоровой // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 245–438.

Савинков Б.В. Записки террориста. Автобиографическая проза. М.: Захаров, 2002. 560 с.

Симанович А.С. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М.: Советский писатель, 1991. 181 с.

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг.: В 3 кн. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1960. Кн. 2. 170 с.

Сытин И.Д. Страницы пережитого. Современники о И.Д. Сытине. Изд. 2-е, доп. М.: Книга, 1985. 416 с.

Таганцев Н.С. Впечатления от воспоминаний графа С.Ю. Витте / Предисл., публ. и коммент. В.Ю. Черняева // Интеллигенция и российское общество в начале XX века: Сб. статей / Отв. ред. Т.М. Китанина. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Института российской истории РАН, 1996. С. 184–199.

Татищев Б.А. На рубеже двух миров: Во Франции – в Первую мировую войну // Новый журнал. 1980. № 138. С. 136–154.

Троцкий И. Со ступеньки на ступеньку (Из записных книжек журналиста) // Новое русское слово. 1967. 3 июля.

Троцкий И.М. С.Ю. Витте и мировая война // Дни. 1924. 27 июля.

Тхоржевский И.И. Последний Петербург: Воспоминания камергера. СПб.: Алетейя, 1999. 256 с.

Урусов С.Д. Записки. Три года государственной службы / Вступ. ст., подгот. текста, сост. и коммент. Н.Б. Хайловой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 832 с.

Шульгин В.В. Дни. 1920: Записки / Сост. и автор вступ. ст. Д.А. Жуков; коммент. Ю.В. Мухачева. М.: Современник, 1989. 559 с.

Ясинский И.И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний: В 2 т. / Сост. Т.В. Мисникевич и Л.Л. Пильд. М.: Новое литературное обозрение, 2010. Т. 1. 720 с.; Т. 2. 488 с.

Сборники документов

Альбом революционной сатиры / Под общ. ред. С.И. Мицкевича. М.: Государственное издательство, 1926. 128 с.

Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия IX. СПб.: Государственная типография, 1914. 913 c.

Евреи и русская революция: Материалы и исследования / Ред. – сост. О.В. Будницкий. М.; Иерусалим: Мосты культуры – Гешарим, 1999. 479 с.

Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. М.: Прибой, 1928. 278 с.

К постановке «Большого человека». Комедия в 5 д[ействиях]. Отзывы петербургской прессы. Отзывы московских газет. Саратов: Типография «Саратовского вестника», 1909. 12 с.

Каталог книжного собрания С.Ю. Витте: Реконструкция / Cост., автор послесл. и коммент. В.В. Чепарухин // Витте С.Ю. Собр. соч. и документальных материалов: В 5 т. / Российская академия наук, Институт экономики. М.: Наука, 2007. [Доп. том.] 273 с.

На изломе эпох. Вклад С.Ю. Витте в развитие российской государственности: Исследования и публикации: В 2 т. СПб.: Лики России, 2014. Т. 2. С.Ю. Витте и его современники. 557 с.

Николай II без ретуши: Антология / Сост. и предисл. Н. Елисеева. СПб.: Амфора, 2009. 352 с.

Особые журналы Совета министров Российской империи: 1909–1917 гг. 1911 год. М.: РОССПЭН, 2002. 592 с.

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте: По дневникам наружного наблюдения. 1914–1915 гг. / Вступ. ст. и публ. З.И. Перегудовой // Исторический архив. 2004. № 3. С. 121–162; № 4. С. 53–83; № 5. С. 2–70.

Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века). Л.: Советский писатель, 1988. 781 с.

Сергей Юльевич Витте: Хроника. Документы. Воспоминания / Подгот. Л.Е. Шепелев. СПб.: Лики России, 1999. 287 с.

Союз русского народа: По материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 1917 г. / Сост. А. Черновский. М.; Л.: Государственное издательство, 1929. 443 с.

Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) / Библиотека поэта. Малая серия. М.: Советский писатель, 1985. 624 с.

Царь-заговорщик. Союз русского народа и граф Витте // Суд идет. 1926. № 9 (59). С. 1154–1170; № 20 (60). С. 1223–1231; № 21 (61). С. 1308–1316.

Справочные издания

Газеты дореволюционной России (1703–1917): Каталог / Сост. Т.В. Акопян, А.А. Кряжева, Н.П. Седова и др. СПб.: Российская национальная библиотека, 2007. 592 с.

Кузичева А.П. Театральная критика российской провинции. 1880–1917: Комментированная антология. М.: Наука, 2006. 592 с.

Масанов И.Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1958. Т. 3. Алфавитный указатель псевдонимов. Псевдонимы русского алфавита: Р – Я. Псевдонимы греческого и латинского алфавитов. Астронимы, цифры, разные знаки. 415 с.

Миндлин А.Б. Государственные, политические и общественные деятели Российской империи в судьбах евреев, 1762–1917 годы: Справочник персоналий. СПб.: Алетейя, 2007. 392 с.

Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года: Энциклопедия: В 5 т. М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. Т. 1. А – Д. 688 с.

Петровская И.Ф., Сомина В.В. Театральный Петербург. Начало XVIII века – октябрь 1917 года: Обозрение-путеводитель / Под общ. ред. И.Ф. Петровской. СПб.: Российский институт истории искусств, 1994. 448 с.

Русская периодическая печать (1895 – октябрь 1917): Справочник / Сост. М.С. Черепахов, Е.М. Фингерит. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. 351 с.

Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь / Гл. ред. П.А. Николаев. М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. Т. 3. К – М. 592 с.

Черная сотня: Историческая энциклопедия 1900–1917 / Сост. А.Д. Степанов, А.А. Иванов; отв. ред. О.А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2008. 640 с.

Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи 1802–1917: Библиографический справочник. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. 936 с.

Исследования

Монографии

Ананьич Б.В. Банкирские дома в России. 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. 2-е изд., испр. и доп. М.: РОССПЭН, 2006. 295 с.

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. 430 с.

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – мемуарист. СПб.: РАН, Институт российской истории, Санкт-Петербургский филиал, 1994. 95 с.

Беляев С.Г. П.Л. Барк и финансовая политика России: 1914–1917 гг. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2002. 620 с.

Бережной А.Ф. История отечественной журналистики (конец XIX – начало XX в.): Материалы и документы. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2003. 137 с.

Боханов А.Н. Буржуазная пресса и крупный капитал конца XIX в. – 1914 г. М.: Наука, 1984. 152 с.

Витухновская-Кауппала М.А. Финский суд vs «черная сотня»: расследование убийства Михаила Герценштейна и суд над его убийцами (1906–1909). СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. 220 с., ил.

Власть и оппозиция: Российский политический процесс XX столетия. М.: РОССПЭН, 1995. 400 с.

Власть и реформы: От самодержавной к советской России. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. 800 с.

Гавра Д.П. Общественное мнение как социологическая теория и социальный институт. СПб.: Институт социально-экономических проблем Российской академии наук, 1995. 235 с.

Ганелин Р.Ш. Российское самодержавие в 1905 году: Реформы и революция. СПб.: Наука, 1991. 222 с.

Гордин Я.А. Мистики и охранители: Дело о масонском заговоре. СПб.: Пушкинский фонд, 1999. 288 с.

Динерштейн Е.А. А.С. Суворин: Человек, сделавший карьеру. М.: РОССПЭН, 1998. 394 с.

Динерштейн Е.А. Иван Дмитриевич Сытин и его дело. М.: Московские учебники, 2003. 368 с.

Дризен Н.В. Драматическая цензура двух эпох, 1825–1881. Пг.: «Прометей» Н.Н. Михайлова, 1917. 345 с.

Дризен Н.В. Материалы к истории русского театра. М.: Издание А.А. Бахрушина, 1905. 316 с.

Дякин В.С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг.: Разложение третьеиюньской системы. Л.: Наука, 1988. 229 с.

Итенберг B.C., Твардовская В.А. Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники. М.: Центрполиграф, 2004. 687 с.

Киценко Н. Святой нашего времени: Отец Иоанн Кронштадтский и русский народ. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 392 с.

Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2010. 664 с.

Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. М.: Терра, 1998. 464 с.

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914 / Авторизов. пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 320 с.

Кризис самодержавия в России. 1895–1917. Л.: Наука, 1984. 664 с.

Лихоманов А.В. Борьба самодержавия за общественное мнение в 1905–1907 годах. СПб.: Издательство Российской национальной библиотеки, 1997. 133 с.

Лутохин Д.А. С.Ю. Витте как министр финансов. Пг.: Типография «Двигатель», 1915. 40 с.

Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. СПб.: Людовик, 2008. 519 с.

Махонина С.Я. История русской журналистики начала XX века: Учебное пособие. 3-е изд. М.: Флинта – Наука, 2004. 238 с.

Мигулин П.П. Реформа денежного обращения в России и промышленный кризис (1893–1902). Харьков: Типо-Литография «Печатное дело» князя К.Н. Гагарина, 1902. 324 с.

Могильнер М.Б. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 208 с.

Петровская И.Ф. Театр и зритель российских столиц: 1895–1917. Л.: Искусство, 1990. 271 с.

Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 448 с.

Русский рубль. Два века истории. XIX–XX вв. М.: Прогресс-Академия, 1994. 336 с.

Сафронова Ю.С. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 376 с.

Сидоров А.А. Русская графика начала XX века: Очерки истории и теории. М.: Искусство, 1969. 252 с.

Слухи в России XIX–XX вв. Неформальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории: Сб. статей / [Редкол.: И.В. Нарский и др.] Челябинск: Каменный пояс, 2011. 368 с.

Сонина Е.С. Петербургская универсальная газета конца XIX века. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2004. 360 с.

Стрельцова Е.И. Частный театр в России: От истоков до начала XX века. М.: ГИТИС, 2009. 392 с.

Струве П.Б. Граф С.Ю. Витте: Опыт характеристики. М.; Пг.: Русская мысль, 1915. 7 с. [Оттиск из журнала «Русская мысль», 1915, № 3.]

Схиммельпеннинк ван дер Ойе Д. Навстречу Восходящему солнцу: Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией / Авторизов. пер. с англ. Н. Мишаковой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 424 с.

Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. / Пер. с англ. С.В. Житомирской, И.А. Пильщикова. М.: ОГИ, 2002–2004. Т. 1. От Петра Великого до смерти Николая I. 608 с.; Т. 2. От Александра II до отречения Николая II. 796 с.

Фуллер У. Внутренний враг: Шпиономания и закат императорской России / Авторизов. пер. с англ. М. Маликовой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. 376 с.

Шарапов С.Ф. Бумажный рубль. Его теория и практика. СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1895. 156 с.

Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E.W. Clowes, S.D. Kassow, and J.L. West. Prinсeton, N.J.: Prinсeton University Press, 1991. 400 p.

Feros A. Kingship and Favoritism in the Spain of Philip III. 1598–1621. New York: Cambridge University Press, 2000. 292 p.

Frame M. School for Citizens: Theatre and Civil Society in Imperial Russia. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2006. 262 p.

Harcave S. Count Sergey Witte and the Twilight of Imperial Russia. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 2004. 328 p.

Laue T.H. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Atheneum, 1974 (© 1963). 360 p.

McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Mass.; London: Belknap Press of Harvard University Press, 2011. 324 p.

McReynolds L. Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca: Cornell University Press, 2003. 309 р.

Quenoy P. du. Stage Fright: Politics and the Performing Arts in Late Imperial Russia. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2009. 320 р.

Rogger H. Jewish Policies and Rightwing Politics in Imperial Russia. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986. 289 р.

Swift A.E. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2002. 364 p.

The World of the Favourite / Ed. by J.H. Elliott and L.W.B. Brockliss. New Haven: Yale University Press, 1999. 320 p.

Thurston G. The Popular Theater Movement in Russia, 1862–1919. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1998. 347 р.

Wchislo F.W. Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. Oxford; New York: Oxford University Press, 2011. 314 p.

Статьи

Ананьич Б.В. Российская буржуазия на пути к «культурному капитализму» // Россия и Первая мировая война (Материалы международного научного коллоквиума) / Под ред. Н.Н. Смирнова. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 102–111.

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. И.А. Вышнеградский и С.Ю. Витте – корреспонденты «Московских новостей» // Проблемы общественной жизни и экономическая политика России XIX – начала XX веков. Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1972. С. 12–33.

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте (в связи с его публицистической деятельностью в 1907–1915 гг.) // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М.; Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1963. Вып. 5. С. 298–374.

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1910–1914 гг. // Исторические записки. М.: Институт истории АН СССР, 1965. Т. 75. С. 44–85.

Боханов А.Н. «Русский Бисмарк» // Родина. 1996. № 2. С. 77–82.

Будницкий О.В. Евреи и революция 1905 года в России: Встреча с народом // Неприкосновенный запас. 2005. № 6 (44). С. 102–106.

Вчисло Ф.У. Витте, самодержавие и империя: мечты конца XIX века / [Пер. с англ.] // Россия XXI. 2001. № 4. С. 144–161.

Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – первый председатель Совета министров Российской империи в воспоминаниях А.А. Спасского-Одынца // Английская набережная, 4: Ежегодник Санкт-Петербургского научного общества историков и архивистов. 1997 год. СПб.: Лики России, 1997. С. 325–342.

Ганелин Р.Ш. Сторонники сепаратного мира с Германией в царской России // Проблемы истории международных отношений: Сб. статей памяти академика Тарле. Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1972. С. 126–156.

Ганелин Р.Ш. Черносотенные организации, политическая полиция и государственная власть в царской России // Национальная правая прежде и теперь: Историко-социологические очерки. СПб.: Институт социологии РАН, Санкт-Петербургский филиал, 1992. Ч. 1. Россия и русское зарубежье. С. 73–111.

Ганелин Р.Ш., Флоринский М.Ф. Российская государственность и Первая мировая война // Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению: Сб. статей. М.: Институт российской истории РАН, 1997. С. 7–37.

Герасимов Ю.К. Театральная критика с 1890-х годов до 1917 года // Очерки истории русской театральной критики. Конец XIX – начало XX в. Л.: Искусство, 1979. С. 3–55.

Гиндин И.Ф. Государство и экономика в годы управления С.Ю. Витте // Вопросы истории. 2006. № 12. С. 84–106; 2007. № 1. С. 100–125; № 2. С. 78–93; № 3. С. 95–120; № 4. С. 70–98; № 5. С. 91–117; № 6. С. 80–107; № 7. С. 64–94; № 8. С. 65–92; № 9. С. 62–96; № 10. С. 74–99; № 11. С. 79–110.

Гиндин И.Ф. Об основах экономической политики царского правительства в конце XIX – начале XX вв. // Материалы по истории СССР. М.: Издательство АН СССР, 1959. Т. 6. С. 200–205.

Гольдин С. Еврей как понятие в истории имперской России // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. 2. С. 340–391.

Дарнтон Р. Высокое Просвещение и литературные низы в предреволюционной Франции // Новое литературное обозрение. 1999. № 37 // http://magazines.russ.ru/nlo/1999/37/darnton-pr.html, дата посещения 13.05.2016.

Дейкин А. Великий эконом самодержавия: 100 лет назад завершилась денежная реформа С. Витте // Новое время. 1997. № 4. С. 21.

Дейли Дж. Пресса в России (1906–1917) // Вопросы истории. 2001. № 10. С. 5–46.

Дубенцов Б.Б. «Неудавшийся юбиляр»: Десятилетие манифеста 17 октября 1905 г. в освещении русской печати // Петербургский исторический журнал: Исследования по российской и всеобщей истории. 2016. № 1 (9). С. 144–172.

Зорин А.Л. Враг народа: Культурные механизмы опалы М.М. Сперанского // Новое литературное обозрение. 2000. № 6 (41). С. 27–71.

Иванов Ю. «Вы слыхали…»: Слухи и страхи уездной России // Родина. 2006. № 7. С. 61–64.

«Как сделана история»: Обсуждение книги Р. Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии российской монархии» // Новое литературное обозрение. 2002. № 56. С. 42–66.

Кельнер В.Е. Еврейский вопрос и русская общественная жизнь в годы Первой мировой войны // Вестник Еврейского университета. 1997. № 1 (14). С. 66–93.

Корелин А.П. С.Ю. Витте: от славянофильского традиционализма к реалиям российского капитализма // Отечественная история. 2005. № 4. С. 68–77.

Лизунов П.В. Банкирский дом «Г. Лесин», его операции и владелец // Фирмы, общество и государство в истории российского предпринимательства: Материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 8–10 декабря 2006 г. СПб.: Нестор-История, 2006. С. 104–108.

Лукоянов И.В. Публицисты «Нового времени» и проблема реформ в России (середина 1890-х гг. XIX в. – 1905 г.) // Экономические и социально-политические проблемы отечественной истории: Сб. трудов. М.; СПб.: Институт российской истории РАН, 1992. С. 119–141.

Любимов С.В. Предки графа С.Ю. Витте // Русский евгенический журнал. 1928. № 4. С. 203–213.

Малиновский И.А. Кровавая месть и смертные казни // Известия Императорского Томского университета. Томск: Первая Типо-Литография П.И. Макушина, 1909. Кн. 33. Вып. 2.

Миндлин А.Б. Политика С.Ю. Витте по «еврейскому вопросу» // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 120–135.

Островский А.В. С.Ю. Витте, М.А. Ушаков: К истории манифеста 17 октября 1905 г. // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века: Сб. статей памяти В.С. Дякина и Ю.Б. Соловьева. СПб.: РАН, Институт российской истории, Санкт-Петербургский филиал, 1999. С. 364–374.

Раскин Д.И. Специализация высшей российской бюрократии XIX – начала XX веков: образование, профессиональный опыт, продвижение по службе // Из глубины времен. СПб., 1994. С. 29–42.

Романов Б.А. Витте как дипломат (1895–1903 гг.) // Вестник Ленинградского университета. 1946. № 4–5. С. 150–172.

Россман В.И. Два призрака XIX века: «Желтая опасность» и «еврейский заговор» // Зеркало. 2003. № 21–22 // http://magazines.russ.ru/zerkalo/2003/21/ro21.html, дата посещения 18 апреля 2016.

С.Ю. Витте и «еврейский вопрос» в преддверии революции 1905 года / Вступ. ст., публ. и примеч. В.В. Чепарухина // Архив европейской истории. М.: РОССПЭН, 2004. Т. 1. С. 239–247.

Самонов С.В. «Бывал буквально на кресте распят…»: Министр финансов Витте и пресса // Родина. 2008. № 1. С. 47–51.

Самонов С.В. Министр финансов С.Ю. Витте глазами русской периодической печати (по материалам газет «Новое время», «Биржевые ведомости» и «Русский труд») // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2008. № 2. С. 69–78.

Соловьев Ю.Б. Противоречия в правящем лагере России по вопросу об иностранных капиталах в годы первого промышленного подъема // Из истории империализма в России. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1959. С. 371–388.

Сомина В. Борис Глаголин: Звездная конструкция // Актеры-легенды Петербурга: Сб. статей / Ред. – сост. А. Лопатин, М. Майданова; отв. ред. Т. Клявина. СПб.: Российский институт истории искусств, 2004. С. 91–93.

Степанов С.А. Первый председатель Совета министров России: политический портрет Сергея Юльевича Витте // Вестник Российского университета дружбы народов. Cерия: Политология. 1999. № 1. С. 94–106.

Тютюкин С.Ю. Сергей Юльевич Витте и революция 1905–1907 гг. в России // Куда идет Россия? Власть. Личность. Общество. М.: МВШСЭН, 2000. С. 29–37.

Ульянова Л.В. Политическая полиция как интеллектуальная среда (конец XIX – начало XX веков) // Пути России. Современное интеллектуальное пространство: школы, направления, поколения / Под общ. ред. М.Г. Пугачевой, В.С. Вахштайна. М.: Университетская книга, 2009. Т. XVI. С. 203–208.

Шацилло К.Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116.

Диссертации

Волков В.В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской империи: Дис…. канд. социол. наук. Кембридж, 1995. 192 с.

Самонов С.В. Министр финансов С.Ю. Витте и его политика в общественном мнении России (1892–1903): Дис…. канд. ист. наук. М., 2008. 267 с.

Интернет-источники

Авторитеты Путина: Витте и Ильин // http://polit.ru/news/2005/04/25/p0/, дата посещения 12.03.2016.

В Иркутске будет стоять памятник Сергею Витте // http://newsbabr.com/irk/?IDE=5083, дата посещения 10.03.2016.

Граф Витте и «пьяная Россия», или Почему «агент влияния» был примером для современных реформаторов? // http://www.mk.ru/blogs/posts/graf-vitte-i-pyanaya-rossiya-ili-pochemu-agent-vliyaniya-byil-primerom-dlya-sovremennyih-reformatorov.html, дата посещения 13.04.2016.

Запущены официальный сайт и твиттер Алексея Кудрина // http://marker.ru/news/511001, дата посещения 13.05.2016.

Катасонов В.Ю. Витте – это демоническая фигура для России // http://ruskline.ru/news_rl/2015/03/13/vitte_eto_demonicheskaya_figura_dlya_rossii/, дата посещения 13.04.2016.

Образец для Медведева из царистского прошлого // http://www.inopressa.ru/article/04may2011/faz/tzar.html, дата посещения 13.04.2016.

Рогова В. А. Дранков. «Исторический» человек русского кинематографа // http://www.mecenat-and-.world.ru/8-10/drankov.htm, дата посещения 26.11.2015.

Что Путин вычитал у Витте? // http://www.kp.ru/daily/24358.4/543910/, дата посещения 12.03.2016.

Школа злословия. Алексей Кудрин. Эфир от 28 ноября 2005 г. // onlinefilmov.net/…shkola_zloslovija…kudrin.html, дата посещения 28.04.2016.

Приложения

Приложение 1

График гастрольной поездки В.А. Линской-Неметти с пьесой И.И. Колышко «Большой человек»[927]

Приложение 2

Количество публикаций о С.Ю. Витте по дням за период с 28 февраля по 8 марта 1915 года

А. Таблица 1

Б. График 1

Приложение 3

Количество публикаций о С.Ю. Витте по периодическим изданиям за период с 28 февраля по 8 марта 1915 года

А. Таблица 2

Б. График 2

Иллюстрации

Вынос гроба графа С.Ю. Витте из его дома на Каменноостровском пр., д. 5. Петроград. 1915 г. // Всемирная панорама. 1915. 1 марта

Граф С.Ю. Витте в гробу. Петроград. 1915 г. // Всемирная панорама. 1915. 1 марта

Граф С.Ю. Витте в гостиной своего дома на Каменноостровском пр., д. 5. Санкт-Петербург. 1905 г. // Всемирная панорама. 1915. 1 марта

Графиня М.И. Витте в своем доме на Каменноостровском пр., д. 5. Санкт-Петербург // Всемирная панорама. 1915. 1 марта

Семейные портреты в рабочем кабинете графа С.Ю. Витте в его доме на Каменноостровском пр., 5. Санкт-Петербург // Всемирная панорама. 1915. 1 марта

Письмо П. Кочубеева графу С.Ю. Витте с предупреждением о готовящемся покушении на его жизнь. 1907 г. // Государственный музей политической истории России (далее – ГМПИР). Ф. II ВС – 5696/2

Граф С.Ю. Витте с внуком Львом Нарышкиным. Ницца. 1910-е гг. // ГМПИР. Ф. III – 15661/

Сатирическая открытка на графа С.Ю. Витте «Братцы, будем друзьями». 1905 г. // ГМПИР. Ф. V – 4388/

Сатирическая открытка на графа С.Ю. Витте «Я и на двух стульях усижу / Не усидел». 1906 г. // ГМПИР. Ф. V – 4388/38

Сатирическая открытка на графа С.Ю. Витте «Нету денег / Берлин скупенек…» 1905 г. // ГМПИР. Ф. V – 4388/

Сатирическая открытка на графа С.Ю. Витте. Вырезка из газеты «Русь» от 19 февраля 1906 г. со стихотворением А.В. Амфитеатрова «Акафист смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому…» // ГМПИР. Ф. V – 4388/

Сатирическая открытка. «Граф Витте и Николай II при составлении манифеста». 1905 г. // ГМПИР. Ф. 5 – 6110

Карикатура на графа С.Ю. Витте «Отставка и с левой, и с правой» // Жупел. СПб., 1905. № 2. С. 10. РНБ

Карикатура на графа С.Ю. Витте. «Министр-клоун» // Паяц. 1905. № 1. (обложка). РНБ

Карикатура на графа С.Ю. Витте и П.Н. Дурново. «Клоун и свинья» // Паяц. 1906. № 2. С. 8. РНБ

Карикатура на графа С.Ю. Витте. «Скорее, накачайте золота до 2 миллиардов. Иностранные корреспонденты ждут» // Паяц. 1906. № 3. С. 6. РНБ

Портрет Б.С. Глаголина в роли Ишимова из пьесы И.И. Колышко «Большой человек» // Журнал Театра Литературно-Художественного общества. СПб., 1908. № 7–8, без пагинации. РНБ

Портрет Б.С. Глаголина в роли Ишимова из пьесы И.И. Колышко «Большой человек» // Журнал Театра Литературно-Художественного общества. СПб., 1908. № 7–8, без пагинации. РНБ

Карикатура на графа С.Ю. Витте «Я знаю, как спасти Россию» // Забияка. СПб., 1906. № 3. С. 3. РНБ

Рисунки И. Котельникова актеров из пьесы И.И. Колышко «Большой человек» // Журнал Театра Литературно-Художественного общества. СПб., 1908/1909. № 7-8, без пагинации. РНБ

Афиша пьесы И.И. Колышко «Большой человек» // Журнал Театра Литературно-Художественного общества. СПб. 1908/1909. № 9. С. 19. РНБ

Б.С. Глаголин в роли Ишимова из пьесы И.И. Колышко «Большой человек» // Журнал Театра Литературно-Художественного общества. СПб., 1908. № 9, обложка. РНБ

Карикатура на графа С.Ю. Витте. «Нет, я пока спать не хочу» // Русское слово. 1914. 6 марта. РНБ

Карикатура на С.Ю. Витте. «Студент-с, Ваше Сиятельство!» // Виттова пляска. 1907. № 8. С. 1. (Шифр 1-П / 1-299). РНБ

Объявление «Виселица или президентство?» // Виттова пляска. № 4. С. 1. (Шифр 1-П / 1-299). РНБ

С.Ю. Витте в Портсмуте в своей комнате в Вентворт отеле // Библиотека Конгресса США https://www.loc.gov/item/2005680332/

Министр финансов С.Ю. Витте. 1902 г. // Библиотека Конгресса США https://www.loc.gov/item/99615675/

С.Ю. Витте покидает Вентворт отель в Портсмуте. 1905 г. // Библиотека Конгресса США https://www.loc.gov/item/2005683156/

Сноски

1

Руманов А.В. Как живет граф Витте? // Новый мир. 1909. 7 февраля.

2

Не одинок был К.П. Победоносцев, утверждая, что в «ежедневной печати скопляется какая-то роковая, таинственная, разлагающая сила, нависшая над человечеством» (Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М.: Русская книга, 1993. С. 132).

3

Известный государственный деятель В.И. Гурко писал: «Общественное мнение для Витте было важно не само себе, не как указание того или иного образа действий, и даже не как творческое начало, а лишь как орудие для достижения своих, им самим заранее намеченных целей. ‹…› Общественное мнение было для него важным, но лишь подсобным средством для укрепления своего положения» (Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника / Вступ. ст. Н.П. Соколова и А.Д. Степанского; публ. и коммент. Н.П. Соколова. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 63).

4

Из архива С.Ю. Витте: Воспоминания / Примеч. Б.В. Ананьича и др.; Российская академия наук; Санкт-Петербургский институт истории; Колумбийский университет в Нью-Йорке, Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. Т. 1. Рассказы в стенографической записи. Кн. 1; Кн. 2; Т. 2. Рукописные заметки.

5

Яблоневский А. Граф Витте. Политический атеист // Киевская мысль. 1915. 1 марта.

6

Обзор основных этапов дискуссии по этому поводу см. в книге: Гавра Д.П. Общественное мнение как социологическая теория и социальный институт. СПб.: Институт социально-экономических проблем Российской академии наук, 1995.

7

Вплоть до середины XIX века термин «общество» часто относили к светскому, аристократическому обществу, ориентированному исключительно на определенное социальное поведение и хорошие манеры. После Великих реформ к представителям «общества» стали относить также и широкие слои разночинцев – интеллигенцию – и даже купечество. В то же время продолжало существовать представление о так называемом простом народе как о некоей темной массе. Подробнее о категории «образованное общество» см.: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914 / Авторизов. пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

8

Волков В.В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской империи: Дис…. канд. социол. наук. Кембридж, 1995. С. 172–173. Этот термин активно использовался разночинцами, литературными критиками, интеллектуалами – выходцами из средних слоев. См. также: Clowes E.W., Kassow S.D., West J.L. ‘Obshchestwennost’ as civil society // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E.W. Clowes, S.D. Kassow, and J.L. West. Prinseton, N.J.: Prinseton University Press, 1991. P. 5–14.

9

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. См. также мемуары одного из лидеров кадетской партии: Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России: Воспоминания современника // Приложение к «Иллюстрированной России». Париж, 1936.

10

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. С. 22–27.

11

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 121. Интересно отношение императора Николая II к общественному мнению. Витте вспоминал: «Ранее, когда мне приходилось при докладе говорить: таково общественное мнение, то государь иногда с сердцем говорил: “А мне какое дело до общественного мнения!” Государь совершенно справедливо [курсив мой. – Э.С.] считал, что общественное мнение – это есть мнение “интеллигентов”, а что касается его мнения об интеллигентах, то ‹…› раз за столом кто-то произнес слово “интеллигент”, на что государь заметил: “Как мне противно это слово”, – добавив, вероятно, саркастически, что следует приказать Академии наук вычеркнуть это слово из русского словаря» (Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 112).

12

Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 114.

13

Типична, к примеру, его фраза о том, что «общественное мнение выражается в прессе» (Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 450).

14

Рок[шанин] Н. Из Москвы: Очерки и снимки // Новости и Биржевая газета. 1894. 11 июня.

15

Русский труд. 1899. 2 октября.

16

Меньшиков М.О. Побольше опрятности // Меньшиков М.О. Письма к ближним. СПб., 1902. С. 49.

17

По сути, земские учреждения, ведавшие здравоохранением, просвещением, решавшие хозяйственные вопросы городской жизни, были неполитическим институтом. Еще одно место для обсуждения общественно значимых вопросов – театр, но вплоть до конца XIX века на сцене обсуждались в основном моральные проблемы. Пресса, в силу ее большей тиражированности и доступности, была наиболее удобным местом для выражения общественного мнения, трактуемого как сфера публичности.

18

См.: Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи 1802–1917: Библиографический справочник. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. С. 127–130. См. также: Крымская А.С., Гаврилова И.Ю. С.Ю. Витте в отечественной литературе (1999–2008 гг.): Библиографический список // На изломе эпох. Вклад С.Ю. Витте в развитие российской государственности: Исследования и публикации: В 2 т. СПб.: Лики России, 2014. Т. 2. С.Ю. Витте и его современники. С. 90–120.

19

Мигулин П.П. Реформа денежного обращения в России и промышленный кризис (1893–1902). Харьков: Типо-Литография «Печатное дело» князя К.Н. Гагарина, 1902. С. 155–167; Глинский Б.Б. Граф Сергей Юльевич Витте (Материалы для биографии) // Исторический вестник. 1915. Т. 140. № 4. С. 223–229; Лутохин Д.А. С.Ю. Витте как министр финансов. Пг.: Типография «Двигатель», 1915. С. 6.

20

Гиндин И.Ф. Государство и экономика в годы управления С.Ю. Витте // Вопросы истории. 2006. № 12; 2007. № 1–9. Работа была написана в советское время, однако впервые опубликована уже после смерти автора, его сыном. См. также: Он же. Об основах экономической политики царского правительства в конце XIX – начале XX вв. // Материалы по истории СССР. М.: Издательство АН СССР, 1959. Т. 6. С. 200–205.

21

Laue T.H. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Atheneum, 1974 (© 1963). Р. 117.

22

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте, М.П. Драгоманов и «Вольное слово» // Исследования по отечественному источниковедению. Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1964. Вып. 7. С. 163–176; Они же. И.А. Вышнеградский и С.Ю. Витте – корреспонденты «Московских новостей» // Проблемы общественной жизни и экономическая политика России XIX – начала XX веков. Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1972. С. 12–33; Они же. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте (в связи с его публицистической деятельностью в 1907–1915 гг.) // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М.; Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1963. Вып. 5. С. 298–374.

23

Они же. С.Ю. Витте – мемуарист. СПб.: РАН, Институт российской истории, Санкт-Петербургский филиал, 1994.

24

См., например, фундаментальную работу этих ученых, в которой подведены итоги многолетних исследований личности Витте и различных аспектов его бурной деятельности: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время.

25

Самонов С.В. Министр финансов С.Ю. Витте и его политика в общественном мнении России (1892–1903): Дис…. канд. ист. наук. М., 2008. См. также статьи на основе материалов диссертации: Он же. Министр финансов С.Ю. Витте глазами русской периодической печати (по материалам газет «Новое время», «Биржевые ведомости» и «Русский труд») // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2008. № 2. С. 69–78; Он же. «Бывал буквально на кресте распят…»: Министр финансов Витте и пресса // Родина. 2008. № 1. С. 47–51.

26

Он же. Министр финансов С.Ю. Витте и его политика в общественном мнении России: Автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 2008. С. 26.

27

Wchislo F.W. Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. Oxford; New York: Oxford University Press, 2011.

28

Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. / Пер. с англ. С.В. Житомирской, И.А. Пильщикова. М.: ОГИ, 2002–2004. Т. 1. От Петра I до смерти Николая I; Т. 2. От Александра II до отречения Николая II. См. также: «Как сделана история»: Обсуждение книги Р. Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии российской монархии» // Новое литературное обозрение. 2002. № 56. С. 42–66.

29

Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

30

Там же. С. 16.

31

К 1900 году доля грамотного населения в столице составила 70,5 %, а в Москве – 66 % (см.: Лихоманов А.В. Борьба самодержавия за общественное мнение в 1905–1907 годах. СПб.: Издательство Российской национальной библиотеки, 1997. С. 19).

32

Сонина Е.С. Петербургская универсальная газета конца XIX века. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2004. С. 48–51.

33

Сонина Е.С. Петербургская универсальная газета конца XIX века. С. 48–58, 65–68.

34

Герасимов Ю.К. Театральная критика с 1890-х годов до 1917 года // Очерки истории русской театральной критики. Конец XIX – начало XX в. Л.: Искусство, 1979. С. 9–10.

35

Иванов А. «Виттова пляска» // Черная сотня: Историческая энциклопедия 1900–1917 / Сост. А.Д. Степанов, А.А. Иванов; отв. ред. О.А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2008. С. 38.

36

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. С. 507.

37

Урусов С.Д. Записки. Три года государственной службы / Вступ. ст., подгот. текста, сост. и коммент. Н.Б. Хайловой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 765.

38

Используются издания: Альбом революционной сатиры / Под общ. ред. С.И. Мицкевича. М.: Государственное издательство, 1926; Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) / Библиотека поэта. Малая серия. М.: Советский писатель, 1985; Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. М.: Прибой, 1928. Также привлекается ряд сатирических произведений, обнаруженных в фондах Государственного архива Российской Федерации (далее – ГАРФ).

39

Иванов Ю. «Вы слыхали…»: Слухи и страхи уездной России // Родина. 2006. № 7. С. 63. См. также материалы научной конференции, посвященной слухам как особому феномену: Слухи в России XIX–XX вв. Неформальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории: Сб. статей / [Редкол.: И.В. Нарский и др.] Челябинск: Каменный пояс, 2011.

40

РГИА. Ф. 1622. С.Ю. Витте.

41

Ульянова Л.В. Политическая полиция как интеллектуальная среда (конец XIX – начало XX веков) // Пути России. Современное интеллектуальное пространство: школы, направления, поколения / Под общ. ред. М.Г. Пугачевой, В.С. Вахштайна. М.: Университетская книга, 2009. Т. XVI. С. 203–208.

42

Лутохин Д.А. С.Ю. Витте как министр финансов. С. 21.

43

Бухарин Н.И. Наш вождь, наш учитель, наш отец // Известия. 1936. 21 января.

44

Добролюбов Н.А. Что такое обломовщина? // Добролюбов Н.А. Русские классики: Избранные литературно-критические статьи / Издание подготовил Ю.Г. Оксман. М.: Наука, 1970. С. 38.

45

Там же. С. 40.

46

Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания / Сост., вступ. ст., подгот. текста и коммент. И.В. Лукоянова. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 117.

47

См. главу о «железнодорожных королях» Поляковых в монографии: Ананьич Б.В. Банкирские дома в России. 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. 2-е изд., испр. и доп. М.: РОССПЭН, 2006. С. 99–148.

48

Верховской В.М. Исторический очерк развития железных дорог в России. СПб., 1899. Т. 2. С. 593. Цит. по: Схиммельпеннинк ван дер Ойе Д. Навстречу Восходящему солнцу: Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией / Авторизов. пер. с англ. Н. Мишаковой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 109.

49

Богданович А.В. Три последних самодержца: Дневник. М.: Новости, 1990. С. 176. Гешефт – сделка, спекуляция.

50

Письмо неустановленного лица (подпись «Старый гвардеец») Александру III с возражением против назначения С.Ю. Витте министром финансов // РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 882. Л. 2 об.

51

Изнар Н.Н. Записки инженера // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 94.

52

Покровский Н.Н. Воспоминания о Комитете министров в 90-е годы // Исторический архив. 2002. № 2. С. 195.

53

В.А. Грингмут – С.А. Петровскому. Б.д. // Отдел рукописей Российской государственной библиотеки [далее – ОР РГБ]. Ф. 224. Оп. 1. Д. 39. Л. 17–17 об.

54

Ковалевский В.И. Из воспоминаний о графе Сергее Юльевиче Витте // Русское прошлое. 1991. № 2. С. 57.

55

Извольский А.П. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1989. С. 86.

56

Письма А.С. Суворина – В.В. Розанову. С портретом умирающего А.С. Суворина (неизданная фототипия). СПб.: Типография товарищества А.С. Суворина, 1913. С. 13.

57

Руманов А.В. Штрихи к портретам: Витте, Распутин и другие // Время и мы. Нью-Йорк, 1987. № 95. С. 221.

58

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря: В 2 т. / Предисл. Л.Г. Захаровой. М.: Центрполиграф, 2005. Т. II. 1887–1892. С. 470.

59

Богданович А.В. Три последних самодержца. С. 102.

60

Мещерский В.П. Мои воспоминания. 2-е изд. М.: Захаров, 2003. С. 800.

61

Руманов А.В. Штрихи к портретам. С. 216.

62

Тхоржевский И.И. Последний Петербург: Воспоминания камергера. СПб.: Алетейя, 1999. С. 52.

63

Львов Н.Н. С.Ю. Витте и П.А. Столыпин // Возрождение. Париж, 1927. 17 декабря.

64

Соколовский М.К. Научные и литературные встречи. 1897–1917 // Российский государственный архив литературы и искусства [далее – РГАЛИ]. Ф. 442. Оп. 1. Д. 15. Л. 68.

65

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих: В 2 т. / Вступ. ст., сост., подгот. текста и коммент. А.И. Рейтблата. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т. 1. С. 225.

66

Путилов А.С. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 162.

67

Руманов А.В. Штрихи к портретам. С. 220.

68

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 9.

69

Утро сановника. Сцена в наши дни из нашей жизни // Русская Виттова пляска. 1906. Февраль. № 4. С. 2.

70

Раскин Д.И. Специализация высшей российской бюрократии XIX – начала XX веков: образование, профессиональный опыт, продвижение по службе // Из глубины времен. СПб., 1994. Вып. 3. С. 38.

71

Колышко И.И. Великий распад. С. 161.

72

Путилов А.С. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 13.

73

Львов Н.Н. С.Ю. Витте и П.А. Столыпин.

74

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря. Т. II. С. 453.

75

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 77.

76

Лопухин А.А. Отрывки из воспоминаний. (По поводу «Воспоминаний» гр[афа] С.Ю. Витте.) М.; Пг.: Государственное издательство, 1923. С. 4.

77

Богданович А.В. Три последних самодержца. С. 302.

78

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 54.

79

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих. Т. 1. С. 229–230.

80

Рышков В.А. Воспоминания незаметного человека / Публ. Н.А. Прозоровой // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 380–381.

81

Варварин В. [Розанов В.В.] Витте и Победоносцев // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 736. Л. 183 об. Статья цитируется по архивному делу в РГИА, составленному из подшивок периодических изданий. К сожалению, пока не удалось обнаружить, где она изначально была опубликована. Из общего смысла статьи понятно, что Розанов написал ее уже после отставки С.Ю. Витте, т. е. позднее 1906 года.

82

Ср., например: Шванебах П.Х. Граф Витте и переворот (заметки очевидца). Цит. по: «Никогда еще он не говорил так откровенно со мною»: Воспоминания М.М. Ковалевского о встречах с С.Ю. Витте накануне роспуска II Государственной думы. 1907 г. // Исторический архив. 2010. № 5. Примеч. 4. С. 136; Урусов С.Д. Записки. С. 614.

83

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1894. 17 декабря.

84

Извольский А.П. Воспоминания. С. 89.

85

Вонлярлярский В.М. Мои воспоминания, 1852–1939. Берлин: Русское национальное издательство, [1939]. С. 124.

86

Урусов С.Д. Записки. С. 614.

87

Дневник В.М. Голицына // ОР РГБ. Ф. 75. Кн. 21. Л. 41.

88

Маковицкий Д.П. У Толстого. 1904–1910: «Яснополянские записки»: В 5 кн. / Ред. изд. С.А. Макашин, М.Б. Храпченко, Л.Р. Ланский и др.; гл. ред. В.Р. Щербина. М.: Наука, 1979. Кн. 1. 1904–1905. С. 330.

89

Дневниковые записи С.Д. Шереметева об С.Ю. Витте / Подгот. публ. Л.И. Шохин // Отечественная история. 1998. № 2. С. 157–158.

90

Коллекция С.М. Вяземского // Центральный государственный архив литературы и искусства [далее – ЦГАЛИ]. Ф. 118. Оп. 1. Д. 530. Л. 25.

91

Цит. по: Схиммельпеннинк ван дер Ойе Д. Навстречу Восходящему солнцу. С. 111.

92

Боханов А.Н. Буржуазная пресса и крупный капитал конца XIX в. – 1914 г. М.: Наука, 1984. С. 46.

93

Письма С.Ю. Витте – А.С. Суворину // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 719. Л. 3–6 об.

94

Динерштейн Е.А. А.С. Суворин: Человек, сделавший карьеру. М.: РОССПЭН, 1998. С. 97.

95

Письма С.Ю. Витте – А.С. Суворину // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 719. Л. 18, 29, 68, 117 и т. д.

96

См. подробнее об этом: Лукоянов И.В. Публицисты «Нового времени» и проблема реформ в России (середина 1890-х гг. XIX в. – 1905 г.) // Экономические и социально-политические проблемы отечественной истории: Сб. трудов. М.; СПб.: Институт российской истории РАН, 1992. С. 119–141.

97

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Большое плавание // Новое время. 1903. 24 августа.

98

Суворин А.С. Маленькое письмо // Там же. 1893. 13 января.

99

Дневник Алексея Сергеевича Суворина / [Текстол. расшифровка Н. Роскиной; подгот. текста Д. Рейфилда, О. Макаровой]. 2-е изд., испр. и доп. London; М.: The Garnett Press – Независимая газета, 2000. С. 215.

100

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1898. 18 ноября.

101

Цит. по: Сонина Е.С. Петербургская универсальная газета конца XIX века. С. 163.

102

Ясинский И.И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний: В 2 т. / Сост. Т.В. Мисникевич и Л.Л. Пильд. М.: Новое литературное обозрение, 2010. Т. 1. С. 278.

103

Боханов А.Н. Буржуазная пресса и крупный капитал. С. 40.

104

Самонов С.В. «Бывал буквально на кресте распят…» С. 49–50.

105

Кризис самодержавия в России. 1895–1917. Л.: Наука, 1984. С. 35.

106

Воспоминания о графе С.Ю. Витте // День. 1915. 7 марта.

107

А.Н. Гурьев – А.С. Суворину. 3 января 1893 г. // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 1116. Л. 2.

108

Самонов С.В. «Бывал буквально на кресте распят…». С. 49–50.

109

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 1. С. 262–265, 273.

110

Серенький [Колышко И.И.]. Цена реформ // Гражданин. 1902. 20 января.

111

Озеров И.Х. Воспоминания: Черновики. 1905–1917 гг. // ОР РНБ. Ф. 541. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

112

Колышко И.И. Великий распад. С. 123–134.

113

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Еще раз Петровская реформа // Новое время. 1902. 23 января.

114

Варварин В. [Розанов В.В.] Витте и Победоносцев // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 736. Л. 183 об.

115

Изгоев А.С. С.Ю. Витте // Русская мысль. 1915. № 3. С. 154.

116

Бережной А.Ф. История отечественной журналистики (конец XIX – начало XX в.): Материалы и документы. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2003. С. 114–115.

117

Г.К. Градовский разделял либеральные убеждения и был известен читающей публике своими фельетонами в газете «Голос», отличавшимися оппозиционной направленностью. Он писал под псевдонимом «Гамма». См.: Нарский И.В. Г.К. Градовский // Отечественная история: История России с древнейших времен до 1917 года: Энциклопедия: В 5 т. М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. Т. 1. А – Д. С. 621–622.

118

[Градовский Г.К.] Дневники Гаммы // Биржевые ведомости. 1896. 5 марта.

119

Махонина С.Я. История русской журналистики начала XX века: Учебное пособие. 3-е изд. М.: Флинта – Наука, 2004. С. 74–75.

120

Русские ведомости. 1896. 13 апреля.

121

Самонов С.В. «Бывал буквально на кресте распят…» С. 49–50.

122

См.: Гольдин С. Еврей как понятие в истории имперской России // «Понятия о России»: К исторической семантике имперского периода: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Т. 2. С. 364–390.

123

Например: Миндлин А.Б. Политика С.Ю. Витте по «еврейскому вопросу» // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 120–135.

124

И.Ф. Цион – К.П. Победоносцеву. 3 декабря 1892 г. // ОР РГБ. Ф. 230. Оп. 4401. Д. 7. Л. 1 об.

125

Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 76.

126

Миндлин А.Б. Государственные, политические и общественные деятели Российской империи в судьбах евреев, 1762–1917 годы: Справочник персоналий. СПб.: Алетейя, 2007. С. 77.

127

Утро сановника. Сцена в наши дни из нашей жизни // Русская Виттова пляска. 1906. Февраль. № 4. С. 2.

128

Любимов С.В. Предки графа С.Ю. Витте // Русский евгенический журнал. 1928. № 4. С. 210.

129

О введении золотой валюты думал еще Е.Ф. Канкрин, министр финансов при Николае I. Министры финансов М.Х. Рейтерн, Н.Х. Бунге, И.А. Вышнеградский готовили реформу, накапливая золотой запас. Для того чтобы ее осуществить, были необходимы широкий приток иностранных капиталов и положительное внешнеторговое сальдо. О золотовалютной реформе и ее подготовке написана огромная литература. См., к примеру: Русский рубль. Два века истории, XIX–XX вв. М.: Прогресс-Академия, 1994.

130

Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. М.: Терра, 1998. С. 37.

131

Суворин А.С. Маленькие письма // Новое время. 1893. 27 января.

132

Мигулин П.П. Реформа денежного обращения в России и промышленный кризис (1893–1902). С. 166.

133

Шарапов С.Ф. Бумажный рубль. Его теория и практика. СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1895. C. 14.

134

Там же. С. 32.

135

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1895. 20 марта.

136

С.Ю. Витте – А.С. Суворину. 20 марта 1895 г. // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 719. Л. 27–28.

137

С.Ю. Витте – А.С. Суворину. 24 апреля 1897 г. // Там же. Л. 60.

138

Там же. Л. 59–62.

139

Дневник Алексея Сергеевича Суворина. С. 214–215.

140

С.Ф. Шарапов – А.С. Суворину // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 4862. Л. 63 об. – 64.

141

Вонлярлярский В.М. Мои воспоминания. С. 172–173.

142

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих. Т. 1. С. 238.

143

См., например: Дневник графа С.Д. Шереметева // Великая княгиня Елиcавета Федоровна и император Николай II: Документы и материалы (1884–1909 гг.) / Авт. – сост. А.Б. Ефимов, Е.Ю. Ковальская. СПб.: Амфора, 2009. С. 51–52.

144

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 74.

145

Баян [Колышко И.И.]. Ложь Витте. Berlin: Ящик Пандоры, [б.г.]. С. 38.

146

Куропаткин А.Н. Дневник / Предисл. М.Н. Покровского. Нижний Новгород: Нижполиграф, 1923. С. 12.

147

Линевич Н.П. Дневник 1904–1906 // Русско-японская война: Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича / Предисл. М.Н. Покровского. Л.: Госиздат, 1925. С. 104.

148

Доклад генерал-лейтенанта Богдановича императору Николаю II об исполнении им данного ему особого поручения в Севастополе, Николаеве и Одессе. Два доклада по вопросам государственным об изданиях военно-патриотического характера // ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 588. Л. 2 об. – 3 [21 мая 1905 года].

149

Дневник графа С.Д. Шереметева // Великая княгиня Елисавета Федоровна и император Николай II. С. 718.

150

Письма Любарской-Письменной – Великой Княжне Ксении Александровне // ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 80. Л. 4.

151

С.Ю. Витте – М.И. Витте. Б.д. // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 577. Л. 1–2.

152

Статья «О немцах в России» [от] 23 сентября 1902 г. // ГАРФ. Ф. 591. Оп. 1. Д. 140. Л. 4.

153

Дневниковые записи С.Д. Шереметева об С.Ю. Витте. С. 159.

154

См.: Россман В.И. Два призрака XIX века: «Желтая опасность» и «еврейский заговор» // Зеркало. 2003. № 21–22 // http://magazines.russ.ru/zerkalo/2003/21/ro21.html, дата посещения 18 апреля 2016 года.

155

Шванебах П.Х. Граф Витте и переворот (заметки очевидца). Цит. по: «Никогда еще он не говорил так откровенно со мною». Примеч. 5. С. 138.

156

Цит. по: Ганелин Р.Ш. Российское самодержавие в 1905 году: Реформы и революция. СПб.: Наука, 1991. С. 66.

157

Маковицкий Д.П. У Толстого. Кн. 1. 1904–1905. С. 130.

158

См.: Коростовец И.Я. Страница из истории русской дипломатии. Русско-японские переговоры в Портсмуте в 1905 г.: Дневник И.Я. Коростовец, секретаря графа Витте. Пекин: Типолитография Русской духовной миссии, 1923.

159

Меньшиков М.О. Письма к ближним // Новое время. 1905. 15 сентября.

160

Там же.

161

Дневник А.А. Половцова // Красный архив. М.; Л.: Госиздат, 1924. Т. 4. С. 63.

162

Дневник В.М. Голицына // ОР РГБ. Ф. 75. Кн. 26. Л. 32.

163

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 231–346; Ганелин Р.Ш. Российское самодержавие в 1905 году; Тютюкин С.Ю. Сергей Юльевич Витте и революция 1905–1907 гг. в России // Куда идет Россия? Власть. Личность. Общество. М.: МВШСЭН, 2000. С. 29–37; Островский А.В. С.Ю. Витте, М.А. Ушаков: К истории манифеста 17 октября 1905 г. // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века: Сб. статей памяти В.С. Дякина и Ю.Б. Соловьева. СПб.: РАН, Институт российской истории, Санкт-Петербургский филиал, 1999. С. 364–374; Степанов С.А. Первый председатель Совета министров России: политический портрет Сергея Юльевича Витте // Вестник Российского университета дружбы народов. Cерия: Политология. 1999. № 1. С. 94–106 – и др.

164

Милюков П.Н. Воспоминания: В 2 т. М.: Современник, 1990. Т. 1. С. 361.

165

Там же. С. 325.

166

Цит. по: Власть и оппозиция: Российский политический процесс XX столетия. М.: РОССПЭН, 1995. С. 54.

167

Мемуары графа И.И. Толстого / Подгот. текста Л.И. Толстой. М.: Индрик, 2002. С. 36.

168

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1905. 8 ноября.

169

Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 266.

170

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1905. 29 ноября.

171

Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – первый председатель Совета министров Российской империи в воспоминаниях А.А. Спасского-Одынца // Английская набережная, 4: Ежегодник Санкт-Петербургского научного общества историков и архивистов. 1997 год. СПб.: Лики России, 1997. С. 325–342.

172

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Два врага // Новое время. 1905. 11 ноября.

173

Цит. по: Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. СПб.: Людовик, 2008. С. 415.

174

Цит. по: Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 526.

175

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 71.

176

Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 251.

177

Из архива С.Ю. Витте. Т. 2. С. 253.

178

Мемуары графа И.И. Толстого. С. 50–51.

179

Бельгард А.В. Воспоминания / Вступ. ст., подгот. текста Е.Н. Андреевой; коммент. Г.М. Пономаревой, Т.К. Шор, Н.Г. Патрушевой. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 259–260.

180

Дейли Дж. Пресса в России (1906–1917) // Вопросы истории. 2001. № 10. С. 28.

181

Деятельность Витте в борьбе за общественное мнение подробно изучена – см.: Лихоманов А.В. Борьба самодержавия за общественное мнение в 1905–1907 годах. С. 32–56.

182

Там же. С. 46.

183

Богданович А.В. Три последних самодержца. С. 368.

184

Ленин В.И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 гг. // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1973. Т. 16. Июнь 1907 – март 1908. С. 311.

185

Цит. по: Амфитеатров А.В. Стихира бутербродная // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 123.

186

Изначально данное стихотворение вместе с «Акафистом смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому» было опубликовано в газете «Русь» 19 марта 1906 года и вызвало недовольство власти (см. подробнее: Стихотворная сатира первой русской революции. Комментарии. С. 507).

187

Цит. по: Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – первый председатель Совета министров. С. 329.

188

Гвоздь. 1906. № 2. Цит. по: Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. С. 116. См. также: Неизвестный автор. Подражание Тютчеву // Cтихотворная сатира первой русской революции. С. 427.

189

Спрут. 1906. № 2. Цит. по: Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. С. 116.

190

Амфитеатров А.В. Акафист смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому, во графех сущу и славу вселенскую вельми приявшему государственной магии профессору, всего Петрограда обер-кувыркателю и, префокусная колена творяй, царедворцу // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 118–122.

191

Выписка из заказного письма с неразобранной подписью, Санкт-Петербург, от 24 марта 1906 г., к А.В. Амфитеатрову, в Париж // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 62. Л. 48.

192

Стихотворная сатира русской революции. Комментарии. С. 506–507.

193

Альбом революционной сатиры. С. 117.

194

Сидоров А.А. Русская графика начала XX века: Очерки истории и теории. М.: Искусство, 1969. С. 127.

195

«Братцы рабочие! Станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и детей, не слушайте дурных советов. ‹…› Дайте время, – все возможное будет для вас сделано. Послушайте совета человека, к вам расположенного, желающего вам добра». Цит. по: Русские ведомости. 1905. 4 ноября.

196

Цит. по: Ответ графу Витте // Новая жизнь. 1905. 7 ноября.

197

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 79.

198

Саша Черный. Чепуха. 1905 г. // Саша Черный. Собр. соч.: В 5 т. / Сост. и подгот. текста и коммент. А.С. Иванова. М.: Эллис Лак, 1996. Т. 1. Сатиры и лирики. Стихотворения. 1905–1916. С. 34–35. (Выделено разреженным шрифтом в источнике.)

199

Васенко П.Г. Мелочи прошлого быта // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 23. Л. 141. Орфография и пунктуация П.Г. Васенко.

200

Альбом революционной сатиры. С. 53.

201

У графа Витте // Молва. 1905. 29 декабря.

202

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. С. 464.

203

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1905. 8 декабря.

204

С.Ю. Витте – А.С. Суворину. 11 июня [после 1906 года], Гамбург // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 719. Л. 158.

205

Иванов Н. Секрет // Киевская мысль. 1915. 7 марта. См. также: Тень прошлого // Астраханский листок. 1915. 1 марта; Граф Сергей Юльевич Витте // Заря. 1915. 8 марта.

206

Русские ведомости. 1905. 22 ноября.

207

Александр Иванович Гучков рассказывает… (Воспоминания председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства). М.: Вопросы истории, 1993. С. 40–41.

208

Леший. Его карательству (Прощальная ода) // Ерш. 1906. № 4. Цит. по: Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. С. 121. См. также: Кауфман М.С. Захочу – полюблю // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 269.

209

Неизвестный автор. Кто они? // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 276–277. См. также: Он же. Родственники // Там же. С. 438–439; Соболев Д. У думских ворот // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 35. Л. 45.

210

См.: Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 66.

211

Неизвестный автор. Жонглер // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 474–475.

212

Ленский В. [Абрамович В.Я.] Сказание о лисьем хвосте // Там же. С. 289–290.

213

Цит. по: Исаков С. 1905 год в сатире и карикатуре. С. 117.

214

Ленин В.И. Между двух битв. 15 ноября 1905 г. // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1968. Т. 12. С. 50; Он же. Планы министра-клоуна // Там же. Т. 16. С. 313.

215

Выписка из письма с подписью «Саша», Казань, от 6 января 1906 г., к Анисии Малининой, в Женеву, ул. Каруж, 91, у г-жи Шилт // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 45. Л. 11.

216

Выписка из письма с подписью «С.Л. Кобылинский» // Там же. Д. 156. Л. 60 об.

217

См., например: Выписка из письма без подписи, С. – Петербург, от 2 января 1906 года, к студентке Дине Казенельсон, в Берн, Унт. Виллеттематтштр., 11 // Там же. Д. 45. Л. 11.

218

Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи / Подгот. текста, вступ. ст., коммент. А.В. Лихоманова. СПб.: Российская национальная библиотека, 2009. С. 75.

219

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 274.

220

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1905. 8 декабря. Кроме того, в одной из статей «Биржевых ведомостей» в январе 1906 года Витте назван «русским министром-президентом» – см.: Беседа с графом Витте // Биржевые ведомости. 1906. 1 января.

221

Амфитеатров А.В. Жизнь человека, неудобного для себя и для многих. Т. 1. С. 238.

222

См., например, сборник: Евреи и русская революция: Материалы и исследования / Ред. – сост. О.В. Будницкий. М.; Иерусалим: Мосты культуры – Гешарим, 1999.

223

Будницкий О.В. Евреи и революция 1905 года в России: Встреча с народом // Неприкосновенный запас. 2005. № 6 (44). С. 102.

224

Шульгин В.В. Дни. 1920: Записки / Сост. и автор вступ. ст. Д.А. Жуков; коммент. Ю.В. Мухачева. М.: Современник, 1989. С. 81.

225

Л.Л. Толстой – Николаю II. 13 декабря 1905 г. // РГИА. Ф. 472. Оп. 43 (499/2726). Д. 35. Л. 2.

226

Театр и музыка: В Михайловском театре // Виттова пляска. 1905. 1 декабря.

227

Объявление // Русская Виттова пляска. 1906. Февраль. № 4.

228

Там же.

229

Цит. по: Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – первый председатель Совета министров. С. 338.

230

Ганелин Р.Ш. Черносотенные организации, политическая полиция и государственная власть в царской России // Национальная правая прежде и теперь: Историко-социологические очерки. СПб.: Институт социологии РАН, Санкт-Петербургский филиал, 1992. Ч. 1. Россия и русское зарубежье. С. 86.

231

Извольский А.П. Воспоминания. С. 342.

232

См. запись в дневнике графа И.И. Толстого, сделанную после разговора с Витте 1 апреля 1907 года: «…Ему передала одна высокопоставленная дама, что за завтраком им[ператри]ца Александра Федоровна рассказывала присутствующим, что никогда бы злосчастный манифест 17-го октября (1905 г.) не был подписан, если б его не подсунул Витте, настоявший, чтобы г[осуда]рь его подписал. По рассказу дамы, г[осуда]рь во время этой речи им[ператри]цы молчал, как бы подтверждая верность слов ее» (С.Ю. Витте на страницах дневника И.И. Толстого (1906–1915) / Сост. Л.И. Толстая, Б.В. Ананьич // Отечественная история. 1992. № 3. С. 121).

233

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 274.

234

Вчисло Ф.У. Витте, самодержавие и империя: мечты конца XIX века / [Пер. с англ.] // Россия XXI. 2001. № 4. С. 144–161.

235

Зорин А.Л. Враг народа: Культурные механизмы опалы М.М. Сперанского // Новое литературное обозрение. 2000. № 6 (41). С. 35.

236

О связи секты иоаннитов с крайними правыми см.: Киценко Н. Святой нашего времени: Отец Иоанн Кронштадтский и русский народ. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 246–288.

237

В департамент полиции. Секретно. Вход[ящее за номером] 24251. 14 декабря 1909 г. // ГАРФ. Ф. 102. Делопроизводство 4. Оп. 116. 1907. Д. 154. Л. 35.

238

ОР РНБ. Ф. 183. Д. 2039. Л. 73.

239

Берль А. Зигзаги графа Витте // Еврейская трибуна. 1921. № 102. С. 2.

240

Rogger H. Jewish Policies and Rightwing Politics in Imperial Russia. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986. P. 29, 109.

241

Дневниковые записи С.Д. Шереметева об С.Ю. Витте. С. 160.

242

Там же. С. 150.

243

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1905. 17 декабря.

244

Амфитеатров А.В. Акафист смутителю неподобному Сергию Каменноостровскому // Стихотворная сатира первой русской революции. С. 118.

245

С.Ю. Витте – А.С. Суворину. 11 июня [после 1906 года], Гамбург // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 719. Л. 158 об.

246

См., в частности, дискуссии в прессе по этому предмету, инспирированные опальным сановником в 1908 году: Граф Витте, о. Гапон и Хрусталев-Носарь // Биржевые ведомости. 1908. 12 декабря; Мануйлов И. По поводу сношений графа Витте с Гапоном // Новое время. 1908. 17 декабря; С.Ю. Витте и Половцев // Биржевые ведомости. 1908. 23 декабря; Половцев Л. Ответ С.Ю. Витте // Новое время. 1908. 24 декабря; Вечерняя хроника // Новое время. 1908. 25 декабря; Из истории манифеста 17 октября 1905 года // Биржевые ведомости. 1909. 19 февраля; Руманов А.В. 17 апреля и 17 октября: Историческая справка // Там же. 1908. 26 июля.

247

Объявление // Виттова пляска. 1905. 1 декабря.

248

Цитата из «Акафиста» А.В. Амфитеатрова.

249

Печальная перемена. 1906 // Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века). Л.: Советский писатель, 1988. C. 484.

250

Урусов С.Д. Записки. С. 614.

251

Мучительный вопрос // Виттова пляска. 1905. 1 декабря.

252

Известный специалист по аграрному вопросу А. Кофод в своих мемуарах писал: «Он [Витте. – Э.С.] встретил меня небрежно: без носа. Его он потерял на заре юности. ‹…› Нос он восполнял превосходно сделанным искусственным. Этот последний, должно быть, немало мешал ему, потому что если он не считал, что нужно быть одетым в мундир, то он не надевал и носа» (Кофод А. 50 лет в России (1878–1920). СПб.: Лики России, 2009. С. 219).

253

Баян [Колышко И.И.]. Ложь Витте. С. 16.

254

Киреев А.А. Дневник. 1905–1910 / Сост. К.А. Соловьев. М.: РОССПЭН, 2010. С. 175.

255

Интервью с Р.Ш. Ганелиным было проведено автором 26 марта 2010 года.

256

Николай II – императрице Марии Федоровне. 2 ноября 1905 г. Цит. по: Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского. С. 87.

257

Выписка из письма с подписью «Маруся», С. – Петербург, от 1 января 1906 г., к Т.И. Троицкой, в Зубцов, Тверской области // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 45. Л. 27.

258

Выписка из письма, С. – Петербург, от 15 января 1906 г., к В.С. Григоровой, в Рузу, Московской губернии, им[ение] Лихачево // Там же. Л. 41.

259

Зорин А.Л. Враг народа.

260

Смерть С.Ю. Витте // Петроградские ведомости. 1915. 1 марта; Ковалевский М.М. Граф С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта; Струве П.Б. Граф С.Ю. Витте: Опыт характеристики // Русская мысль. 1915. № 3. С. 132; Изгоев А.С. Граф С.Ю. Витте. С. 154.

261

Косма Дамианов. Легенда о Витте // Жало. 1907. № 3. С. 2.

262

Граф Витте и г. Дурново // Петербургская газета. 1906. 16 апреля.

263

Помимо уже указанной публикации, см.: Граф Витте намерен остаться у власти! (Из беседы) // Там же. 17 апреля; Граф Витте вышел в отставку // Там же. 18 апреля.

264

Уход графа Витте, кандидатура Философова // Там же. 19 апреля; Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1906. 19 апреля; Московские вести // Русские ведомости. 1906. 19 апреля; Пресса // Одесские новости. 1906. 19 апреля.

265

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1906. 19 апреля.

266

Москва 20 апреля // Русские ведомости. 1906. 20 апреля.

267

Граф Витте и г. Дурново // Петербургская газета. 1906. 16 апреля; К отставке графа Витте // Одесский листок. 1906. 22 апреля.

268

Мелочи жизни // Петербургская газета. 1906. 23 апреля.

269

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1906. 19 апреля.

270

Он же. Маленькое письмо // Там же. 21 апреля.

271

Выписка из письма М.О. Меньшикова, Царское Село, от 17 марта 1912 г., к графу С.Ю. Витте, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 564. Л. 862.

272

См. его статью в связи со смертью Витте (Меньшиков М.О. Письма к ближним: Памяти графа С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 1 марта), а также соответствующую часть настоящей работы.

273

Как ушел граф Витте // Биржевые ведомости. 1906. 20 апреля.

274

Временной уход графа Витте // Московские ведомости. 1906. 21 апреля.

275

Он. Мои беседы // Одесский листок. 1906. 22 апреля.

276

Он. Мои беседы // Там же. 25 апреля. В статье обыгрывается фраза премьер-министра, которая приписывалась ему либеральной частью российского общества: «Я знаю, как спасти Россию». См. раздел 3.1 главы I настоящего исследования.

277

Сер Жако. Без названия // Шут. 1906. № 17а. С. 2. См. также: Шут. 1906. № 16б. С. 1–2; Там же. № 16а. С. 2.

278

Отставка графа Витте и новый кабинет // Русские ведомости. 1906. 22 апреля.

279

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1906. 21 апреля.

280

Омега. К уходу графа Витте // Петербургская газета. 1906. 19 апреля. (Курсив источника.)

281

Отставка графа Витте // Биржевые ведомости. 1906. 20 апреля.

282

Пресса // Одесские новости. 1906. 19 апреля.

283

Милюков П.Н. Перемена министерства. Отставка графа Витте // Речь. 1906. 18 апреля. Цит. по: Он же. Год борьбы. Публицистическая хроника: 1905–1906. СПб.: Типография «Общественная польза», 1907. С. 327.

284

Ленин В.И. Начало разоблачений о переговорах партии к. – д. с министрами // Ленин В.И. Полн. собр. соч. М.: Политиздат, 1968. Т. 21. Декабрь 1911 – июль 1912. С. 101.

285

Выписка из письма В. Истомина, С. – Петербург, от 1 апреля 1906 г., к Его Превосходительству К.Е. Истомину, в Харьков, Благовещенская, 13 // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 66. Л. 98.

286

Выписка из письма без подписи, С. – Петербург, от 5 апреля 1906 г., к Иосифу Залмановичу Берману, в Чернигов // Там же. Л. 96. Пометка перлюстратора: «[…] а вероятно, есть сущий вздор».

287

Выписка из письма, с неразобранной подписью, Богословский завод, Пермской губ., от 20 апреля 1906 г., к д-ру А.В. Мольткевичу, Сущевская, 18, кв. 8 // Там же. Д. 140. Л. 1.

288

Выписка из письма кн. Яшвиля, С. – Петербург, от 19 апреля 1906 г., к В.А. Нарышкиной, в Богатищево, Урало-Рязанской железной дороги // Там же. Д. 71. Л. 27.

289

Печать // Новое время. 1906. 20 апреля; Слухи о С.Ю. Витте // Одесский листок. 1906. 20 апреля; Граф Витте и настроение общества // Петербургская газета. 1906. 21 апреля. Также в одном из частных писем говорилось: «По всей вероятности, он метит на место престарелого Председателя Государственного Совета…» (Выписка из письма Е. Харик, Одесса, от 6 мая 1906 г., к И.Г. Фейтельсону, в Екатеринослав, Управленская, 4 // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 140. Л. 21).

290

К отставке графа Витте // Одесский листок. 1906. 22 апреля.

291

Почему ушел гр[аф] Витте? // Биржевые ведомости. 1906. 20 апреля.

292

Ванька-встанька // Русское знамя. 1906. 25 апреля.

293

Русское знамя. 1906. 4 мая.

294

Временной уход графа Витте // Московские ведомости. 1906. 21 апреля.

295

Ванька-встанька // Русское знамя. 1906. 25 апреля. См. также: Булацель П. Кто друзья и кто враги графа Витте // Там же. 29 апреля.

296

См. подробнее: Сафронова Ю.А. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

297

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 21, 24.

298

Салтыков-Щедрин М.Е. Современная идиллия. XXIV. Злополучный пискарь, или Драма в Каширинском окружном суде. Картина вторая // Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1973. Т. 15. С. 244.

299

Клейнмихель М.Э. Из затонувшего мира: Мемуары. Пг.; М.: Петроград, 1923. С. 17.

300

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 775–794.

301

Выписка из письма А. Столпакова, С. – Петербург, от 30 января 1907 года, к Марии Алексеевне фон Бюнтинг, на ст. Завидово, Николаевской железной дороги // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 162. Л. 32.

302

Выписка из письма Н. Ломана, С. – Петербург, от 9 февраля 1907 г., Б.М. Юзефовичу, в Киев // Там же. Л. 50.

303

К покушению на графа С.Ю. Витте // Новое время. 1907. 30 января; Покушение на гр[афа] С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1907. 31 января; Телеграммы // Одесский листок. 1907. 1 февраля.

304

Выписка из письма Л. Тихомирова, Москва, от 10 февраля 1907 г., Л. Тихомирову, в Новгород // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 162. Л. 100.

305

Малиновский И.А. Кровавая месть и смертные казни // Известия Императорского Томского университета. Томск: Первая Типо-Литография П.И. Макушина, 1909. Кн. 33. Вып. 2. С. 19.

306

Могильнер М.Б. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

307

Короленко В.Г. Земли! Земли! Мысли, воспоминания, картины / Коммент. П.И. Негретова, А.В. Храбровицкого. М.: Советский писатель, 1991. С. 76–77.

308

Цит. по изданию: Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом / Предисл., подгот. текста и коммент. С.В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2007. 679 с.

309

Выписка из письма А. Тихомирова, С. – Петербург, от 8 февраля 1907 г., к Его Прев[осходительст]ву У.А. Мицкевичу, в Москву // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 162. Л. 47.

310

Покушение на жизнь графа Витте // Русское слово. 1907. 31 января.

311

Выписка из письма на французском И. Всеволожского, С. – Петербург, от 5 февраля 1907 г., к Кутузовой-Толстой, в Ниццу // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 164. Л. 4 [перевод мой. – Э.С.]. В своих мемуарах Витте пояснил, что все трубы каждый раз одинаково чистились, несмотря на то что некоторые помещения могли перед тем и не отапливаться (снаряды были обнаружены в комнате его дочери, которая в то время находилась в Париже с супругом). См.: Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 781–782.

312

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 781–782.

313

«Заметили ли Вы, что не было никакого сообщения от императора, чтобы поздравить бывшего председателя Совета министров с его чудесным спасением?» (Выписка из письма на французском И. Всеволожского, С. – Петербург, от 5 февраля 1907 г., к Кутузовой-Толстой, в Ниццу // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 164. Л. 4 [перевод мой. – Э.С.]).

314

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 780.

315

Покушение на жизнь графа Витте // Русское слово. 1907. 31 января.

316

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 782–783.

317

Киреев А.А. Дневник. С. 187–188.

318

Бернштейн Г. О двух политических убийствах в России // http://terijoki.spb.ru/history/templ.php?lang=ru&page=nytimes_herz, дата посещения 30.03.2016.

319

Слухи и вести // Шут. 1907. № 7. С. 2.

320

Дмитрий К. Письмо к графу Витте // Там же. С. 8.

321

Дмитрий К. Письмо к графу Витте // Там же. С. 8.

322

Всемирное обозрение // Осколки. 1907. № 6 (10 февраля). С. 2.

323

Киреев А.А. Дневник. С. 188.

324

Внутренняя агентура. Агентурные сведения по Санкт-Петербургу // ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел [далее – ОО]. 1898. Д. 2. Ч. 3.

325

О Стыцкевиче // Там же. 1905. Д. 1147. Л. 36.

326

Савинков Б.В. Записки террориста. Автобиографическая проза. М.: Захаров, 2002. С. 188, 193.

327

Раух Г.О. Дневник / Подгот. к печати Б. Кругляков // Красный архив. 1926. Т. 6. № 19. С. 88–89.

328

Разбор шифрованной телеграммы из Могилевской губ. от губернатора Гагмана на имя г. Министра Внутренних Дел № 2335, 19 октября 1906 г. // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1908. Д. 511. Л. 3–4.

329

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 783.

330

С.Ю. Витте – Николаю II. 18 октября 1908 г. // ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1204. Л. 6.

331

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // Там же. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 43.

332

Витухновская-Кауппала М.А. Финский суд vs «черная сотня»: расследование убийства Михаила Герценштейна и суд над его убийцами (1906–1909). СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. С. 65.

333

Неудавшийся адский замысел // Русское знамя. 1907. 29 января.

334

Русское знамя. 1907. 3 февраля.

335

Зрячий. Реклама в печке // Там же. 4 февраля. Через несколько дней эта версия обыгрывалась в сатирической форме: Адские машины: Трагедия в двух картинах // Там же. 11 февраля.

336

Гордиева И. Кто это сделал? // Там же. 8 февраля; Там же. 10 февраля.

337

См., например: Львов Л. [Клячко Л.М.] За кулисами старого режима: Воспоминания журналиста. Л.: Издание автора; Государственная типография имени Ивана Федорова, 1926. Т. I. С. 147; Бернштейн Г. О двух политических убийствах в России.

338

Перспективы меняются // Биржевые ведомости. 1907. 1 февраля.

339

Протокол допроса И.Ф. Манасевича-Мануйлова. 7 июня 1917 г. // ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 862. Л. 49.

340

Выписка из письма графини М. Витте, С. – Петербург, от 1 февраля 1907 года, к Вере Нарышкиной, в Брюссель // Там же. Ф. 102. Оп. 265. Д. 162. Л. 48. [Курсив мой. – Ред.]

341

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // Там же. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 42 об.

342

Львов Л. [Клячко Л.М.] За кулисами старого режима. С. 146.

343

«Никогда еще он не говорил так откровенно со мною». С. 129.

344

Совершено черносотенцами 18 июля 1906 года.

345

Совершено В.Д. Федоровым 14 мая 1907 года.

346

Витухновская-Кауппала М.А. Финский суд vs «черная сотня». С. 141–152.

347

Там же. С. 142.

348

Кошмар! // Былое: Сб. по истории русского освободительного движения / Под ред. В.Л. Бурцева. 1912. № 14. С. 5–14.

349

Часть прокламации воспроизводилась в хронике: Речь. 1907. 20 июня; часть – в виде отдельной статьи: Убийство Иоллоса // Там же. 28 июня.

350

Федоров [В.Д.]. Моя исповедь (к делу Казанцева) // Русь. 1907. 14 июля.

351

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // ГАРФ. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 39 об.

352

Протокол допроса 5-го июля 1907 г. Б.И. Харитона в качестве свидетеля по делу об убийстве Казанцева // Там же. Ф. 124. Оп. 65. Д. 30. Л. 4.

353

Об убийстве Казанцева в г. Пороховое // Там же. Л. 9.

354

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 787.

355

О законодательных предположениях, возбуждаемых Государственной думой в 1906, 1907, 1908 годах, и о запросах членов Думы; отношение председателя Государственной Думы от 29 мая 1909 года № 1968 на имя председателя Совета Министров // ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 855. Л. 10–10 об.

356

От наших корреспондентов. Петербург // Русское слово. 1909. 25 января.

357

Газетные вырезки о разоблачении Бурцева // ГАРФ. Ф. 102. 1909. Оп. 316. Д. 296, литера А. Л. 9.

358

Выписка из письма Д. Пихно, Санкт-Петербург, от 22 января 1909 г., к А.А. Сидорову, в Киев // Там же. Ф. 102. Оп. 265. Д. 366. Л. 31.

359

Русский террорист в Париже // Новое время. 1909. 20 апреля.

360

Бернштейн Г. О двух политических убийствах в России.

361

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 788.

362

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // ГАРФ. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 34 об.

363

C.Ю. Витте – П.А. Столыпину. 3 мая 1910 г. // Русская мысль. 1915. Кн. 3. С. 137.

364

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 792.

365

Там же.

366

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 75.

367

От любви к ненависти императора Николая II к Витте. Доклад И.И. Колышко в Ницце от 23 января 1938 г. // ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 347. Л. 30.

368

Витухновская-Кауппала М.А. Финский суд vs «черная сотня». С. 61–65.

369

П.А. Столыпин – графу С.Ю. Витте. Декабрь 1910 г. // Столыпин П.А. Переписка. М.: РОССПЭН, 2004. С. 392–399.

370

П.А. Столыпин – И.Г. Щегловитову. 25 декабря 1910 г. // П.А. Столыпин. Грани таланта политика: Сб. документов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 453.

371

Там же.

372

Особый журнал Совета министров «По делу о покушениях на жизнь статс-секретаря графа Витте». 4 января 1911 г. // Особые журналы Совета министров Российской империи: 1909–1917 гг. 1911 год. М.: РОССПЭН, 2002. С. 9–18.

373

М.О. Меньшиков – графу С.Ю. Витте. 10 мая 1911 г. // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 445. Л. 1.

374

См. первую статью, вброшенную Витте в прессу: Никитин С. О покушениях на гр[афа] Витте. Почему расследования до сих пор остались без результата? Беседа с бывшим сотрудником графа Витте действ[ительным] ст[атским] советником А.Н. Гурьевым // Петербургская газета. 1912. 28 апреля.

375

Граф Витте и юстиция. История покушения на графа Витте // Биржевые ведомости. 1912. 10 мая.

376

Об обысках в редакциях газет «Русское слово», «Биржевые ведомости» и аресте литераторов А. Руманова, А. Стембо и Л. Раковского // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1912. Оп. 316. Д. 245. Л. 109 об.

377

Там же. Л. 103 об. – 104.

378

Там же. Л. 118.

379

Дело об адских машинах, обнаруженных в доме статс-секретаря С.Ю. Витте и получении им вымогательных писем // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1908. Д. 511. Л. 163. В деле также содержалась вырезка из немецкой газеты «Berliner Tageblatt» (1912. 19 июля): «Другой арестованный журналист “Биржевых ведомостей” опубликовал подробности покушения на графа Витте. Охрана ищет рукописи, чтобы узнать, как далеко идет информация прессы со стороны графа Витте» (Там же).

380

Выписка из письма графа С.Ю. Витте, Бад-Зальцшлирф, Германия, от 12 июля 1912 г., к Н.С. Поморину, в Санкт-Петербург // Там же. Оп. 265. Д. 572. Л. 1625.

381

Львов Л. [Клячко Л.М.] Семь лет назад (Покушение на жизнь графа Витте) // Русская мысль. 1914. № 2. С. 48–84.

382

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 786.

383

Переписка графа Витте и П.А. Столыпина // Русская мысль. 1915. № 3. С. 134.

384

Подробнее об этом см.: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте. С. 355–357.

385

Переписка графа Витте и П.А. Столыпина // Русская мысль. 1915. № 3. С. 149.

386

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // ГАРФ. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 280.

387

Там же. Л. 283 об.

388

Покушение на убийство графа Витте // ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 862.

389

Царь-заговорщик. Союз русского народа и граф Витте // Суд идет. 1926. № 19 (59). С. 1162.

390

Царь-заговорщик. Союз русского народа и граф Витте. С. 1154–1170; № 20 (60). С. 1223–1231; № 21 (61). С. 1308–1316.

391

Союз русского народа: По материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 1917 г. / Сост. А. Черновский. М.; Л.: Государственное издательство, 1929.

392

«Живой труп 17-го октября…»: Из ответа графа С.Ю. Витте А.И. Гучкову. История времен организации «кабинета общественных деятелей». Объяснения графа С.Ю. Витте, А.И. Гучкова, графа И.И. Толстого, Д.И. Шипова и В.И. Тимирязева с предисловием М.А. Сукенникова. М.: Молва, 1911. С. 7.

393

«Живой труп 17-го октября…»

394

Из архива С.Ю. Витте. Т. 1. Кн. 2. С. 900–912; см. также примечания на с. 1050–1052.

395

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте. С. 349–352. В основном ученые анализируют ход полемики Витте и одного из его бывших министров – В.И. Тимирязева. См. также: Они же. С.Ю. Витте и его время. С. 364–365.

396

Руманов А.В. Штрихи к портретам. С. 218. См. также написанную в 1915 году, после смерти Витте, статью В.М. Дорошевича, в которой журналист вспоминал, как в разговорах с ним отставной министр не упускал случая покритиковать Столыпина: Дорошевич В.М. Витте: Отрывки из дневника // Русское слово. 1915. 1 марта.

397

Подробнее об этом см.: Дякин В.С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л.: Наука, 1978. С. 57.

398

Агентура Департамента Полиции // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1909. Д. 69. Л. 152.

399

Там же. Л. 154.

400

Там же. Д. 68. Л. 169.

401

В обществах и собраниях // Новое время. 1911. 15 сентября.

402

Новое время. 1911. 16 сентября.

403

Там же. 25 сентября.

404

Гучков А.И. Письмо в редакцию // Новое время. 1911. 27 сентября.

405

Давний влиятельный противник Витте «справа», генерал Е.В. Богданович, докладывал царю в 1912 году: «Распутин в его руках не первый и, кажется, не последний. Сатанинские сети плетутся около Царствующего Дома, но мы видим только снующий челночок, а угадываем – преступную, хоть и скрывающуюся, руку» (Е.В. Богданович – Николаю II. 25 февраля 1912 г. // ОР РГБ. Ф. 664. Оп. 1. Д. 13. Л. 41 об.). Также см.: Выписка из заказного письма В. Березкина, Рыльск, Курской губ., от 17 марта 1912 г., к Его Превосходительству А.С. Стишинскому, члену Государственного Совета, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 564. Л. 859; Выписка из письма В.Н. Сосновского, Санкт-Петербург, от 2 апреля 1912 г., к Н.В. Сосновскому, в Одессу // Там же. Д. 565. Л. 987.

406

Выписка из письма И. Толмачева, Санкт-Петербург, от 12 февраля 1912 г., к Г.О. Вольскому, в Одессу, редакция «Русской речи» // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 561. Л. 506; Выписка из письма графа П. Граббса, Берн, от 14 февраля 1912 г., к Его Превосходительству Д.А. Хомякову, в Москву // Там же. Л. 529.

407

Витте С.Ю., граф. Письмо в редакцию. Биарриц. 30 сентября 1911 // Речь. 1911. 8 октября. (Выделено разреженным шрифтом в источнике.)

408

Витте С.Ю., граф. Письмо в редакцию. Биарриц. 30 сентября 1911 // Речь. 1911. 8 октября.

409

Там же.

410

См.: Похищение Джиоконды: Поддельная Джиоконда // Русское слово. 1911. 20 августа.

411

Граф С.Ю. Витте – в редакцию газеты «Речь». 8 октября 1911 г. Телеграмма на французском [перевод мой. – Э.С.] // РГАЛИ. Ф. 1666. Оп. 1. Д. 940. Л. 192.

412

Выписка из письма графа С.Ю. Витте, Биарриц, от 9 октября 1911 г., к А.В. Руманову, в С. – Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 508. Л. 33.

413

C м. выписку из письма, в котором обсуждалось содержание статьи: «Из закулисного сообщу, [что] он прислал вдогонку телеграмму из Биаррица с просьбою не печатать письмо, но телеграмма опоздала: он не рассчитал, что разница на Восток во времени – 2 часа» (Выписка из письма С. Ольденбурга, С. – Петербург, от 10 октября 1911 г., к С. Ольденбургу, в Геттинген // Там же. Л. 46).

414

Беседа с В.И. Тимирязевым // Новое время. 1911. 19 октября.

415

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте. С. 349–352; Они же. С.Ю. Витте и его время. С. 364–365.

416

Львов Л. [Клячко Л.М.] Беседа с графом И.И. Толстым // Речь. 1911. 22 октября.

417

«Живой труп 17-го октября…» С. 34.

418

Выписка из письма Н. Высотского, Москва, от 8 октября 1911 г., к Н.П. Евреинову, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 508. Л. 27.

419

Выписка из письма Н. Высотского, Москва, от 10 октября 1911 г., к Его Высокопревосходительству А.Н. Шварцу, в СПб. // Там же. Л. 43.

420

Выписка из письма С. Ольденбурга, С. – Петербург, от 10 октября 1911 г., к С. Ольденбургу, в Геттинген // Там же. Л. 46.

421

Выписка из письма С.С. Ольденбурга, Геттинген, Германия, от 14 октября 1911 г., к Его Превосходительству С.Ф. Ольденбургу, в С. – Петербург // Там же. Л. 89.

422

Выписка из письма П.И. Попова, Париж, от 22 октября 1911 г., к Его Превосходительству И.И. Янжулу, в Санкт-Петербург // Там же. Д. 510. Л. 82.

423

Речь. 1911. 6 сентября. C. 1.

424

Милюков П.Н. П.А. Столыпин // Речь. 1911. 20 сентября.

425

Воззвание Союза 17 октября // Голос Москвы. 1911. 7 сентября.

426

И.Г. [Гессен И.В.] Гадания // Речь. 1911. 14 октября.

427

Телеграф и телефон // Русские ведомости. 1911. 8 октября.

428

Печать // Речь. 1911. 12 октября. См. также: Львов Л. [Клячко Л.М.] По поводу письма графа С.Ю. Витте // Там же. 9 октября.

429

Азов В. Тени: Маленький фельетон // Там же. 19 октября.

430

Эхо дня // Новое время. 1911. 24 октября.

431

Полемика гр[афа] Витте с Гучковым // Киевлянин. 1911. 11 октября.

432

Союз графа Витте и П.Н. Дурново с кадетами // Голос Москвы. 1911. 14 октября.

433

Александр Иванович Гучков рассказывает. С. 40–41.

434

Ленин В.И. Начало разоблачений о переговорах партии к. – д. с министрами. С. 95.

435

Петрункевич И. Историческая «справка» «Голоса Москвы» и историческая правда // Речь. 1911. 19 октября; Он же. Историческая «справка» «Голоса Москвы» и историческая правда // Русские ведомости. 1911. 20 октября; Из газет и журналов // Новое время. 1911. 21 октября; Речь. 1911. 27 октября; Новые разоблачения графа Витте // Там же. 30 октября; К опровержению графа Витте // Там же. 1906. 5 ноября.

436

Ленин В.И. Начало разоблачений о переговорах партии к. – д. с министрами. С. 95.

437

Выписка из письма профессора Ю.А. Кулаковского, Киев, от 19 октября 1911 г., к профессору П. Кулаковскому, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 510. Л. 45.

438

Львов Л. [Клячко Л.М.] За кулисами старого режима. С. 143–144.

439

Там же.

440

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 367–368.

441

Палибин А. «Опыт прижизненной исторической реабилитации графа Витте», очерк. 8–21 мая 1913 // РГАЛИ. Ф. 1666. Оп. 1. Д. 2641. Л. 28.

442

Дубенцов Б.Б. «Неудавшийся юбиляр»: Десятилетие манифеста 17 октября 1905 г. в освещении русской печати // Петербургский исторический журнал: Исследования по российской и всеобщей истории. 2016. № 1 (9). С. 144–172.

443

Выписка из письма с неразобранной подписью, Киев, от 24 марта 1912 г., к барону А.А. Фиксу, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 565. Л. 937.

444

Выписка из письма А. Зиновьева, С. – Петербург, от 29 сентября 1906 г., к Елисавете Зиновьевой, в Карлсбад // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 108. Л. 72.

445

Киреев А.А. Дневник. С. 176.

446

Николай II без ретуши: Антология / Сост. и предисл. Н. Елисеева. СПб.: Амфора, 2009. С. 173. См. запись в дневнике Киреева о Витте: «В разговоре царь заявил, что он никогда его никуда не назначит, и энергично отрицательно повел пальцем перед своим лицом» (Киреев А.А. Дневник. С. 196). Очевидно, правым монархистам это было известно.

447

Телефон // Русское слово. 1906. 26 ноября; Записка графа Витте // Там же. 29 ноября; Административные вести // Там же. 5 декабря.

448

Слухи о графе Витте // Русское знамя. 1907. 6 февраля. См. также: Выражение презрения графу Витте // Там же. 11 января; Борис В. Что ты спишь, мужичок? // Там же. 12 января; Хроника // Там же. 28 января.

449

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Шпионы слева и справа // Новое время. 1908. 2 августа; Он же. Письма к ближним: Талант и трусость // Там же. 26 августа; Мещерский В.П. Дневники. Баден-Баден. Четверг, 28 августа [1908] // Гражданин. 1908. 7 сентября; Печать // Киевская мысль. 1908. 10 сентября; Петров И. Меньшиков и Витте // Русское знамя. 1908. 6 сентября; Среди газет // Русское слово. 1908. 18 октября; Слухи о гр[афе] Витте // Голос Москвы. 1908. 10 декабря.

450

С.Н. Казнаков. Запись разговоров на обеде у Сергея Юльевича Витте в феврале 1906 года, сделанная С.Н. Казнаковым, о Государственной думе, Алексее Николаевиче Куропаткине и об его отношениях к Александре Федоровне, об императоре Николае и об отставке В.Н. Ламсдорфа // РГИА. Ф. 948. Оп. 1. Д. 247. Л. 2 об.

451

С.Ю. Витте – Николаю II. 18 октября 1908 г. // ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1204. Л. 6.

452

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Шпионы слева и справа // Новое время. 1908. 2 августа; Он же. Письма к ближним: Талант и трусость // Там же. 26 августа.

453

См. версию князя Мещерского: «Что в данную минуту побуждает “Новое время” и Меньшикова выводить на государственную сцену опять Витте? Кто того хочет? Страшно любопытно было бы докопаться до источника этой интриги. Я говорил об этом со Столпаковым. Он высказал мысль, что так как в Государственной Думе совершился крупный крах в виде раздела партии октябристов, то могут после собрания Государственной Думы начаться такие партийные беспорядки, что того и гляди Витте втянут в игру» (Князь В.П. Мещерский, Баден-Баден – Н.Ф. Бурдукову, в Санкт-Петербург. 29 августа 1908 г. // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 319. Л. 85).

454

Н.В. Снесарев – А.С. Суворину. 8 сентября [1911] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 3974. Л. 39. В начале 1912 года тот же источник сообщал Суворину, что ничего из этой затеи не вышло и Дорошевич вновь возвращается в «Русское слово» (Там же. Л. 48).

455

Там же. Л. 45.

456

Газета графа Витте // Киевлянин. 1911. 17 октября.

457

Агентура Департамента Полиции // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1911. Д. 165. Л. 33–34.

458

И.И. Колышко – С.Ю. Витте. Сентябрь 1911 г. // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 425. Л. 1 об.

459

Киреев А.А. Дневник. С. 146.

460

О надзоре за произведениями печати // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1912. Оп. 242. Д. 56. Т. 1. Л. 13–14.

461

Об обысках в редакциях газет «Русское слово», «Биржевые ведомости» // Там же. Ф. 102. 1912. Оп. 316. Д. 245. Л. 42.

462

Там же.

463

Дело об адских машинах // ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1908. Д. 511. Л. 163.

464

Колышко очень хотел издавать собственную газету и, видимо, прорабатывал разные комбинации – вплоть до самых авантюрных. Например, он искал спонсоров для этой цели в 1917 году, будучи замешанным в деле о подписании сепаратного мира с Германией. Предполагалось, что капитал газеты составит 15 млн марок и она будет противодействовать антинемецкой пропаганде в России. См. подробнее: Аронсон Г. Чемпион сепаратного мира (по новым данным немецких архивов) // Новое русское слово. 1963. 26 декабря; Троцкий И. Со ступеньки на ступеньку (Из записных книжек журналиста) // Там же. 1967. 3 июля.

465

Сытин И.Д. Страницы пережитого. Современники о И.Д. Сытине. Изд. 2-е, доп. М.: Книга, 1985. С. 285.

466

Там же. С. 285–286.

467

См. подробнее: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте. С. 351, 357.

468

Руманов А.В. Штрихи к портретам. С. 214.

469

Динерштейн Е.А. Иван Дмитриевич Сытин и его дело. М.: Московские учебники, 2003. С. 136.

470

Там же. С. 137.

471

Подробнее об этом см.: Ульянова Л.В. Политическая полиция как интеллектуальная среда. С. 203–208.

472

Выписка из письма с неразобранной подписью, Москва, от 17 марта 1912 г., к графу С.Ю. Витте, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 564. Л. 870. Пометка перлюстратора: «Подлинное письмо написано совершенно безграмотно».

473

Цит. по: Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. С. 465.

474

Симанович А.С. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М.: Советский писатель, 1991. С. 112.

475

Илиодор, бывш[ий] иер[ей] (Труфанов С.). Святой черт (Записки о Распутине). М.: Типография Товарищества Рябушинских, 1917. С. 47, 48, 101.

476

Г.П. Сазонов – С.Ю. Витте. 18 августа 1911 г. // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 396. Л. 1–2 об.

477

Коковцов В.Н. Из моего прошлого: Воспоминания. 1903–1919 гг.: В 2 т. Париж: Иллюстрированная Россия, 1933. Т. 2. С. 23.

478

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 368; Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. С. 290–291.

479

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте: По дневникам наружного наблюдения. 1914–1915 гг. / Вступ. ст. и публ. З.И. Перегудовой // Исторический архив. 2004. № 3. С. 130.

480

См: Богданович А.В. Три последних самодержца. С. 498.

481

Е.В. Богданович – Николаю II. 25 февраля 1912 г. // ОР РГБ. Ф. 664. Оп. 1. Д. 13. Л. 41 об. См. также: Е.В. Богданович – Николаю II. 29 июня 1912 г. // Там же. Л. 56, 57.

482

Выписка из заказного письма В. Березкина, Рыльск, Курской губ., от 17 марта 1912 г., к Его Превосходительству А.С. Стишинскому, члену Государственного Совета, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 564. Л. 859.

483

Выписка из письма В.Н. Сосновского, Санкт-Петербург, от 2 апреля 1912 г., к Н.В. Сосновскому, в Одессу // Там же. Д. 565. Л. 987.

484

Витте в свое время действительно поддерживал связь с Гапоном, однако впоследствии неизменно от этого открещивался, в том числе и опровергая подобную информацию в брошюрах близких к нему журналистов. См. подробнее: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте. С. 347–349.

485

Выписка из письма И. Толмачева, Санкт-Петербург, от 12 февраля 1912 г., к Г.О. Вольскому, в Одессу, редакция «Русской речи» // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 561. Л. 506.

486

Выписка из письма графа П. Граббса, Берн, от 14 февраля 1912 г., к Его Превосходительству Д.А. Хомякову, в Москву // Там же. Л. 529.

487

Дневник Голицына В.М. Запись 11 апреля 1912 г. // ОР РГБ. Ф. 75. Кн. 30. Л. 443 об.

488

Юань Шикай (1859–1916) – китайский военный лидер и политический деятель. Известен как авторитарный правитель, опиравшийся на военную диктатуру, а также как президент с широкими полномочиями (1912–1915). В феврале 1912 года китайский император Пу И отрекся от власти, а Юань Шикай был избран президентом Китайской Республики. О ходе Синьхайской революции в Китае, роли в ней Юань Шикая писали и российские газеты. В данном случае имеется в виду устойчивое среди правых реноме Витте как «революционера» и образ «министра-президента».

489

Выписка из письма члена Государственного Совета В. Череванского, С. – Петербург, от 28 марта 1912 г., к М. Боковой, в Ка[гыз]ман // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 565. Л. 61.

490

Выписка из письма Е. Андреевской, Одесса, от 1 апреля 1912 г., к Его Высокопревосходительству К.Д. Нилову, в Ливадию // Там же. Л. 983.

491

В. Крушеван – А.И. Дубровину. 30 марта 1912 г. // Там же. Ф. 116. Оп. 1. Д. 808. Л. 70.

492

Выписка из письма члена судебной палаты И.В. Рязанова, Одесса, от 30 марта 1912 г., к Ее Превосходительству А.В. Рудной, в Санкт-Петербург // Там же. Ф. 102. Оп. 265. Д. 565. Л. 974; Выписка из письма И. Любавина, Санкт-Петербург, от 31 марта 1912 г., к Н.Н. Любавину, в Москву // Там же. Л. 982.

493

Выписка из письма с подписью «Юрий», Санкт-Петербург, от 24 марта 1912 г., к Его Превосходительству А.Д. Протопопову, в Москву // Там же. Л. 939.

494

Выписка из письма с неразобранной подписью, Киев, от 24 марта 1912 г., к барону А.А. Фиксу, в Санкт-Петербург // Там же. Л. 937.

495

А.К. Демьянович (1856–1916) – член Государственной думы всех четырех созывов. Член партии «Союз 17 октября». С мая 1911 года входил во фракцию центра. Его взгляды скорее можно назвать умеренно правыми.

496

Выписка из письма Директора Одесского комитета попечительного о тюрьмах общества Б.А. Магнера, Одесса, от 7 мая 1912 г., к графу С.Ю. Витте, в Санкт-Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 568. Л. 1220.

497

С.Ю. Витте на страницах дневника И.И. Толстого. С. 127.

498

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1910–1914 гг. // Исторические записки. М.: Институт истории АН СССР, 1965. Т. 75. С. 76–77.

499

Н.В. Чарыков (1855–1930) – российский дипломат, товарищ министра иностранных дел, чрезвычайный полномочный посол России в Турции. Выступал за создание широкого балканского союза под эгидой России, добивался сближения с Турцией. В октябре 1911 года согласно полученному от министра иностранных дел предписанию пытался вести переговоры с турецким правительством по урегулированию вопроса открытия черноморских проливов для России. В конце ноября того же года турецкое правительство под нажимом Англии, Германии и Австро-Венгрии отвергло российский проект соглашения. В декабре Сазонов дезавуировал действия Чарыкова, назвав их личной инициативой посла. В феврале 1912 года последний был отозван из Константинополя – в связи с очевидной неудачей российской дипломатии в вопросе о черноморских проливах.

500

Выписка из письма М. Леоновича, Женева, от 23 марта 1912 г., к графу С.Ю. Витте, в С. – Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 565. Л. 931. Среди перлюстрированной корреспонденции имя М. Леоновича встречается несколько раз (см., к примеру: Выписка из письма М. Леоновича, Брюссель, от 23 декабря 1913 г., к графу С.Ю. Витте, в С.Петербург // Там же. Д. 928. Л. 1250; Выписка из письма М. Леоновича, Брюссель, от 18 мая 1914 г., к графу С.Ю. Витте, в С. – Петербург // Там же. Д. 988. Л. 711).

501

Эпистолярный роман «Менахем-Мендл» – одно из самых известных произведений Шолом-Алейхема. Главный герой романа пользовался большой популярностью у читателей. Книга была закончена в 1903 году и вышла вторым, каноническим изданием в 1909-м.

502

Имеется в виду Русско-японская война (1904–1905). Дядя Пиня – иносказательное обозначение Японии, тетя Рейзя – России. Имена выбраны по созвучию.

503

Искаженная фамилия Витте.

504

Искаженная фамилия Теодора Рузвельта (1858–1919), президента США (1901–1909). Рузвельт также выступил посредником при заключении мирного договора между Россией и Японией.

505

Шолом-Алейхем. Менахем-Мендл. Новые письма / Пер. под ред. В. Дымшица; пер. В. Дымшица, А. Фруман, Н. Гольден, А. Френкеля; послеслов. и коммент. В. Дымшица. М.: Текст – Книжники, 2013. С. 20.

506

Искаженная фамилия С.Д. Сазонова (1860–1927), министра иностранных дел в 1910–1916 годах.

507

Из наших (древнеевр.). В данном случае Менахем-Мендл хочет сказать, что С.Ю. Витте – опытный финансист. Однако это заявление можно расценивать и как утверждение о симпатиях графа к евреям. Характерно, что в следующем письме выражение «мишелону» применяется уже к жене Витте, что прямо указывает на ее еврейское происхождение.

508

Биржевой термин, обозначающий акции, цена которых падает.

509

Искаженное «стеллаж» – тип биржевой сделки с ценными бумагами.

510

Шолом-Алейхем. Менахем-Мендл. Новые письма. С. 71.

511

Шолом-Алейхем. Менахем-Мендл. Новые письма. С. 86–87.

512

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // ГАРФ. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 284.

513

ГАРФ. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 284 об.

514

Там же. Л. 291.

515

Выписка из письма графа С.Ю. Витте, Биарриц, от 30 сентября 1912 г., к С.Ю. Витте, в Одессу // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 577. Л. 2123.

516

Выписка из письма графа С.Ю. Витте, Биарриц, от 15 октября 1912 г., к Б.Б. Глинскому, в Санкт-Петербург // Там же. Д. 579. Л. 2301.

517

О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // Там же. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 290–290 об.

518

Bernstein H. With Master Minds: Interviews. New York: Universal Series Publishing Company, 1913. P. 26–27 [перевод мой. – Э.С.].

519

Цит. по: Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. С. 466.

520

Камнем преткновения стал питейный вопрос. Граф обвинял Коковцова в том, что тот якобы превратил винную монополию из средства отрезвления народа в способ пополнения бюджета. Заявления главного вдохновителя монополии носили демагогический характер, поскольку Коковцов продолжал линию Витте в этом вопросе.

521

См. статью, подводившую итог публичной перепалке сановников: Баян [Колышко И.И.]. Два графа // Русское слово. 1914. 10 мая.

522

Перипетии закулисных интриг подробно изучены В.С. Дякиным. См.: Дякин В.С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг.: Разложение третьеиюньской системы. Л.: Наука, 1988. С. 170–174.

523

Русское слово. 1914. 20 января; Гражданин. 1914. 2 февраля.

524

Борьба за власть // Петербургский курьер. 1914. 7 мая. Подробнее об этой интриге и действиях Витте, направленных на возвращение к власти, см.: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 368–376.

525

Директору ДП. 20 января 1914 // ГАРФ. Ф. 102. 1914. Д. 27. Ч. 57. Л. 1–2. (Выделено заглавными буквами в источнике.)

526

С.Ю. Витте – епископу Варнаве. 1-го февраля [1914] // Там же. Ф. 1145. Оп. 1. Д. 69. См. также его переписку с Бернштейном за этот период: О покушении на убийство статс-секретаря графа Витте и убийствах Иоллоса и Казанцева // Там же. Ф. 102. 1910. Оп. 316. Д. 331. Л. 290–291.

527

По всей вероятности, имеется в виду Витте.

528

Баян [Колышко И.И.]. Виртуоз // Русское слово. 1915. 5 марта.

529

Велихов Б. Тяжелая утрата // Одесский листок. 1915. 1 марта.

530

Москвичи о графе С.Ю. Витте // Голос Москвы. 1915. 1 марта.

531

Отзывы о графе С.Ю. Витте // Русские ведомости. 1915. 1 марта.

532

Сатурн [Сальмонит Б.П.]. Весна идет! // Петроградская газета. 1915. 5 марта.

533

Львов Л. [Клячко Л.М.] Последние годы С.Ю. Витте // Речь. 1915. 1 марта.

534

Ладо. Отошедший // Южная Россия. 1915. 1 марта. Цит. по: Вырезки из газет статей об С.Ю. Витте и манифесте 17 октября 1905 года // РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 1173. Л. 80.

535

См.: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 349–394; Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. С. 290–291; Harcave S. Count Sergey Witte and the Twilight of Imperial Russia. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 2004. Р. 49–50; Wchislo F.W. Tales of Imperial Russia. Р. 240.

536

Цит. по: Петровская И.Ф. Театр и зритель российских столиц: 1895–1917. Л.: Искусство, 1990. С. 4.

537

Там же. С. 5.

538

Колышко И.И. Большой человек. СПб.: Журнал «Театр и искусство», 1909. С. 4.

539

Петровская И.Ф. Театр и зритель российских столиц. С. 73, 192, 227; McReynolds L. Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca: Cornell University Press, 2003. P. 70–72.

540

Одесский листок. 1909. 12 апреля.

541

Богданович А.В. Три последних самодержца. С. 369.

542

Колышко И.И. Великий распад. С. 292.

543

Чанцев А.В. Колышко И.И. // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь / Гл. ред. П.А. Николаев. М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. Т. 3. К – М. С. 31.

544

В 1907 году он написал свою первую пьесу – «Дельцы», где изобразил мир крупных российских финансистов и биржевиков. В 1910 году появилась пьеса «Поле брани», в главном герое которой публика узнала лидера октябристов, А.И. Гучкова.

545

Колышко И.И. Великий распад. С. 293–294.

546

Там же. С. 276.

547

Там же. С. 277.

548

Там же.

549

Театр Литературно-художественного общества располагался по адресу: набережная реки Фонтанки, 65 (сейчас – Большой драматический театр им. Г.А. Товстоногова). Здание было построено на участке графов Апраксиных в 1876–1878 годах. В 1899 году здесь открылось Литературно-художественное общество, и театр был соответствующим образом переименован. См. подробнее: Петровская И.Ф., Сомина В.В. Театральный Петербург. Начало XVIII века – октябрь 1917 года: Обозрение-путеводитель / Под общ. ред. И.Ф. Петровской. СПб.: Российский институт истории искусств, 1994. С. 198–214.

550

Цит. по: Стрельцова Е.И. Частный театр в России: От истоков до начала XX века. М.: ГИТИС, 2009. С. 381–382.

551

Карпов Е. А.С. Суворин и основание театра Литературно-художественного кружка // Исторический вестник. 1914. Т. 137. № 8. C. 459.

552

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 22 мая [1908] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 1924. Л. 14–15.

553

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 13 июня [1908] // Там же. Л. 19. (Подчеркнуто в источнике.)

554

Колышко И.И. Великий распад. С. 277.

555

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 13 июня [1908] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 1924. Л. 19.

556

Колышко И.И. От автора // Колышко И.И. Поле брани. Сцены из политической жизни: В 4 действиях. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1911. С. 138.

557

Он же. Великий распад. С. 278–279.

558

Забытый. О «Большом человеке» // Театр. 1909. 21 февраля.

559

В книге некоего И.Н. Бродского в художественной форме излагалась биография Витте до его появления в Петербурге. Главные герои выведены под псевдонимами. В произведении немало пикантных подробностей и о прошлом М.И. Витте, в том числе и о ее происхождении (Бродский И.Н. «Наши Министры»: Быль недавних прошлых дней. 1-е изд. СПб.: Типография товарищества «Печатное дело», 1909. С. 118–136). Как удалось выяснить, книге предшествовали фельетоны известного журналиста Н.Э. Гейнце, печатавшиеся в черносотенном «Русском знамени» с сентября 1906 до 10 марта 1907 года (Ерлыков П. «Министр»: Современный роман-хроника). С высокой долей вероятности можно предполагать, что издание их отдельной книгой в апреле 1909 года стало откликом на постановку «Большого человека».

560

Проппер С.М. Что не вошло в газету: Воспоминания главного редактора «Биржевых новостей» // Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. Приложение II. С. 406.

561

И.И. Колышко – Н.В. Дризену. 6 декабря [1908] // ОР РНБ. Ф. 263. Д. 175. Л. 2.

562

Там же. Л. 2–2 об.

563

Колышко И.И. Великий распад. С. 279.

564

Киреев А.А. Дневник. С. 141, 116, 98, 196.

565

Колышко И.И. Великий распад. С. 130.

566

Там же. С. 279.

567

И.И. Колышко – Н.В. Дризену. 6 декабря [1908] // ОР РНБ. Ф. 263. Д. 175. Л. 3.

568

Дризен Н.В. Из записной книжки цензора: Литературные воспоминания // Иллюстрированная Россия. 1926. 6 февраля. № 6 (39). С. 5.

569

Б.С. Глаголин – А.С. Суворину [конец июля 1907 года] // Русский Протей: Письма Б.С. Глаголина А.С. Суворину (1900–1911) и Вс. Мейерхольду (1909–1928) / Публ., вступ. ст. и коммент. В.В. Иванова // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века / Ред. – сост. В.В. Иванов. М.: Индрик, 2009. Вып. 4. С. 87. Необходимо отметить, что в публикации письмо датировано 1907 годом, тогда как в действительности оно было написано, вероятнее всего, в июле 1908 года. В предисловии поясняется, что датировка писем актера вызвала у составителя затруднения, так как Глаголин почти никогда не ставил дат на своей корреспонденции, а конверты в архивах не сохранились: «Публикатору приходилось опираться на содержание писем, что не всегда приводило к удовлетворительным результатам» (Русский Протей. С. 55).

570

– нь [Глаголин Б.С.]. «Большой человек» // Новое время. 1908. 2 сентября.

571

Дризен Н.В. Из записной книжки цензора. № 6. С. 6–7.

572

М.А. Чехов, к примеру, писал, что в Глаголине его поразила «необычайная свобода и оригинальность… творчества» (Чехов М.А. Литературное наследие. М., 1986. Т. I. С. 65–66).

573

Сомина В. Борис Глаголин: Звездная конструкция // Актеры-легенды Петербурга: Сб. статей / Ред. – сост. А. Лопатин, М. Майданова; отв. ред. Т. Клявина. СПб.: Российский институт истории искусств, 2004. С. 91–93.

574

Дризен Н.В. Материалы к истории русского театра. М.: Издание А.А. Бахрушина, 1905; Он же. Драматическая цензура двух эпох, 1825–1881. Пг.: «Прометей» Н.Н. Михайлова, 1917.

575

Н.В. Дризен – Иосифу Иосифовичу [Колышко]. 18 ноября 1908 г. // ОР РНБ. Ф. 263. Д. 56. Л. 2.

576

Глаголин [Гусев] Б. У всякого барона своя фантазия // Журнал Театра Литературно-художественного общества. 1908. № 7–8. С. 4. В названии фельетона обыгрывается титул Н.В. Дризена.

577

Письмо Н.В. Дризена – Иосифу Иосифовичу [Колышко]. 18 ноября 1908 г. // ОР РНБ. Ф. 263. Д. 56. Л. 2.

578

И.И. Колышко – Н.В. Дризену. 22 декабря [1908] // Там же. Д. 175. Л. 4.

579

Б.С. Глаголин – Н.В. Дризену. Б.д. // Там же. Д. 133. Л. 1.

580

И.И. Колышко – А.П. Ленскому. 27 июля [1908] // Архивно-рукописный отдел Государственного театрального музея [далее – АРО ГТМ] им. А.А. Бахрушина. Ф. 142. Д. 623. Л. 1.

581

См., например: Колышко И.И. – Ленскому А.П. 15 августа [1908] // Там же. Д. 625. Л. 1.

582

Колышко И.И. Большой человек // Журнал Театра Литературно-художественного общества. 1908. № 7–8, [без пагинации].

583

Колышко писал: «Лихачествовал в ту пору на Суворинской сцене юный Глаголин. Он и рванул к себе роль “большого человека”» (Колышко И.И. Великий распад. С. 279).

584

Хроника: Слухи и вести // Театр и искусство. 1908. № 48. С. 842.

585

Недельный репертуар театров с 16 по 22 февраля // Обозрение театров. 1909. 16 февраля. С. 4.

586

Колышко И. Письма в редакцию // Театр и искусство. 1908. № 47. С. 824.

587

Театр и искусство. 1909. № 2. С. 25.

588

По провинции: Одесса // Там же. № 18. С. 322.

589

Театр // Одесские новости. 1909. 22 апреля.

590

Алов Б. В.А. Линская-Неметти (Некролог) // Обозрение театров. 1910. 16 ноября.

591

Махалов – Е.В. Тихоновой. 24 ноября 1909 г. Москва // РГАЛИ. Ф. 493. Оп. 1. Д. 79. Л. 1.

592

«Большой человек» Колышко // Камско-Волжская речь. 1909. 15 декабря // http://www.davnosti.ru/view/1634, дата посещения 25.04.2016.

593

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт IV. С. 107.

594

Там же. Акт I. С. 23.

595

Героиню зовут именно так: Ира (а не Ирина) Николаевна.

596

Там же. С. 28.

597

Там же. Акт III. С. 65.

598

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт IV. С. 66.

599

Там же.

600

Там же. С. 56.

601

Там же. Акт II. С. 44.

602

Там же. С. 49.

603

Там же. Акт III. С. 64–65.

604

Там же. Акт I. С. 25.

605

Там же. Акт II. С. 49.

606

Львов Я. [Розенштейн Я.Л.] Большой человек // Рампа и жизнь. 1909. № 8. С. 119–120; Д.С. У И.И. Колышко // Театр. 1909. 16 февраля; Он же. Большой человек // Там же. 17 февраля; Позднышев И. Театр и музыка: Большой человек // Голос Москвы. 1909. 17 февраля.

607

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт IV. С. 99.

608

Там же. С. 101.

609

Подробнее о Рафаловиче и его связях с С.Ю. Витте – министром финансов см.: Беляев С.Г. П.Л. Барк и финансовая политика России: 1914–1917 гг. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2002. С. 441.

610

Д.С. У И.И. Колышко // Театр. 1909. 16 февраля; Он же. Большой человек // Там же. 17 февраля; Позднышев И. Театр и музыка: Большой человек // Голос Москвы. 1909. 17 февраля; «Большой человек» // Приазовский край. 1909. 7 мая; А.Ф. Большой человек // Черноморское побережье. 1909. 13 июня.

611

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт V. С. 106.

612

Там же. С. 109.

613

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт V. С. 113.

614

Д.С. У И.И. Колышко // Театр. 1909. 16 февраля; Позднышев И. Театр и музыка: Большой человек // Голос Москвы. 1909. 17 февраля.

615

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. Акт V. С. 114.

616

Там же. С. 119.

617

Д.С. У И.И. Колышко // Театр. 1909. 16 февраля.

618

В этом персонаже видели великого князя Владимира Александровича (см.: Там же).

619

Вейконе М. Хроника: Малый театр // Театр и искусство. 1908. № 47. С. 824.

620

Театр и музыка // Новое время. 1908. 15 ноября.

621

Большой человек // Речь. 1908. 17 ноября.

622

Колышко И.И. Великий распад. С. 280.

623

Каталог книжного собрания С.Ю. Витте: Реконструкция / Cост., автор предисл. и коммент. В.В. Чепарухин // Витте С.Ю. Собр. соч. и документальных материалов: В 5 т. / Российская академия наук, Институт экономики. М.: Наука, 2007. [Доп. том.] С. 224.

624

Серенький [Колышко И.И.]. Маленькие мысли [Очерки]. СПб.: Типография князя В.П. Мещерского, 1900–1903.

625

В описи обе книги Колышко помечены звездочкой (*). По утверждению публикаторов, так обозначены издания, впоследствии утерянные. Запись о них в каталоге была восстановлена по рукописному каталогу библиотеки графа (Каталог книжного собрания С.Ю. Витте. С. 259).

626

Письма С.Ю. Витте к Н.С. Поморину // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 1004.

627

Колышко И.И. Великий распад. С. 277, 280, 289.

628

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 13 июня [1908] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 1924. Л. 19.

629

Колышко И.И. Великий распад. С. 280.

630

Глинка С. Граф Витте и «провокация» // Русское знамя. 1909. 11 февраля.

631

Письмо П.А. Столыпина к С.Ю. Витте по поводу пасквильной статьи о жене С. Витте, при нем справка о возможности возбуждения судебного преследования против газеты, напечатавшей статью. 11 февраля 1909 г. // РГИА. Ф. 1622. Оп. 1. Д. 377. Л. 1–2.

632

М.И. Витте – А.С. Суворину. 28 марта 1907 г. // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 718. Л. 9.

633

Дризен Н.В. Из записной книжки цензора. № 6. С. 5.

634

Петроградский обозреватель. Эскизы и кроки // Петроградская газета. 1915. 3 марта.

635

Граф Витте, о. Гапон и Хрусталев-Носарь // Биржевые ведомости. 1908. 12 декабря; Мануйлов И. По поводу сношений графа Витте с Гапоном // Новое время. 1908. 17 декабря; С.Ю. Витте и Половцев // Биржевые ведомости. 1908. 23 декабря; Половцев Л. Ответ С.Ю. Витте // Новое время. 1908. 24 декабря; Вечерняя хроника // Там же. 25 декабря; Из истории манифеста 17 октября 1905 года // Биржевые ведомости. 1909. 19 февраля.

636

Колышко И.И. Великий распад. С. 280.

637

Колышко И.И. Письма в редакцию // Новое время. 1908. 14 декабря.

638

Он же. Граф Витте и «Большой человек» // Биржевые ведомости. 1908. 13 декабря; Он же. Граф Витте и «Большой человек» // Обозрение театров. 1908. 18 декабря.

639

А.Ф. Большой человек // Черноморское побережье. 1909. 13 июня.

640

Колышко И.И. Великий распад. С. 280.

641

Смоленский [Измайлов А.А.]. Бенефис Б. Глаголина: «Большой человек» Колышко // Биржевые ведомости. 1908. 17 ноября.

642

Баян [Колышко И.И.]. Как я ставил свои пьесы // Мир и искусство. 1930. № 7. С. 10.

643

Вейконе М. Хроника: Малый театр // Театр и искусство. 1908. № 47. С. 823.

644

Вейконе М. Хроника: Малый театр. С. 824.

645

Милюков П.Н. Большой человек // Последние новости. 1937. 15 февраля. Также см.: Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 134.

646

Вейконе М. Хроника: Малый театр // Театр и искусство. 1908. № 47. С. 824.

647

Отзывы печати о «Большом человеке» // Журнал Театра Литературно-художественного общества. 1908. № 9. С. 9.

648

Замечу, что репертуар Б.С. Глаголина поражал театральную общественность своей пестротой. В разное время он играл Гамлета и Бальзаминова, светских молодых людей, воров, Генриха Наваррского, Хлестакова и т. д. Об актере много писали, и оценка его ролей подчас была неоднозначной. Так, в 1908 году Глаголин выступил в роли Жанны д’Арк в «Орлеанской девственнице». Тогда эта работа вызвала шквал критики, но позднее была признана удачной.

649

Колышко И.И. Великий распад. С. 280.

650

Баратов П.Г. Суворинский театр // Новое русское слово. 1946. 4 мая.

651

Большой человек // Русское слово. 1909. 17 февраля.

652

Забытый. О «Большом человеке» // Театр. 1909. 21 февраля.

653

К.А. Скальковский – директор Горного департамента Министерства финансов (1891–1896), писатель.

654

Д.С. У И.И. Колышко // Театр. 1909. 16 февраля.

655

Большой человек: Отзывы московской прессы. М., 1909. С. 12.

656

Антракты // Одесский листок. 1909. 16 апреля.

657

Николаев Н. Театральные заметки // Киевлянин. 1909. 27 апреля.

658

Там же.

659

А.Ф. Большой человек // Черноморское побережье. 1909. 12 июня.

660

Колышко И.И. Большой человек. СПб., 1909. С. 3.

661

Большой человек // Русское слово. 1909. 17 февраля.

662

Львов Я. [Розенштейн Я.Л.] Большой человек // Рампа и жизнь. 1909. № 8. С. 119.

663

Забытый. О «Большом человеке» // Театр. 1909. 21 февраля.

664

Большой человек: Отзывы московской прессы. С. 15.

665

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 31 мая [1908] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 1924. Л. 17.

666

Суворин А.С. Черновые записи, наброски статей и др. // Там же. Оп. 2. Д. 91. Л. 10.

667

Там же. Л. 11.

668

Инь. Большой человек // Родная речь. 1909. 2 июля; Театр и музыка // Южный край. 1909. 1 мая; О.М. Гастроли труппы театра Неметти // Южный край. 1909. 3 мая; Armand D. Театр и музыка // Тифлисский листок. 1909. 31 мая.

669

Театр и музыка // Южный край. 1909. 1 мая.

670

Инь. Большой человек // Родная речь. 1909. 2 июля; Большой человек // Крымский вестник. 1909. 18 июня.

671

Волин Ю. Заметки // Южный край. 1909. 5 мая.

672

О.М. Гастроли труппы театра Неметти // Там же. 3 мая.

673

Просмотрены номера газеты с сентября 1908 по февраль 1909 года.

674

Правый. Жид пришел! Евреи в театрах // Русское знамя. 1908. 21 декабря.

675

Бэн [Назаревский Б.В.]. «Большой человек» // Московские ведомости. 1909. 24 февраля.

676

Там же.

677

Николаев Н. Театральные заметки // Киевлянин. 1909. 27 апреля.

678

Ярцев П. Представление пьесы Колышко // Киевская мысль. 1909. 27 апреля.

679

Колышко И.И. Великий распад. С. 282.

680

Он же. Письмо в редакцию // Киевская мысль. 1909. 30 апреля.

681

Ярцев П. Письмо в редакцию // Там же.

682

Колышко отзывался о нем как об «известном ругателе» (Колышко И.И. Великий распад. С. 282).

683

Киевская мысль. 1908. 18 сентября.

684

Кугель А.Р. Киевская «история» // Театр и искусство. 1908. № 39. С. 678–680.

685

Кугель рассуждал по этому поводу: «Да, натиск на рецензию, на свободную, независимую критику идет… Смелая, откровенная, решительная критика уйдет… А с рецензией уйдет из театра и совесть» (Там же. С. 679).

686

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. С. 134.

687

Нелидов В.А. Театральная Москва: Сорок лет московских театров. М.: Материк, 2002. С. 213.

688

Рампа и жизнь. 1911. № 2. С. 2.

689

Колышко И.И. Великий распад. С. 284.

690

Подробнее о сути бурных дискуссий общественности по поводу основных направлений развития театральной жизни в 1908–1917 годах см.: Кузичева А.П. Театральная критика российской провинции. 1880–1917: Комментированная антология. М.: Наука, 2006. С. 415–427.

691

Цит. по: Там же. С. 486.

692

Баян [Колышко И.И.]. Как я ставил свои пьесы.

693

Выписка из письма Н. Португалова, Москва – Его Прев[осходительст]ву А.Н. Витмеру, в Петроград. 12 марта 1915 г. // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1017. Л. 59 об.

694

Г-ский Г. Колышко-Баян // Солдат-гражданин. 1917. 28 мая. Благодарю Б.И. Колоницкого за предоставленный материал.

695

Князь Мещерский [В.П.]. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. С. 646.

696

Кто счастливее: г. Сергей Шарапов или г. Сергей Витте? Моя кандидатура в министры финансов. Чего я собственно хочу? // Русский труд. 1898. 7 февраля.

697

Суворин А.С. Маленькое письмо // Новое время. 1906. 21 апреля.

698

Смерть Большого человека // Одесский листок. 1915. 3 марта; Большой человек // Южная Россия. 1915. 1 марта; Гарольд [Левинский И.М.]. Большой человек // Киевская мысль. 1915. 2 марта; Проппер С.[М.] Памяти большого человека // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

699

Граф С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 1 марта; Речь М.М. Ковалевского // Русское слово. 1915. 1 марта; Смерть Большого человека // Новости жизни. 1915. 1 марта.

700

Гарольд [Левинский И.М.]. Большой человек // Киевская мысль. 1915. 2 марта.

701

Помимо воспоминаний И.И. Тхоржевского, это: Ковалевский В.И. Из воспоминаний о графе Сергее Юльевиче Витте. С. 53; Клячко-Львов Л.М. Период князя Голицына // РГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Д. 46. Л. 29.

702

Ганелин Р.Ш. Сторонники сепаратного мира с Германией в царской России // Проблемы истории международных отношений: Сб. статей памяти академика Тарле. Л.: Институт истории АН СССР, Ленинградское отделение, 1972. С. 140.

703

Сумбатов А.И. Вожди // Русская мысль. 1908. Кн. 9. Сентябрь. С. 1–91.

704

И.И. Колышко – А.С. Суворину. 14 сентября [1908] // РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 1. Д. 924. Л. 26. Подчеркнуто в документе.

705

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. Санкт-Петербург / Под общ. ред. М.Г. Светаевой; подгот. текста М.В. Львовой и М.В. Хализевой; коммент. М.Г. Световой, М.В. Львовой и М.В. Хализевой. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2011. С. 487.

706

«Дорогой друг и коллега по сладостям театрального управления…»: Переписка В.А. Теляковского и А.И. Южина. 1917–1924 / Публ. и вступ. ст. М.Г. Светаевой, примеч. М.Г. Светаевой и Н.Э. Звенигородской // Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 3 / Ред. – сост. В.В. Иванов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. С. 250–299, 520–537.

707

Новости сезона. 1909. 7 апреля.

708

N.N. Хроника: Александринский театр // Театр и искусство. 1908. № 49. С. 864.

709

Вейконе М. Хроника: Малый театр // Там же. № 47. С. 823.

710

См. подробнее: Смоленский [Измайлов А.А.]. «Вожди» князя Сумбатова // Биржевые ведомости. 1908. 30 ноября; N.N. Хроника: Александринский театр // Театр и искусство. № 49. С. 864; Дорогостоящая оплошность Теляковского // Биржевые ведомости. 1908. 17 декабря; Бэн [Назаревский Б.В.]. Большой человек // Московские ведомости. 1909. 24 февраля; Старый друг [Эфрос Н.Е.]. Вожди // Театр. 1909. 14 марта.

711

Дорогостоящая оплошность Теляковского // Биржевые ведомости. 1908. 17 декабря.

712

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. С. 574, 633, 641. См. также: Масленичный репертуар театров с 9 по 16 февраля [1908] // Обозрение театров. 1908. 2 февраля.

713

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. С. 574.

714

О третьей пьесе, в центре которой был бы изображен Витте, в газетах за период 1908–1909 годов ничего не сообщается. Возможно, «Биржевые ведомости» намеренно преувеличивали.

715

Биржевые ведомости. 1908. 29 ноября.

716

Теляковский В.А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. С. 630. В книге название «Большого человека» написано с маленькой буквы и без кавычек – вероятно, ошибка публикатора.

717

Бэн [Назаревский Б.В.]. «Большой человек» // Московские ведомости. 1909. 24 февраля.

718

См., например: Thurston G. The Popular Theater Movement in Russia, 1862–1919. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1998; Swift A.E. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2002; Frame M. School for Citizens: Theatre and Civil Society in Imperial Russia. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2006; Quenoy P. du. Stage Fright: Politics and the Performing Arts in Late Imperial Russia. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2009.

719

Frame M. School for Citizens. 2006.

720

О том, что правительство было очень терпимо к политически окрашенному театральному материалу, см.: Quenoy P. du. Stage Fright.

721

Цит. по: Корелин А.П., Степанов С.А. С.Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. С. 293.

722

Троцкий И.М. С.Ю. Витте и мировая война // Дни. 1924. 27 июля.

723

Там же.

724

Мельник Й. Витте / Пер. С.К. Лебедева при участии В.Г. Вовиной и М.И. Арефьевой / Лебедев С.К. Личность С.Ю. Витте в оценках иностранных публицистов его круга // На изломе эпох. Т. 2. С. 41.

725

Троцкий И.М. С.Ю. Витте и мировая война.

726

См. подробнее: Ганелин Р.Ш., Флоринский М.Ф. Российская государственность и Первая мировая война // Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению: Сб. статей. М.: Институт российской истории РАН, 1997. С. 7–8.

727

Масанов И.Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1958. Т. 3. Алфавитный указатель псевдонимов. Псевдонимы русского алфавита: Р – Я. Псевдонимы греческого и латинского алфавитов. Астронимы, цифры, разные знаки. С. 409.

728

М-в И. [Манасевич-Мануйлов И.Ф.] Европейская неурядица // Новое время. 1914. 4 марта.

729

Он же. Европейская неурядица // Там же. 5 марта.

730

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата / Пер. с англ. 2-е изд. М.: Международные отношения, 1991. С. 121.

731

Там же.

732

Извольский А.П. Воспоминания. С. 71.

733

Столичная популярная газета «Петроградский курьер» напечатала выдержки из этого интервью: «Весь мир хулит Распутина, а знаете ли Вы, что Распутин спас нас от войны? ‹…› Одно необходимо признать: он обладает крепкой волей и природным умом, которому позавидовали бы многие образованные люди. И я могу Вас уверить, что в трудное время, какое мы переживали во время Балканской войны, когда боролись между собой разнообразные влияния, именно Распутин сказал решающее слово. ‹…› Его влияние обычно больше, чем полагают» (О Григории Распутине // Петербургский курьер. 1914. 7 мая).

734

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 385.

735

Троцкий И.М. С.Ю. Витте и мировая война.

736

Татищев Б.А. На рубеже двух миров: Во Франции – в Первую мировую войну // Новый журнал. 1980. № 138. С. 136.

737

Кауфман А.Е. Тени прошлого (Клочки воспоминаний старого журналиста). 1919 г. // РГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Д. 23. Л. 17.

738

Колышко И.И. Великий распад. С. 165.

739

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 3. С. 125.

740

Жевахов Н.Д. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода: В 2 т. М.: Родник, 1993. Т. 1. Сентябрь 1915 – март 1917. С. 43.

741

Татищев Б.А. На рубеже двух миров. С. 136.

742

Г. [Гришаков Н.П.] Из беседы с графом Витте // Одесские новости. 1915. 21 августа.

743

С.Ю. Витте (Петроград) – М.И. Витте (Биарриц). 25 сентября 1914 г. Цит. по: Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 3. С. 145.

744

См.: Возвращение графа С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1914. 21 августа; Граф С.Ю. Витте // Речь. 1914. 21 августа; Хроника // Новое время. 1914. 21 августа.

745

Г. [Гришаков Н.П.] Из беседы с графом Витте // Одесские новости. 1915. 21 августа.

746

Кауфман А.Е. Черты из жизни графа С.Ю. Витте // Исторический вестник. 1915. Т. 140. № 4. С. 230.

747

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 3. С. 153. Бюллетени германского консульства переводились на местные языки и распространялись в воюющих странах.

748

Там же. С. 122.

749

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов российского императорского правительства // Возрождение. 1965. № 161. С. 87.

750

Путилов А.С. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 217. Л. 178.

751

См. подробнее: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 391–392. Примеч. 12.

752

Соколовский М.Н. Научные и литературные встречи. 1897–1917 // РГАЛИ. Ф. 442. Оп. 1. Д. 15. Л. 71.

753

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 391.

754

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 3. С. 78–81.

755

Там же. С. 84.

756

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. С. 122.

757

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг.: В 3 кн. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1960. Кн. 2. С. 102.

758

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 144.

759

Вырезка из газеты «Le Temps». Перевод с франц. 19 января 1915 г. // Последний год жизни Сергея Юльевича Витте // Исторический архив. 2004. № 5. С. 30.

760

Выписка из письма М. Леоновича, Брюссель, от 18 мая 1914 г., к графу С.Ю. Витте, в Петербург // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 988. Л. 711.

761

Выписка из заказного письма Павловского, Париж, от 7 июня 1914 г., к графу С.Ю. Витте, в Петербург // Там же. Д. 989. Л. 802.

762

Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов российского императорского правительства // Возрождение. 1965. № 164. С. 87.

763

Там же.

764

Пуанкаре Р. Ha службе Франции. 1914–1915: Воспоминания. Мемуары. M.; Минск: АСТ – Харвест, 2002. C. 514.

765

Цит. по: Нарышкина-Витте В.С. Воспоминания / Предисл. Н.Л. Нарышкиной. М.: Русское экономическое общество – Фристайл, 2005. С. 152.

766

Глинский Б.Б. Граф Сергей Юльевич Витте. С. 223.

767

Татищев Б.А. На рубеже двух миров. С. 136.

768

Выписка из письма с неразобранной подписью к Г. М. Эпштейну в Петроград. 7 ноября 1914 г. // Последний год жизни Сергея Юльевича Витте // Исторический архив. 2004. № 4. С. 57.

769

Ганелин Р.Ш. Черносотенные организации, политическая полиция и государственная власть в царской России. С. 100.

770

Витте и Вильгельм // День. 1915. 9 марта.

771

Съезд представителей золотопромышленности // Речь. 1915. 7 февраля.

772

Непримиримый [Трутовский В.Е.]. Возмутительная речь // Русское знамя. 1915. 10 февраля. См. также: Лютик. Еще о возмутительной речи // Там же. 26 февраля.

773

Выписка из письма, без подписи, действующая армия, к Б.Д. Кулакову, в Харьков. 31 декабря 1914 г. // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1001. Л. 2079.

774

Из письма, датированного 10 февраля 1915 года: «Все растет пессимизм, уже почти ни одному печатному слову не верят, питаются бесчисленными слухами. ‹…› Страх за свою шкуру, отсюда страшная жажда мира (какого бы то ни было)» (см.: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1004. Л. 9).

775

Выписка из письма, с подписью «Скептик», Рига, к графу С.Ю. Витте, в Петроград. 5 февраля 1915 года // Там же. Д. 1012. Л. 298.

776

Цит. по: Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте и его время. С. 388.

777

Там же. С. 388–389.

778

Там же.

779

См. подробнее: Колышко И.И. (Баян-Рославцев). Мое дело. Пг.: Типография «Копейка», 1917.

780

Цит. по: McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Mass.; London: Belknap Press of Harvard University Press, 2011. Р. 130–131.

781

Русские ведомости. 1915. 1 марта.

782

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 5. С. 56.

783

У гроба С.Ю. Витте // Русское слово. 1915. 1 марта.

784

День. 1915. 2 марта.

785

У гроба С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1915. 2 марта.

786

У гроба С.Ю. Витте // Русское слово. 1915. 1 марта.

787

Aldanov M. Count Witte // Russian Review. 1941. Vol. 1. No. 1 (November). P. 59.

788

Панихиды и похороны графа С.Ю. Витте // Правительственный вестник. 1915. 2 марта.

789

Погребение графа С.Ю. Витте // Петроградские ведомости. 1915. 3 марта.

790

Похороны графа С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 3 марта; РГИА. Ф. 560. Оп. 26. Д. 1252. Л. 334.

791

Похороны графа С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 3 марта.

792

Похороны графа С.Ю. Витте // День. 1915. 3 марта.

793

О них, в частности, сообщал 5 марта того же года «Одесский листок» (в публикации «Наследство»): «После С.Ю. Витте… осталось 16 миллионов, из них 10 хранились в германских банках и конфискованы». У графа и вправду имелся вклад в немецком банке, но его размер был заметно меньше – не более 1 млн марок в облигациях и займах.

794

Кауфман А.Е. Черты из жизни графа С.Ю. Витте. С. 231.

795

Он же. Тени прошлого (Клочки воспоминаний старого журналиста). 1919 г. // РГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Д. 23. Л. 21. Существовало пять разрядов похорон: каждый из них определялся богатством убранства погребальных дрог, а также количеством лошадей и факельщиков. См., например: Засосов Д.А., Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов: Записки очевидцев. Л.: Лениздат, 1991. С. 32.

796

Об уступке мест на кладбищах Лавры. Захоронение графа С.Ю. Витте // РГИА. Ф. 815. Оп. 11. 1915. Д. 6. Ч. 3. Л. 8. Стоимость места для захоронения составила в 1913 году 400 рублей.

797

Похороны С.Ю. Витте (От наш[его] корреспонд[ента]) // Киевская мысль. 1915. 4 марта.

798

Похороны // Русское слово. 1915. 3 марта.

799

Граф С.Ю. Витте (некролог) // Правительственный вестник. 1915. 3 марта.

800

П.Н. Дурново // Там же. 12 сентября.

801

Московские ведомости. 1915. 13 сентября.

802

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. 2-е изд. М.: Международные отношения, 1991. С. 170.

803

Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Пг.: Госиздат, 1923. Т. 3. 1914–1915. С. 116.

804

Львов Л. [Клячко Л.М.] За кулисами старого режима. С. 152.

805

Последний год жизни Сергея Юльевича Витте. № 5. С. 56.

806

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. С.Ю. Витте – мемуарист. С. 3–8.

807

Рогова В. А. Дранков. «Исторический» человек русского кинематографа // http://www.mecenat-and-.world.ru/8-10/drankov.htm, дата посещения 26.11.2015.

808

Хроника // Обозрение театров. 1915. 3 марта.

809

Театр и музыка: Большой человек // Биржевые ведомости. 1915. 5 марта.

810

И.И. Колышко – М.М. Гаккебушу. 3 марта [1915] // ОР РНБ. Ф. 333. Д. 345. Л. 2–3.

811

Хроника // Обозрение театров. 1915. 9 марта.

812

Махонина С.Я. История русской журналистики начала XX века. С. 94–97.

813

Эти статьи Руманова имели следующие названия: «Болезнь графа С.Ю. Витте», «Витте и свобода совести», «Витте и Сольский», «Граф С.Ю. Витте и реформа 17 октября», «К истории отставки», «Карьера Витте», «Портсмутский договор».

814

Таганцев Н.С. Впечатления от воспоминаний графа С.Ю. Витте / Предисл., публ. и коммент. В.Ю. Черняева // Интеллигенция и российское общество в начале XX века: Сб. статей / Отв. ред. Т.М. Китанина. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Института российской истории РАН, 1996. С. 186–187.

815

Ковалевский М.М. Граф С.Ю. Витте // Речь. 1915. 1 марта; Он же. Граф С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта; Он же. С.Ю. Витте // Русское слово. 1915. 1 марта.

816

Среди газет // Московские ведомости. 1915. 4 марта.

817

«Биржевые ведомости».

818

Dishabille (франц.) – дезабилье, домашнее платье. Имеется в виду – в домашней обстановке.

819

Либерман Л. – редактору-издателю газеты «Русские ведомости» И.Н. Игнатову. 2 июля 1915 г. // РГАЛИ. Ф. 1701. Оп. 2. Д. 817. Л. 1.

820

Так в источнике.

821

Подгорный И. [Ауэрбах Б.] Общий единомышленник // Астраханский листок. 1915. 6 марта. Цит. по: Вырезки из газет статей об С.Ю. Витте и манифесте 17 октября 1905 года // РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 1173. Л. 211.

822

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Памяти графа С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 1 марта.

823

Граф С.Ю. Витте // Московские ведомости. 1915. 1 марта.

824

Земщина. 1915. 6 марта.

825

Русское знамя. 1915. 14 марта.

826

Не удержавшийся // Гроза. 1915. 15 марта.

827

На злобы дня: Смерть графа Витте // Русское знамя. 1915. 3 марта.

828

Гессен И.В. Из воспоминаний о графе С.Ю. Витте // Речь. 1915. 1 марта.

829

Туган-Барановский М.И. С.Ю. Витте как министр финансов // Там же.

830

Ковалевский В.И. Исполин мысли // Биржевые ведомости. 1915. 3 марта.

831

Граф Витте и печать // Там же. 1 марта; Граф С.Ю. Витте // Петроградский листок. 1915. 1 марта.

832

Граф С.Ю. Витте и бюрократы // Русское слово. 1915. 1 марта; Ковалевский В.И. Исполин мысли // Биржевые ведомости. 1915. 3 марта.

833

Ковалевский В.И. Исполин мысли // Биржевые ведомости. 1915. 3 марта.

834

Струве П.Б. Граф С.Ю. Витте. С. 133.

835

Смерть С.Ю. Витте // Петроградские ведомости. 1915. 1 марта; Ковалевский М.М. Граф С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта; Струве П.Б. Граф С.Ю. Витте. С. 132; Изгоев А.С. Граф С.Ю. Витте. С. 154.

836

Ковалевский М.М. Граф С.Ю. Витте // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

837

Изгоев А.С. Граф С.Ю. Витте. С. 154.

838

Граф С.Ю. Витте // Петроградский листок. 1915. 1 марта; Гарольд [Левинский И.М.]. Большой человек // Киевская мысль. 1915. 2 марта.

839

Юровский Л. Финансовая и экономическая политика графа Витте // Русские ведомости. 1915. 1 марта.

840

Москвичи о гр[афе] С.Ю. Витте // Голос Москвы. 1915. 1 марта.

841

Земщина. 1915. 6 марта.

842

Смерть графа Витте // Русское знамя. 1915. 3 марта.

843

Граф С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 1 марта.

844

Загорский С. Финансовая политика графа С.Ю. Витте // День. 1915. 1 марта.

845

Граф С.Ю. Витте // Московские ведомости. 1915. 1 марта.

846

Граф С.Ю. Витте // Киевлянин. 1915. 1 марта.

847

Там же. В своей знаменитой речи в Государственном совете в декабре 1913 года по питейному вопросу Витте громил Коковцова и его политику: «После меня все пошло прахом ‹…› те самые чиновники, которые при мне слышали только указание бороться с пьянством во что бы то ни стало, стали отличаться за то, что у них растет потребление, а отчеты самого Министерства гордятся тем, как увеличивается потребление и как растут эти позорные доходы ‹…› Я говорю, я кричу об этом направо и налево, но все глухи кругом, и мне остается теперь только закричать на всю Россию и на весь мир “караул”…» (Государственный совет. Стенографические отчеты. Сессия IX. СПб.: Государственная типография, 1914. Стб. 347).

848

Бикерман И.М. Граф Витте // День. 1915. 1 марта.

849

Не удержавшийся // Гроза. 1915. 15 марта.

850

Конверсия – изменение условий займа и размера выплачиваемых по нему процентов.

851

См., например: Туган-Барановский М.И. С.Ю. Витте как министр финансов // Речь. 1915. 1 марта; Не удержавшийся // Гроза. 1915. 15 марта; Загорский С. Финансовая политика графа С.Ю. Витте // День. 1915. 1 марта – и др.

852

См. обзор основных этапов дискуссии: Власть и реформы: От самодержавной к советской России. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996.

853

Граф С.Ю. Витте // Московские ведомости. 1915. 1 марта.

854

Земщина. 1915. 6 марта.

855

Глинка-Янчевский С.К. Никто, как свой // Там же. 7 марта.

856

Туган-Барановский М.И. С.Ю. Витте как министр финансов // Речь. 1915. 1 марта.

857

Стенографическая запись речи В.В. Жуковского на общем собрании членов Русского технического общества 14 марта 1915 г., посвященном памяти С.Ю. Витте // Сергей Юльевич Витте: Хроника. Документы. Воспоминания / Подгот. Л.Е. Шепелев. СПб.: Лики России, 1999. С. 221–222.

858

Ананьич Б.В. Российская буржуазия на пути к «культурному капитализму» // Россия и Первая мировая война (Материалы международного научного коллоквиума) / Под ред. Н.Н. Смирнова. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 102.

859

Туган-Барановский М.И. С.Ю. Витте как министр финансов // Сергей Юльевич Витте: Хроника. Документы. С. 285.

860

Бикерман И.М. Граф Витте // День. 1915. 1 марта.

861

Цит. по: Лизунов П.В. Банкирский дом «Г. Лесин», его операции и владелец // Фирмы, общество и государство в истории российского предпринимательства: Материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 8–10 декабря 2006 г. СПб.: Нестор-История, 2006. С. 105.

862

Русская периодическая печать (1895 – октябрь 1917): Справочник / Сост. М.С. Черепахов, Е.М. Фингерит. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. С. 194.

863

Тень прошлого // Астраханский листок. 1915. 1 марта // РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 1173. Л. 87.

864

Меньшиков М.О. Письма к ближним: Памяти С.Ю. Витте // Новое время. 1915. 1 марта.

865

На злобы дня: Смерть графа Витте // Русское знамя. 1915. 3 марта.

866

Слонимский Л.З. Граф С.Ю. Витте и внешняя политика // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

867

Яблоневский А. Политический атеист // Киевская мысль. 1915. 1 марта.

868

На злобы дня: Смерть графа Витте // Русское знамя. 1915. 3 марта.

869

Злобы дня // Голос Москвы. 1915. 1 марта.

870

Изгоев А.С. Граф С.Ю. Витте. С. 155.

871

Ковалевский М.М. С.Ю. Витте // Русское слово. 1915. 1 марта.

872

Гессен И.В. Из воспоминаний о графе С.Ю. Витте // Речь. 1915. 1 марта.

873

Отзывы государственных и общественных деятелей и дипломатов // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

874

Струве П.Б. Граф С.Ю. Витте. С. 131.

875

Изгоев А.С. Граф С.Ю. Витте. С. 156.

876

Проппер С.[М.] Памяти большого человека // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

877

Седой [Соколовский И.Л.]. Дневник журналиста: Большой человек // Одесские новости. 1915. 1 марта.

878

Яблоневский А. Политический атеист // Киевская мысль. 1915. 1 марта.

879

Смерть С.Ю. Витте // Петроградские ведомости. 1915. 1 марта.

880

Гиндин И.Ф. Государство и экономика в годы управления С.Ю. Витте. 2007. № 11. С. 93.

881

Москва 1 марта // Русские ведомости. 1915. 1 марта.

882

Обозреватель [Розенберг И.С.]. Среди газет: С.Ю. Витте в левой печати // Московские ведомости. 1915. 2 марта.

883

VOX [Колышко И.И.]. Самсон и Далила // Биржевые ведомости. 1915. 1 марта.

884

И.И. Колышко – И.Ф. Благову. Б.д. [Суббота] // ОР РГБ. Ф. 259. Оп. 15. Д. 56. Л. 34. Письмо не датировано, лишь указан день отправки – суббота. Согласно календарю, 1 марта 1915 года выпадало на субботу.

885

Баян [Колышко И.И.]. Виртуоз // Русское слово. 1915. 5 марта.

886

Переписка о прессе // ГАРФ. Ф. 102. 1915. Оп. 124. Д. 50. Ч. 8. Л. 1–1 об.

887

Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. С. 102.

888

К. Пасхалов (Алексин) – Д.А. Хомякову (Москва). 9 марта 1915 г. // ГАРФ. Ф. 102. ОО. Оп. 265. Д. 1017. Л. 535.

889

А. Стороженко (Киев) – князю Н.Д. Жевахову (Петроград). 2 марта 1915 г. // Там же. Д. 1016. Л. 476–476 об.

890

С.Ю. Витте на страницах дневника И.И. Толстого. С. 128.

891

Глинка-Янчевский С.К. Никто, как свой // Земщина. 1915. 7 марта.

892

Кишинец В. Воинственный азарт графа Витте // Русское знамя. 1915. 25 января; Непримиримый [Трутовский В.Е.]. Возмутительная речь // Там же. 10 февраля; Лютик. Сеева лошадь // Там же. 12 февраля; Он же. Еще о возмутительной речи // Там же. 26 февраля.

893

См. подробнее: Шацилло К.Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116.

894

О психологической обстановке в России в связи с «делом Мясоедова» см. подробнее: Фуллер У. Внутренний враг: Шпиономания и закат императорской России / Авторизов. пер. с англ. М. Маликовой. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

895

Неизвестный (Москва) – В. Бухгейму (Санек, Швейцария). 10 апреля 1915 г. // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1018. Л. 723.

896

Товарищ председателя Варшавского окружного суда Э.С. Вехтерштейн (Варшава) – сенатору Ф.П. Гвайту (Петроград). 10 марта 1915 г. // Там же. Д. 1017. Л. 540.

897

Неизвестный (Москва) – И.Ф. Шубидилу (Варшава, В[сероссийский] З[емский] С[оюз]). 7 апреля 1915 г. // Там же. Д. 1018. Л. 691.

898

Дневник В.М. Голицына // ОР РГБ. Ф. 75. Кн. 31. Л. 315; Дневник Л.А. Тихомирова. 1915–1917 гг. / Сост. А.В. Репников. М.: РОССПЭН, 2008. С. 50; Клячко (Львов) Л.М. «Граф С.Ю. Витте». Статья // РГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 3. Д. 1. Л. 18.

899

Н. Любавин (Москва) – И.Н. Любавину (Петроград). 2 апреля 1915 г. // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1018. Л. 663.

900

Вологодский губернский предводитель дворянства А. Неелов (Вологда) – Его Превосходительству С.И. Новакову (Петроград). 30 декабря 1914 г. // Там же. Д. 1002. Л. 2183. Имеется в виду В.А. Лопухин, женатый на сестре известного общественного деятеля, кадета, издателя газеты «Речь» – И.В. Гессена.

901

Дневник Л.А. Тихомирова. С. 50

902

См. подробнее: Кельнер В.Е. Еврейский вопрос и русская общественная жизнь в годы Первой мировой войны // Вестник Еврейского университета. 1997. № 1 (14). С. 66–93.

903

Фуллер У. Внутренний враг. С. 205–219.

904

Обзор печати о России за 1915 г. Ч. 1. 12.I – 30.VI // РГИА. Ф. 1470. Оп. 2. Д. 96. Л. 71.

905

Смерть С.Ю. Витте: Отклики за границей // Русское слово. 1915. 3 марта.

906

Саша Черный. Кумысные вирши. 1909 г. // Саша Черный. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. С. 144.

907

Цит. по: Лебедев С.К. Личность С.Ю. Витте в оценках иностранных публицистов его круга // На изломе эпох. Т. 2. С. 34.

908

Что Путин вычитал у Витте? // http://www.kp.ru/daily/24358.4/543910/, дата посещения 12.03.2016; Авторитеты Путина: Витте и Ильин // http://polit.ru/news/2005/04/25/p0/, дата посещения 12.03.2016.

909

Образец для Медведева из царистского прошлого // http://www.inopressa.ru/article/04may2011/faz/tzar.html, дата посещения 13.04.2016.

910

Школа злословия. Алексей Кудрин. Эфир от 28 ноября 2005 г. // onlinefilmov.net/…shkola_zloslovija…kudrin.html, дата посещения 28.04.2016; Запущены официальный сайт и твиттер Алексея Кудрина // http://marker.ru/news/511001, дата посещения 13.05.2016.

911

В Иркутске будет стоять памятник Сергею Витте // http://newsbabr.com/irk/?IDE=5083, дата посещения 10.03.2016.

912

Wchislo F.W. Tales of Imperial Russia. Р. 240.

913

Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш. Опыт критики мемуаров С.Ю. Витте; Они же. С.Ю. Витте – мемуарист.

914

«Никогда еще он не говорил так откровенно со мною». С. 128; Мельник Й. Витте / Пер. С.К. Лебедева при участии В.Г. Вовиной и М.И. Арефьевой // Лебедев С.К. Личность С.Ю. Витте в оценках иностранных публицистов его круга // На изломе эпох. Т. 2. С. 37.

915

Розанов В.В. К 25-летию кончины Ив[ана] Алекс[андровича] Гончарова // Новое время. 1916. 15 сентября.

916

См. подробнее: Зорин А.Л. Враг народа. С. 37–43.

917

The World of the Favourite / Ed. by J.H. Elliott and L.W.B. Brockliss. New Haven: Yale University Press, 1999. Источники этой мифологии можно найти в Испании в эпоху Возрождения, хотя и в недооформленном виде: Feros A. Kingship and Favoritism in the Spain of Philip III. 1598–1621. New York: Cambridge University Press, 2000.

918

Дарнтон Р. Высокое Просвещение и литературные низы в предреволюционной Франции // Новое литературное обозрение. 1999. № 37 // http://magazines.russ.ru/nlo/1999/37/darnton-pr.html, дата посещения 13.05.2016.

919

Зорин А.Л. Враг народа. С. 44.

920

Граф Витте и «пьяная Россия», или Почему «агент влияния» был примером для современных реформаторов? // http://www.mk.ru/blogs/posts/graf-vitte-i-pyanaya-rossiya-ili-pochemu-agent-vliyaniya-byil-primerom-dlya-sovremennyih-reformatorov.html, дата посещения 13.04.2016.

921

Катасонов В.Ю. Витте – это демоническая фигура для России // http://ruskline.ru/news_rl/2015/03/13/vitte_eto_demonicheskaya_figura_dlya_rossii/, дата посещения 13.04.2016.

922

Итенберг B.C., Твардовская В.А. Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники. М.: Центрполиграф, 2004. Об отношении общества к террористам в 1879–1881 годах см.: Сафронова Ю.С. Русское общество в зеркале революционного террора.

923

Миронов Б.С. Чубайс – враг народа: Факты и документы. М.: Христианская инициатива, 2007.

924

Гордин Я.А. Мистики и охранители: Дело о масонском заговоре. СПб.: Пушкинский фонд, 1999. С. 205–206.

925

Laue T.H. von. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. Р. 138.

926

Цит. по: Вчисло Ф.У. Витте, самодержавие и империя. С. 160–161.

927

Таблица составлена по материалам периодической печати.

Content

Элла Сагинадзе
Реформатор после реформ: С.Ю. Витте и российское общество. 1906–1915 годы

Благодарности

Введение

Глава I Сергей Юльевич Витте – государственный деятель: компоненты репутации

1. «Homo novus»: С.Ю. Витте – новый тип российского бюрократа

1.1. «Самодержавный делец» на государственной службе

1.2. Министр финансов и его политика на страницах периодической печати

2. «Враг русского народа»: репутация реформатора в контексте фобий рубежа XIX–XX веков

3. С.Ю. Витте – председатель правительства во время революции 1905–1907 годов

3.1. «Министр-клоун»: С.Ю. Витте в восприятии оппозиционной общественности во время революции 1905–1907 годов

3.2. «Министр-президент»: С.Ю. Витте в представлениях консервативно-монархической части общества в 1905–1906 годах

Глава II Отставной реформатор как публичная фигура

1. «Политические отходные»: отставка графа Витте в откликах прессы

2. «Адские машины» в дымовых трубах и российское общество: покушение на отставного реформатора

2.1. «Реклама в печке»: версия о симуляции покушения

2.2. По приказу «одной августейшей особы»: версия о причастности «Союза русского народа» к покушению на Витте

3. «Труп 17 октября»: граф С.Ю. Витте против П.А. Столыпина

4. «Имя его примешивают всюду»: российское общество в ожидании нового возвышения графа Витте

5. Сцена и политика: образ С.Ю. Витте в театральных постановках

5.1. Пьеса И.И. Колышко «Большой человек» и общественное мнение (1908–1909 годы)

5.2. «…И все тот же Витте. Сговорились они, что ли?»: пьеса А.И. Южина-Сумбатова «Вожди»

Глава III С.Ю. Витте в обстановке первой мировой войны: реальное и символическое возвращение отставного министра

1. Отставной реформатор против войны

2. «Германофил»: реакция общества на антивоенную позицию С.Ю. Витте

3. Смерть С.Ю. Витте и российское общество

Заключение

Библиография

Источники Архивные материалы

Периодические издания

Публицистика

Драматургические произведения

Дневники и переписка

Воспоминания

Сборники документов

Справочные издания

Исследования Монографии

Статьи

Диссертации

Интернет-источники

Приложения

Приложение 1

Приложение 2 Количество публикаций о С.Ю. Витте по дням за период с 28 февраля по 8 марта 1915 года

Приложение 3 Количество публикаций о С.Ю. Витте по периодическим изданиям за период с 28 февраля по 8 марта 1915 года

Иллюстрации

Сноски