За границами снов: антология

Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году Том 8

Издательство приглашает поэтов и авторов короткой прозы к участию в конкурсе на публикацию в серии АЖЛ. Заявки на конкурс принимаются по адресу электронной почты: skifiabook@mail.ru

Подробности условий конкурса можно прочитать на издательском сайте: www.skifiabook.ru

В оформлении обложки использован фрагмент картины А. Вяжевич

Все тексты печатаются в авторской редакции.

© Оформление, составление. ИТД «Скифия», 2017

Утренние сны и сказки начал

Софья Бу́рнос

Глеб Симанов

Светлана Сабадах

Светлана Броновицкая

Мария Маду

Ирина Елистратова

Елена Парамонова

Софья Бурнос

г. Санкт-Петербург

Родилась в г. Арсеньев (Приморский край).

Окончила ДВГАИ (г. Владивосток) в 2005 г. факультет – мастерство актера, курс А.П. Славского, киношколу Александра Митты в 2013 г. (Москва), курс – сценарное мастерство, режиссура.

© Бурное Софья, 2017

Пишу со школьных лет. В основном сценарии к художественным фильмам, пьесы, рассказы, сказки. Снимаю кино, люблю жизнь.

Иногда мне кажется, что я птица, для которой слово – это крылья, фантазия – горизонт, литература – перелетная стая, – ты можешь к ней примкнуть или продолжить полет в одиночестве.

С пяти лет мной овладели убеждения в том, что я – посланник с другой планеты. Я рассказывала довольно странные истории, описывала неведомый мир, отстаивая право на его существование. Мама хотя и относилась с пониманием к детским выдумкам, а все-таки наведывалась периодически к авторитетным психологам за советом. Я благодарна маме за то, что она была и остается моей Музой, способной не только слушать и вдохновлять, но и быть суровым критиком в нужный момент. А еще я благодарна тем самым психологам за то, что они не стали лечить хрупкую вселенную маленького фантазера и успокоили родителя, сказав, что это не болезнь, а глубокий внутренний мир. Так важно, чтобы кто-нибудь смог разглядеть в вас индивидуальность, потому что каждый человек как космос – непостижимо интересный. Об этом я пишу и в это верю.

Призрачный балкон

Марина Владимировна Синицына живет по стандартному сценарию старой девы. В однокомнатной квартире с пожилым и вечно недовольным отцом начинается и заканчивается каждый день ее безрадостного существования. Более 20 лет Марина Владимировна преподает в средней школе английский язык. Ученики считают ее законченной неудачницей, непривлекательной и, мягко выражаясь, неинтересной. Накануне экзаменов весь класс 9 Б врывается в учительскую и просит Марину Владимировну перенести контрольную. Ученики честно признаются, что прошлой ночью отмечали день рождения Сукачева – самого популярного одноклассника – на фешенебельной яхте его папы и потому не готовы к уроку. Марина Владимировна отказывается идти на поводу у детей. В результате весь класс получает неудовлетворительные оценки.

На другой день Марина Владимировна, войдя в класс, на рабочем столе находит документ с громким заголовком «УЧИТЕЛЬ ГОДА». Обиженные школьники написали эссе на педагога, которого считают профнепригодной, примитивной и жалкой старухой, чья жизнь не достойна даже сочувствия. Обкусанные ногти и разбитый экран старого телефона, растерянный вид от частых звонков из банка во время занятий, бульварные романы в столе и наспех зашитые колготки, потрепанный «TIME» с подчеркнутыми фразами, малознакомыми человеку, так и не побывавшему в англоязычной стране, – все эти и многие другие факты ее незавидной характеристики были выписаны как будто уксусом на неведомом Марине Владимировне языке.

Обозлившиеся ученики обещали выложить эссе во все социальные сети учебного заведения на следующий день до полудня в том случае, если принципиальная учительница публично не попросит прощения перед классом и не признает себя «человеком без шансов».

Никогда раньше Марина Владимировна не чувствовала себя такой беспомощной. Прорыдав академический час в полнейшем одиночестве, она все-таки нашла в себе силы собраться и отправилась домой накормить и сделать укол единственному, как ей казалось, любящему ее человеку.

В душной накуренной квартире отец Марины, Владимир Лукич, высказывал жалобы телевизору на правительство и неблагодарную дочь. Марина Владимировна вошла в квартиру, сняла туфли и неожиданно ясно поняла, что страх оказаться осмеянной завтра отступил, потому что завтра никогда не наступит. Она приготовила постную кашу отцу, сделала укол в костлявую ягодицу и получила укол в свой адрес: «Варвара колет лучше». После этих слов сомнения точно испарились, и тоненькая занавеска на балконе как будто позвала. Марина вышла на балкон. Босыми ногами она почувствовала промозглую неустроенность бабьего лета своей жизни. Она вдохнула осенний воздух шумного микрорайона, представив маленькую желтую канарейку в тесной клетке. Следующие три минуты пролетели незаметно. Марина Владимировна ощутила прилив крови к вискам, когда поняла, что стоит на перилах балкона, правой рукой обхватив этажерку.

«УМРИ ИЛИ БОРИСЬ» – красовалось граффити на крыше дома напротив. Удивительно, как за минуту до финиша даже при минус 8 и без очков начинаешь отчетливо различать очевидное.

В тот момент Марину Владимировну осторожно похлопали по плечу.

«I’m sorry, could you tell me how to find Нащокинский Lane House 4?»

– Простите, не подскажете, как найти Нащокинский переулок дом 4? – спросил необыкновенно мягко чей-то голос позади.

Марина оцепенела. Она медленно повернула голову направо и переспросила: «Do you speak English?»

– Вы говорите по-английски?

Незнакомец спокойно ответил: «I hope so».

– Надеюсь, что да.

Тучи сгущались, начинало накрапывать, и между прыжком в неизвестность и любопытством столкнуться с неизвестным при жизни Марина Владимировна выбрала второе. Она осторожно нащупала левой рукой бетонную стену балкона и стала перебирать ногами по уже заметно намокшим перилам. Иностранец оказался удивительно приятным мужчиной лет 50 с выразительными карими глазами, полными тепла и надежды, хотя его одеяние и центральноазиатский акцент все же вызывали чувство недоверия. Гость повторил вопрос на английском языке. Совершенно растерянная Марина Владимировна перебирала всевозможные варианты, как этот человек мог оказаться в ее квартире и, не найдя вразумительного ответа, решила спросить у самозванца прямо. Мужчина представился: «Меня зовут доктор Хаджи Хан. Я хирург из Северного Пакистана, служу в военном госпитале лагеря для беженцев, вы можете мне помочь?» Марина Владимировна все еще стояла босыми ногами на мокрых перилах балкона и не могла помочь даже себе самой, но благородный военный доктор смягчил ее сердце. Она стала говорить о том, что из Гольяново до Нащокинского переулка гораздо быстрее будет на метро, а еще хорошо бы вооружиться картой. Внезапный приступ самаритянства заставил Марину Владимировну на какое-то время покинуть место самоуничтожения и начать поиски карты Москвы в недрах этажерки. Она перерыла две верхние полки и продолжала бы копать, если бы пыльный альбом с пожелтевшими снимками с грохотом не обрушился на иностранца. Пакистанец живо отреагировал на это маленькое происшествие. Он поднял выпавшие фотографии и вежливо попросил разрешения посмотреть. Марина не возражала. Завязался разговор.

Комментируя яркий снимок с выпускниками 2001 года, Марина Владимировна искренне улыбнулась, признавшись, что в тот день она была по-настоящему счастлива. Это были самые яркие годы ее профессиональной деятельности. После окончания Герцена ей сразу предложили взять классное руководство. Молодой педагог с радостью согласилась. Марина вспоминает, как на ее глазах выросло целое поколение, о котором она всегда будет вспоминать с легкой грустью и благодарностью. Теперь не те дети, не то время, не те отношения. Доктор Хаджи Хан внимательно слушал Марину, но все же позволил не согласиться: «В чем повинны дети? Они лишь принимают то, что им предлагают». Приятные воспоминания обернулись жаркой дискуссией на предмет воспитания и непреодолимой пропасти между поколениями. В доказательство своей правоты Марина Владимировна вынула из глубокого кармана серой кофты послание учеников, аккуратно сложенное самолетиком, и привела пример, который толкнул ее на столь отчаянный шаг. Хаджи Хан внимательно выслушал, затем заключил: «Что ж, дети объявили учителю фетву. Это нехорошо. Но их все еще нужно кому-то любить». Затем лояльный доктор рассказал Марине Владимировне о том, какой ценой достается пакистанским детям образование и какую великую радость вызывает каждая подаренная книга ученикам в удаленных районах высокогорья. Впечатленная Марина Владимировна решила пожертвовать все свои сбережения, которые легко умещались в металлическую коробочку из-под чая с заводным механизмом внутри. Она снова принялась шарить в ископаемых этажерки. Взволнованный доктор попытался отговорить бедную женщину от этого неразумного поступка. Он вдруг заговорил о необъяснимо загадочных обстоятельствах, которые привели его на этот балкон. Но едва его рассказ достиг кульминационной точки, как вдруг массивная этажерка рухнула со страшным скрипом на пол, и ее содержимое, одним словом назвать которое можно – «ВЕТОШЬ», заполнило теперь три четверти и без того тесного пространства.

Раздражительный Владимир Лукич уверенно зашагал в сторону «зоны катастрофы», по пути осыпая дочь самыми «лестными» комплиментами. Но каково было удивление старика, когда в груде мусора на балконе он увидел Марину, говорящую по-английски с музыкальной коробочкой чая в руках. Она предрекала ей великий момент, опять и опять заводя маленький ключик с боковой стороны. Владимир Лукич выводы сделал сразу и поспешил огласить приговор: «Мать твоя покойница тоже вот так бубнила себе под нос, пока не отмучилась». Марина посмотрела с сочувствием на отца. Лет ему было много, и пережил он немало. Марина понимала, маразм мог подкрасться в любой момент. Она была готова ко всему.

«Папа, познакомься, у нас гость, – доктор Хаджи Хан. Мне не ведомо, когда он пришел, но в одном я совершенно уверена – он пришел вовремя. Я хочу помочь детям Пакистана получить образование», – сказала Марина со всей серьезностью.

«А я хочу спокойно посмотреть новости! Заканчивай этот балаган и огурцы полей, вон они как посохли! Вся, как мать, криворукая точно!» Владимир Лукич указал на высокий цветок хлопчатника, припрятанный от посторонних глаз в правом углу балкона за свернутым в рулон ковром. Марина раздоса-дованно покачала головой: «Простите его. Он всегда был такой», – сказала она и протянула коробочку с инвестициями собеседнику.

«При всем уважении я не смогу принять этот щедрый подарок. Понимаете, я, как бы это сказать…» – не успокаивался доктор.

«Я настаиваю. Это моя последняя воля. Записку писать не хочу, да и кому она нужна», – продолжала жалеть себя Марина Владимировна.

Владимир Лукич наблюдал за тем, как его дочь ведет диалог с воображаемым собеседником. Он переступил порог, разделяющий балкон и маленькую комнатушку, и занял место незнакомца напротив дочери.

«Смотри. Это я! И никого тут больше нет, понимаешь ты это? Ты – спятила! Слышишь? Ты – спятила! А кто теперь колоть будет? У Варвары завтра смена в больнице», – отец тряс Марину за плечи и кричал, как утопающий.

Марина Владимировна постепенно стала осознавать весь ужас происходящего, все еще надеясь обнаружить пакистанского хирурга на своем балконе. Доктора нигде не было. Этого не может быть. Тронуться умом всегда казалось Марине страшнее не только самоубийства, но даже встречи с самим дьяволом. Хотя, кто знает, возможно, это одно и то же явление.

Отец поднялся, спокойно взял большую лейку обеими руками со стула и протянул дочери. Марина приняла лейку и равнодушно направилась к Хлопчатнику, цветы которого пожухли, но все-таки успели набрать коробочки белого золота, похожие на сундуки кладоискателей. Отец переступил порог комнаты и, оглянувшись, добавил: «Даже огурцы у тебя не растут». Вздохнул и растянулся на диване.

Небо сокрушалось проливным дождем, характерным для этого времени года и ситуации в целом. Марина Владимировна равнодушно заливала хлопчатник. Мысли ее были где-то далеко. Тишину нарушил все тот же мягкий понимающий голос: «Я решил спасти ваш цветок, вы не против?». «Нет», – ответила Марина Владимировна и опустила глаза. На расшатанном табурете, где обычно стоял хлопчатник, сидел доктор Хан. В руках он держал увесистый горшок. Быстрые ручейки из лейки стекали по его густым волосам, лицу и аккуратно подстриженной бороде. Марина Владимировна скривилась в улыбке, потом перевела взгляд за окно и опустила лейку на пол. «Дождливый спектакль близится к финалу. В антракте нужен перекур», – подумала она и достала мокрую пачку сигарет из бездонного кармана вязаной кофты, служившей ей «китайской стеной» долгие годы.

«Простите за любопытство, но почему хлопок? Довольно опрометчиво для городской квартиры», – любопытный доктор поражал своей осведомленностью.

Марина продолжала стоять спиной к воображаемому иностранцу. Без особых эмоций она рассказала о том, что однажды хотела завести кота, потом собаку, но обе эти попытки оказались напрасными. У отца аллергия буквально на все, кроме Варвары Михайловны, навещающей время от времени старого друга. Единственное, что ей было позволено сделать, – это высадить самоопыляющиеся огурцы на балконе по рекомендации той же Варвары Михайловны, с восторгом воспевающей экопродукты и приусадебный участок в 12 соток. Пару лет Марина Владимировна честно растила огурцы, а потом ей все это осточертело. Да и отец не любил ничего приготовленного ее руками. Вот она и посадила хлопчатник. А Владимир Лукич разницы не заметил.

«Вырастить и собрать хлопок – большое дело. Ему тепло нужно и много света. В Пакистане с этим сложно», – констатировал доктор Хан.

«А в московской квартире самое оно. Разряжает обстановку. Вместо кактуса», – иронизировала Марина Владимировна.

Ей почему-то захотелось съесть две большие ложки соли, и она напомнила себе о том, что случится в полдень следующего дня.

«Знаете что. Уходите, пожалуйста. Я вас очень прошу. При вас мне будет трудно это сделать», – со слезами в голосе попросила она.

«Что вы собираетесь делать?» – доктору стало невообразимо жалко маленькую женщину, ранимую и одинокую, да еще в такую непогоду.

«Вы, кажется, искали Нащокинский переулок. Так вот идите, куда шли. А мне пора навести здесь порядок», – она начала небрежно закидывать разбросанные вещи на этажерку, занимая себя делом повышенной важности. Требовательный голос отца напоминал, что пора ставить капельницу и готовить кашу. В этот момент Марина Владимировна как раз старалась воткнуть рассохшийся фотоальбом в дальний угол. Прямо ей в руки упал снимок, где она совсем еще девочкой вместе с мамой и папой гостила на даче лучшего друга отца – Иннокентия Петровича, женой которому приходилась Варвара Михайловна. Марина уже давно знала, что всю свою жизнь отец любит эту женщину, но глубокая преданность другу и слово офицера, даже после его смерти, не позволили Владимиру Лукичу признаться в чувствах. Марина была уверена, что Варвара Михайловна догадывалась об этом, и, возможно, это было взаимно. Однако именно сегодня со всеми тайнами «мадридского двора» будет покончено.

«Каша пригорела. Ешь, что дают», – приказным тоном сказала дочь, в мгновенье превратившаяся из тихой шизофренички в тюремного надсмотрщика. Отец покривился, но спорить не стал. Марина Владимировна готовила физраствор и капельницу. Владимир Лукич неторопливо ковырял ложкой в тарелке, наконец характер взял верх.

«Не то лекарство. В могилу отца загнать хочешь? Оставь. Варвара все сделает. Она все может, и каша у нее не горит», – отрапортовал мученик и зачем-то поплелся на балкон.

«И огурцы у нее не сохнут, и человек она золотой! Варвара Михайловна! Канонизируют ее потом, поди! Куда уж нам, криворуким. Наше дело маленькое – горшок подносить да уколы ставить, когда Варвара Михайловна на дежурстве!» – Марина Владимировна потеряла контроль и сейчас отчаянно кричала на пожилого скрюченного человека.

«Марина, веди себя достойно. Марина, сначала аспирантура, замуж выскочить успеешь. Марина, тебе 40, кому ты нужна, раньше думать надо было. Марина, ты криворукая! Огурцы у тебя не родятся, не то чтобы дети!» – последняя фраза далась особенно тяжело. Слова как-будто оловом сдавили грудь, прорываясь сквозь хрип и слезы.

«А сам-то. Сам-то ты кто? Ты свою Вареньку на алтарь поставил, а она, может, земной любви хочет, простой, человеческой. Души в тебе нет, как коробка пустая, запечатанный, и никогда не раскроешься. Никогда! Потому и огурцы не растут».

Старик ничего не ответил, но было видно, как трясутся его руки. Он сел на диван и прибавил громкость телевизора до критической отметки.

«А может, все к лучшему!? Может, лучше смотреть на коробку с подарком ВЕЧНО, чем развернуть и разочароваться! Прощай, папа! Варвара колет лучше…» – перекрикивая телевизионное шоу, Марина исполняла триумфальный монолог на авансцене балкона. Владимир Лукич сидел неподвижно.

Марина рванула балконную дверь. Она без промедления взобралась на перила, на этот раз отчетливо осознавая каждое свое действие. Впереди она увидела крыши малоэтажных домов и жизнеутверждающее граффити: «УМРИ ИЛИ БОРИСЬ» на единственной высотке среди прочих построек. Марина Владимировна обратила внимание на букву Р в третьем слове. Человек в белых одеждах занимал это место и сейчас, сильно жестикулируя, пытался что-то донести.

«Навязчивые видения – типичный синдром для депрессивных», – подумала Марина и отвела глаза. Она отпустила этажерку, служившую спасательным кругом долгое время, и распахнула обе руки.

Вот-вот и она уже была готова сойти с дистанции, но дверь отварилась и на балконе появилась Варвара Михайловна. Ее присутствие Марина всегда ощущала кожей.

«Мариночка, давай обнимемся. Это не отнимет много времени, и я пойду. Капельницу поставила, заснул», – Варвара Михайловна всегда умела найти точные слова. Нельзя было назвать ее красавицей: маленькая, полноватая, но украинка! Красотой украинских женщин восхищалась даже Марина Владимировна. Внешней привлекательности не уступал и голос Варвары Михайловны. Похожий на музыку горного ручья, он всегда действовал успокаивающе на окружающих.

Марина Владимировна осторожно спустилась и обняла папину любовь, которая все это время с пониманием и без лишних вопросов стояла с протянутыми руками навстречу заблудившейся.

«Он любит вас всю жизнь, вы знали?»

«Знала».

«Почему не съедетесь? Холодно сегодня», – за окном все еще лил дождь, но понижение температуры Марина заметила только сейчас.

«Тогда ему некого будет любить, понимаешь?» – Варвара Михайловна по-матерински гладила Марину по голове.

«Не понимаю».

«Поймешь. Потом поймешь. Ты мне зонтик одолжи до завтра, мой ветром унесло. Дождь не прекращается. Возьму?» – Варвара Михайловна никогда не задерживалась надолго.

«Конечно, берите. А лучше оставайтесь, я на кухне постелю», – голос Марины звучал монотонно, как погружающий в транс кобыз шамана.

«Пойду. И ты иди, отдохнуть тебе нужно», – Варвара Михайловна отстранилась и по-доброму улыбнулась.

«Спасибо, Варвара Михайловна. Я тут еще немножко побуду, приберу». Варвара кивнула и удалилась.

Уже не такой суровый, но все-таки гром отзвуком проникал в балконную коробку. Марина Владимировна тихо расставляла пережитки прошлой жизни по местам. На сердце у нее потеплело, и мысли о линчевателях из 9 Б растворялись вместе с промокшим скомканным эссе, брошенным в угол, где стоял хлопчатник.

«Нужно придумать новое место для шкатулки с секретом, чтобы потом не забыть, куда спрятала», – думала она, не находя подходящего хранилища сберегательной банке.

«Я бы хотел воспользоваться вашим предложением, если еще не поздно. Простите за вторжение», – раздался знакомый голос за ее спиной.

Доктор Хаджи Хан мирно сидел на стуле в правой части балкона. Глаза его были уставшими.

«Вы почему здесь?» – не без удивления спросила Марина. Она обернулась и сейчас пристально смотрела прямо в душу интервента.

«Я сбился с пути в поисках Нащокинского переулка и дома под номером четыре с волшебным балконом. Никто не в силах мне помочь. Кроме вас. вы меня видите и слышите. Должно быть, вы особенная. Я пришел попросить вас показать мне карту Москвы», – в словах доктора было что-то пугающее, но Марина сделала шаг навстречу. «Хотите чаю?» – гостеприимно поинтересовалась она.

«Раз уж я не могу с ним расстаться, придется принять такой вот оригинальный симптом переутомления», – решила Марина и, не дожидаясь ответа, пошла в комнату.

Иностранец поднялся и произнес на полтона выше обычного ей вслед: «В этом нет логики, но вы – единственная, кто видит мою бестелесную душу. Она не принадлежит ни вашему воображению, ни метеофронту, ни даже мне самому. Я связан одним обещанием, данным ребенку. Он тяжело болен, но все же больше живой, чем я. Помогите мне. Прошу».

Марина замерла. Она не могла поверить услышанному. Нет, конечно, случалось и ей читать романы, где сюжет строится на подобных научно не доказанных явлениях. Но увидеть блуждающего призрака на собственном балконе, согласитесь, не самый приятный сюрприз. Сама мысль об этом казалась ей такой же неправдоподобной, как акт унижения педагога девятиклассниками для их родителей. Между тем утешительно было то обстоятельство, что Марина Владимировна не сошла с ума. Или сошла, но не совсем, не окончательно. Она обернулась и приняла удобную позу, выражающую желание слушать и слышать.

«Если все это правда и вы – несчастный странник между жизнью и смертью, тогда какова моя роль в этой пьесе?» – без пафоса и цинизма спросила она.

«Это нам еще предстоит узнать, иншала», – сказал доктор Хан и начал свой удивительный рассказ.

Доктор Хан поведал о нечеловеческих условиях, в которых ему приходится работать. О нехватке медикаментов, квалифицированного персонала и растущем числе беженцев из Афганистана, нуждающихся в профессиональной медицинской помощи. У многих почти нет шансов на выздоровление, но за спасение пациентов он готов рисковать даже собственной жизнью. Деревня Асколе в Каракоруме – уникальный регион Северного Пакистана, откуда начинают свой путь участники горных экспедиций. Асколе славится частыми сходами лавин и селей, вследствие чего первой медицинской помощи здесь приходится ждать несколько дней. У роженицы народов балти произошло неполное отхождение плаценты во время стремительного рождения первенца. Жизнь матери находилась под ударом, но местная повитуха не могла определить причину недуга. Тогда послали за доктором Ханом, который, по счастливой случайности, навещал знакомого пациента в тех краях. Спасти мать и дитя удалось, а вот жизнь самого спасителя была теперь в руках Аллаха. По пути обратно из Асколе на переправе сошла лавина. Обширное кровоизлияние в мозг, кома. Но самое ужасное – невыполненное обещание, данное афганскому мальчишке с больным сердцем. Бахтияр поступил в военный госпиталь три месяца назад, и все это время доктор Хаджи Хан уговаривал ребенка бороться за свою жизнь. «Ведь если сам пациент не борется за свою жизнь, опускает руки, не верит в исцеление, труд врача будет бесполезным», – глубоко убежден доктор Хан. Но мальчик не хотел бороться не потому, что не верил пакистанским врачам. Он просто не видел для себя смысла, не находил ни одной достойной причины ради борьбы, ради будущего, которое представлялось ему предсказуемо печальным. И тогда доктор Хан спросил у малыша, о чем он мечтает. Семилетний Бахтияр, потерявший родителей, дом, отечество и веру в себя, мечтал найти «волшебный балкон», где хранится самый ценный клад из всех кладов на земле! Об этом рассказал ему русский солдат, спасший мальчика и доставивший в госпиталь. Русский сказал, что в Москве по адресу Нащокинский переулок дом 4 есть необычный балкон, который держат на распахнутых крыльях два гордых орла. В этой квартире с балконом спрятан клад, которым хотят обладать все люди земли.

«Что же это за сокровище такое?» – с неподдельной заинтересованностью спросил доктор Хан.

«Великая мудрость: ДЛЯ ЧЕГО МЫ ЖИВЕМ? И почему ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА», – ответил мальчик, – русский сказал, что в несущей стене квартиры с балконом есть кирпич. На нем надпись – № 33. Если хорошенько на него надавить, тайник откроется и на обратной стороне кирпича будет ответ. Это и есть сокровище. Хотел бы я получить его».

Доктор Хаджи Хан обещал Бахтияру во что бы то ни стало побывать в доме с волшебным балконом и заполучить для него великую мудрость, если тот приложит все усилия и мужественно перенесет операцию. Мальчик сдержал обещание. А доктор Хаджи Хан, выходит, подкачал.

«Вы не поверите, но этот балкон в московской квартире для больного мальчика – настоящая Шангри-Ла. Он искренне верит в его существование, вам что-нибудь известно об этом?» – спросил посыльный.

«Впервые слышу. Никогда не была не в Шангри-Ла, ни в Нащокинском переулке, а может, просто не замечала», – равнодушно ответила Марина Владимировна, хотя история бедного ребенка ее тронула, и авторитет доктора в ее глазах рос в геометрической прогрессии.

«А почему вы пришли ко мне? Перепутали балкон?» – события фантастической истории стали складываться в объяснимый сюжет.

«Увидел орлов с распахнутыми крыльями! Зрение у меня, надо сказать…» – доктор впервые рассмеялся. Даже смех этого надежного, как утес, человека вызывал восхищение и радость.

«Орлиное! Выходит, я – орел? Двуглавый, наверное. С чувством юмора у вас порядок, доктор», – Марина смеялась впервые за несколько дней.

«Без чувства юмора в медицине делать нечего. И кстати, орлы действительно были. И тот, второй, похоже, все еще там. Ждет своего часа», – убеждал призрак.

«Какой такой второй? Есть еще кто-то вроде меня? Где? На крыше?» – Марина указательным пальцем направила ход мыслей собеседника.

«Там, – доктор этим же пальцем перевел взгляд заинтригованной женщины на балкон соседей справа. – И судя по всему, его причина – куда посерьезней вашей. Хотя… Возможно, закаляется».

Марина заглянула на соседский балкон. Орел упорхнул, зато в квартире Смирновых шли ожесточенные сражения. Молодая блондинка, супруга Максима Сергеевича, умоляла мужа не сходить с ума и не устраивать скандал. Входная дверь хлопнула, и Агния, так зовут вторую половинку Смирнова, бросилась на балкон с жуткими воплями: «Беги, Толя, беги!!!» Внизу по тротуару в одном только нижнем белье удирал герой-любовник, стойко перенесший пугающий ливень, который теперь почти закончился. Марина Владимировна и совестливый призрак доктора Хаджи Хана смотрели вслед так и не взлетевшей птице, загадочно улыбаясь, каждый о своем.

«Интересно, на том кирпиче под номером 33 ничего не сказано насчет того, почему людям всегда мало? Мало одной жизни, одной машины, одной любви», – задумчиво спросила она, не надеясь получить ответ.

«Ответ на этот вопрос до смешного прост. Хотите знать, почему?» – ответил доктор.

«Хочу. Знаете?» – Марина развернулась лицом к Хаджи Хану.

«Есть такой закон «Баланс противоречий», вы наверняка слышали, что женщина должна родить троих детей: за себя, за мужа и хотя бы за одну бесплодную женщину. Так же и в любви. Есть те, кто или не умеет любить, или не хочет, или просто некогда, слишком занят спасением мира. Так вот за них приходится отдуваться остальным. И так во всем», – на этот раз доктор не смеялся.

«В Пакистане вам, наверное, нет равных в сочинении нелепых теорий», – улыбнулась Марина.

«Тут вы не ошиблись. Равных нет. Зато утешает. Ведь утешает? Хотите, я и вам утешающую теорию придумаю, надежный щит рыцаря отдам в защиту прекрасной дамы».

«Даме нужен не щит, а рыцарь и крохотное место под солнцем. Хлопчатник в тени не растет», – впервые Марина Владимировна призналась в том, чего действительно желает.

«Я к вашим услугам и, как почетный холостяк Пакистана, заявляю, что счастье женщины в ее руках! Не смейтесь, я не шучу. Знаете, что надо сделать, чтобы выйти замуж? вы будете удивлены и не поверите мне, но стоит попробовать, вы узнаете, что это работает. А все холостяки мира скрывают этот секрет по понятным причинам», – в глазах завидного жениха читался смертельный недостаток – боязнь быть пойманным в сети брака.

«Вы меня заинтриговали. Расскажите мне, доктор Хан», – воодушевилась Марина.

«Любая, имеющая серьезное намерение выйти замуж женщина, независимо от возраста и пунктиков в биографии, должна каждый день покупать маленькие букеты цветов, желательно полевых, – ромашки, незабудки, безошибочный вариант, кстати сказать, – васильки», – уверенно начал мужчина-призрак.

«Такие букетики продают бабушки у метро. О них речь?» – перебила как будто посвежевшая Марина.

«Возможно. У нас горы, ледники и цветы повсюду. Метро нет. А бабушки, конечно, тоже есть. Но даже они практикуют этот метод. Так вот. Каждый день с маленьким букетом цветов ходите по улицам, в гости, на выставки и разные людные места, подойдет даже метро. Цветы – это сигнал того, что вы – «свободная невеста», а не какая-то старая дева», – доктор залюбовался, рассматривая правильные черты красивого лица немолодой, но такой очаровательной женщины. Ее глаза сияли в точности так, как сияли глаза ребенка, зараженного идеей найти «волшебный балкон».

«Спасибо, рыцарь Хаджи Хан. Я обязательно попробую», – Марине хотелось остановить время.

«У вас все получится. Женщина с цветами – магнит для любви. А цветущая женщина – ее выражение. Мне пора».

Дождь закончился, и над «балконам с орлами» появилась радуга.

«Какая красивая сказка», – Марина не могла оторваться от глубоких карих глаз Хаджи Хана.

«В жизни каждого есть место сказке. Взгляните», – он указал на двойную радугу, раскинутую словно мост между двумя мирами.

Марина Владимировна и доктор Хаджи Хан смотрели в одном направлении.

«Вы продолжите поиски?» – нарушила тишину Марина.

«Я думаю, я нашел то, что искал», – сказал призрачный гость из Северного Пакистана и бесследно исчез.

Марина все еще любовалась чудесным явлением природы.

«Хотя бы карту возьмите. Я сейчас поищу», – она обернулась, но рядом никого не было.

Необъяснимая тоска уколола между лопатками, опустив распахнутые крылья гордого орла. Марина села на корточки, закрыла глаза руками и неожиданно поняла. Все поняла.

«В чемодане. Карта в чемодане! Как я раньше не вспомнила? Потеряется ведь иностранец мой», – засуетилась она и кинулась искать чемодан под этажеркой.

Открыв совершенно новый, не видевший ничего дальше этого балкона за всю его жизнь чемодан, она обнаружила в нем карту. Карту мира. Марина подумала, что чемодан – идеальный тайник для шкатулки сбережений с музыкой на черный день, а потом прогнала эту мысль позорной метлой, и тогда все встало на свои места.

Чемодан, карта и музыкальная шкатулка – идеальный минимум, чтобы начать жизнь! Ничего лишнего и второстепенного.

«Купить цветы у метро, позвонить Варваре, убрать хлопчатник, – думала она, надевая резиновые сапоги, – в Каракоруме сейчас, наверное, сыро».

Отец появился, как всегда, вовремя. С порога начал бранить и наставлять Марину, пока не осознал, что «великий момент», который выжившая из ума дочь предсказала коробке чая, вершится прямо на его глазах.

«Куда ты?» – стабильно недовольным голосом спросил он.

«Уезжаю», – решительно ответила она.

«Куда? Укол пора ставить», – причитал старик.

«В Пакистан. Варвара скоро будет», – коротко и внятно сказала беглянка и поймала себя на мысли, что сожаления и страх оказаться плохой дочерью больше не беспокоят ее.

«Куда ты, Марина? Зачем ты это?» – отец испуганно кричал ей в след.

«Устраивать мою жизнь, папа!» – донесся победоносный клич из прихожей, и входная дверь навсегда захлопнулась.

Отец стоял растерянный и беспомощный. Его глаза наполнились слезами. Он вышел на балкон и выглянул в надежде увидеть ускользающую дочь.

«Марина! Мариночка! Дочка. Ты нужна мне, я без тебя пропаду! Вернись», – кричал он шепотом в пустоту.

Старик увидел, как молодой парнишка с букетом из воздушных шариков, стоя на тротуаре, радостно выкрикивал соседке в верхнем этаже: «Варенька! Выходи за меня!». Шарики выскользнули из его рук и полетели в небо. Их полет провожал взгляд ребенка, запертого глубоко внутри Владимира Лукича.

Щелчок. Еще щелчок. Еще и еще. Опять и снова. Едва заметный звук раздавался совсем близко. Владимир Лукич обернулся и увидел хлопчатник. Плотные коробочки одна за другой открывались на его глазах, обнажая мягкий белый пух.

Поразительно, как за секунду до финиша даже при абсолютной глухоте начинаешь различать очевидное.

Пятнышко

Сказка о предрассудках

Дело было на Земле. Это такая планета, жители которой слишком большое значение придают мелочам.

На свет появилось Пятнышко. Как оно возникло и для чего – никому не известно. Но его появление вызвало целую череду событий, очень неприятных для некоторых землян. В особенности для тети Поли, которая утром следующего дня собиралась стать крестной мамой одной хорошенькой девочки. Именно ей в подарок тетя Поля купила крестильное платьице ангельски-белого цвета, где и возникло Пятнышко.

В золотой упаковке с огромным бантом крестильное платье уже через час доставили маленькой Маше. Подарок тети Поли вызвал настоящий восторг у ребенка. Машенька без конца крутилась перед зеркалом, любуясь своим отражением. Мама и папа души не чаяли в пятилетней дочке. Они не могли дождаться утра, как будто не крестить Машеньку собирались, а замуж выдавали взрослую невесту. Той ночью Маша, ее родители и даже тетя Поля смотрели удивительные сны. Никто из них даже вообразить не мог, что завтра случится самая неприятная неприятность.

Ровно в десять утра и без опоздания семья Кукушкиных явилась в храм. Тетя Поля приехала тремя минутами позже и, ожидая приглашения семейства на церемонию посвящения, принялась рассматривать Машеньку в нарядном платье.

– Ах, какое загляденье! До чего же ты прекрасна, Машенька, в этом платьице! Совсем как принцесса! – нахваливала тетя Поля без пяти минут крестницу.

– Платьице великолепное! И как хорошо сидит, – отметил папа.

– Как нам повезло с крестной, правда, Машенька? – распиналась мама.

Многочисленные комплименты смутили маленькую модницу. Маша принялась накручивать на пальчик непослушную кудряшку, подняв обе руки.

– А какие у Маши красивые волосы! – не унималась тетя Поля.

– Пятнышко! – испугано воскликнула мама.

– Где пятнышко? Зачем пятнышко? – спохватился папа.

– Вот же оно, на платье, у Маши под мышкой, – мама ткнула пальцем в еле заметное несовершенство вишневого цвета.

Четыре пары глаз с осуждением уставились на пятнышко. А Пятнышко обрадовалось, что его наконец-то заметили, и расплылось в улыбке.

– Какой кошмар! – возмущалась мама.

– Неряшливость Машеньке не к лицу! – добавил папа.

– Досадное недоразумение, – извиняясь, пролепетала тетя Поля, – ты, Машенька, ручки сильно не подымай, ладно?

Машенька кивнула. А мама схватила девочку и потащила к умывальнику.

– Надо избавиться от пятнышка. Негоже крестить ребенка в грязном платье, – категорически заявила она.

– Нехорошо это, – согласился папа, – примета плохая!

Все разом кинулись спасать машин наряд. Что они только не делали! Застирывали, парили, утюжили, затирали, – все без толку! Вывести пятнышко ничем не удавалось.

Ставшее теперь еще больше Пятнышко не унывало. Веселилось и краснело от частых прикосновений, наверное, щекотки боялось.

Семью Кукушкиных пригласили пройти в зал. Двери отворились, и приятный голос попросил занять свои места.

– Мы не можем этого сделать. Мы не готовы. Платьице испорчено, настроение тоже. А если примета дурная и пятнышко никак не устраняется, так, может, это знак? – огорченно сказала мама.

– Я совершенно с тобой согласен, не нужно Машеньку в таком ужасном одеянии крестить. Надо поехать переодеть ее, – предложил папа.

– Не хочу я переодеваться! Мне это платьишко с пятнышком нравится, я в нем хочу креститься, – заупрямилась Маша.

– Я тебе, Машенька, другое платьице, еще лучше куплю, – уговаривала расстроенная тетя Поля.

– Не нужны нам ваши подарки. Если бы мы наше платье надели, ничего бы этого не случилось, – обронила мама.

– Это точно. Наш наряд ничем не хуже, – поддержал папа.

– Может, вам и крестная уже не нравится? – возмутилась тетя Поля.

– Крестная должна внимательно относиться к выбору подарков, на то она и крестная, – не успокаивалась мама.

– Верно. Может, вы это платье на распродаже купили или, того хуже, в комиссионке, – последнее слово папа произнес тише тихого, будто ругательство, которые говорить запрещается, особенно в таком месте.

– Да как же вам не стыдно! Я от чистого сердца самое дорогое платье выбрала, – оправдывалась разжалованная крестная.

Их спор мог бы еще долго продолжаться, если бы не мудрое наставление святого отца. Видно, оттого его так и называют, что любое безобразие прекратить может.

– Сколько шума из-за такого маленького разногласия. Если пятнышко так вам не угодило, подарите платьице тому, кто сам себе позволить не может и будет рад даже передаренному подарку, – подсказал святой отец, – а крестить девочку в другой раз приходите. С тяжелым сердцем такие дела не делаются. Идите с Богом.

Так закончилось многообещающее Машино утро, и наступил хмурый вечер. Мама и папа молча смотрели телевизор. Они вернули платьице тете Поле, решив, что она лучше знает, как распорядиться подарком с изъяном. А тетя Поля побежала в магазин в надежде вернуть уплаченные деньги. Но в магазине ей сказали, что, мол, «подарочки не отдарочки», коллекционные модели одежды возврату не подлежат. Зато потом уволили продавщицу, на которую пало мертвым грузом подозрение в порче товара. Несчастная продавщица конфеты любила, и повсюду их с собой носила. Вот и вчера объедалась конфетами с фруктовой начинкой, когда заворачивала платьице для Маши в красивую упаковку. Увольнение продавца тетю Полю не обрадовало. Искать новых владельцев пятнышку на платье ей было некогда, и она решила снести бракованную вещь в комиссионный магазин, как и завещал во всем согласный с мамой папа. А тем временем Машенька не вышла к ужину. Мама и папа осторожно отворили дверь в ее комнату и уложили заснувшую в кресле малютку в кровать. За подушками мама обнаружила свою потерянную вишневую помаду. Мама догадалась, что находка была самой настоящей уликой. Вот только уличала помада не маленькую Машу в неосторожности, а саму маму. Ведь она поняла, что напрасно обидела тетю Полю, но папе об этом не сказала, чтобы он с ней не согласился.

Пятнышко открыло глаза и удивилось. Как много красивых и печальных вещей окружало ее: блестящие сапоги на высоких каблуках с чуть затертыми носиками, старомодные валенки Деда Мороза, изящная кофточка в квадратик с оторванной биркой, выгоревший на солнце свитер болотного цвета с капюшоном, – все они были изгнанники. Пятнышко подумало о том, как печально оказаться никому не нужным, ведь когда-то даже этим погибающим теперь вещицам кто-то был рад. Ему вспоминалась счастливая улыбка Маши и довольные глаза взрослых. Пятнышко зажмурилось и уснуло.

А утром в магазин с ободряющим названием «Вторые руки» зашла девушка. Она была странно одета. Красная шапка с большим помпоном и круглые зеленые очки, разного цвета ботинки на высокой платформе и сумка, сшитая из оторванных карманов. В общем, – нелепый покупатель нелепого магазина. Девушка перемерила все, что было, но когда ее тонкие руки потянулись к крестильному платьицу, глаза несуразной покупательницы чуть не выпрыгнули из орбит.

– Мечта всей жизни! Жаль, размерчик маловат, – сказала жизнерадостная гостья и подхватила Пятнышко на руки.

Она выбрала две пары растоптанных ботинок, побитые жизнью очки пилота, недоваренные варенки с дырой на коленке, желтый сарафан и белоснежное платьице с вишневым пятнышком под мышкой.

– Обедать не буду! На пару опоздаю! – крикнула девушка соседке по комнате, закинув сумки с покупками в общежитие института самых настоящих художников.

– Посмотри, сколько прелестного я откопала! Вернусь, займемся делом!

Непоседа скрылась за дверью. А соседка по комнате, спокойная и большая, как холодильник, равнодушно посмотрела на сумку с безделушками и завалилась спать. И Пятнышко тоже провалилось в глубокий сон.

– Кому нужен Вьетнамский летчик, влюбленный в фиалку? Ты, должно быть, с луны свалилась, – послышался голос «из холодильника» рядом.

Пятнышко распахнуло глаза и увидело, как угрюмая соседка чудаковатой художницы пришивает большие пуговицы текстильной кукле вместо глаз.

– С ЧеПаТи! – весело ответила художница.

– Это еще что? – поинтересовалась подруга.

– Я упала с планеты ЧеПаТи. На моей Родине вьетнамский летчик, влюбленный в фиалку, кому-то обязательно нужен, – резюмировала фантазерка в зеленых очках.

Только сейчас Пятнышко осознало, что происходит в этой крохотной комнатке. Студентки института художеств покупали старые ненужные вещи и создавали из них необыкновенно красивых живых кукол. Выцветший желтый сарафан превратился в обаятельного вьетнамского мальчика. На нем был модный джинсовый комбинезон, сшитый из недоваренных варенок, и выкрашенные в лиловый цвет старые очки пилота, а в руках он держал сундук с живой фиалкой. Сундук был сделан из тех самых растоптанных ботинок, купленных, как, впрочем, и все остальные вещи, в магазине «Вторые руки». Однако истинное волшебство заключалось в выражении лица мальчика! Казалось, он отыскал настоящее сокровище, и теперь ему не терпится рассказать об этом миру. Пятнышко улыбнулось Вьетнамскому летчику. Впервые оно видело, как сотворятся чудо.

– А с этим что собираешься делать? – указала на крестильное платьице неприветливая соседка инопланетянки.

– Разве не ясно, что это «подарок небес»?! Сейчас ты в этом убедишься, – ответила художница с планеты ЧеПаТи и стала копаться в верхнем ящике стола.

Пятнышко распирало от любопытства! Интересно, в какую куклу может оно превратиться в умелых руках волшебника? Но когда перед глазами сверкнуло холодное лезвие портновских ножниц, Пятнышко сжалось от мысли, что его присутствие на белоснежном полотне может показаться нежелательным творцу. Все опасения маленького недоразумения размером с горошинку оказались напрасны. Уже через пару дней Пятнышко красовалось на щечке Рождественского Ангела с широко распахнутыми глазами фиалкового цвета.

– Он так прекрасен, что расставаться не хочется, – печально сказала художница, которую, кстати, звали Ангелина.

– Мы обещали сделать кукол в срок. Пойдем сейчас, ярмарка скоро закроется. А себе ты еще таких ангелов сто тысяч штук сделаешь, – сказала прагматичная соседка и стала обуваться.

– Не выйдет, он такой один, особенный, с родинкой на щечке, – задумчиво объяснила фантазерка Ангелина.

Художницы отнесли «Вьетнамского летчика, влюбленного в фиалку» и «Ангела с родинкой на щечке» в лавку на площади, где оживленные покупатели слонялись в поисках оригинального подарка на Рождество. Ярмарка почти закончилась, но хозяин лавки пришел в восторг от полученных кукол и хорошо заплатил мастерицам.

– Не грустите, ребята! вас выберет тот, кому вы правда нужны, – последнее напутствие девушки с планеты ЧеПаТи прозвучало по-детски наивно.

Тетя Поля не могла усидеть спокойно дома в такой морозный вечер. Ей было трудно согреться даже у камина, потому что на сердце «кошки скребли». Такое случается с теми, кому приходится встречать Рождество без детей. Ведь настоящее Рождество без радости детей совсем не веселое получается. Прогуливаясь на площади, тетя Поля любовалась счастливыми ребятишками, выбирающими подарки себе и близким. Она подумала о Машеньке, которая, должно быть, в эту ночь тоже мечтает о чудесах. В тот момент на глаза ей попался Рождественский Ангел, согревающий крыльями Вьетнамского мальчика с фиалкой. Сомнений не было, лучший подарок для Машеньки найден! Позабыв о недавней ссоре, тетя Поля постучала в двери семейства Кукушкиных. Родители обрадовались визиту непрошеного гостя. Мама Машеньки принесла извинения и пригласила к столу. Тетя Поля извинения и приглашение приняла, а папа с мамой во всем согласился. Он всегда был послушным.

– У меня есть подарок для тебя. Не могу удержаться до завтра, открой, – тетя Поля осторожно протянула небольшой сверток Маше.

Девочка бережно сняла упаковку и обнаружила чудесного ангела внутри. Она рассмотрела куколку со всех сторон и, увидев пятнышко на щечке, радостно закричала:

– Пятнышко! Я назову его – Пятнышко! – счастливая Маша спрятала Ангела под мышку и побежала в комнату, поцеловав раскрасневшуюся тетю Полю.

– Это не просто пятнышко, – смутилась гостья, – это родимое пятно, так придумал художник.

– В этом нет ничего дурного. Даже у Ангела может быть родинка на щечке, – рассудил папа.

– Будьте нашей крестной. А с мелочами мы как-нибудь вместе разберемся, – предложила Машина мама. И все вместе они стали пить какао с маршмеллоу. Этот сказочный вечер оказался волшебным и для «Вьетнамского летчика, влюбленного в фиалку», которого купила та самая несчастная продавщица. Должно быть, только он мог понять ее необъяснимую любовь к сладостям.

Глеб Симанов

г. Челябинск

Из интервью с автором:

Очень хороший и вежливый мальчик. Скромен.

Добр. Правдив. Слушает маму и каждое утро делает зарядку.

Характер мягкий. Не женат.

Окончил физический факультет СПбГУ, есть публикации в сети.

© Симанов Глеб, 2017

Кораблик

Сделай мне кораблик. Вырежи из дерева.

Из бумаги – промокнет. Нахлебается соленой воды.

Вырежи кораблик, чтобы был виден с берега.

С берега нашей ванной. Из дерева – и лады!

Выпили так, чтобы был капитанский мостик,

Палуба в чешуе русалок и колесом штурвал.

Чтобы тугие снасти свистели, а матросы играли в кости.

Те самые, из «Русского», – которых художник нарисовал.

Выточи мне кораблик. Только чтоб были мачты,

В треске которых слышен дерева томный страх.

Выточи перочинным. Чтобы гудела смачно

В парусе, повидавшем память о всех ветрах.

Выпили киль надежный. Киль волевой и острый.

Чтобы не страшно было – в кафельный океан.

Главное чтоб из дерева! Вырежи на нос ростру.

Выдолби трюм для рома, чтоб капитан был пьян.

Сделай же мне кораблик! Как следует – по науке.

Из дерева – настоящий. Чтоб не тянул ко дну.

Выруби весла. Весла без ветра спасут от скуки.

И капитан не будет выброшен за корму.

В шторме проверим крепость рук, парусины, борта.

Мачты потонут в брызгах. Слышишь тугой их стон?

Вырежи мне кораблик. Кораблик такого сорта,

Который из всякой бури чудом всегда спасен.

От берега нашей ванны, разрезав волн нахлесты,

Кораблик поверит в море. Поверит, что края нет.

Сделай такой кораблик, ведь это довольно просто…

Сделай, и он откроет какой-нибудь новый свет.

На борт шагнем задорно – рому старым пиратам!

Отведаем белой пены – соленые гребешки.

Море отодвигает границы твои стократно.

Качает. Под крики чаек простор для лихой башки.

Борей нам расправит спины. Перевернет страницу.

Полярной звезде доверим вести нас на край земли.

Представь, лунный серп, и море внизу серебром волнится

И звезды в глубоком небе, точно в костре угли.

Выруби мне кораблик. Я знаю, без лишней жалости

Наждак отшлифует занозь. Исправит все виражи.

Сделай же мне кораблик, Дедушка, пожалуйста!

В полдень я отплываю. Я начинаю жизнь.

Лишь сорняк пробивается сквозь асфальт…

Лишь сорняк пробивается сквозь асфальт,

плюс – деревья, но эти – другой замес.

Отправляйся хоть по морю что ли как новый Чайльд,

но сумма не меняется при перемене мест.

Так учил я сидя за школьной партой,

и жизнь представлялась длинной, что шаг папани;

я с тех пор семенил с ней рядом и спал под картой,

забирался по ней в места, где кличут мадам и пани.

И как будто бы вынес такой мотив,

что сорняк пробивается лишь сорняк;

против догм и традиции, супротив,

раздирая щебень, металл, плитняк.

Сорняку не надобно твердой почвы,

он уместен будет в любом ландшафте, масти;

он не пишет писем, не ведает индекс почты,

как не ведает грабли судьбы или тяпку власти.

Я становлюсь прозрачным…

Я становлюсь прозрачным, я обретаю легкость;

В сердце моем открылась чертовски большая емкость.

Дрожью наполнен воздух; я становлюсь стеклянным.

Мысли мои в распаде; привкус несносно пряный.

Спать стало сложным делом: каторжно, тяжко, жарко;

Душа не слушает тело, да и плевать, не жалко.

Время куда-то делось; я устаю от дрожи;

Эти прикосновения становятся все дороже.

В этой моей пустыне, где я бродил доселе,

Нынче есть руки, взгляды, – это крутое зелье!

Что же со мною сталось? Что я без этих пальцев?

Сердцу претит усталость, разум теснит нахальство.

Жан-Клод уважает простую жизнь…

Жан-Клод уважает простую жизнь в мерном расходе сил;

Не вылезает из старых джинс и стоптанных мокасин.

В церковь не ходит: «к чему ходить, коли не согрешил?».

Жан-Клод никогда не любил спешить, не покорял вершин.

Любит зайти зацедить стакан, посетовать на жену,

Мол, стоило раз угодить в капкан, – и вся твоя жизнь ко дну.

Навек замурован в семейный быт, под строгий супружний взгляд;

В споры извечные, кто храпит; в вывод своих цыплят.

В тихой провинции нет траншей, но климат тут напряжен:

Жены песочат своих мужей, мужья распекают жен.

Внуки разъехались, дети шлют открытки на Рождество;

В доме – все скатерти да уют, будничных дел раствор.

Жан-Клода тянет в знакомый бар. Суббота, с утра дождит.

Стаканчик-другой пропустить: «нектар» желудку не повредит.

Жан-Клода все кличут по-свойски Жак, патрон наливает в долг;

Он в курсе событий на рубежах: спасибо, канал France Deux.

В настольном футболе он крут, мастит; кивают: «его стезя»;

О, как распаляется, пропустив, сухим кулаком грозя!

И кто бы он ни был: добряк, брехло, последний из могикан, —

В провинции сонной царит Жан-Клод, местный трактир, стакан.

Его атрибуты видны, ясны, имеют свой вкус и вес,

Их чуешь спиною. Конец весны, терраса, кривой навес.

Кафе, вязкий пригород, выходной; туман и все, как в бреду.

Жан-Клод мог вполне оказаться мной в далеком своем году.

Мог так же пить кофе, ленив, небрит, на стул оперев свой зонт.

Вдыхать этой жизни неспешный ритм и этот парной озон.

Коситься брезгливо на стариков и все ж снизойти: «года».

Они до скончания своих веков не двинутся никуда.

А много ли надо, когда ты стар: собака, петанк, очки;

Стал в пятый раз дедом, сутул, устал; боишься за кабачки.

Но в этой стабильности, милый друг, в недвижной ее воде

Я вижу спасательный жизни круг, спасительный для людей.

Так в мерном течении похожих дней шевелится жизнь моя.

В какую землю пустить корней, откуда моргнет маяк?

Покуда есть пригород и Жан-Клод, нас тянет на корабли,

Нас манит опасность, запретный плод, обычаи чужой земли.

И мы покидаем свои дома, привычный уклад вещей;

Ныряем туда, где не видно дна, лезем в любую щель.

И стоит вспомнить окраин сон, их мерный здоровый храп;

Треплю многословных всегда персон, неспешных, как донный краб.

И ясно, что этим даны их дни – вариться в простом соку,

И время проносится мимо них на полном своем скаку.

И дабы, о жизни своей сказав, не чувствовать едких мук,

Взглянуть полезно на то, что за… за дверью твоей, мой друг;

Тропою тернистой свой путь вести и жить везде налегке,

Чтоб после спокойствие обрести… в маленьком городке.

Мой кофе остыл, по стеклу ползут набухшие капли. Пар.

И день, что – то ли пустить слезу, то ли податься в бар.

Суббота, провинция, в смысле дно, терраса, сырой плетень.

Жан-Клод тихо курит, глядит в окно, и дождь моросит весь день.

Греческая баллада

Мерно шает[1] закат, полосою пунцовой закат;

В толчее облаков потерялся горячий дукат;

Мерно тлеет лоскут, точно уголь за створкой печи,

Раздуваемый в мягких клубах синеватой парчи.

Только тихий плеск волн, мы сидим на мостках, ты и я,

Как две капли воды, обрамляя пейзажа края.

Термаикос, ласкающий город на синих холмах,

Тихо барку баюкает в мягких лазурных волнах.

В тихих синих волнах я усталый свой взгляд погашу:

Безмятежный пейзаж акварельною кистью пишу.

Слабый ветер на губы приносит свой вкус соляной;

Мне не надо картины иной, мне не надо иной…

Резкий присвист блесны – вот безмолвная суть рыбаков;

Бродит ощупь вдали маяка по горбам облаков;

В пелене синеватой без цели блуждает буксир,

Чуть качает его набегающей ряби курсив.

Только теплый плеск волн; через дебри чужих языков

Мы бежали уютных оков… этих тесных оков.

Мы бежали, на сушу ступали за семь за морей,

Мы в проемы ступали открытых судьбою дверей;

Шанс дается судьбою – за нами его угадать;

Только надо шагать, непременно и смело шагать.

Слабый ветер прохладу несет… что мне шепчет вода,

Тихо шепчет вода; ты меня вспоминай иногда,

Вспоминай Александра в седле, с обнаженным мечом;

Башни каменный ствол коренастый с его кирпичом.

Белой башни зубцы, непреклонная верность бойниц

Знает лязг кандалов, и ступени, и холод темниц,

Помнит страсти все те же, богатых империй закат.

Отчего горизонт так покат, отчего он покат?

Отчего он уносит меня… так уносит меня?

Оседающий сумрак меняет все контуры дня.

Чужестранка, ты мне не чужая в «носатой орде»;

Мы как будто встречались и раньше… но бог знает где…

Только мягкий плеск волн, наши тени лежат на брегу;

я его навсегда сберегу, этот сон сберегу…

Развалины замка

Эх, взять бы все это давно и бросить:

Интриги-вериги, власть…

Гоняет ветер осенний проседь

На старой моей главе.

На смерть приходящих топорно, ратно —

У дьявола ли украсть,

У бога ли выменять тех обратно,

Кто нынче лежит в траве?

Стена крепостная моя надежна,

С нее и гляжу окрест;

И жизнь многолика, быстра, картежна:

Судьбою случай вершит.

Мне выпала доля – хозяин форта,

И я несу этот крест;

Но замок мой доброго вышел сорта —

Корона местных вершин.

По лесу кистью художник бродит,

Искрится роса на лугу,

Туман не туман – только что-то вроде —

Виляет вслед за рекой.

И низкое солнце уже не жарко,

Над лесом ведет дугу.

Мне, в общем, и жизни моей не жалко,

Когда тут пейзаж такой…

Мой недруг не дремлет, грозит осадой,

Нацелил свой trebuchet.

И мне остается идти с досадой

Готовить мои войска.

Мой верный слуга мне камзол утюжит.

Что будет с моим дюше?

Но замок мой крепок, я знаю, сдюжит,

Не то, что тот, из песка.

На склоне восточном царит виноградник —

По осени много дел.

Но хочешь, не хочешь, seigneur, ты – ратник,

Не все же цедить chartreuse?

Мой меч плотояден, тяжел, проворен —

Вовек на него не глядел б!

Эх, если б был я от расправы уволен,

Последний в роду Chevreuse…

Не глупо ли жизнь проводить при лязге,

При лязге шальных мечей?

И вечно гадать в этой дикой пляске:

Авось пронесет опять?

Мне выпало править, мое поместье

С рекой (не сказать ручей).

В вопросах коварства, расправ и мести

Известна мне каждая пядь.

Уставший от боен, я белой вороной

Смотрюся со всех сторон;

Я случаем был награжден короной,

И я не смыкал очей.

Давно не новость дурное свойство,

Побочное, всех корон:

Корону всегда окружает войско,

Прикормленный блеск мечей.

Я все повидал, я изведал трона,

И мне опротивел свет.

Шумит подо мною устало крона,

Пускает листву кружить.

Почто не заботит нас то, какой мы

По жизни оставим след?

Долина мерещится мне покойной;

Мне только бы жизнь прожить…

Мне б только увидеть мою дикарку,

Раскосых очей восток…

Как та танцевала, кляла кухарку

За пресность. Хозяйка грез,

Сложу ли я меч, по своей ли воле…

С тобою и смерть – восторг!

Что встречу сегодня я в чистом поле,

Последний в роду Chevreuse?

Стена крепостная во мху, топчу я

Видавший былое вал.

И в сини стада кучевых кочуют,

Как отзвук далеких битв.

А в мирной провинции этой сложно

Представить, что ты воевал;

Тем паче, герцог, понять невозможно,

Как мог ты быть здесь убит.

Твой замок порос сорняком и плющом,

Колодца чернеет рот;

С подвалов тянет грибным, гниющим

Молчанием сырых камней.

Туристы по склону ползут, под арку

Шныряют входных ворот.

Все явней мерещится мне дикарка,

И мысли мои о ней.

Судьба

Судьба расставляет встречи

Всевластной своей рукою,

Как будто на чет и нечет,

Лишая тебя покоя.

И что, казалось бы, проще,

Ослиной душой перечить?

Вот только судьбиный росчерк

Похлеще любых затрещин.

Судьба играет на нервах,

Порою груба, как клещи;

Но екнет в сердечных недрах,

И глаз твой вдруг станет резче.

И, черт возьми, ты узреешь

Причины для этой встречи

И вдребезги захмелеешь,

Теряя пред ней дар речи.

Так, встретив мечту во плоти,

Мне крыться отныне нечем —

Читал я в глазах напротив

Куплеты степных наречий.

Так выпало мне судьбою —

Напело мотив влечений

Встающее за тобою

Наследие былых кочевий.

Так стал я твоею паствой,

И вирши тому порука.

Но, боже, как ты прекрасна!

Почто нам с тобой разлука?

Нелепо душе и грустно,

Коль ты от меня далече.

Рассудок утратил русло,

и время совсем не лечит.

Был вечер осенний…

Был вечер осенний, наполненный синью,

Густеющей синью, съедавшей фасад;

Был вечер в Париже, видавшем Бастилию,

И плаху, и дым баррикад и засад.

В парижском кафе ветер тянет прохладу,

Волнует дыхание свечей на столах;

Играет вино, сердце просит балладу;

Балладу о смерти исполнит аллах.

Гудят разговоры, и дым сигаретный

Мешается с синью, и сыплется смех.

Вот только в ночи силуэт минаретный

Решает сегодня один за всех.

В парижском кафе мирно теплится вечер,

И с кухни приятно посуда гремит;

И кажется, будто наш мир бесконечен;

И верится слабо в какой-то лимит.

Вот только есть пули, свистящие пули,

Повисшие в сини на долю секунд;

Безликие пули, увязнув в пурпуре,

Земную дорогу навек пресекут.

Бокалы за стойкой огни дробили,

В убранстве уютный царил завет.

Они не узнали, за что их убили,

Прежде чем двинулись на тот свет.

В парижском кафе (точно с той картины)

Кошмарного бреда расцвел венец;

Но не было площади с гильотиной,

Ни тугой петли, на худой конец…

Был вечер осенний, ноябрьский вечер,

И ветер дыхание свечей качал;

Приговор невнятен, судья злоречен,

Твердолоба искренность палача…

В парижском квартале густеющий вечер,

Звенели то гильзы, то крик оглушал;

Насколько порою наш мир скоротечен —

Мы нынче не верим своим ушам…

И плещется синь в этой улице гулкой,

Уносит ушедшие в тень имена;

И если мы жизнь именуем прогулкой,

То вброд переходим мы реку без дна.

Письмо

Попрощаться, Маша, пришла пора,

Только мне не грустно: прошла хандра;

В этой сказке про нас – ты была гора,

А я был твой Магомет.

И я шел к тебе через сон в ночи,

Сквозь звонки, гудки, через сто причин,

Поднимался илом с морских пучин,

Чтобы ты мне сказала – нет.

Чтоб сказала уверенно и легко;

В самом деле – на кой я тебе, на кой?

Ветер с шеи уносит твоей Коко,

Волосами играет, гад.

Темноока и ростом почти с меня,

В черной кофте, закутываясь, маня,

Беспощадна ко мне и вообще к парням;

Нам навстречу кричит закат.

Этот парк запомнит слова, твой шаг,

Тишину, где палец к губам, мол, «ша»;

Только это и ломаного гроша

Не стоит, коль ты самец;

Для романтика важно дышать с трудом,

Через раз, как рыба – хватая ртом;

Ее голос – мурашками, а потом

Ее взгляд – и это конец.

Но меня миновал сей страстной инфаркт,

Может, я очерствел, может, просто фарт,

Пусть мы примем это как некий факт:

Не сошел по тебе с ума.

Через все твои присказки, фантазню,

Выкрутасы твои и мою возню,

Петергофского неба запой: мазню, —

Жизнь меня провела сама.

Без сердечных ран – и какой роман?

Только я извиняюсь – не тот дурман:

Я не впал в томление – держи карман…

Хоть и было: прическа, туш.

Без тебя я взаправдашне не скучал,

Есть дела, друзья, для души причал,

И если когда я о чем кричал,

То то был холодный душ.

Но а ты отошла, как вода в отлив,

Обнажившая ракушки на мели;

Педантичный мой разум не захмелив,

Сползла, как тень по песку.

Мне остался берег и птичий крик,

Под ногой устойчивый материк,

Для трагичности вящей Борей-старик

Мне насвистывает тоску.

Только я не печалюсь: дышу легко;

Этот воздух – холодное молоко,

Ветер с шеи уносит твоей Коко…

И пускай. И кому беда?

Что кручину искать там, где нет причин —

Не имея дом, теребить ключи?

И щемит лишь от пышности величин:

Мы прощаемся навсегда.

Навсегда, как и требует наш закон

Для приличной трагедии, испокон.

Но прощай, я шагаю за Рубикон;

Оставляю тебе дожди.

Говорят, мир тесен, но нас с тобой

Не сведет ни времени постовой,

Ни булыжник питерской мостовой, —

Так прощай, не пиши, не жди.

На заклание приносим возможность встреч:

Драма требует жертвы, – об этом речь;

И неважно, как нам ее наречь, —

Мы расходимся к полюсам.

Да и что я здесь выдумал за напасть?

Мельпомене нужна лишь крутая страсть,

А такую ни выдумать, ни украсть;

А что нет – виноват я сам.

Так прощай же, Маша, adieu, всех благ.

Поднимаю не руки, но белый флаг;

А в ряды воздыхателей-бедолаг

Я не стану, – и черта с два.

Мне претит надежда на унисон,

Когда дело касается двух персон;

Вспоминай меня, коли найдешь резон.

Обнимаю: долой слова.

Светлана Сабадах

Казахстан, г. Темиртау

Окончила Карагандинский металлургический институт по специальности «Экономика и управление в металлургии». Во время учебы работала на Карагандинском металлургическом комбинате (ныне «АрселорМиттал Темиртау»): переводчиком с англ. языка, потом и по сей день – инженером снабжения инвестиционных проектов.

Публикации в темиртауских газетах.

© Сабадах Светлана, 2017

Из интервью с автором:

О, это хорошо, что надо рассказать о себе! Я ужасная «якалка» – копаться в себе и говорить о ней же могу часами, пока всех вокруг не начнет тошнить от выдаваемого «сложнейшего комплекса эмоций».

Живу в маленьком (ой, чуть не написала – прифронтовом!) металлургическом городишке, где половина людей, соответственно, металлурги, а вторая – их дети и супруги. Вхожу в первую половину и во вторую. Город находится в Казахстане, Казахстан – на планете Земля, Земля – во Вселенной. Поэтому ощущаю себя частью Мира, а всех людей – собратьями (здесь потянуло нарисовать схемку наподобие тех, что делал Экзюпери в «Маленьком принце»).

Я за: чистоту, красоту, честность, живое общение, эксперименты. Обожаю осеннюю хандру, зимний сплин и весенний авитаминоз – в этих условиях лучше пишется и работается. В двух словах – веселый трудоголик. (Как в том анекдоте: «Доктор сказал – психических расстройств нет, просто веселая дура)». Когда выдается свободная минутка (что бывает не так уж часто ввиду выращивания трех дочерей), устраиваю субботник, озеленяю двор, мощу из камня дорожку, организую праздники, работаю переводчиком.

Я против: безответственности, лени и сетевых игр.

Жизненное кредо – человек не имеет права быть несчастным.

Помимо поэзии, люблю классическую музыку и живопись – скорее интуитивно, сердцем, – ведь ни в первом, ни во втором, ни в третьем особо не разбираюсь.

Стихи пишу с детства, видимо потому, что не умею петь и рисовать, хотя в жизни приходится делать и то и другое. Пописывала себе «в стол», пока неравнодушные не затащили в сеть. Здесь я и обрадовалась, что «современная поэзия не умерла» и я не одинока. Иногда, по праздникам, печатаюсь в местных газетах.

Стихи люблю разные, от детских до акмеистских, лишь бы это было гармонично, искренне, стильно и неординарно. Этот принцип применяю и ко всему остальному.

Мечтаю выпустить симпатичную книжицу для детей «Маленькая Ра и другие стихи для детей»).

Мне 39 лет.

Хватит? А то я так долго могу…:)

Я женщина

Я женщина, лежащая на шкуре

В каминной зале, в отблесках огня,

Ты укрывал от бьющей в окна бури

Своими поцелуями меня…

Потом ты ждал. Глушила баня крики

И повитухи частое «Плоха…»

А помнишь, приносила костяники

Я для тебя на блюдце лопуха?..

Я женщина, играющая в покер.

Твое второе имя – Флэш-рояль.

О, как прозрачно делает намеки

Помадой окантованный хрусталь!

Заметил ты, как я украдкой прячу —

Предательски знакомый аромат —

В разрезе платья пробники удачи

И родинки молочный шоколад…

И это я нарочно уронила

Себе под ноги веер кружевной.

Чтобы его мне подал мальчик милый

И жарким взглядом встретился со мной…

Я женщина с улыбкою Джоконды,

Ромашке приказавшая «люблю».

Официанты слушать мои стоны

Сбегаются: Mademoiselle Chante le Blues[2]…

Голландские одуванчики

Все ищут счастье. В черных зернах кофе,

Отобранных за Мутною Рекой:

Бросая в кипяток несчастья крохи,

Отождествляют счастье и покой,

Который только снится… и не снится.

Задумал май сиреням злую месть.

Так лихо каруселька жизни мчится,

Что с лошади на льва не пересесть.

Седеют одуванчики… лысеют,

Вьюнки в изнеможении ползут.

Плетут венки веснушчатые феи —

Из Нидерландов их не привезут,

Как розы, хризантемы и тюльпаны.

Уходит поезд… с пятого пути.

Нет, не успеть. Без ручек чемоданы

Жаль выбросить. Опять идут дожди

По четвергам. В субботу – чьи-то свадьбы.

Ах, где я только счастья не искал!

Я был бы счастлив, если бы да ка́бы.

Возможно, и в постиранных носках

Его немножко есть. В тугой барсетке…

В сто лет назад написанных стихах…

В солонке у хорошенькой соседки…

Как будто начинает все стихать…

Вдруг резко – нараспашку мая дверца,

И снег черемух вянет на земле.

В лицо пахнуло позабытым детством

Вновь – от облитых клеем тополей.

Мы привыкаем сетовать на власти,

На невезенье, порчу, сглаз и рок.

А где-то наше родненькое счастье,

Несчастное, нас ищет – сбилось с ног.

Но маются и ищут счастье люди,

Энциклопедий тонны вороша.

Хм… вы когда-нибудь кормили грудью,

Прильнув щекой к ладошке малыша?

Чисто-белое кино

Метель в степи. Протяжно воет ветер,

В лицо швыряя жгучую крупу,

Нанизывая на железный вертел

Мою сиюмитную судьбу.

Все было честно. Даже штормовое

Предупрежденье было нам дано.

Изнеможенье. Наважденье. Двое —

Я и метель. Разорвано звено

Между реальной явью и киношной.

Стихия… как же можно супротив?

Хотя теперь и модно, и возможно

Технически – раскрасить негатив.

Но с этим разноцветьем не согласна

Мириться вьюга: знай себе одно —

Все красит только монохромной краской.

Метель снимает белое кино.

Завтрак на веранде

Двенадцатое утро мая

Бесцеремонно улыбнулось,

Голодным гамом заполняя

Зевки не выспавшихся улиц.

Так много воздуха и света

В объятьях призрачной истомы,

Так сладко предвкушенье лета,

Что выйти хочется из дома,

Где все промозгло, и обрыдла

Тоска каминного уюта,

Заплесневевшее повидло,

Преданья пледов пресловутых.

Свежи миндалевые дали,

И долы мятные мятежны,

Прохладны вздохи Цинандали —

Пусть этот завтрак будет грешным,

Веранду солнечно обрызгав:

Поджаристые хлебцы с тмином,

Упругий белый кубик брынзы,

Зеленый чай, пары жасмина;

Дрожащее желе рассвета,

Иных пленившее немало,

Не вдохновило лишь поэта,

Сопящего под одеялом.

Заламинирую любовь

Заламинирую любовь

И стану ею любоваться.

И можно будет не бояться

Пролить печали горький кофе,

Замять в кармане уголки —

Под пленкой полиэтилена

Ей море быта по колено.

Пусть не поглажены шнурки

И грудь вареньем не натерта.

Ей можно будет резать торты

И отскребать, как старый клей,

Тугую жвачку серых дней;

Используя ее как шпатель,

Все щели так законопатить,

Чтоб не просачивалась в грудь

Обид густая баламуть;

Легко, хвастливо и небрежно

Носить на лацкане, как бейджик.

Одев в прозрачную броню,

Ее надолго сохраню.

Заламинирую любовь…

Глаза-хамелеоны

У тебя глаза-хамелеоны —

Есть такой в природе дивный цвет.

Шелестят в них солнечные клены,

Излучая ультрафиолет;

Словно ей на небе места мало,

Мало глубины семи морей, —

В ободками сжатые порталы

Рвется синь хрустальных сентябрей;

Осторожность сумерек февральских,

Иней с можжевеловых ресниц,

Незажженность палочек бенгальских,

Голод ста беременных волчиц.

У тебя глаза-хамелеоны —

Иссиня-серебряный ментол.

Только он сегодня запыленный

Солью слез, уроненных в подол.

Мой ласковый и нежный День

Отражена будильника нападка,

И отделяет на мгновение меня

Лишь тоненькая кожаная складка

От только что родившегося Дня.

Он просит ласки, требует заботы,

Скулит и ставит лапы на кровать.

Да, делать нечего: пусть неохота,

Но мне придется все ж его начать.

Уж как он рад! Бежит за мной на кухню,

Подлизываясь чашкой кофейка,

Несет в зубах поношенные туфли

Без задников, с опушкой по бокам.

Он терпеливо ждет за дверью ванной,

Когда я окончательно взбодрюсь,

Лицом, душой и телом чище стану

И наконец вплотную им займусь.

Я в коридор, а он за мною следом,

Когтями исцарапал весь порог:

Мол, нам пора за молоком и хлебом,

Накинь скорей, хозяйка, поводок!

И так до вечера: то это, то другое,

То покорми, то уши почеши.

Ох, и умаялась я за день, День, с тобою.

Когда же ты закончишься, скажи!

На антресоли

Я житель старой антресоли.

Сюда заглядывает свет

Так редко, вспугивая молей,

Прокладывающих свой след

Неслышно в складках крепдешина —

Того, что мерялся в аршинах

И чаял зваться «туалет»,

Выпячиваясь кринолином.

Вокруг, в слежавшейся пыли,

Насквозь пропахшей нафталином,

Битком набитые кули

Забытым хламом. За стенами —

То чьи-то хриплые стенанья,

То пес оставленный скулит.

Я наблюдаю с антресоли

Со смесью страха и тоски,

Как шьют для чад своих Аcсоли

Из алой ткани ползунки

И варят супчик из фасоли,

А Греи их, смолят, мусоля

Газет вчерашних уголки.

Вот в щель проскальзывает утро

Очередное. Резкий чих

Быт антресольного уюта

Ничуть не нарушает. Стих

На лестнице поспешный топот.

Я снова жду – о, тайный опыт! —

Минут молчанья золотых…

В парадной звуки поутихли,

И стало будто бы слышней

Сердцебиенье в паутине

Прожитых неприметно дней,

И застывает тусклый бисер

Безликих календарных чисел,

Мерцая холодно на ней.

Сгущалась грусть…

Сгущалась грусть гуашью мглы,

Грязцой коричневого цвета,

Каким мы красили полы

За неимением паркета.

Трясла тенетами в углах,

Звала в зеленые запои,

В кармашке выцветших обоев

Сушила розы чуткий прах.

Из тени вытеснив просвет,

Дышала пылью книжной полки,

Приревновала к сальной челке

Скатавшийся в испуге плед.

Велела склеивать опять

Останки желтых фотографий,

Потом – их снова расчленять,

До смерти зля холодный кафель.

Грибной подмешивала яд

К псевдоспасительному мокко,

И в нем топила – ненароком

Зачатых – нежности котят.

До тошноты знакомый ритм

Стучала трубочкой газеты,

Ютилась маленькой Козеттой

В неприкасаемом внутри.

Напрасно тщилась слез-живиц

Подмогу благостную вызвать —

Повысыпа́лась из глазниц

Белков крошащаяся известь.

Хвалила антидепрессант,

Лизала слизнями весь вечер

Губ деревянных робкий бант.

Ароматические свечи…

Постриг

Платье мятое

Вянет мятою.

Нарасхват она,

Да сосватана.

Губы вишнями

Лишь Всевышнему.

Куколь вышитый.

Так уж вышло… Ты

Сердце ей не рви,

Душу не криви —

Ледяной крови

Ей не отрави.

Губы вишнями

В кровь искусаны.

«Так уж вышло мне —

Иисусова».

Спелым колосом

Стан. А в волосы

Пустит ножницы.

Так уж сложится:

Схиму ей носить.

Сладкий мед не пить

И гнезда не вить.

За тебя просить.

Не лежать во ржи

Да не ворожить

На Купалы день.

Купола в воде

Отражаются.

«Отрешаюсь я…»

Слезы бусами.

Иисусова.

Юность без четверти девять

Минус двадцать. Утро городское.

Вдруг в маршрутку впрыгнуло легко,

Поправляя локоны рукою,

Юное создание. Строкой

Я тебя потрогаю украдкой,

Приласкаю мех воротника.

Ты в моей поселишься тетрадке

На мои тетрадные века.

Назову-ка я тебя Глафира.

Сыто заурчу, переварив

В снежно-ледяной утробе мира

Алых губ обветренный нарыв.

Ты наверняка уже знакома

С любопытной жадностью зеркал.

Берегись шоферов – это клоны

Одного куряки-мужика.

Мне не верь. Я гадкая гусыня,

Лапами увязшая в стихах:

Я тебе придумываю имя

На гусиных липовых правах.

У таких по жизни (вот и верь ей!)

Всех ориентиров – плакал кот:

Глупый мускул в левом подреберье

И по-детски сладкая морковь…

Между тем проворная маршрутка

Сделала во времени дыру.

– Per favore, pane con prosciutto…[3]

Как по-итальянски «я не вру»?

Фу ты, до «кольца» подать рукою.

Небо сыплет белый порошок.

Дышит гарью утро городское,

Стылым и невкусным беляшом,

И еще шоферской сигаретой —

Он перед «конечной» закурил.

Вот маршрут закончился и этот

Где-то посреди дороги в Рим.

Пустыня

Перед вами знойная пустыня[4].

Ни души. Колючки и самум.

По какой я здесь торчу причине,

Неизвестно черту самому.

По глаза зашторив арафатку,

Я несу свой… стек[5] наперевес,

Ощущая острую нехватку

Нежно-пластилиновых чудес.

Вдалеке заманчивые мреют

Разноцветных радуг миражи.

Я давно в оазисы не верю,

Еще в детстве мой сломался джинн.

Не жалею, не зову, не плачу[6],

Но понять хотелось бы одно:

Ящерка увертливой удачи

Под каким таится валуном?

Перед каждым камнем наклоняюсь…

Вот она! Хватай ее, держи!

Разжимаю руку – извиваясь,

В ней лишь хвостик маленький дрожит.

Поплюю в раскрытую ладошку,

(В следующий раз не отпущу!)

И, чтоб труд мой не пропал, дорожку

Я из этих камешков мощу.

И твержу, как мантру, ежечасно, —

Но не реже, чем пять раз в квартал:

«Стоп, мгновение! Ты так прекрасно!

СпасиБО, за все, что Ты мне дал».

Скоро сорок лет моим скитаньям —

Уж пора привыкнуть. Но опять

То примстится океан с китами,

То лукошко срезанных опят…

Пусть будет Юля

Бутылочка пива в моем ридикюле.

В груди карамелька безжалостной пули.

Тигриная грация. Томность косули

В глазах – сладкий блеск шоколадной глазури.

Я пью по утрам только Pina colada,

Приправленный мифами Древней Эллады.

Не надо в моей голове ковыряться —

Там не тараканы, а осы роятся.

Папуля, ужаленный с нежностью в ротик,

Подсядет на редкостный этот наркотик;

Окажется между Харибдой и Сциллой.

Вздыхает мамуля: «Ая говорила…»

Послушные детки в кроватках уснули.

«Зачем тебе имя? Ну… пусть будет… Юля».

Я пятидесятый оттенок июля.

Весь мир поместился в моем ридикюле.

Осталась на барном двенадцатом стуле

Остапа царапина «Пусть будет Юля».

Трабл-бабл

Через саму себя переступать

Туда-сюда натоптана тропинка.

Повышенной прогибчивости спинка.

И ноги так удобно вытирать

О тряпочную стать.

Ей все равно октябрь еще не спать,

Хватая жидкий воздух, будто рыба, —

Безжаберно, беззубо, безулыбо, —

Закрытым ртом, стараясь подышать.

Затейливая б. дь

Тебе попалась, милый? Ловко сшито,

Внутри весьма несложный механизм

Смешно дрожит, когда потянешь вниз

Веревочку.

Входи, не разувайся – здесь не мыто.

Сезамчик, отворись.

Престранные созданья – трабл-бабл:

Какая-то сиреневая чушь

В башке. Опять размазанная тушь…

Да, стержня нет – характер больно слабый.

Что вы хотели? – плюш.

P.S. Чуть не забыла… Ключик запасной

Лежит под ковриком. Вдруг свой ты потеряешь,

Завалишь за подклад или оставишь

Случайно/специально у другой?

Всегда есть запасной…

Покров

Покров-батюшка, покрой землю

снежком, а меня женишком.

Приговор на Покров день на Руси

1

Колючей крупки закрома

Уж заготовила зима:

Хотя далеко до сугробов,

Сегодня бросила на пробу

Нам жменю белого зерна.

Грядут засидки дотемна;

Покрой асфальтного сукна,

Свою утратив угловатость,

Приобретет щеголеватость

Предсвадебного полотна.

2

Кашне оттенка «куркума»

Не виновато. Я сама.

Как патиссон, кудряв и крепок:

Вынай ребро и делай слепок —

Как не сойти чуть-чуть с ума?

Пусть у тебя была жена.

Быть может, даже не одна.

Две. Пары. Кожаных перчаток.

Судьбы подарочный початок

Тугого зрелого зерна.

3

Покров. Под кров карнизов жмутся —

Тотем влюбленных в мир безумцев —

Два «далматинца»-голубка,

Октябрь натягивая куцый

На распушенные бока.

Потом все будет: я покаюсь,

В платок – с кольцом отнятый палец.

Все это после. А пока —

Густая плоть «лесных красавиц»[7],

Апорта[8] дутая щека.

Икра

Парок дыханья. Горечь сигареты.

Убожество подъездного тепла.

Коротким ливнем выплакано лето,

Зима еще как будто не пришла.

Агатовая пемза тротуара

Подошвы прожигает. Сгоряча,

Наверное, я каркала: «Не пара…»

В безрыбье разгулялась рать рачья,

Прельстившись преснотой. Чем меньше лужа,

Тем ближе дно и толще ила слой.

Не дергайся – засасывает глубже…

В сети любви запутанной и злой

Зерно и раки паюсное мечут.

За ним ныряю в счастье глубоко —

Целую эти крохотные плечи,

Вдыхаю с них парное молоко.

Инкубатор

Совсем чуть-чуть цыплячьего тепла

Отсветом равнодушного накала —

Для желторотой стаи роль крыла

Живой любви и лампочка сыграла.

Так в темноте, безликой и скупой,

Хочу тепла от губ твоих добиться,

И зябко под яичной скорлупой

Томится не рожденная жар-птица.

Я не могу

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою…

В. Высоцкий

Я не могу свои не тратить нервы,

Боюсь, я их совсем не берегу.

Я не могу в лицо ударить первой,

Навряд ли я вообще это могу.

Я не могу с закрытым ртом смеяться,

Я не умею скидку попросить.

Я не могу серьезно обижаться

И камешки за пазухой носить.

Я не могу надолго расставаться

С любимым человеком, уж прости;

Я не могу на части разорваться.

Я не могу не есть после шести.

Я не могу, взбивая мозг до мусса,

Глотать по телевизору халву.

Я не могу на землю бросить мусор

Там, где живу, и там, где не живу.

Восторга у меня не вызывают

Брильянты, шубы, золото, тряпье,

Не потому, что денег не хватает,

А потому что это – не мое.

Я не могу не мыть подругам кости,

При этом им ничем не навредить.

Я не могу напрашиваться в гости

И в них без приглашения ходить.

И как бы чайки страшно ни кричали,

Пророча непредвиденный исход,

Я не могу остаться на причале,

Когда уходит в море теплоход.

Что умерло, я воскрешать не смею,

Я не хочу былое ворошить.

Я не могу – я права не имею —

Без счастья и любви на свете жить.

Соловей-разбойник

1

Холодает. Небо тускло.

Птицы черные кричат.

Сник последний теплый мускул

В лике грозного врача.

Объявил нам свой диагноз

Он с жестокой прямотой.

Лишь Соловушка-проказник

Не согласен на покой:

Весь расстегнут, весь расхлестан,

С непокрытой головой,

В океан пошел на веслах

В лодке хлипкой и гнилой.

Пусть беснуется ненастье,

Кровоточит левый бок.

С ним – подаренное счастье —

Рваный шелковый платок.

И Соловушка-разбойник

Дышит ровно и легко,

Убегает от погони

И свистит на молоко.

С ним – обещанное счастье,

Животворных сил глоток —

Замусолен на запястье

Белый некогда платок.

2

Холодает. Небо тускло.

Птицы черные кричат.

Ни один не дрогнул мускул

На лице у палача.

Снес, как голову, октябрь

Гильотиною своей.

Где же носит твой корабль,

Мой Разбойник-соловей?

Он орудует жестоко

Гильотиною своей —

Уж до этого отсек он

Тридцать восемь октябрей.

У воды немой спросила:

Где Разбойник-Соловей

Вспоминает ли о милой?

Из каких ест соль морей?

В море слезы обронила —

Слезы моря солоней:

Их живительную силу,

Как свободу – парус, пей.

Море, сжалившись, вздохнуло

Тяжко и вняло мольбам —

Накатило и швырнуло

Пену красную к ногам.

Движение

Плещась в голубоглазой акварели

Расхристанных по-мартовски небес,

Моих метаний присмиревший бес

Крещенье принимает в их купели…

Фиксирую лишь признаки движенья:

Как прячется за тучей желтый лис,

Растерянно мятущейся мишенью

У ног маячит падающий лист;

Как в пасмурной промозглой полумгле

Вертя́тся кленов мертвые стрекозы

И прилипают, взятые морозом,

К обветренной, потресканной земле;

Как, словно озорной рукой мальчишки,

Ввысь выброшена горстка черных птиц;

Как на концах березовых ресниц

Дрожат, боясь сорваться, слез ледышки.

…Мутнеет, притупляется вниманье, —

И вот уже вдали почти поблек

Дымок печного теплого дыханья,

Толкающий меня искать ночлег…

Светлана Броновицкая

г. Москва

Родилась и выросла в Подмосковье, в г. Ликино-Дулево. Окончила Московский колледж управления и права.

Публиковалась в журналах.

© Броновицая Светлана, 2017

Из интервью с автором:

В детстве я очень любила придумывать себе сказочные путешествия по воображаемым мирам. Нет, отшельником я не была, во дворе тоже было интересно – но придуманное казалось таким заманчивым, а главное – ты был хозяином положения и все герои действовали исключительно так, как хотелось тебе. Конечно, я уже давно не ребенок. Но страсть к выдуманным приключениям не пропала.

К сожалению, сочинительство не стало профессией. Но ведь это не значит, что созданные мною миры менее интересны?

Ателье печали и радости

Не люблю Новый год. Не люблю с тех самых пор, как поняла, что Деда Мороза нет – есть только костюм. Красный с белым. Вот костюм есть, и мешок с подарками есть. А Деда Мороза – нет. И еще, наверное, с тех самых пор, есть неистребимая, непобедимая и нерушимая вера в этот самый костюм. Даже не так – КОСТЮМ. Что он прежде всего – внутри может быть что угодно, а вот КОСТЮМ – он всегда правильный, верный и настоящий. При любых обстоятельствах.

Моя нелюбовь к Новому году – это мое личное, мое частное. Шефу до большой фиолетовой лампочки моя эта самая нелюбовь. На корпоративный банкет изволь явиться – а в этом году еще и в карнавальном костюме. Огромное цветное пятно объявления резко выделяется на фоне белоснежного мрамора холла. Мне белый мрамор гораздо роднее этого самого цветного пятна. Я вообще за монохром. Белое, черное. Иногда серое. Но… против начальства не пойдешь. Придется заказывать костюм зайчика, белочки или…ну не знаю… Шемаханской царицы, что ли. Кем там принято на костюмированные балы наряжаться?

– Юля, найди мне адреса ателье, которые шьют карнавальные костюмы. Поближе что-нибудь.

– Хорошо, Александра Сергеевна.

Звезд с неба моя секретарша не хватает, но исполнительна и вежлива – что есть, то есть.

Поздно вечером, по дороге домой, я завернула в один из переулков у Красных Ворот – двухстраничный список, выданный мне исполнительной Юлией перед отъездом, как раз с этого переулка и начинался. Неприметный серый домик в два этажа, такая же невзрачная вывеска. Странно, я ожидала парада красочных манекенов на витрине. До закрытия оставалось четверть часа – вежливый администратор проводила меня в бархатно-душную примерочную. Из-за пыльной портьеры цвета хорошего старого бордо вышла девушка. Хрупкая, бледная, в чем-то пепельно-сером и с непременным сантиметром на шее.

– Что бы вы хотели?

– Карнавальный костюм к новогоднему корпоративному банкету.

– Чей?

– Не знаю. Что у вас там в этом сезоне модно? Белочки, Зайчики, Принцессы?

В этот момент девушка в первый раз подняла на меня глаза – и я практически сгорела под яростной синевой ее взгляда.

– Я как-то неправильно объясняю? Мне нужен карнавальный костюм – для 1,5-часового дефиле перед пьяными сослуживцами. Обычно на службе я в деловом костюме. Сером или черном. Можно сделать что-нибудь без вырезов, разрезов и декольте? Карнавальные костюмы приличными бывают?

Синеглазая белоснежка сменила гнев на милость и улыбнулась.

– А у вас есть любимый сказочный персонаж?

– Конечно, есть. Баба-яга. Никаких намеков, никакой вуали обмана – все ясно и четко – напоил-накормил, в баньке попарил и съел, вы можете сшить мне костюм Бабы-яги?

– Вы сейчас серьезно? Или шутите с таким лицом?

– Милая барышня, как вас зовут, кстати?

– Александра.

– О, отлично, мы еще и тезки. Когда я шучу, то хотя бы улыбаюсь – а сейчас я серьезна как никогда. Мой упрямый начальник хочет видеть меня на новогоднем банкете, да еще и в карнавальном костюме. Замечательно. Почему бы нет? Формальности соблюдены, а уж кем я нарядилась – это мое личное дело. В пригласительном билете тема вечеринки не обговорена.

– То есть мы шьем костюм Бабы-яги? И красивая женщина хочет в этом костюме прийти на новогодний вечер и не шокировать окружающих.

– Правильная постановка вопроса. Хотя, если честно, мне абсолютно все равно – шокирую я их или нет.

– Но работы вы после этого вечера лишиться не хотите?

– Нет. Работы лишиться не хочу. Но мне обычно и не такие демарши прощают – у моего непосредственного большого начальника все-таки присутствует здравый смысл – он ценит полезность сотрудника на рабочем месте, а не степень его шутовства на праздничном вечере.

– Как скажете. Баба-яга, так Баба-яга.

Она деловито обмерила меня, записала что-то в своем блокнотике.

– Пожелания будут – цвет, длина юбки, степень изношенности?

– Полагаюсь на ваш профессионализм.

– Хорошо, тогда жду вас послезавтра на первую примерку.

– А можно это будет так же поздно, как сегодня?

– Можно. Если будете опаздывать – позвоните, я вас дождусь. Вот костюма Бабы-яги для новогоднего вечера я точно еще не шила. Мне даже интересно, как это будет.

– А уж как мне интересно.

– Извините за нескромный вопрос. А вам ваш большой начальник нравиться?

– Как начальник или как мужчина? К чему вдруг такой вопрос.

– Я должна понять чего вы хотите добиться этим костюмом. Оттолкнуть или привлечь.

– Помилуйте, кого можно привлечь костюмом Бабы-яги?

– Значит, оттолкнуть?

– Да нет же, он должен быть, скорее, нейтральным. Не привлекать и не отталкивать. Просто работать галочкой – в смысле – вы хотели – я пришла, вы хотели костюм – я в костюме. Полтора – ну максимум два часа – и домой. Все. Никаких эмоций.

Девушка смотрела на меня заинтересованно – видимо, такой подход к наряду ее смущал, она хотела деталей.

– А вы всегда так относитесь к одежде? В смысле, она для вас работает скорее щитом, чем помощником?

– Наверное, да. Я не привыкла привлекать одеждой – так проблем меньше. На работе я обычно работаю.

– А после работы. Ну, вы же куда-то ходите – вечеринки, театр, кино, гости…

– Хожу, конечно, но это обычно компания людей, которые знают меня десятилетиями – и привыкли воспринимать такой, какая я есть – без налета мишуры и блесток. Даже вечерние платья у меня обычно строги, как надзиратель, – серые или черные футляры с ниткой жемчуга. Так что одежда для меня чем незаметнее, тем лучше.

– Вы меня извините, пожалуйста, но можно я сделаю этот костюм таким, каким я его вижу на вас? Не серым мешком, как вы привыкли, а именно костюмом.

Я улыбнулась. Барышня, желающая сделать из костюма Бабы-яги шедевр – это что-то новенькое.

– Милая девушка, шейте его так, как вам удобнее. Даю вам карт-бланш.

На этом мы и расстались.

Два дня пролетели за чередой обычных дел. Вечером обязательная Юлия напомнила мне о примерке, и я отправилась в ателье, не ожидая особых эмоций от этого визита. Рутина, как и все остальное в течение рабочего дня. Синеглазая Александра принесла в примерочную два пакета. Я подумала, что это верх и низ моего карнавального костюма, но то, что она извлекла из чехла, было костюмом целиком. Немного странным, на мой взгляд, но довольно симпатичным. С подачи буйного воображения моей портнихи Ба-ба-яга превратилась в довольно милую дамочку почти легкого поведения, но слегка отдающую чертовщиной. Так, налетом – где-то голова летучей мыши в складках юбки проглядывает, где-то хвост черного кота вместо боа можно разглядеть. Все в целом было довольно мило. И, как это ни странно, мне даже нравилось.

– Сашенька, а что во втором пакете?

– Вы знаете, я на свой страх и риск решила сшить для вас новый костюм. Офисный или деловой – называйте, как больше нравится. Если не понравится, можете не забирать, но… как бы это сказать…я хочу показать вам, что одежда может быть другом, а не щитом. Понимаете? Что она может и привлекать окружающих к вам, и отталкивать. Причем не важно – мужчина это или женщина. вы будете чувствовать себя по-другому в такой одежде – вы сольетесь с ней.

– Очень интересно. Такого опыта у меня, пожалуй, еще не было. И что будет делать именно этот конкретный костюм, привлекать или отталкивать?

– Именно этот – привлекать. Если появится желание, то следующий могу сделать с противоположным эффектом.

Я по натуре скептик. Скажу больше – закоренелый скептик, доверяющий только на себе проверенным фактам. Костюм, чтобы понравиться, и костюм, чтобы оттолкнуть – сама по себе идея показалась мне бредом поначалу. Но… его же уже сшили, т. е. вот он лежит передо мной, и мой долг скептика – подтвердить или опровергнуть его свойства. Почему бы и нет?

– Занятный опыт. Я, пожалуй, его возьму. А мой карнавальный костюм, он на что, простите, заряжен?

Девушка рассмеялась.

– Может это и к лучшему – то, что вы отнеслись к этому с легкой иронией, как к шаманству, ваш карнавальный костюм я шила для того, чтобы привлекать к вам как можно меньше внимания – вас увидят, вас запомнят, но это будут статистические эмоции, если можно так сказать, – как вы и хотели, – да, была, да, в костюме, и не более.

Утром следующего дня у меня была назначена встреча с одним из самых въедливых и неприятных клиентов. Все заказы, поступающие от него, были очень сложны в исполнении и до минимума урезаны по бюджету. Так что каждый нюанс обговаривался с массой подробностей и прописывался дополнительными соглашениями. Обычно встречи с этим клиентом мой большой начальник оставлял для себя, чтобы не расхлебывать потом недоговоренное и недописанное, но перед Новым годом времени было мало, а работы много, и на амбразуру бросили меня. Два чехла, которые я привезла вчера из ателье, ярким пятном выделялись на фоне моей монохромной гардеробной. Значит, говорите, привлекать? Ну а почему бы и нет. В конце концов, сразу будет понятно, что к чему. И потом, это, пожалуй, будет первый раз, когда я воспользуюсь преимуществом пола. Для меня работа подразумевает сотрудников, а не мужчин и женщин. Костюм оказался очень удобным – юбка легла как надо, нигде не топорщилась и почти не мялась, пиджак облегал, как вторая кожа, но не стеснял движений. К началу встречи я и забыла о том, что на мне какой-то особенный костюм. Переговоры прошли, на мой взгляд, как обычно. Правда, вопреки обыкновению клиент не спорил, а мило, улыбаясь, соглашался почти со всем, что я предлагала. Я списала это на свой профессионализм – смогла хорошо подготовиться и приспособиться к его требованиям. Молодец. Но после обеда в мой кабинет влетел первый зам генерального. С ошарашенным видом он бросил на мой стол подписанный утром договор.

– Ты его заколдовала, что ли?

– Почему ты так решил?

– Он собирался урезать бюджет вдвое. В противном случае грозился вообще уйти к конкурентам. А подписал сумму, втрое превышающую предварительную, и почти без проблемных допсо-глашений. Поэтому и спрашиваю – КАК?

– Не знаю. Как обычно. Я предлагала, сумму и требования обосновывала, он соглашался, иногда спорил. Но в этот раз как-то вяло. Действительно странно, что согласился, если столько тратить не собирался.

– Можешь требовать увеличенный бонус с этого контракта, думаю, что именно в этот раз ты его заслужила как никто.

Я улыбнулась. Вот тебе и неприметный костюм. Выходит – работает? Надо будет заказать у этой милой барышни еще что-нибудь эдакое. И пользоваться этим, пока работает.

Вечером мы собирались университетской компанией. Заезжать домой переодеваться времени, естественно, не было. Так что особенный костюм милой Александры поехал со мной на встречу старых друзей. Ну, точнее, на мне. Открыв дверь заведения, обозначенного накануне подругой как место встречи, я сначала подумала, что ошиблась или адресом, или подъездом. А потом, медленно, но верно, до меня дошла ужасная истина – сегодняшние посиделки какой-то умник додумался организовать в караоке клубе. Признаюсь честно – я подобные заведения обхожу стороной за километр. Но, видимо, выбора не было…

– Сашка, иди к нам!!! Мы тут целый диск рок-баллад нашли! Сейчас будем зажигать!

Кошмарный сон наяву. Мало того что голоса и слуха у меня нет, так еще и музыка прошла в те года мимо меня – училась я, не до глупостей мне было. Только от главного заводилы курса не отвертишься.

Через час я поняла, что это даже весело. И песни я, как ни странно, помню. И в ноты, что тоже удивительно, попадаю. Залпом проглотив четвертый или пятый кир-рояль, я сбежала на террасу – глотнуть свежего воздуха. В дальнем уголке, на занесенном снегом стуле, прикорнула нелепая фигура, завернутая в плед. Откуда-то из середины шел легкий сигаретный дым, стул поскрипывал и покачивался – как сидящий с него не падал, не знаю.

– Спорим, что двадцать лет назад вы этих песен явно не пели.

– Не пела. А вы откуда знаете?

– А вы выговариваете слова правильно. А мы их тогда на слух пели, а не по текстам.

– Ценное наблюдение, но вы, по-моему, не из нашей компании.

– Нет. Но частью вашего окружения стать был бы не против.

Пробормотав что-то невнятное, я быстро сбежала с террасы. Как-то чересчур для одного дня.

– Сашка, ты куда?

Первый красавец курса и всеобщий любимец Александр Анатольевич собственной персоной.

– Домой, Саш. Голова разболелась, мне хватит на сегодня.

– Я тебя провожу, ты же, если мне память не изменяет, в двух кварталах от сюда живешь.

– Это я пару десятков лет назад в двух кварталах отсюда жила, а сейчас мне на Ленинский. Я уже вызвала такси, не переживай.

– А на завтра у тебя какие планы?

– Ты, Сашка, текилы перебрал. Какие планы? У тебя завтра поход за продуктами с семейством и хоккей по телеку к вечеру. Совсем с ума сошел?

– Саш, ну подожди, я провожу.

Такси было как нельзя кстати. Юркнув на заднее сиденье, я пыталась собрать в кучу мысли. Это наваждение какое-то. Так просто не бывает. Три метра ткани да пару десятков метров ниток могут заставить человека, который всегда относился к тебе как к своему в доску парню, вдруг воспылать неземной страстью? Да ладно, не верю. А что не верю – вот же оно живое, работает. И как объяснить чудика на террасе? Хотя почему чудика, голос у него был – хоть сейчас в ночной радиоэфир отправляй. Черт, вот ведь как бывает.

На следующий день меня разбудил звонок университетской подруги.

– Ты, Александра, если кавалеров сражаешь наповал, так хоть телефон им сама оставляй, какой то удивительный дядька с невозможно красивым голосом нас атаковал весь остаток вечера. По-моему, кто-то из наших все-таки дал ему твой номер.

– Как дал ему мой номер? Зачем?

– Ну так, мужская солидарность.

Костюм я убрала в дальний угол гардеробной. Не то чтобы я против мужского внимания к своей персоне. Просто вчерашний день показался мне как-то чересчур. Особенно когда на рабочем столе обнаружились розы. На мой вопрос, откуда – Юля ответила – первый зам генерального принес. Вторым ударом был вчерашний клиент в моей приемной – с формулировкой «доработать соглашения». Костюма на мне не было. Но он почему-то остался удивительно сговорчивым. Улыбаясь и желая хорошего дня, он унес документы из моего кабинета «подумать». Через полчаса секретарь генерального вежливо попросила меня зайти к нему в кабинет.

– Даже не знаю с чего начать. Вчера вы подписываете договор на условиях, которых никто от этого клиента не ожидал. Сегодня этот клиент приходит ко мне и настоятельно просит сменить ему ведущего менеджера. Что происходит?

– Не знаю. Мне он ничего не говорил. Просто забрал документы и ушел, «подумать». Хочет сменить менеджера – пожалуйста. Я не против. Он не самое лучшее приобретение нашей компании.

– Но с его уходом вы потеряете солидный бонус.

– Я согласна.

– Хорошо, вопрос закрыт.

Вот тебе и костюм.

– Александра Сергеевна, вам уже третий раз звонит какой-то странный мужчина, просит соединить, говорит, по личному вопросу.

– Давай этого личного.

Отказаться от встречи сегодняшним вечером я почему-то не смогла. В давно знакомое кафе на Остоженке ехала как десятиклассница на выпускной – руки дрожат, ладони мокрые. А он… он меня не узнал!!! Я шла практически вслепую – кроме запаха сигарет и бликов фонаря в каштановых волосах я после вчерашнего дня не помнила ничего, но узнала его сразу. А он посмотрел сквозь меня, выдохнул сигаретный дым мне в лицо и спросил – у вас ко мне какое-то дело? И тут меня понесло…

– Это вы мне такой вопрос задаете? Вчера вы осаждали моих друзей, выпрашивая мой телефон, сегодня доводили мою секретаршу, пытаясь дозвониться, а теперь спрашиваете – есть ли у меня к вам какое то дело? Да, безусловно, есть. Сказать вам, что вы…вы наглый хам. На большее у меня не хватает воспитания.

– Простите, так это я вам звонил?

– Нет, английской королеве!!!

Утро следующего дня я провела в магазине – покупала новый карнавальный костюм.

А потом отвезла два чехла обратно в ателье у Красных Ворот.

Александра удивленно посмотрела на меня и спросила, что случилось. После моего рассказа она долго смеялась. Я хохотала вместе с ней. Ну а что мне еще оставалось?

Корпоративный карнавал прошел почти незамеченным – те же лица, только в масках. Разговоры только о работе и новых контрактах. Как будто не банкет, а итоговое годовое совещание.

Первое, что я увидела на своем рабочем столе двенадцатого января, был контракт с самым противным клиентом компании. С утроенным бюджетом и запиской от генерального с пожеланиями хорошего года.

А вечером у подъезда я увидела знакомый профиль, окруженный сигаретным дымом.

– Вы позволите мне попросить прощения. Если честно, я не знаю, что за затмение со мной приключилось. Новогоднюю ночь я провел, ломая голову над тем, как загладить свою вину. У меня еще есть хоть один шанс на вашу снисходительность?

Делая погромче какую-то милую балладу с гитарными переливами и допивая очередной кир-рояль, я подумала – а не заехать ли к Александре за новым костюмом. Потому что даже на мой скептицизм нашлась управа. Вон она – размешивает очередной коктейль. А предновогодняя суматоха, она на всех действует. Даже на свойства волшебных костюмов. Нет, не так, КОСТЮМОВ.

Сказка про сбежавшую собаку

Часть 1

На стене в комнате висит картина. То бишь не так, – в каждой новой съемной мною квартире она висит обязательно. Много лет назад… очень много лет назад мы купили ее у художника на набережной возле ЦДХ. Петр Ужасный еще не пугал окрестности своим грозным видом, и мы любили гулять там, когда погода была хорошая. По выходным набережная превращалась в «лавочку на асфальте». Особым талантом большинство продавцов не обладало, и выставка продающихся картин напоминала скорее магазин обоев. Но иногда попадались очень милые вещицы. Плачущий и брошенный под дождем пес был как раз тем редким исключением. Серая масса дождя в неброской бордовой раме. А в центре – тоже серый, мокрый и абсолютно несчастный далматинец. Кто-то из знакомых на очередной юношеской попойке назвал ее «несчастьем в кубе», так жалок был кем-то брошенный и, наверное, когда-то любимый и домашний питомец. Художник просил за нее астрономическую для нас по тем временам сумму. Но собака все-таки была куплена и поселилась на стене в квартире, которая тогда была моим пристанищем. Просвирин переулок сменила улица Амундсена, кажется. А потом… Митинская улица, Ленинский проспект… сколько их было – адресов. И… на стене в комнате висела картина. Всегда.

Новый день, новая неделя, новый месяц. Вот новый год не скажу – он начинается не обыденно и не с работы. А так – просто осень. Просто новый день. Голова неподъемная, и это не от вчерашней радости. Погода и возраст. Листья еще не опали. Дожди уже начались. Парк стал любимым – желто-красным. Настроение – депресивно-истеричным. Состояние – чихательно-температурное. Несколько лет назад к обычной работе в обычной редакции среднестатистического журнала я добавила нетипичное и нелогичное для меня преподавание в одном из свежеоткрытых коммерческих вузов. Журналистику точной наукой я не считала. О призвании и таланте мои студенты просто не слышали. Они и слов-то таких не знали. Поэтому преподавала я легко, – осознавая, что в приличное издание с таким дипломом не возьмут, а человек с нормально работающей головой в этот институт не пойдет, я освобождала свою совесть от ночных мучений. Коллеги посмеивались, я отмахивалась, а энная сумма в год позволяла добавить к отпуску столько приятных и теплых дней! Я плохо переношу холод и тем более дождь. Еще хуже – мороз и снег. Если честно, изнуряющая жара Азии или Африки мне тоже не по душе. Много лет назад я облюбовала милейшую виллу на Корфу и при каждом удобном случае просто сбегала туда от московского ненастья. Хозяйка дома, признав во мне родную душу, просто забронировала пару комнат «навсегда» именно для меня. В любое время голубое небо, белоснежный песок пляжа и ажурная кипельность простыней были готовы к моему набегу. Мой персональный, с трудом отвоеванный и оплаченный райский садик. Так вот, сегодня утром я поняла, что пора бежать. Через пару дней температура опуститься до критической отметки минус семь и тогда я слягу. По расписанию. С первой за эту осень простудой. Значит, пора – в самолет и с вечера четверга до утра вторника меня нет. Главное – договориться с редактором.

– А кто сделает…

– Уже… вчера… у вас на столе…

Диалог с начальством был коротким. Билеты заказаны, Аннет обрадована по телефону, и любимая соломенная шляпа летит в чемодан. А я лечу отсюда. Туда, где нет дождя.

Стюард – само обаяние, чего не скажешь о соседе справа. Он не то чтобы не хорош, скорее наоборот. Но я почему-то очень не люблю людей, которые с первого взгляда вызывают симпатию практически у каждой человеческой особи, независимо от пола. Мой сосед был именно таким. Высокий блондин лет сорока – из тех, что в Германии тридцатых называли «истинный ариец». Диссонанс в его образ вносил разве что взгляд – резкий, холодный, напоминающий рентген. Но глаза от газетного листа он поднимал редко, и очарованные мотыльки женского пола не видели этого самого взгляда – им доставались лишь лучезарные улыбки. Меня же он как-то сразу отделил от этого порхающего вокруг него роя. Видимо, в его миропонимание как особь женского рода я не вписывалась. Короткая стрижка, классические джинсы и белая рубашка – образ скорее антисекси. Я не обладала аквамариновыми глазами в обрамлении пушистых ресниц, буйной гривой смоляных или белокурых локонов; о наличии или отсутствии неких форм на моем теле можно было только догадываться, потому что джинсы я предпочитаю обычные, – те, что на талии и не где-то намного ниже, а пуговицы на моей рубашке обычно застегнуты практически наглухо. Нет, я не монахиня в постриге и не феминистка в третьем поколении. Просто в обычной жизни именно в таком виде мне удобнее. Если будет необходимо – то все женские атрибуты обязательно появятся, и глаза будут сиять, и волосы блестеть, и формы присутствовать. Главному редактору все равно, как я выгляжу – интервью я не беру, скорее наоборот – правлю опусы смоляных и белокурых локонов. Я умею и люблю писать. Это мое главное достоинство, и руководство его ценит. Так что мой внешний вид – скорее процесс долгой культивации именно образа «оно». В трамвае мужчиной меня не называют, но и как объект приставаний обычно не расценивают. Но соседний ариец, видимо, на нейтральные реакции был не способен, поэтому окружающих барби он очаровывал, мне же отвечал сквозь зубы. По иронии судьбы я сидела у иллюминатора и постоянно его теребила. Пробормотав очередное «извините», я набросила плед на колени и закрыла глаза. Ближайшие три часа я планировала провести в полудреме, практически не беспокоя нервного соседа. Мне снились рыбки. Красивые, маленькие, яркие. Их танец завораживал и успокаивал. Уходил прочь московский дождь, и ласково грело милое островное солнышко. Мой сосед напомнил о себе по прилету. Выяснилось, что машину за ним прислать забыли, а виллу он снял рядом с «Бабочкой» Аннет. Так что, злорадно улыбаясь, я предложила ему соседство еще и в машине. Он, как ни странно, совершенно искренне поблагодарил и согласился. Еще сорок минут бок о бок прошли практически незаметно. Я дремала, он что-то читал. И даже улыбнулся, увидев, с какой неподдельной радостью и нежностью встретила меня Аннет. Следующие несколько дней были тихи и прекрасны. Из райской дремы меня вывел звонок соседки – постоянной спасительницы моей домашней оранжереи.

– Литта, детка, кому ты на сей раз оставила ключи от своей квартиры?

– Нике, секретарю из редакции, она обещала зайти хотя бы раз и полить цветы. А что случилось?

– Да как тебе сказать. Пропала твоя любимая собака, картина с собакой. Черт, даже не знаю, как сказать. Рама есть, картина есть, а собаки нет.

– Как это рама есть, а собаки нет?

– Нет. Только поводок.

– Рама, картина и поводок. А собаки нет?

– Да.

– Но это бред какой-то. Ольга Викторовна, я вернусь завтра, тогда и разберусь. Напоминает чью-то плохую шутку.

– Как скажешь. Мне показалось, что лучше сказать тебе об этом.

К утреннему кофе в обществе Аннет я спустились в легком шоке. Новость была как минимум странной.

– Представляешь, Аннет, у меня дома пошалил странный домушник.

– Юллита, а домушник это кто?

– Вор, специализирующийся на квартирных кражах.

– И что украли?

– Да в том-то и дело, что, судя по всему, только кусок картины.

– Как это кусок?

– Вот и мне интересно.

Аннет так и не поняла смысл произошедшего, просто списав странность на языковое непонимание. А вот на что мне оставалось списать эту глупость – непонятно. Последний день отдыха оказался скомканным и бестолковым. С пляжа меня выгнал дождь, который закончился, как только я вошла под крышу террасы. Поход по магазинам отменился – национальный праздник велит всем отдыхать, а не закупаться сувенирами и прочей ерундой. Аннет отправилась в гости к племяннице, так что обед и последний ужин я провела в одиночестве. С радушной хозяйкой я попрощалась после утреннего кофе, мило улыбнувшись еще раз одной из ее странных привычек – она никогда не провожает меня. После завтрака обязательно находится срочный визит к подругам или родственникам, так что ее голос я услышу только в Москве. Молчаливый водитель забрал мою сумку и распахнул дверцу машины. А в самолете меня ждал еще один сюрприз. Мой давешний сосед оказался им снова. Я вновь сидела у иллюминатора. А он рядом. Стюардесса смотрела на нас и пыталась улыбнуться – хотя бы из вежливости. А мы хохотали истерически. Оба.

– Давайте все-таки познакомимся. Евгений.

– Юлия. Хотя чаще меня называют Литтой или Юллитой.

– Кажется, у Гиппиус в каком-то романе была героиня с таким именем.

– Гиппиус теперь не читают. А имя прижилось с легкой руки бабушки.

– Моя бабушка называла меня Жаком и учила французскому уже года в три. В пять меня заставляли пользоваться ножом и салфеткой, а в десять услали учиться в Лондон.

– Так вы из золотой молодежи?

– Да как вам сказать, Литта. Со стороны кажется, что да. А для меня это все до сих пор только клетка. Оснащенная всем необходимым по самому высшему разряду, но клетка. Я сбегаю к школьному приятелю в Штаты раза два в год. Вот там я никому и ничего не должен. Там я – такой, какой хочу и могу. Без французского и Кембриджа.

– Неужели достаток может напрягать так сильно?

– Не достаток, а условности. В моей семье и вокруг нее они превыше всего. Но я, наверное, не бунтарь по натуре. Поэтому мои протесты кратковременны и быстро сгорают в каждодневной рутине. Как ни странно, я люблю свою работу. И рвать со всем и сразу желания у меня пока не возникало.

– А чем вы занимаетесь?

– Рекламой. В широком смысле этого слова. А вы?

– Я журналист.

– Так мы с вами коллеги в некотором роде. Я продаю иллюзии, а вы их рисуете. Словами на бумаге.

– Надеюсь, что моя работа – скорее документальна, чем иллюзорна.

– Не думаю, что ваш главред допустит попадания в глянец не-отредактированной реальности.

– А вы уверены, что я пишу для глянца?

– А я ошибся, и вы автор толстого литературного альманаха?

– Как вам ответить даже не знаю. Скорее всего, так – всего понемногу. И я успешно продаюсь как в иллюстрированной периодике, так и в литературных альманахах. Наверное, в чем-то мне повезло. Я сумела найти золотую середину.

– Да вы счастливый человек, мне казалось, что в журналистике золотой середины не бывает – либо для души, либо за деньги.

– А вот в вашей епархии все только за деньги?

– Почему же. Когда понимаешь, что сумел раскрутить и успешно продать абсолютную гадость, – это все-таки для души.

Так что полет обратно был так же приятен, насколько безобразен был полет туда. Такси искать не пришлось – моего чересчур обаятельного попутчика встречала машина. И он, конечно, предложил доставить меня до дома. И даже принес мой чемодан на четвертый этаж без лифта.

Я, в ответ, предложила ему чашку кофе. А он и не думал отказываться.

– Какая странная картина, это чей-то подарок?

Он спрашивал из гостиной, и, наверное, хорошо, что он об этом спросил, потому что иначе кофе оказался бы на ковре. Соседка была права. Собаки на картине не было. Она исчезла. Остался поводок и ошейник. Самое интересное, что ошейник-то у нее раньше был. А вот насчет поводка – не знаю, не уверена.

– Литта, с вами все в порядке?

– Со мной да. А вот с картиной нет. Собаки на ней нет. А еще в четверг, когда я улетала – была. Разве так бывает? У кого-нибудь еще убегала собака с картины? Оставив поводок и ошейник.

– Вы хотите сказать, что когда вы уезжали из дома, на картине была нарисована собака, а теперь ее нет?

– Именно это я и пытаюсь сказать. Конечно, была, как и лет пятнадцать до этого. Если честно, это смахивает на чью-то дурную шутку. Но у меня нет знакомых с таким извращенным чувством юмора.

– А это точно та же картина или просто похожее полотно?

– Хороший вопрос. Чтобы на него ответить, ее придется снять.

– Зачем?

– На оборотной стороне холста были надписи. И рама в нескольких местах покорежена. Я перевозила ее раз десять, наверное.

И Жак, забравшись на хрупкий венский стул, осторожно снял многострадальное полотно со стены.

– Не молчите, Литта, у вас такой вид, что мне хочется бежать за нашатырем.

– А может, лучше нашатырь? Или все-таки нашатырь? Как правильно? Это та же картина, Жак. Именно то полотно, которое мы с Майком покупали на набережной, даже не помню, сколько лет назад. Как могла пропасть собака с нарисованной картины? вы вообще о таком когда-нибудь слышали?

– А имя художника вы помните?

– Его и помнить не нужно – вон оно, на обороте.

– Надо связаться с этим… Алексеевым, правильно?

– Ему уже тогда было хорошо за пятьдесят. Он, может, умер уже давно.

– А может, и не умер. Сейчас попробуем найти этого вашего чудесника.

Жак куда-то звонил, кому-то что-то объяснял. Поил меня кофе и даже отвечал на звонки по домашнему телефону. А я как будто провалилась в прошлое. Перед глазами проплывали милые сердцу картинки – старые залы ЦДХ, бордовые диванчики в нишах и кофе на песке в баре, по-моему, лучший в Москве тогда. Юные и беззаботные, мы обожали залы ЦДХ на Крымском. Особо сознательные барышни даже привозили с собой туфли в непогоду. Где еще выгуливать новые замшевые лодочки цвета кофе с молоком, как не там? А очаровательные молодые люди в умопомрачительных пиджаках? Интересно знать, вышло ли хоть что-то из этой просто невозможно-прекрасной поросли?

– Литта, я говорил с художником, он обещал подъехать через час.

– Сюда?

– Вернитесь с небес на землю. Конечно сюда. Он даже не удивился, просто сказал, что приедет через час. Мне кажется, эта новость не была для него шокирующей.

– Жак, вы же, наверное, торопитесь. С чемоданом, с самолета… Вас ждут дома?

– Дома меня ждет собака, сытая и довольная, спасибо Вику. Так что не волнуйтесь, если я и моя помощь вам не в тягость, я бы остался.

– Вик это ваш друг?

– Вик это мой… наверное, проще будет сказать личный помощник, если только это не наведет вас на мысль о моей нетрадиционной ориентации. Он следит за порядком в доме, за собакой, когда меня нет, и иногда помогает мне по работе. Редко. Вик, он очень странный для посторонних. Родители погибли, когда ему было десять. В интернате поставили какой-то дикий диагноз – что-то типа аутизма, кажется. То, что ребенок просто в ступоре после потери родных, никого не волновало. С тех пор, по документам, он инвалид. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я познакомился с ним лет двадцать назад – мы готовили какую-то благотворительную показуху, главную роль в ней играл как раз интернат Вика. Не знаю чем, но этот парень тогда запал мне в душу. Я оформил опеку над ним и забрал из интерната. С тех пор он со мной. Я оберегаю его от внешнего мира, а он бережет покой моего дома. Может быть, медики не сильно ошиблись когда-то, может быть, сказывается советское лечение – для посторонних он выглядит и ведет себя не совсем нормально, но я привык. Мы устраиваем друг друга.

– Вы сегодня сплошное откровение, Жак. После нашей первой встречи я решила, что более отталкивающего человека давно не встречала. А теперь все как-то наоборот.

– И чем я вас так возмутил?

– Обилием кукольных барышень вокруг, наверное; не люблю я их, кажется, приторной легкости завидую, у меня никогда не получалось порхать по жизни мотыльком. Скорее муравьем – всего только через седьмой пот добиваешься.

– Понятно, неброского очарования интеллектуалки не заметил, а на розово-сахарный блонд повелся. Действительно, неприятный тип…

Жак хохотал. Я улыбалась. Кажется, все это походило на сцену из дамского романа. Второй категории качества. Или даже третьей. Но в дверь позвонили.

– Предлагаю быстро перейти на ты. Объяснять художнику, что к чему, нет ни сил, ни желания.

На ты так на ты, – как скажете. Я сегодня уже готова ко всему. Даже к тому, что он пошел открывать входную дверь в моей квартире.

Если честно, вспомнить, как выглядел художник, я, как не пыталась, за все утро так и не смогла. А вот сейчас увидела его в дверях и обомлела. Он был практически таким же, как тогда. Кажется, даже плащ тот же, хотя это нереально – он должен был развалиться уже лет десять как. А он, ни слова не говоря, прошел в комнату, посмотрел на стену, осторожно тронул рукой раму и…осел по противоположной стене на пол.

– Может, нашатырь? Или валидол?

– А коньяк есть?

Жак хмыкнул и отправился на кухню. Спасительную бутылку он достал еще несколькими часами раньше, так что требовался только бокал.

– Ну и что скажете?

– А что тут скажешь, вы третьи.

– То есть?

– За эту неделю вы третьи. Правда, у остальных с картин пропадали люди. А у вас – собака.

– А что, раньше, до этой недели подобное тоже происходило?

– Всего однажды. Много лет назад. У меня был ученик, очень странный мальчик. Его привели, как бы это сказать – для общего развития, что ли. Он не был полноценным. Какой-то странный диагноз. Кажется, аутизм или что-то около того. Он просто рисовал что-то свое на холсте, я не вмешивался – если мальчику это помогало найти общий язык с окружающим миром – кто я такой, чтобы мешать? Но однажды он нарисовал букет на одном из моих старых натюрмортов. Потрясающий букет, я бы так не смог – такого сочетания красок я и теперь свести вместе на одном полотне не могу. Так вот, через неделю букет с картины исчез. Сами понимаете, добиться какого-то ответа от него было немыслимо, тем более что выглядело все более чем нелепо – вот как у вас. Все на месте, а букета нету. Следов растворителя тоже. И полотно мое, нетронутое, как и не было никакого букета. Я тогда никому ничего не сказал – решил, что объяснить все равно ничего толком не смогу. Да и не поверит никто.

– Но нашу собаку рисовали вы?

– Рисовал да, но сетку дождя он потом правил за мной. Уж не знаю, чем она ему не понравилась. Так что унылость эта депрессивная на вашем полотне – целиком его заслуга, не моя. У меня все было более буднично.

– А людей на тех двух картинах?

– Одному он дорисовывал зонт. Второму, точнее второй – шляпу. Я захватил каталог с одной из старых выставок, чтобы показать вам, как это выглядело раньше. То, на что это похоже теперь, есть у меня в телефоне, с разрешения нынешних хозяев я это сфотографировал.

– А как звали мальчика, вы помните?

– Конечно, помню, Виктор Орлов.

– Как его звали?

Абсолютная невозмутимость слетела с лица Жака, как и не было.

– Чего ты всполошился?

– Дело в том, что этот самый Виктор, кажется, и есть мой Вик.

Вот тут-то я поняла, что мир перевернулся. Совсем. И кажется, прежним не будет уже никогда.

– Жак, не части. Твой Вик и его Виктор – это один и тот же человек?

– Я думаю, что да. Совпадений слишком много. Правда, я никогда не знал о его способностях к рисованию.

– Тогда бери художника, бери картину и едем к тебе. Ты будешь спрашивать, мы слушать. Вместе все и узнаем.

Первое, что мы увидели в холле квартиры Жака, был мой далматинец. Живой. Вторым был роскошный дог – серо-голубой, огромный и прямо-таки лоснящийся.

– Кажется, когда я уезжал, то оставлял дома одного пса. Вернулся к двум. Вик, откуда второй?

– Пришел.

– Сам?

– Да.

– Вот так просто взял и пришел? И ты его впустил?

– Я его знаю. Он хороший. Добрый. Но его бросили.

Я решила вставить свое веское слово:

– Вик, я его не бросила. Я просто уехала в отпуск. Как много раз до этого. Обычно он не страдал от отсутствия хозяйки.

– Вы его не бросили, вы его приютили. Но спустя столько лет ему стало скучно, и он решил уйти, вы не сильно расстроились?

– Да как тебе сказать. Скорее сильно удивилась.

– Люди обычно удивляются тому, что они уходят.

– Они это кто?

– Они тени. Но вы почему-то считаете их просто картинками. А они живые и рано или поздно устают просто украшать ваши жилища. И уходят.

– И много их, этих самых теней?

– Да. Есть хорошие, есть плохие. Но человек не может справиться с плохой тенью. Только тень может избавить себе подобного от воплощения.

– То есть то, что они спускаются с картин, называется воплощением?

– Да.

Голова у меня совсем перестала соображать – происходящее никак не укладывалось в привычную мне систему мира. И кажется, не только мне. Жак залпом опрокинул еще один бокал коньяка и подключился к расспросам.

– Тени, значит. Отлично. А почему ты знаешь о них все, а мы – ничего?

– Потому что моя мама была тенью. Поэтому я не такой, как вы все. Я кажусь вам странным, скорее даже неполноценным. Но это не так. Я просто вижу и чувствую все по-другому, не так, как вы. И могу оживлять тени. Они тоже меня чувствуют, поэтому тянутся ко мне.

– И что, любое нарисованное существо может стать тенью?

– Нет. Только те, которые создаются мастером.

– Совсем весело. А мастер это кто?

– Тот, чьи предки тоже были тенями. Но…не просто тенями, а из клана мастеров.

– Вик, бога ради! А клан мастеров – это что еще за масонский кружок?

– Жак, не нервничай, ты начинаешь пить коньяк, как воду. Все не так просто, как тебе кажется. И для того, чтобы рассказать все, нужно время. Между прочим, ты не представил мне свою гостью, вы с дороги, вы устали. Да и спутнику вашему, по-моему, не помешала бы передышка. Если я правильно помню, Юрий Георгиевич?

– Правильно помнишь. Столько лет прошло, ты так изменился, и вся эта чехарда вокруг моих картин, вы не будете против, если я уйду? Ведь теперь все понятно, я к этой… уже живой собаке никакого отношения не имею, а вдаваться в подробности меня что-то как-то не тянет.

Пятясь потихоньку к двери, старый художник ушел. Вик забрал чемодан и ушел куда-то в глубину квартиры. Мы с Жаком переглянулись и снова захохотали. Истерически.

Через четверть часа мы втроем сидели в кабинете Жака, с мятным чаем вместо коньяка. Вик рассказывал – мы слушали.

– Мама немногое успела мне рассказать до своей гибели… Только общие понятия, без подробностей, и так, чтобы было ясно ребенку. Остальное я добирал сам, на практике. А однажды в интернат пришел странный человек – его взяли ночным сторожем, – его странности мало кого удивляли, воспитанники тоже были не так чтобы нормальные. Он долго присматривался ко мне – для окружающих я мало чем отличался от остальных неполноценных детей, разве что учителя могли бы добавить, что понимаю я слишком много для своего диагноза. А потом он увидел меня с альбомом для рисования. Простые рисунки карандашом редко становятся тенями, которые могут воплотиться, – для этого нужны холст, рама, особое настроение и время… Рама становится как бы воротами в ваш мир. Так вот, он увидел меня с альбомом в руках. И попросил нарисовать собаку, нашу дворовую собаку – ее спускали с цепи по ночам, чтобы неполноценные воспитанники не разбрелись, чего доброго, в приступах лунатизма. Собака была очень умная – на чужого она бросалась не раздумывая, своих просто не выпускала дальше ворот – рычала и хватала за одежду, мордой подталкивая обратно к дверям. Вот эту самую собаку я и нарисовал. Обычным, простым карандашом – даже не цветным. Собака получилась как живая. Захар, а именно так звали ночного сторожа, забрал мой рисунок. И утром мы увидели на заднем дворе интерната, возле будки, две совершенно одинаковые собаки. В подробности никто вдаваться не стал – ну приблудилась и приблудилась, одинаковые и одинаковые – мало ли по городу похожих дворняг бегает. Но собаки оказались похожими только внешне. Наш, умнейший и добрейший пес, был абсолютной противоположностью новенькому. Приблудившийся оказался очень злым и агрессивным, не слушал никого, кроме Захара, и поэтому с цепи не спускался даже ночью. Однажды вечером повариха, как обычно, вынесла собакам остатки немудреного интернатского обеда. Поставила миску и развернулась, чтобы уйти. Но новому псу что-то в ее поведении, видимо, не понравилось, и он кинулся на женщину, та даже крикнуть не успела. Мы играли в мяч неподалеку, а повариха была доброй женщиной – сухарей нам она никогда не жалела, – мой товарищ размахнулся и запустил мячом в собаку. Я схватил метлу, которой Захар мел двор, и бросился отбивать ее, как мог. Удивительно, но мои удары как-то резко поубавили пыл у собаки. С каждым взмахом палки она как будто съеживалась… Когда прибежали взрослые, на собаку никто не смотрел – все пытались помочь бедной женщине. Ну а уж после все решили, что она просто вырвалась из ошейника и убежала. То, что случилось с псом на самом деле, видел только я. Хотя, наверное, не так – произошедшее волновало, видимо, только меня. После моих ударов она стала как будто меньше, а после очередной порции просто испарилась. Стала легким туманом, который вылетел из ошейника. Самое интересное, что странный ночной сторож исчез вместе с собакой. После этого случая я попытался сложить в голове все произошедшее, совместив это с рассказами мамы. И понял, что теория такова – есть хорошие и плохие тени. Выпустить тень в ваш мир могут многие – для этого не обязательно быть мастером, но если тот, кто воплощает тень, к хорошим не относится, то и его воплощение ничего доброго в мир не принесет. Причем воплотить в ваш мир можно любой рисунок – достаточно пары мазков мастера на чужом полотне – и тень готова к новой жизни. А вот убить воплощенную тень невероятно трудно. И вот это уже под силу только мастеру. А отправить тень из вашего мира без возврата может только тот мастер, который когда-то нарисовал ее. Остальные лишь заберут у нее часть силы.

– И мой далматинец теперь всегда будет живым? А на стене останется только поводок и ошейник под дождем?

– Да ладно тебе. По-моему, живой он гораздо приятнее.

– Да как тебе сказать. Я к цветам привыкла. А собаку надо выгуливать и кормить. А еще я уезжаю часто.

– Да не спорьте вы. Егор останется здесь, если, конечно, Жак не против.

– Егор?

Вик засмеялся.

– Егор. Зовут его так. Чего вы удивляетесь? вам не нравится имя?

– Имя как имя. Приличное имя для приличной собаки. Вик, если уж ты, как выяснилось, умеешь рисовать… Нарисуй мне вместо Егора кого-нибудь на картине. Только так, чтобы он там всегда был. А не на пару лет.

– Хочу напомнить, уважаемая Литта, что Егор там провел почти двадцать.

– Два или двадцать. Главное, чтобы не оживал.

– Тогда это не ко мне. То, что рисую я, – непредсказуемо. Может появиться очередной Захар, и мир увидит новое воплощение.

– Так моего далматинца сторож оживил? А как он попал в мою квартиру?

– Литта, не кричи.

– Да как не кричать-то. В мое отсутствие по моей квартире разгуливают какие-то подозрительные сторожа, а у меня потом собаки пропадают. Нарисованные. Без ошейника. Кстати Вик, а почему собака ожила, а поводок с ошейником остались?

– Потому что Егор не хотел напоминаний о том времени, которое он провел у вас, Литта, на стене. Не поймите неправильно, дело не в вас. Просто он очень долго ждал, прежде чем уйти.

– Кстати, с этого места поподробнее. И как он умудрился уйти из закрытой квартиры.

– Все очень просто. Девушка, которая поливала цветы, пришла не одна. Мужчина, который был с ней, увидел картину на стене и потом вернулся один. Он выпустил Егора. В прямом смысле этого слова – выпустил с полотна и из квартиры.

– То есть этот мужчина тоже мастер?

– Да, причем хороший мастер. Правда, мы не знакомы. Я увидел Егора в сквере, когда выгуливал нашу собаку. Мастеру или тени очень просто понять, что перед ним его соплеменник. Егор был без поводка, ошейника и хозяина. Поэтому я забрал его с собой. Потом он рассказал мне свою историю. Единственное, чего я не понял, – почему мастер, воплотивший его, не взял Егора с собой. Тени первое время очень сложно во внешнем мире. Если уж ты сделал, по твоему мнению, доброе дело и выпустил тень на свободу, позаботься о ней.

– Хотелось бы понять, кто этот мастер. И как он попал в квартиру Литты один – украл ключи у той барышни?

– Этим вопросом я займусь завтра в редакции. Главное спрашивать так, чтобы окружающие не вызвали психиатра. Не могу же я сказать Нике в лоб – мужик, которого ты притащила в мою квартиру, вернулся один и оживил собаку на картине. Ну-ка, расскажи как мне, кто это такой?

– В лоб нет, но можно сказать, что соседка видела, как Ника заходила в твою квартиру не одна. И попросить барышню больше не устраивать из твоего дома бордель. Вот и все. И между делом поинтересоваться, кто же это все-таки был. А сейчас мы вернемся к тебе, поменяем замки и посмотрим – не пропало ли еще чего.

– Давай для начала заедем на Покровку. Меня пугает пустота на стене, а вешать обратно поводок под дождем рука не поднимается.

В маленьком художественном салоне, правда не на Покровке, а на Солянке, мы выбрали милейший натюрморт с букетом ирисов в изумительной вазе того же серого оттенка, как и пелена дождя на портрете уже живого Егора. Я решила больше не экспериментировать с живыми существами. Ваза с цветами казалась мне надежнее.

Жак помог мне с новым замком, новой картиной и сварил еще кофе. Я и не заметила, как уснула на диване. Разбудила меня тихая музыка из кухни. Удивительно, но из огромной фильмотеки мой новый знакомый сумел выбрать именно старого «Призрака Оперы». Любимая мелодия нежно лилась из маленького динамика. Жак курил, старое кресло с пледом, рядом на столике рюмка с коньяком.

– А ты, оказывается, любишь старые ужастики?

– Люблю. Но этот особенно дорог. Мы смотрели его в «Ударнике» раз пятнадцать, наверное. Почему ты не поехал домой?

– Ты уснула. Я подумал, что оставлять тебя сегодня ночью одну было бы неправильно.

– Проснуться и обнаружить тебя на кухне за просмотром любимого фильма – хорошее продолжение тяжелого дня.

– Почти начало нового. Скоро пробьет пять. А про день – я с тобой не согласен. Он был удивительным, а не тяжелым. Он подарил мне красивую сказку. С тобою в главной роли.

– Эту сказку, мой дорогой Жак, ты подарил себе сам много-много лет назад, приютив Виктора. Так что вчерашние события – всего лишь второй акт. И я, прошу заметить, была лишь массовкой.

– Ну не согласен… Роль второго плана – еще куда ни шло. Никак не массовка. И вот если бы я был председателем оскаровского комитета, то непременно выдал бы вам, многоуважаемая Литта, этого самого заветного дядюшку в бронзе.

Жак подошел ближе, на моих губах заиграл горький вкус любимого коньяка, а старый плед вдруг стал совсем лишним. Сказка? Сказка. Красивая и волшебная, с превращениями и добрыми магами. Она стала нашей общей сказкой. И мне очень хотелось прочитать ее до конца.

Мария Маду

г. Санкт-Петербург

Профессии: архитектор, продюсер социального кино, сейчас специалист по экспорту.

Многочисленные публикации в сети.

В 2011 году вышел фильм «Колыбель», для которого автор писал закадровый текст.

© Маду Мария, 2017

Из интервью с автором:

Мама из Новосибирска, папа из-под Оренбурга, муж из Владивостока. Живу в Петербурге, поэтствую с детства.

Я люблю своего читателя и люблю, когда ему нескучно: весело, всклокоченно, странно, печально, патетично или смешно. Стихи рождаются в моей голове, собираются в строчки где-то в середине лба, в области третьего глаза.

Открываю двери радужного сознания! Купайтесь!

Она и я

Она смотрела мир, как разноцветное кино,

За хлебом выходила в ярко-желтом кимоно,

И стайки мыльных пузырей у старого пруда,

Смеясь, сиреневым сачком ловила по средам.

Она читала мир, как увлекательный роман,

А в сумке на плече звенел веселый балаган:

Жонглеры-мыши, воробей, сверчок-эквилибрист,

Искала в сумочке ключи для публики «на бис».

Ей представлялось, будто мир – большой калейдоскоп.

А под кроватью ел инжир смешной ручной циклоп.

Любила утром душ принять из яблочных конфет.

Она была когда-то – я.

Тогда, в двенадцать лет.

Лунные гондольеры

В завороженном полной луной, полном лилий пруду

На гондоле из грез мы охотились на светляков.

Там, где ивы ветвями свивают уютный альков,

Ты шептал о дельфинах, вплетая мне в косы звезду…

Взмах сачка – и в сетях бьется маленький хрупкий жучок,

В теплом сумраке сыплет, дрожа, золотую пыльцу

И сердито жужжит, и щекочет ладони ловцу,

А ловец – он хохочет, блик света зажав в кулачок!..

На больших листьях лилий русалки сушили хвосты,

Светляки в банке ярко светились, почти как луна,

И зеркальные карпы жемчужно блестели со дна,

Ты шептал о дельфинах, вплетая мне в косы мечты…

У меня на окошке живет не кошка

У меня на окошке

в банке из-под горошка сладких мозговых сортов,

сурово открытой ножом,

живет не кошка, пугаясь дворовых котов

и голодных больших голубей,

не хромой воробей, ворующий хлебные крошки,

гнездящийся в старой газетной бумаге —

у меня на окошке живет сапфировый ангел!

Осторожно на остром краю алюминиевой банки

сидит:

на ладошках ранки, на коленках зеленка, в кудряшках опилки.

Недавно перебрался в эту банку из пивной бутылки,

а оттуда – из целлофановой упаковки.

Неловко

от мух отбивается вилкой,

скандалит,

Под глазом фингал,

сердитый, взъерошенный, дикий.

Роняет на подоконник

осколки лазоревых бликов.

Атомная станция

Такая бездна одиночества – с рождения до смерти

Один…

Одна…

И не к кому…

И никому…

Такая прорва нежности – как атомная станция —

Для городов она нужна, а одному – не надо.

Зачем строят корабли?

Мужики, а чего вы, эй,

Натащили всех этих дров,

Побросали всех этих дев?

Надолбили стволы секвой,

Настрогали лопат, крестов,

Поразвесили тряпки тут?

Беззащитен родимый кров,

Буря в море шалит, как дэв,

Рыбы рады друг друга есть!..

Но слизал мужиков прибой,

В губы солью поцеловал

И ответил тихонько: «шшшшш…»

Ожидание

Минуты ожидания словно издеваются:

Ползут и насмехаются над теми, кто их ждет.

Секундной стрелки усик дрожит, но не сдвигается,

А вечность вяжет шарфики длиною ровно в год…

Вишу я в безвременности, как будто в невесомости,

И кажется, вселенная застыла навсегда.

А вертолета лопасти рисуют нам окружности

В районе сельской местности… такая ерунда…

По собственной наивности, а может, даже глупости,

Я в этой ситуации, наверно, нахожусь.

Душу, душу истерику, хоть, сволочь, вырывается,

И слезы собираются, а я сижу, смеюсь…

И не найти мне выхода в полнейшей безысходности,

И нет иного выбора, чем пялиться в окно.

Теперь я знаю в точности: терпимость – это выдумка…

А стрелочку секундную сломаю все равно…

Лунное веретено

Кулачок клади под щечку – и молчок,

Тихо слушай, как скрипит в углу сверчок,

Домовой на кухне шарит, скрип да щелк.

Воет песни на пригорке лунный волк.

Небо звездною пургой заметено.

Как серебряный волчок, веретено.

Завиваю в нитки лунные лучи.

Светлячки над лавкой вьются, как ночник.

Кот-баюн, как холодильник, тарахтит.

Моют косы ветви тонкие ракит

На стремнине, у высокого крыльца,

Тени рунами бегут по изразцам.

Ночь такую не проспать, не пропустить,

Песни лунные мурчать да нити вить.

Кулачок под щечку, ты молчи, мой свет,

Это будет наш полуночный секрет.

Срочная телеграмма тчк

Генерал зпт это все начинается вновь вскл

У агентов предчувствие первой грозы

Все свидетели хором кричат

И боюсь это правда

ЧТО В ГОРОД ПРОНИКЛА ЛЮБОВЬ

По брусчатке стучит каблучками и ест эскимо

Как дитя

Прижимает к груди

Дикий грязный букет вскл

Этих как их тревожных и желтых

Короче весенних

Цветов

И с раструбами носит пальто

Генерал зпт это точно ОНА

Снова ищет ЕГО

Генерал зпт все предатели ходят в кино

И смеются взасос

Нарушают постельный режим и устав

Я вчера отдал честь без оглядки

Что делается вскл генерал вскл

Я устал от зимы и ЧК

От войны

От вины

Я пропал тчк тчк тчк

На село привезли ананас

В будуаре ночном, под большим кружевным балдахином,

Вижу нежный томительный сон, как в полуденный час

Меж далеких снегов и просторов тайги дико-дивных,

На ТС гужевом на село привезли АНАНАС!

В полынье на реке полоскала старуха бельишко,

Вдруг шум, гам, АНАНАС! и карась утащил простыню.

Ребятишки бегут и смеются в кургузых пальтишках,

Председателю бабы горласто осанну поют.

Сладко кутаюсь я в пеньюар, не хочу просыпаться,

Сбился шелк простыней, на дубовый паркет сполз матрас…

Я хочу по сугробам из грез на салазках кататься,

И от счастья рыдать, если вдруг привезут АНАНАС!..

Проснусь!

Проснусь!

Сквозь интертекстную банальность,

Сквозь матрицу оконных штор… Пофиг!

Накину, как пальто, иллюзию материальности,

Шарф, стаканчик вендингового кофе,

В парадной поднимет бровь

Сосед-адкоголик: «Серега?!»

А на улице лето… вонища…

Жарко…

Я сниму с груди аватарку

Своего вчерашнего бога,

Брошу нищему…

Новое утро

Занимался рассвет. Солнце жадно глотало росу.

На ветру сохли гордые стяги, портянки солдат.

Загорались костры, кашевары гремели посу —

дой. Гремели в кустах воробьи, а вдали – водопад.

Растворилась ночная гроза, как лазутчик ночной.

Растрепала палатки, коней растревожила чутких,

Разорила обозы своей ураганной пращой,

И ушла, будто шутки стихии – невинные шутки.

Из палатки выходит король – он похмелен, суров.

Он не выспался, он пил три дня, он неделю без женщин,

Он в навоз наступил, едкий дым от подмоченных дров…

Но рассвет! Воробьи!

И король засмеялся беспечно…

Любовь врывается

Любовь солнечными лучами врывается в мою голову.

Продирается сквозь позвоночник, и вытекает из пальцев,

И сквозь пол просачивается, и достигает центра Земли.

И из центра Земли вырывается столб живой бурлящей влаги,

И вливается в меня, и переполняет меня целиком,

И руки взмывают сами вверх фонтаном,

И превращаются в крону дерева,

И птицы слетаются и начинают вить гнезда.

А я не знаю, дуб я или ясень.

А может быть, липа или граб —

Пока непонятно, потому что листиков еще нет.

И вот я стою со звенящей кроной и не знаю, дуб я или ясень,

А интернет ко мне уже не подвести.

Солнце ведь не провайдер, ветер не провайдер.

И вообще ничто не провайдер кроме провайдера.

Ну да и ладно, проживу без википедии, в конце концов.

Тут птицы, гнезда, почки набухают и чешутся.

Божья коровка сонно ползет по коре, и в корнях кто-то копошится,

И вообще все хорошо, вот только бы узнать

Дуб я или ясень.

Загадай про меня

Мастерица-луна ткет из бисера звездный ковер.

Ты стоишь на ветру. На одной из бесчисленных станций.

Между нами билет, РЖД и отложенный спор.

Вот звезда сорвалась, хочет спрятаться за семафор.

Загадай про меня —

Я хочу для тебя исполняться.

Рядом курит старик, предлагает продолжить банкет.

Ты стоишь и молчишь. И жуешь привокзальную пиццу.

Проводница кричит, угрожает закрыть туалет.

Исполняет пакет на перроне нехитрый балет.

Помечтай обо мне —

Я хочу тебе ночью присниться.

Питерский дворик. Зима

Воскресный город. Ночь. Луна. Балкон.

Пар изо рта в фонарном свете вьется.

Сосульки блестками. Дом рвется ввысь колодцем.

И сердце бьется медленно, легко.

А завтра день, и суета, и люди.

Машины, гам и смог, звонки, дела.

А нынче – блеск оконного стекла,

И за стеклом свет чьих-то сонных судеб.

Чуть окна гаснут – бисер звезд горит.

Мне некуда спешить – зависло время.

Дом полон тишины и сновидений.

Весь двор залит покоем до зари.

Субботняя ночь

Жизнь кончается так же, как банка сгущенки:

Вроде только открыл – и почти сразу пусто.

А вдали нечто светлое – парень с девчонкой

Встали под фонарем и беспечно сосутся.

Помолиться бы мне, щедро ложью украсить

Бестолковые дни и бессонные ночи,

Что не зря ел и спал, что не зря губы красил,

А чего-то постиг,

обессмертил

и проч.

Товарищ таракан

Ну что вы,

Товарищ

Таракан,

Ползаете деловито,

С окаменевшим кефиром стакан

Огибая брезгливо-сыто?

Размороженный раскисший сырой пельмень

Откусив,

Оставлю вам, как другу лучшему —

Грызите, щупайте усиками, топчите лапками,

КАК ОНА МОЮ ДУШУ!

Ни пить, ни есть, ни в кино без нее – скука!

Богиня,

Заинька,

Сука!

Смеялась, шуршала, вгрызалась в печень —

А от этого до сих пор не лечат!

Куда смотрят Минздрав, полиция, дезинсекция…

Как разгрызенный пельмень – сердце.

Я опять виноват

Я на кладбище снов обновляю кресты,

Две монетки поверх век умерших иллюзий.

Все колени истер, соблюдал все посты,

Думал – бэтмен и бог, оказалось – что лузер.

Снова нужен апгрейд, индульгенции в долг…

На асфальт с облаков иллюзорного рая…

Крылья не отросли, парашют не помог…

Я опять виноват, я опять умираю.

Снова слаб и не горд. Снова жалок и мил.

За ошибки и риск в мути одномоментной

Я прошу извинить, я прошу новых сил,

Чтобы снова ползти в направлении света.

Тебе, Родина!

Посыпаю голову пеплом из урны деда,

Ах, старик извертелся бы, не кремировали кабы.

Я не столько принципиальный, насколько вредный,

Как мальчик, воспитанный запонками западной «прады».

Смотрю каждый день в зеркало и пытаюсь быть лучше,

Прячу смущенно следы укусов под шарфом,

Я отредактированный, приличный и скучный,

Как мальчик, воспитанный книжным шкафом.

Ужасно не люблю мыть за всеми посуду

После щенячьих прощений и щемящих прощаний,

Я простой, наивный и матерно-грубый,

Как мальчик, воспитанный кастрюлей со щами.

По пути следую бестолково, беспечно и слепо,

Отбиваю друзей, прибиваю гвозди, набиваю шишки,

Я слегка неприлично, смешно и нелепо из теплой плоти слеплен,

Как мальчик, воспитанный плюшевым мишкой.

Открываю рабочий стол – там показывают мою спину,

Сижу и колю орехи последним айфоном,

Я задерганный, общительный и позитивный,

Как мальчик, воспитанный домофоном.

Над землей, над балконом, над собой возвышаюсь третьим Римом,

Напоенный кефиром, сосиской и эпической силой!

Я святой, могучий и неизмеримый,

Как мальчик, воспитанный великой Россией!

3 дня до НГ

3 Дня до НГ

Пробуждение

А я проснулся: нет сугробов, солнце в глаз.

А я проснулся: в парке, трезвый, голый, злой.

Спал целый год. И вдруг – декабрь – ну вот те раз!

Пойти б домой. Но не понятно, где «домой».

Зато в носках. А в них заначка – шоколад.

Сижу, жую, гляжу: по парку бродит Бог.

Ну, я к Нему скорей бегу, мол, как же так?!

А Он, как будто ни при чем: «Привет, сынок!»

Кричу ему: «Три дня осталось! Как успеть?!

Я не одет, я не богат, я не МОГУ!»

А Он мне только подмигнул, мол, надо, Федь.

А я ж не Федя. Я ведь Маша.

Побегу…

2 Дня до НГ

Снежинка

Я устал наступать на чужие мозоли и грабли.

Я устал посещать совещанья, кино, вечеринки.

Я устал выступать в одиночку, дуэтом, ансамблем.

Я решился, что в будущей жизни я буду снежинкой.

Закружусь в вышине, затеряюсь в сугробах, заносах.

Заскочу нагло в рот, заморожу, вскружу, заверчу!

Заискрюсь в городах, проводах, поездах и дорогах!

И коварным снежком я прохожему в глаз засвечу!

Как сосулька, растаю за шиворотом первоклашки!

Как ангина, испорчу карьеру, досуг и любовь!

Пусть от ветра на ветках сердито нахохлятся пташки!

И мороз по заснеженным окнам узоры завьет!

Надоело работать в часах заведенной пружинкой…

Нашептали из форточки мне новогодние сны:

Я решился, что в будущей жизни я буду снежинкой,

Чтобы громко хрустеть под ногами до самой весны!

1 День до НГ

Тост человека в заячьих ушах

Старый год откружил, облетел, отметелил, отпадал,

Оторжал и отплакал, отмучился и отбалдел…

И, поддав напоследок шампанского пробкой по заду,

Оторвал нас от сна нескончаемых будничных дел.

И мы вспомним со смехом весь год – и мечты, и обманы,

И простим и других, и себя, и свой суетный век…

По лесам и дворам прошлогоднего снега курганы

Занесет благодатью небес свежевыпавший снег…

Старый год замутит суетой целый мир хулигански,

Опьянит, запылит, заморочит дурманом хлопот…

И, осыпав, связав конфетти, оливье и шампанским,

Незаметно в историю с боем часов отойдет…

Вновь морозами, бедами, засухой жизнь нас одарит —

Полон дел и забот новогодний у деда мешок…

Но поверьте лесной длинноухой искусственной твари,

Что и в новом году все равно будет все хорошо!

0 Дней до НГ

Мандарины исчезают в полночь

Мы с мандарином Петром никуда не спешим.

Мы пожинаем плоды уходящего года.

Смотрим в окно на сугробы на крышах машин.

Смотрим в окно на разгул новогодний народа…

Поздно с работы я брел и зашел в магазин.

Пусто. Гляжу – под прилавком лежат аккуратно:

Пьяный кассир, банка шпрот и один мандарин.

Тут до меня и дошло, что вот-вот бить курантам…

А за окном фейерверки вершат беспредел.

Год пролетел, как снежок, и в пурге затерялся:

Петр распустился, расцвел, облетел и созрел.

Я отрастил себе бороду… в общем, старался.

Город не спит, город пьяно-беспечно гудит!

Гулко «УРА!» отражается праздничной дрожью!

Мы с мандарином Петром друг на друга глядим.

Нам хорошо. Мы вдвоем вам желаем того же.

Семь писем к Богу

1. Дети пишут Богу

Из писем детей к Богу:

«Вчера в школе объявили, что Ты есть. Здравствуй».

Леня, 3-й класс

Здравствуй, Бог. У нас почти ясно и почти тепло. Спасибо.

Другие просят о прощении за грехи.

Другие просят о любви.

Другие просят, чтобы папа и мама помирились.

Другие просят о чуде.

А я не знаю, как к Тебе относиться, ведь мы

Только вчера познакомились.

Не хочу обременять Тебя своими проблемами —

Странно принимать подарки от того, кого не знаешь.

Вдруг Ты не угадаешь и подаришь не то, ведь мы

Только вчера познакомились.

Я, кажется, хочу дружить с Тобой, но не уверен, что Ты

Хочешь того же.

Давай узнаем друг о друге побольше.

Давай привыкнем к тому, что мы оба

Есть.

Не знаю, нужно ли тебе это..

Но…

Давай поиграем!

2. Преломление хлебов

– Мало, Учитель, мало!

– На всех не хватит!

Толпа колыхалась, как рожь, на закате,

И каждый искатель был голоден.

– Господи, помоги!

Мало в корзинах снеди,

Мало любви, времени, денег,

Веры, памяти, силы, мечты,

Воли, ума, нежности, красоты,

Нет мест, нет билетов, нет выхода,

А толпой движет жажда и выгода!

Как разделить малое на многое?

Арифметика убога – надо Бога!

Каждому надо чуда по горсточке,

Святых разодрали по косточкам,

Продают на развес в магазинах…

Он кивнул, вздохнул и сказал:

– Несите корзины.

3. Сикстинская капелла

Все в белых одеждах, и я между —

Босая, простоволосая —

Несу в шкатулке памяти: красивый фантик, пафосный плакатик,

В тайном кармашке: надежду, карьеру, ромашку, два грошика, веру…

С кленов ветер сеет пропеллеры…

Пахнет клевером…

А сверху по рации густым красивым басом

Объявляют о сепарации

Агнцев

От нас.

4. Когда умирают демоны

Ангел упал – равнодушный охотник был меток.

Таксидермист бриллиант вправил в дырку в груди.

Вымерший вид – это дорого, стильно, эффектно.

И BBC сняли фильм – ждите на DVD!

Демон скулил, как сдыхающий пес беспородный.

С пола Любовь из осколков лакала портвейн.

Нити дождей отрывались от рук кукловода.

Памятник Лжи отгонял от себя голубей.

Матом покрыл Млечный путь небосвод некорректно.

Фиксой блеснув, Месяц нагло отлил на прилив.

Шел Шарль Перро и разбил себе тыкву каретой.

Демон затих в луже красных соленых молитв.

5. Шел первый день

Шел первый день.

Он нервничал, грыз чипсы…

Сыграл в «сапера»… Выпил корвалол,

Разверз уста, заверз, сходил побриться…

На всякий случай выдумал футбол…

Выл в хаосе безумных размышлений…

Вдруг выдохнул и сел на табурет,

Сжал фигу на авось,

Встал на колени

И хрипло прошептал:

«Да будет Свет!»

6. Воскресенье

в храме толпится люд.

полдень воскресный раж.

в моде духовных блюд

снова ажиотаж.

с визгом лажает хор.

восковых свечек чад.

шарит в карманах вор.

бабки в углу ворчат.

молится слезно ложь.

ангельских лиц конвой.

по витражам бьет дождь.

дети хотят домой.

искренних душ улов.

стекся под купол гам.

пусть натаскает вновь

грязь сапогами хам.

сердце мое любовь.

сердце мое храм.

7. Письмо наверх

Дорогой Председатель! вы зря посылали послов!

В ответ мы их тоже послали – и дальше, чем вы – и грубей!

От небес с преисподней мы тут заперлись на засов —

Смеемся,

Жжем тряпки,

Играем на иерихонской трубе…

Ирина Елистратова

г. Тула

«Кто ты? Ты – тот, кто попросился на Землю ради того, чтобы сделать здесь что-то замечательное, что-то для тебя очень важное, что-то такое, чего нельзя сделать больше нигде и никогда».

Ричард Бах

© Елистратова Ирина, 2017

«Я иду по головам Звезд…»

Я иду по головам Звезд,

Наступаю на руки Планет,

Я топчу созвездие Грез,

Но иного выбора нет.

Я тушу вечерний Закат,

Зажигаю спичкой Рассвет,

За один мимолетный твой взгляд,

И иного выбора нет.

Море

Люблю на моря гладь зеркальную

При свете утренней зари

Смотреть с причала, где печальные

Уходят в рейды корабли.

Здесь волны тихие прибрежные

Ведут друг с другом разговор,

То доверяют тайны нежные,

А то вступают в громкий спор.

Люблю пустынность пляжа дальнего

И крики чаек над водой,

Последний блеск звезды прощальной

И шорох гальки под ногой.

Люблю бродить по кромке берега

И слушать утра тишину,

Кидать ракушки, прыгать весело

Сквозь накатившую волну.

«Пустынный берег, искрятся волны…»

Пустынный берег, искрятся волны,

Горит закат.

Я каждый миг той жизни помню,

Нельзя назад.

Как чайка в небе кричала рьяно

Любви привет.

И белоснежным поил дурманом

Магнолий цвет.

Во всей округе и на планете —

С тобой одни —

Наивны, ветрены, как дети…

И вдруг – огни.

Толпа гуляк бредущих, пьяных

Нас развела.

Пустым, навязчивым обманом

С ума свела.

Все стихло разом, – стихи и песни.

Опять одна.

И шар земной от горя треснул.

Зима. Зима.

Конфетка

Она такая вкусная,

Такая ароматная,

Лежит немного грустная,

Моя конфетка мятная.

Искрится ярким фантиком,

И скромно улыбается,

Завязанная бантиком,

Как снег переливается.

Смотрю на стол отчаянно,

На чудо-наслаждение,

Чтоб не спугнуть нечаянно

Ванильное видение.

Иду я к ней украдкою —

Такая ароматная!

И обалденно сладкая!..

Прощай, конфетка мятная!

«Я сегодня видела…»

Я сегодня видела,

Как рыдало Море,

Как в саду под вишнями

Заблудилось Горе.

Слышала – за городом

Разлетелось Эхо,

Собирала в пригоршни

Я осколки Смеха.

С ледяными Звездами

Ночью говорила,

А потом заметила,

Что рта и не раскрыла.

Что глаза закрытыми

Оказались тоже.

Да и то, что слышала,

Показалось, может?

«Вся деревня крепко спит…»

Вся деревня крепко спит.

Спят дома и спят ограды,

Печка древняя храпит,

Все ночным виденьям рады.

Не скребет под полом мышь,

Калачом свернулась кошка,

В огороде гладь и тишь,

Не горят во тьме окошки.

Дремлет на лугу трава

Вся седая от тумана,

Дятел спит и спит сова,

Все окутано дурманом.

Не шумит ветвями лес,

И луна, как клоун в маске

Сновидений и чудес!

Наступило время сказки.

«За окном льет осенний дождь…»

За окном льет осенний дождь,

Он смывает проблемы дня.

И в потоке уносит ложь,

Дождь жалеет себя и меня.

Капли камушком по стеклу,

Словно просится ливень в дом.

«Не грусти, – говорит, – к утру

Все пройдет и забудется сном».

Пахнет в воздухе жухлой листвой,

И дорога рекой течет,

Я люблю дождь осенней порой,

Он по листьям стучит, как поет.

Грусть

Мокрые листья, с деревьев упавшие – грусть,

Мячик игрушечный, вдаль ускакавший – грусть,

Белый корабль, что скрыт горизонтом – грусть,

Миг расставанья и горькая фраза – «Я не вернусь».

Ветер прохладный качнул занавеску – грусть,

Филин ночной, пролетевший по лесу – грусть,

Белое облако, в небе застывшее – грусть,

Эхом вдали звучит горькая фраза – «Я не вернусь».

Солнечный лучик на теплой ладони – грусть,

Ветка сирени склонилась в поклоне – грусть,

Шорох волны о прибрежную гальку – грусть,

Будет всегда со мной горькая фраза – «Я не вернусь».

«Ранним утром прохладным…»

Ранним утром прохладным

Туман, расстелившись по лесу,

Лег одеялом ватным,

Плотной, молочной завесой.

Воздух звенит от влаги,

И капли росы беспечной

По веткам, словно по шпагам,

Стекают и падают в Вечность.

Но лишь теплый луч рассветный

Коснется деревьев макушек,

Послышится звук приветный

Проснувшихся первых кукушек.

Очнутся цветы и птицы,

Туман уползет к себе в чащу

И будет там серебриться,

Как океан настоящий.

День новый в мир постучится

И станет чище и лучше,

А завтра все повторится,

Только виток будет круче.

Елена Парамонова

г. Тула

Работает в системе ОАО «РЖД». Публикации поэзии в «Антологии Живой Литературы» (2013, 2016 и 2017). Проза публикуется впервые.

© Парамонова Елена, 2017

Из интервью с автором:

Бегу, хватая на лету,

Что под руку мне попадает.

Я догоняю ту мечту,

Которой вовсе не бывает.

Но я бегу.

Короткая проза невыжатой жизни

1. Львиный Август

Лето еще в разгаре – горячий август не жалеет жара по плану и без обмана.

Наверстывая упущенное, – слегка прохладное предрассветное, окутывая ночи тяжелым ватным туманом.

Лето в разгаре – явление закономерное, но быстро проходящее – нисходящее в неизбежность круговорота, – торопящегося поезда жизни.

Почему лето быстро ускользает за крутым осенним поворотом?

Осень – желто-оранжевая, с оттенком гнили прожитых дней и с горьковатым вкусом ванили, отхожих мест и печали, которая крутится всегда под ногами.

Я с ней засыпаю.

Мне снится лето – яркое, рассветное, где чистых красок цвет не смешивается с грязью прошлого, – жесткого, неудобного, – не сдобного. А плотно прибитого грозовым дождем листа к пышущему асфальту, из трещин которого валит пар, как из бани.

Почему лето несется, не сбавляя скорости перед пешеходными дорожками. Не боится ГИБДДэшников и непоправимых ситуаций? Ему по нраву различные вариации, экстрим?

Лето – острое ребро треугольника жизни.

На море волнуется три, Лето, – замри!

2. Невысказанные чувства

Невысказанные чувства покоричневевшими стеблями жалящей крапивы колышутся на ветру, прижимаясь друг к другу и падая на колени.

Я сегодня плетусь по скошенной полосе газона чувств, под впечатлением свежих событий, тесно сплетающихся с неблизким прошлым – асимметричным и неприличным. Вспышка воспоминаний, растворяясь в луже, меркнет, как цвет застиранного платья. Я даже не помню, какие носила к нему аксессуары.

Да, и какое это имеет значение? Значение пробуждается от острого впечатления, открытого вдруг в себе при легком дуновение ветерка пробегающих мыслей, – мыслей свежесобранных цветов на лужайке леса, где ветер треплет по голове, не касаясь руками. От этого прикосновения меня шатает, и чтобы не упасть, я прислоняюсь к дереву и прислушиваюсь к шепоту ветра.

А мысли путаются от слов непонятных, невнятных…

3. Находясь в точке кризиса

Время от времени я нахожусь в точке кризиса, чтобы остановиться и осмыслить происходящее, совсем не блестящее, ища пути выхода.

Прокручиваю кадры немого кино прожитых лет, – вот и подсказка на ответ, где свернула с нужного направления, оно отозвалось несварением желудка.

Сейчас, в состоянии кризиса, я увидела буреломную дорогу, ведущую не к тому порогу. В книжечку записала, куда ходить не надо. Пометила, что там уже была.

Надо записи привести в порядок. О, сколько пропущено! Да, это я уже не наверстаю. Ладно, смотрим дальше…

Опять черная полоса на глазах, – что тут не так? Снова сбилась с пути?

А как бы я узнала, что там? Если бы не заглянула, – не нашла что искала. Теперь пойду в другую сторону.

И снова каверзные вопросики – крестики-нолики, кто выиграл? Точно не я.

Зато теперь есть время подумать, просчитать варианты, сделать пометки на карте жизни.

В стоп-кадре недалекое прошлое, но неловкое. Опять промашка вышла – еще один пунктик для кризиса.

Самое время помолчать и подумать – кризис же.

4. Лихо

– Почем сейчас фунт Лиха?

– Не знаете! Вы, что же, его не покупаете?

– Он к вам сам приходит?

– Ко мне тоже заходит без приглашения и требует угощения к разговору по душам.

– А чем его угощать, – я не знаю.

– Спрашиваю: «Чего хочешь», он не отвечает, только в упор газами стреляет так, что неловко делается.

– Как выглядит, какого рода и возраста?..

– Фиг его знает! Он что-то среднее между им и ей, крупный такой, в тельняшке – не ВДВэшной, – поинтересней. Возраста скорей зрелого, но не старого. Хотя кто его разберет? – Небритый, вроде умытый, а вообще скрытный, но глазастый.

– Какого цвета глаза не скажу, но бедовые, чертовские и сильно беспокойные.

– Да, он еще был в бейсболке и с рюкзаком.

– Чего в рюкзаке? – Я не спрашивала, неудобно было.

– Ну что может быть в рюкзаке у Лиха?..

– Лихинята, наверное!

– Только их еще не хватало – балбесят этих, тут от одного не знаешь куда деваться, а он глазищами сверлит, у меня аж голос пропал.

– Где последний раз встретила?

– На площади Московского вокзала под проливным дождем.

Разглядывая себя

По прошествии трех дней после беззаботного красования в свете неоновых фонарей Снег выворачивает себя наизнанку. Долго разглядывая со стороны свою посеревшую нательную рубашку и пижамные штаны – внимательно, без спешки, не обращая внимания на прохожих, полностью уйдя в себя, раздумывает… Стоит ли затевать стирку или еще несколько дней подождать до банного дня, подсобрав еще барахлишка?

Задвинув чистоплюйство в заставленный нужными и не очень вещами угол, напялив на ноги домашние валеночки и поудобней разлегшись на стареньком диване, он думает… Переключая мысли с одного объекта на другой, задерживая взгляд на копающемся в мусорном контейнере – рядом с его диваном – бомже, который на него не обращает совсем никакого внимания, думая только о том, что вот и наступила, черт бы ее побрал, холодная зима, а он одет кое в чем и кое-как обут, что жить становится трудней и невыносимей в эту самую зиму. Ни раздеться лишний раз, ни залезть в речку, чтобы хоть ноги помыть, да и руки тоже…

И при чем тут Пушкин со своим распрекраснейшим: «Мороз и солнце, день чудесный…» Тут слякоть вечная донельзя, с песком поганым с реагентом, – изгадили всю чистоту, и воротник давно не свежий, забыл крахмальный запах нежный, а скоро грянет Новый год с пахучей елочкой зеленой, дней через десять – подзаборной, и в голове – похмельный раж…

Два несчастных создания страдают каждый о своем, а в конечном итоге об одном – помыться, постираться, мечтая посидеть в ванной с ароматизированной пеной и солью, подремывая и получая удовольствия от нахлынувших чувств…

Давно не лежали в ванной, расслабившись…

Космонавт

В регистратуре: «Дайте карточку на комиссию».

– Полис. Идите и ждите.

Вдоль стен стулья заполнены людьми, пришедшими на комиссию (ВЭК), – такими же, как я. Все ждут.

– Зайцев, Прохиндеев, Матюковский, Опупеев, Скандалина, Подзатылкина, Рубахеев, Оралова, Палкина, – вызывает медсестра каждые пять минут. После часового сидения под дверями кабинета народ оживляется.

– Палкина, вы же недавно проходили…

– Да проходила, только к основной профессии приписали еще одну. Теперь после стирки белья и уборки, когда локомотивные бригады будут отдыхать, я пойду гайки в вагонах закручивать или откручивать, как получится.

Каменное лицо медсестры немного смягчается.

– Идите к гинекологу, – и, всучив мне кипу бумаг, добавляет – без очереди. Анализы вам не сдавать, а врачей всех проходить заново.

– Что ж, – тяжело вздыхаю я, – проходить так проходить. – Голова кружится после бессонных рабочих ночей. Не заснуть бы где-нибудь.

Врач читает распечатанные бумаги, наморщив лоб, запускает в работу компьютер, задает вопросы и вносит ответы. Без компьютера ни шагу. А если свет вырубят? – Все, работа закончилась, простой перекроет все заслуги перед пациентами.

– Сходите в другое здание, пусть вам старшая сестра из лаборатории выставит результаты анализов.

Старшая сестра лаборатории – приятная женщина пенсионного возраста, невысокого роста, среднего телосложения и, в целом, средней внешности, выслушав мою просьбу, с моего же паспорта пациента, выданного мне на руки две недели назад, вносит своей рукой данные, подписываясь под каждым показателем, и, почесав авторучкой затылок, смеется: «Это ж надо, из компьютера – в компьютер через бумажку. Сумасшедший дом!» «Она, наверно, только после отпуска, – думаю я про себя, – и вообще – позитивная, приятная женщина».

Снова вхожу в комиссионный кабинет с кипой бумаг.

– Так-так, теперь сходите вот по этим кабинетам, указанным на листочке.

Включив пятую скорость – прохожу. Врачи меня еще не забыли, улыбаются, общаются, удивляются нелепости и, вперившись в экран компа, читают и что-то вносят… Распечатав и собрав листы бумаги, врач улыбаясь, желает мне удачи. Выпорхнув из одного кабинета, несусь к другому. Мимо проходит медсестра, которая расписывала кабинеты, и громко напоминает: «Без очереди». Я бы рада, да только нас, комиссионных, человек двенадцать и друг за другом ходим…

Молодой врач успевает только перечитать бланки, внести изменения на компьютере и – «Ни на что не жалуетесь?» – спрашивает уже вдогонку.

Снова возвращаюсь в кабинет ВЭКа.

Так, хорошо… Теперь пройдите вот по этим кабинетам.

Иду-лечу. Постучав в дверь, слышу приятный голос: «Входите, проходите и присаживайтесь, пожалуйста». Столько любезности, офигеть!

– Сядьте спиной, наденьте наушники, сначала проверяем правое ухо, затем левое. Как услышите сигнал, сразу говорите: «Да».

Слушаю – слышу: «Да, да, да и еще раз да, и еще писк еле различимый, но я слышу – да…»

– Очень хорошо, теперь левое ухо.

Выстроив диаграмму, она говорит, что меня можно в космос отправлять. Космос это хорошо, да только поздновато. Хотя, может, в самый раз.

Следующий кабинет, и – о-о-о, знакомые все люди! Терапевт, которая на прошлой комиссии меня три дня мурыжила. Сегодня улыбается, признав меня, и снова спрашивает: «Как вы питаетесь?» я ей опять: – «Никак. Некогда про это даже подумать. С работы после ночной – на комиссию. Некогда ни есть, ни спать». Спрашивает вес и рост – я отвечаю как дрессированный попугай, а потом, задумавшись, говорю, что вес, кажется, сбавился. Она ставит меня на весы – и точно, вместо привычных шестидесяти пяти килограмм только шестьдесят два. В этот раз она заносит результаты анализов в компьютер и отправляет меня с миром.

С восьми до одиннадцати тридцати я намотала по поликлинике и прилегающей к ней территории километров двенадцать, точно, без преувеличения. Теперь только после тринадцати тридцати будут выставлять результаты. За это время я дочитала Антона Павловича Чехова и начала описывать комиссионный день. Без книги ходить в больницу не советую, чтобы не свихнуться. Или же это только я такая припадочная, смех меня душит, видя еще одного – Матюковского.

Опять же, если хотите немного похудеть – хороший способ – сходите на комиссию.

Интересно, какую же комиссию космонавты проходят, хоть бы кто-нибудь написал.

Курорт

Фирменный поезд Москва-Кисловодск, сбавив скорость, подкатывал к платформе санаторного города. Улыбчивый черноглазый проводник, окруженный толпой пассажиров, шутил: «Выйти все успеют, а на завтрак все равно опоздали».

Гражданка РФ Палкина, женщина не из высшего общества, средних лет, со спортивной фигурой и короткой стильной стрижкой, давно забывшая про косметику и не помнящая о возрасте, гордо взирала на толпу с высоты модельного роста. Она вышла из поезда и, крепко ухватившись за ручку чемодана, пошла по перрону, вымощенному серой, желтой и розовой плиткой, как по трясущемуся вагону. Горный воздух и майская зелень выдыхали на приезжих чистейший кислород. Выражение лица Палкиной постепенно менялось – от напряженно-сосредоточенного до беззаботного.

От пронзительного сигнала мобильника она дернулась и резко остановилась, вытаскивая телефон из кармашка набитой разными полезными вещами сумки через плечо. SMSKa гласила: «Мы рады вас приветствовать на территории Тундры».

– Здрасьте, приехали! Какая Тундра? Кисловодск это! Пить надо меньше, господа операторы-дегенераторы.

Удалив сообщение, она погрузила телефон в отведенный ему карман и устремилась за впереди идущими.

За вымытой ночным дождем платформой показался деревянный промасленный переход к округлым воротам, увитым плющом, с названием санатория. Задрав голову, Палкина увидела извивающуюся змейку людей с разноцветными чемоданами. Собравшись с силами, она, преодолевая ступень за ступенью, насчитала их пятьдесят девять.

– Хорошо, что не сто пять, как в «Изумрудном!» – Она остановилась перевести дух, втягивая ноздрями аромат цветущей сирени. До финиша оставалось несколько десятков метров по ровной забетонированной дорожке. Люди останавливались и копались в сумках, доставая необходимые документы, при наличии которых только и можно было миновать будку охранника. Бывалый служака, мужчина средних лет, с чисто выбритым лицом, побитым морщинами, и с глазами-шуруповертами, сверял личность с паспортом, как выдрессированная собака. Убедившись, что документ соответствует личности, вяло жестикулируя, направлял отдыхающих к административному корпусу. Клумбы оригинальных форм с глазастыми петуньями и анютиными глазками разных оттенков, бальзамином и примулами, оттененными серебристой цинерарией вместе с распушенной подросшей травой на фоне белокаменного архитектурного комплекса привели Палкину в садоводческий восторг.

Приветливый администратор – элегантная девушка лет тридцати, с выразительными южными глазами и ресницами, как у Мальвины, с ярко накрашенным ртом, собрав документы, вежливо направила всех в столовую.

Курортный ресторан поразил Палкину размерами, интерьером, кулинарными изысками и приятно-вежливым обслуживанием. Было ощущение, что попал в другую страну, где все улыбаются, а ты, как мороженое в руках, таешь от удовольствия и все необходимые бланки заполняешь послушной рукой. Получив гостевую карточку, Палкина почувствовала себя самым дорогим и нужным гостем. «Лифт налево», – пропела администратор, выдав ей ключи от номера.

От нажатия на миниатюрную кнопочку распахнулись двери светлого и чистого, просторного, с целыми зеркалами, да еще и с приятной, успокаивающей музыкой, лифта.

«Боже, неужели так бывает», – думала Палкина, расплывшись в улыбке, и, окрыленная счастьем, ехала в новую прекрасную жизнь.

Вполоборота к свету – сказки сумерек

Содержание цикла:

Ольга Челюканова

Виктор Мудролюбов

Яна Ишмухаметова

Гена Лавник

Алина Судиславлева

Юрий Паршин

Роман Белоусов

Александр Соломатов

Ольга Челюканова

г. Москва

Родилась в Приморском крае, в семье военнослужащего. Долгое время жила в Латвии.

Окончила дневное отделение Литературного института им. А.М. Горького, семинар поэзии. В 1998 году принята в Союз писателей России (МГО). Член Клуба писателей ЦДЛ.

Пишет стихи и прозу. Переводила с латышского, болгарского, украинского. Публикуется с 1979 года. Автор нескольких книг. Среди них «Стихи о России» (2003 г.), «Электронная скрипка» (2013 г.). Стихи публиковались в газетах, журналах, альманахах и коллективных сборниках.

© Челюканова Ольга, 2017

Крик

Золотыми и черными смолами сочились трещины древних сосен, накрывая пребывающих в трудах насекомых. В каплях и сгустках тускло поблескивали их тела, нетленные, если камнем станет слеза.

Плавно и нехотя опускалось тяжелое солнце, и вот уже секвойи чувствовали своими вершинами его постепенное, неторопливое падение за горизонт. Когда закатные лучи светила горели на темных платанах и магнолиях, внизу явился гул большого движения.

Но не стадо гороподобных бронтотериев торило тропу к вечернему водопою, не кровожадные эндрюсархусы преследовали добычу. Это шествовали багровые быки, гости дикой планеты.

Шли они, неостановимые и величавые, единые в своем неуклонном стремлении к Цели. Их литые тела были полны силы. Их длинные глаза были исполнены спокойствия и мудрости. Не сбившись в пугливое стадо, продвигались они, не озирались с опаскою зверя – безмолвно и строго, по четверо в ряд, ступали они, исполины, по травам и мхам. Все живое стихало в почтении, отдавая дорогу идущим.

И в последней четверке шли Энам, Лекет, Ресаф и Анзар.

Деревья застыли так немо и птичья возня прекратилась.

Змеею огненно-бордовой струился поток гордых голов, глядящих вперед, вперед…

И в последней четверке шли три быка.

… Он отстал и, перейдя на резвый бег, понесся в противоположную сторону, всем существом ощущая увеличение расстояния, разделяющего его отныне с остальными. Мелькали залитые светом стволы, зелень всех оттенков в бликах и пятнах. Вскоре достиг он огромного буроугольного болота и, сверкнув на солнце в последний раз, метнулся в вечную тень метановых пузырен и гнилостных испарений и, зайдя по грудь, замер.

Голые серые столбы мертвых древесных гигантов подпирали небо, сплетенное из ветвей и лиан. Иное небо не просматривалось. Изредка раздавался треск и дальняя секвойя, устав стоять, медленно рушилась в вонючую воду, кишащую рептилиями…

Он опять услышал в себе настоятельный сигнал двигаться к Цели; сигнал уже не смолкал в нем. Это подхлестнуло его к противодействию. Справа он заметил подходящее нагромождение гниющих корневищ и стволов; он легко впрыгнул в середину; бревно, нависавшее наклонно, от сотрясения упало сверху, преградив отступление, захлопнув ловушку, которую он искал и нашел.

И звали его Анзар.

Солнце опускалось все ниже.

Процессия багровых колоссов вышла из первобытных дебрей и неспешно продолжала свое приближение к Цели. Косые лучи заката заставляли сиять кристаллическую, граненую фактуру их шкур. Теперь они напоминали поток раскаленной лавы среди зелени высоких трав холмистой равнины. Их сопровождала тишина.

… Он мог находиться здесь так долго, что завал, пленивший и ревностно держащий его, рассыпался бы прахом, болото высохло и выросли бы новые деревья и он, такой же, как сейчас, живой и невредимый, пустился бы в путь…

Путь. Это все, что у них осталось. Вечный, нескончаемый Путь.

Кружились разноцветные планеты. Сжимались и разрастались буйные миры, и где-то в черноте плыло и качалось шарообразное тело их родины, недосягаемой, незабытой, невозвратимой.

Была у них родина. Была…

Потом пришли Те, Другие. Они не сумели простить аборигенам их странного, молчаливого совершенства. Но эти Другие не могли убивать и подарили им бессмертие, и заключили договор «О смене пастбищ». Через великие неравные промежутки времени они посылали луч «Ухода и Возобновления», они настилали в космосе тропы, которыми следовали изгнанники в неизвестное, и не было у изгнанников выбора, а было безграничное будущее без будущего. Время сделало их почти единым существом. Так шли они – из системы в систему, с планеты на планету. И звездный свет питал и хранил их.

Синели и темнели небеса Земли. За солнцем, пребывающем в огненном расплаве недальних вод и после недолгого сопротивления утонувшим, явилась первая звезда.

Ее холодное, спокойное свечение сначала родственным, тихим прикосновением снизошло на Анзара; секундою позже он осознал окончательно свою оставленность, отторженность. Небеса чернели над ним, как чуждая тайна, полная горечи. Он следил томительно-медленное вращение созвездий, чувствуя, что собратья его уже взошли по наклонно поставленному лучу невиданных энергий в высокую бездну. И в последней четверке идет его двойник. Сигнал, звавший его, навеки смолк в нем. Анзар узнал отчаянье и новый трепет. Чудовищным рывком он выбросил себя вперед, одолел преграду, что сам себе создал, и ринулся в одиночество, окружившее его, сомкнувшееся над ним, как болото, заглотившее старую секвойю.

Он шел, как ослепший, но последние тонкие, тайные нити, видно, еще руководили им: он слишком быстро вышел к огромному, резко очерченному, опасно правильному кругу выжженной нездешним огнем растительности и до неузнаваемости оплавленных минералов.

Вселенная услышала его крик. Испуганный собственным голосом, со всею силою безысходности Анзар рухнул по центру освещенного Луной новообразования. Жила земная ночь.

Жила земная ночь, и где-то рядом рвали, рвали мясо и швыряли. Шла ночная охота махайрода – саблезубого тигра, чьи клыки-ятаганы мешали ему жевать мясо жертвы. Одно лишь его привлекало и питало – кровянистая печень, он добирался до нее и пожирал. О, гиганты-вегетарианцы, сколько пало вас под клыками и когтями саблезубов!.. Оглашались чащобы воплями. Рычали махайроды. Ночь плыла.

Анзар не ведал понятий «убийство», «смерть»…

Анзар лежал в середине опаленного круга. Это отсутствие, отдельность, незапятнанность, одиночество, одиночество… А где-то в небесах ступало стройно, строго стадо кастрированных бессмертием быков.

… Но рано или поздно всходит горячая звезда – солнце. Поток энергии пронзил Анзара; он очнулся, восстал, огляделся. Звезда

покрыла сиянием и блеском эту чужую планету. Невдалеке, за магической чертой черного круга валялись истерзанные махайродами трупы индрикотериев.

Анзар вышел за круг и в тот же миг увидел новое существо, показавшееся ему несказанно прекрасным. На открытое пространство выскочил гигантский плейстоценовый олень, храпя, кося синим глазом, взрывая трехметровыми в размахе рогами грунт, он застыл и бросился в полетный бег, почуяв нового преследователя. В могучей груди Анзара возник призрак родины, а может быть, Пути, которым следовали Энам, Лекет, Ресаф… Тоска по равному, грозная, агонизирующая, рванула его вперед, в бессмысленную погоню…

Недолго продолжалось это. Олень был вымотан еще тем невидимым чудовищем, что гнало его в дебрях и от кого он спасался до встречи с Анзаром. И бег его пресекся. Он пал в пене.

Анзар не понимал смерти: его вечное тело, его сверхинтелект, весь бесконечно-длительный опыт Пути его – все восставало в нем.

Он не принимал ее. Он желал.

Анзар тяжело и мрачно брел – по грудь в кровавых безумствах земной эволюции.

Он вновь оказался на месте, которого коснулся луч «Ухода и Возобновления».

Анзар вошел в круг. Страшный, протестующий крик его распорол хрупкую скорлупу галактики; и рухнул громадный багровый бык в черный круг, и не стало его. Черный круг медленно исчез.

О, сколь мудры они, ТЕ…

Отражения

Опять эти места. Граница Его владений. Автобус! Скорей! Душа моя устала биться о стекло. Не могу.

В каждый уходящий дом впиваюсь глазами. Где-то рядом Его улица. Иллюзия родства с каждой вывеской, с каждым окном, с закорючками рекламы.

Клялась ведь себе не ездить этой дорогой и… добросовестно и неуклонно нарушала все клятвы. Отвернуться. Закрыть глаза. Забыть. Нет. Не получается. Скорей бы.

Входили и выходили пассажиры.

Мелькали на тротуарах пешеходы.

А где-то там, в сине-желтом месиве городского вечера оставалась Его улица… И последние лучи тех огней ломались о стекло.

В один из гулких осенних вечеров, который ничем не выделялся из многих, разве что дождь лил сильнее обычного, Она вышла из дому, Ее восприняли мокрые витрины, тротуары разверзли свои бездны, потом Ее поглотило метро.

Она очень спешила: куда? К кому?

Ничего бы она не ответила.

Голубые электрички, коричневые эскалаторы перенесли Ее к полукруглой прозрачной площади.

Веером разбегались улицы чистейшей воды.

Она выбрала одну из них и долго шла по ней, и раскрытый зонт дробился в зеркалах луж.

Остановилась: слишком знакомо играл свет на фасаде старого особняка…

– Кажется, понимаю, почему я здесь именно сейчас, когда сине-зеленые неоновые надписи срываются со стен под ноги и устилают дорогу неведомыми письменами. Сейчас и на Его улице самые чистые огни и я взгляну ей в глаза.

Не шла – улица сама летела Ей навстречу! Шла, и не хватало только отдаленного перезвона звезд…

Длинная оранжевая загогулина плескалась у тротуарного края. «Парикмахерская» – Поворот…

И вот уже Та улица повела Ее за руку по игольчатому блеску мокрых тротуаров, мимо сонных скверов, мимо разноцветных марок освещенных окон, как попало расклеенных на конвертах домов.

Она видела ясно Его следы: на расплавленном летнем асфальте, на свежем снегу и сейчас – в холодных потоках осеннего дождя на мостовой – все, до единого.

По этой улице ходил Он. Пройдет не раз и после меня, не узнав моих следов. Вот. Вижу, как наяву.

Высокая, неуклюжая фигура, довольно нелепая походка, свободная и скованная одновременно, будто постоянно перед ним чуть приоткрытые двери и Он старается войти, не задев их… Слышу за спиной обрывки фразы… Голос! Голос так знаком… Высокий. Насмешливый. Конечно, это просто прохожий. Но голос похож. А Он – Его здесь нет пока, – Он далеко.

Ну что же это я?

Сегодня я с ним прощаюсь.

Не разбирая номеров домов, Она брела по следам, зная, что они приведут к тому самому дому…

Большой двор. Темнота и деревья. Последние листья, мягкие и беззащитные, как летучие мыши, опадали с веток. Ей показалось, что они теплые и падают от кого-то тайком. Что им больно падать.

Она вошла в подъезд, поднялась на верхний этаж.

– Что я делаю, зачем? Это смешно и жалко.

Она стояла, как-то сразу устав.

Вот Его дверь. Все тихо.

Несколько секунд мыслей не было.

Только дверь, запертая дверь, в которую Она никогда не постучит и не войдет и не скажет что-нибудь простое и приветливое.

Медные гвоздики весело поблескивали на темно-синем дерматине обивки.

Ей стало легко и грустно. Захотелось простоять здесь долго-долго. Одновременно страшило предположение, что дверь каким-либо чудом откроется, появится кто-то добренький и в меру ироничный, посмотрит с ласковым и простосердечным любопытством и спросит: «Девушка, вам кого?»

Все было тихо. Абсолютно. И только для Нее за этой дверью бестелесный, неимоверный вундеркинд рьяно, пронзительно-чисто выводил на скрипке «Мелодию» Глюка…

Шум дождя в холодной темноте.

Улица, Его улица уходила и уходила из-под ног…

И кончилась.

И опять закачались те, заветные огни за окнами автобуса.

Только Она не заметила их.

Старая история

Он был бродяга, циркач, клоун.

Он съел не один пуд соли и совершенно четко знал, где и почем фунт лиха…

Вся его жизнь – прискорбный список ночей без ночлега, голодных дней, нападок и гонений, побоев и отсидок в каталажках.

Он был одним из тех людей – изгоев, чудаков, что бродят по стране за пестрыми кибитками, разбивают балаганы на площадях, пустырях и на помостах устраивают представления.

Они умеют все: глотать огонь, швырять гири, делать сальто и каскады кульбитов, петь и танцевать, показывать фокусы и дрессировать животных, оживлять тряпичных кукол и демонстрировать сеансы чревовещания, гадать по руке и торговать билетиками счастья.

Они умеют многое – сутками не спать, неделями не есть, часами стоять на голове, но годами верить в удачу…

И большинство из них не променяло бы свое драное трико на черный фрак с золотой цепочкой и бриллиантовым брелоком… ведь они не умеют делать двух вещей: унывать и молчать.

Оттуда, с помоста, пестрой толпе народа они задавали важные вопросы уже одним своим существованием.

Люди шли к ним.

Это был самый обыкновенный городишко; серенький, тихий, без особых достопримечательностей.

Но тот, кто был в нем два дня назад, ни за что не узнал бы его сегодня.

Город бурлил, клокотал и пенился, город шипел, качался, о чем-то кричал, перешептывался и куда-то торопился; и следом за ним неслись, спешили и все его жители.

Лавочники и фабриканты, кондитеры и повара, нищие и богатые – все были схвачены, остановлены на мгновение и разом брошены в общий водоворот.

И все это могло означать только одно: в город идет КАРНАВАЛ.

Он не из тех, кто любит, чтоб его заставляли ждать.

Он был бродяга, циркач, клоун.

Сегодня вечером ему опять выходить на публику. Этим карнавальным вечером…

Было ему немногим больше тридцати.

Невысокий, коренастый, он очень смахивал на обезьяну и, естественно, не мог похвалиться красотой.

Но давно в этом городе не было такого трогательно-грустного Пьеро и столь издевательски-огненного Арлекина, давным-давно здесь никто так не управлялся на канате со свободно висящим концом и на туго натянутой проволоке.

И самое замечательное – это его песни. Люди не знали, где брал он слова к ним, не знали, где находил музыку, но когда гремела его гитара, или звучала его мандолина, или он крутил ручку шарманки и начинал петь, дети кончали плакать, женщины улыбались, больные и нищие забывали о болезнях и нищете, а у вечно пьяных трактирщиков, вечно бьющих своих жен, опускались и бессильно повисали по швам огромные, колбасного цвета ручищи.

А еще он мог, стоило лишь ему этого захотеть, довести публику до дикого смеха и безудержных рыданий одновременно.

Многие побаивались его за это и распускали слухи, что он в дружбе с нечистой силой, хотели ему костра.

Вот сейчас он лежит, запрокинув голову, под брезентом повозки, от ветхости напоминавшим карту звездного неба. Он лежит и видит над собой черное небо, все в звездах, представляя, что сегодня он уже отработал, и в то же время хорошо зная, что сейчас еще только пять часов пополудни и это впереди. Очередная встреча с толпой. Лицом к лицу.

Город торопит вечер.

Довариваются кушанья.

Допекаются пироги.

Достаются вина из погребов.

Гладятся манишки, завиваются букли.

КАРНАВАЛ ПРИБЛИЖАЕТСЯ.

В дымчатых сумерках зажигаются праздничные огни; сверкает множество газовых рожков и плошек, расставленных по карнизам домов и балконам.

Все огни кричат светом.

В теплом воздухе носятся блестки карнавала.

Улицы опустели: все горожане, у кого мало-мальски не пусто в кармане, расселись сейчас за своими столами в кругу семьи, чтоб подкрепиться и выпить красного вина.

С приближением темноты стали появляться на улицах первые подвыпившие маски.

В кого здесь только не вырядились?!

Но можно было уловить одну особенность: бедные выбирали костюмы королей, царей, львов, словом, сильных мира сего.

Пусть корона из картона, а мантия из старой занавески! Сегодня я – король!

Богачи же зачастую обряжались в лохмотья из дорогих тканей и изо всех сил (а сил, поверьте, немало) старались почувствовать себя нищими.

Они кривлялись, прыгали, горланили песни и были счастливы.

Еще бы!

Весело, великолепно быть нищим!

Конечно, зная, что тебя ждут жирный ужин и мягкая перина.

Вот только кончится карнавал – спадут лохмотья, исчезнут нарисованные на толстой гладкой коже ссадины и синяки!

На узких улочках городка творились удивительные вещи: лженищие униженно клянчили у псевдокоролей ненужную им милостыню, а те охотно давали им иногда монетку, но чаще щелчки и подзатыльники, и «нищие на вечер» рассыпались в благодарностях и красноречии благословений.

Итак, да здравствует ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КАРНАВАЛ!!

Небо и земля, дома и деревья, грязь и золото – все смешалось в ослепительную, пеструю карусель. Уже не слышались игривые выкрики: «Маска, я тебя узнал!», обращенные к прекрасным поселянкам, коломбинам, принцессам…

Ибо никто не помнил, кем он был вчера, как никто не думал, кем проснется завтра.

Городом, его душами, его планами и честолюбиями правил КАРНАВАЛ.

Первая тревога зародилась в порту, где стояли пустые корабли. Яркие флаги расцвечивания затрепетали сильней, как-то недоуменно-беззащитней; свежий, холодный ветер описал над заливом знак вопроса, не смог себя остановить, помчался в город.

Казалось, этого буйства красок, шумов, огней не могут выдержать сердца простых смертных, но, раз начавшись, КАРНАВАЛ становился все безудержней, все оглушительней; теперь он стекался к площади. Ее широкое каменное лицо рябело от щербин и выбоин – следов прошедших по ней столетий. Ее плиты выдержали столько казней, столько парадов, но такого яростного КАРНАВАЛА, как этот, не видела никогда.

Площадь прогнулась под тяжестью толпы, напомнив гигантскую чашу, полную всяческих каверз. Площадь была пьяна.

Почти посередине площади уходил в небо толстый канат, которого сейчас никто не замечал, его разлохмаченный конец висел над толпой метрах в трех. Укреплен он был на длинной железной перекладине, на высоте самого громадного из обрамлявших площадь домов.

Канатом обычно пользовались бродячие акробаты.

Сейчас его освещала иллюминация праздника.

На самом краю перекладины, над свисающим канатом, обхватив колени руками, на большой высоте сидел человек в темно-красном трико. Он не смотрел вниз; ему хватало звуков КАРНАВАЛА: рев толпы, взрывы петард, хлопушек, треск тысяч бенгальских огней – все сливалось в мутный, навязчивый кошмар.

Человек смотрел вниз устало и безразлично. Он думал: «Я мог бы заставить этих людей позабыть о КАРНАВАЛЕ, задуматься о завтрашнем дне… Я же мог, как делал не раз, позабавить их, но мне надоело быть их забавой. Сегодня я остался в этом городе не затем. Хочу позабавиться сам. Моя труппа ушла отсюда еще сегодня на рассвете, ей не придется платить за мое легкомысленное поведение; за все расплачусь сам».

Его лица коснулся холодный, трезвый ветер высоты и моря.

Человек встал, вынул из-за пояса факел, зажег, поднял его над площадью, над волнами голов, – шальных, веселых, пьяных.

Высоко-высоко на узкой перекладине стоял коренастый человек, затянутый в свое привычное темно-красное трико, его волосы трепал тот самый ветер, что напугал флаги кораблей в порту, тот, что уже два часа шнырял по городу, тот, что не любил шутить.

За спиной у человека висела его старая гитара, а он забыл, где он, зачем он, войдя в какой-то полусон…

Его разбудила опасная, густая тишина под ним. Она поднялась и, настигнув его, обожгла.

Тут он вспомнил, зачем горит его факел, понял, что обнаружен и чего от него ждут. Тишина лопнула быстро, извергнув злобную брань, визг, непристойные шуточки, крики восторга и, конечно, просьбы спеть: видно, здесь его еще не забыли; вся площадь стала сплошными: «Хочу!», «Желаю!», «Жажду!».

Человек был серьезен, даже мрачен, но как он смеялся в душе над жалким, шатким своим величием, как и над жарким, жадным безумством толпы, которое завтра превратится в головную боль.

Человек погасил свой факел о перекладину, снял со спины гитару и во вновь наступившей тишине взял первый аккорд.

Он решил отрезвить толпу.

Со страшной, головокружительной высоты сорвалась вниз песня, звучавшая странно и дико.

Порой казалось, голос певца готов был оборваться, но он тянулся, рос и крепчал над толпой, рассыпался на многие звуки и вновь звучал как строгий, мощный хорал, будто пел не один человек.

И гремела гитара над площадью.

О чем пел он? Слова не могут помочь. Это была песня волчьей свободы, песня птичьей осенней тоски; в ней обнялись любовь и ненависть, жизнь и смерть.

Вот она окончилась на середине слова, на полувыдохе, на полузвуке…

Тогда он, недопевший песню, снял с плеча гитарный ремень, обеими руками поднес гитару к губам и, поцеловав ее старое деревянное тело, поднял ее высоко над толпой и разжал руки…

Толпа охнула и раздалась…

Гитара умерла легко, разлетевшись на мелкие щепки.

Какое-то время в этом месте площади человек видел проплешину. Потом толпа сомкнулась, подернулась тишиной. Застыла.

Человек крикнул сверху: «Ну, чего вы еще хотите от меня?»

Вверх полетели возгласы: «Снять его!», «Вон из нашего города!», и вопли: «Обезьяна!», «Жалкий шут!», «На костер колдуна!».

Теперь площадь напоминала перестоявшую бадью с квашней; гнев толпы поднимался все выше, лез изо всех щелей. Великан в рыжем домино сделал попытку ухватиться за канат и подняться. Не вышло.

Человек на перекладине встал на руки и начал выделывать всевозможные чудеса акробатики.

Реакция толпы была неописуемой. Такого издевательства она не могла вынести! Горький, громовый рев покрыл все; люди кричали, не слыша своих голосов, захлебывались и глохли.

Сколько раз человек на перекладине делал этот же самый трюк перед той же публикой и это ему сходило с рук; тогда все вытягивали шеи и благодушно похохатывали, потешались над шутом с его послушным телом. Теперь это их бесило, и они спешили принести жертву своему праведному гневу.

Человек позволил себе некоторые вольности, и вот уже публика не прощает. («На костер колдуна!»)

Вверх летели башмаки, колпаки, трости, короны, бутылки – все, что под рукой.

Затем толпой постепенно и властно овладела весьма практичная трезвость. «Надо подняться на крышу, пройти по перекладине и столкнуть наглеца вниз!» – проорал багроволицый «нищий». «Вот ты и пройди! – отвечал серенький и совершенно прозрачный «король». – Повелеваю!»

Тем бы, может, и кончилось, но ветер спутал все карты.

То был тот самый ветер, что обещал акробату вернуться сильным, свирепым.

Человеку в темно-красном трико надоело стоять на руках, он спокойно сел и свесил ноги вниз, там негодовали, а он уже забыл об этом, задумался о чем-то, но тут-то и подоспел ветер.

Он стал исподволь раскачивать канат, своевольничал, играя с толпой, срывая бумажные колпаки, унося разноцветные покрывала…

Ветер наливался силой. Лохматый конец каната, как маятник гигантских часов, описывал над головами, над площадью широкие круги и дуги, все шире, размашистее, и акробат заметил старания ветра.

Он ловко вскочил, ухватился за канат и плавно соскользнул вниз. Тысячи рук протянулись вверх, желая схватить обидчика, предвкушая расправу, но он остановился над кипящей толпой и начал свой полет.

Достигнув шквальной силы, ветер погасил светильники КАРНАВАЛА, но темней от этого не стало: в городе начался пожар, бросив на лица преступный, хищный отсвет; черные дымы качались в небе, переплетаясь с белыми дымами, но никто не замечал этого.

Большой темно-красной птицей над ненавистью носился человек в старом трико, и все глаза охотились за ним. Он, фигляр, шут, осмелился смеяться над толпой, обманул ее ожидания. Близка расправа.

А человек хохотал весело, беззаботно и, казалось, не знал, что внизу, под ним, много голов с единственной трезвой и неумолимой мыслью: «Смерть шуту!»

А человек летал и хохотал, и ветер помогал ему, и никто не мог схватить его, и человек смеялся, смеялся, смеялся…

И лохматый конец каната реял над головами, фаршированными злобой, как хвост кометы.

Наутро небольшая бульварная газетенка поместила в разделе «Происшествия» следующие заметки:

Нам стало известно, что вчера вследствие пожара у г-на К.К. погибли все свиньи (числом 2).

Редакция выражает соболезнование г-ну К.К.

Сегодня, в 7 часов утра в куче бумажных колпаков и серпантина мусорщики обнаружили труп неизвестного. Опознание не представляется возможным: труп обезображен до неузнаваемости. Сохранились великолепные зубы, открытые оскалом смеха. Сомкнуть челюсти не удалось нашим лучшим специалистам.

Прогулка

– Пойду, куда глаза глядят!

Сказано громко и внятно, не без покушения на сильный эффект. Выражение, правда, несколько неопределенно, но тем не менее недвусмысленно.

Ответствуют – два занятых кресла, два отсутствующих затылка (вид сзади).

Разноцветный экран дышит и живет; он кажется мне сейчас самым одушевленным существом, которому к тому же не откажешь в привлекательности. Я ж ощущаю себя какой-то придуманной, серой, жалкой в своей необязательности в данном интерьере, в пространстве и времени…

Обхожу кресло сразу с обеих сторон, мои полупрозрачные половинки встречаются перед экраном и, сердечно поздоровавшись за руку, сливаются в одно целое. Меня, во всяком случае, это удивляет, но, не успев разобраться в сем феномене, слышу: «Отойди! Не видно!»

Присаживаясь в сторонке на диван и с большой скоростью и с еще большим недоумением меняю все чистые и смешанные, мыслимые и немыслимые цвета. Чтоб заметить это новое явление, мне было достаточно видеть свои руки: вот они стали ядовито-зелеными, вот – фиолетовыми… Бирюзовые! Темно-алые. Напоследок – совсем уж какого-то сумасшедшего оттенка: то ли цвета переспелого плода хлебного дерева с переходом в ультрамарин, то ли цвета только что пойманного анчоуса с отливом берлинской лазури… Последний цветовопль достиг такой силы, что оставил в воздухе запах ацетона и железной окалины. Но…

Мощный, хорошо налаженный голос кричал: «Нет скажешь! Скажешь!!»

Делать нечего… Пойду в вышеуказанном направлении. Куда на сей раз приведут меня глаза? Темно? – Хорошо. Дождь? – Еще лучше. Закрутить вокруг горла шарф, втиснуться в старое черное пальто, в руку – отцовский зонт и – за дверь!

… Хлопнула!.. Не заметят. На улицу!

Пробежала лестничные пролеты, выскользнула из подъезда. Да где же это я?.. Воздух!.. Вдох – и не хочется выдыхать…Тополиная горечь, немыслимая свежесть, пьянящая трезвость. Правда какая-то! Стою и дышу. Вот просто. Стою и дышу.

Сырая, многозначительная тишина. Обетованная. Недостижимая. Баснословная. Некоторые вкрапления ее совсем не портят: стук дождевых капель, небольших, редких, гудок электрички, проносящейся где-то по краю мира, лай дальних собак. Кажется, что эти звуки только снятся ей. И я становлюсь ее полноправной частью: иду, настукиваю каблуками по плитам тротуара, стараясь щедрей наступать в лужи, – так звук мягче падает в тишину.

Туда, в самую длинную улицу, всю в черных облаках лип. Увеличив влажность души, сразу же соглашаюсь с таким деликатным, тактичным, тонким дождем, что мне желательно идти в его ритме. На этом закрываю зонт.

«Самопредоставленность». Слово какое… Полное эха. Вещь подчас опасная. Но иногда – необходимая… Дай собраться. Дай подумать. Оглянуться. Вернуться к себе.

И я продолжаю свой замедленный (ведь дождь просил) бег на дистанцию неопределенной протяженности.

Есть улицы, старые и длинные, как корни большого мудрого дерева, корни, обросшие переулками, корни, протянутые из прошлого в настоящее и обратно… Это корни города, связные времени. По ним проходят легенды и предания, живым соком струятся в них воспоминания… Читала или слышала где-то, будто вечерние сумерки имеют привычку задерживаться здесь дольше, и когда другие улицы уже окончательно потемнеют, на старых лежит нетронутая синева… Я до сих пор не проверила этого…

Тут редки фонари. И каждый – целое открытие, выламывающее из небытия кусок сказки.

Вот этот – высветил фасад престранного дома с овальными окнами, лишь в маленьком чердачном окне голубел свет, вход сторожили четыре деревянные позеленевшие колонны. Мне всегда казалось, что в домах подобного обличья и люди живут таинственные, необыкновенные; это пока неподтвержденная гипотеза, но, проходя мимо такого дома, я буквально чувствую, как там, за стенами, шевелятся неслыханные СОБЫТИЯ…

Высоченные фигуры освещены следующим фонарем. Кто сии? Да неужели – деревья? Пирамидальные, монолитные формы, из антрацитовой черноты состоящие, приоткрывали часть крыши красной черепицы. Деревья ночью – это иные деревья. Взяв с собой эту аксиому, пройду дальше, на всякий случай, не дав им названия… и почувствую чей-то взгляд. За чугунной калиткой светятся два серьезнейших собачьих глаза…

Вот так и шагать, растворяться в темноте, выпадать в осадок, собираться на дне ее в странный кристалл, расти, претерпевая множество превращений, меняя причудливость на причуду, вдруг – всплыть… И снова растворяться…

Окно открыто в дождь, сюда, ко мне; окно открыто в эту осень, в этот вечер. Окно открыто, а громоздкость старых ставень теперь не в счет. Живая, творимая сейчас песня, не зная меня, прерывает мой путь.

Я в ее эпицентре!

Умелые гитары, наверное, две. Завораживающие слова древнего, как эта песня, непонятного и родного языка. Веселая тоска мужских голосов тонет и тает в тех низких, бархатных, женских. И рефреном идет:

Мэ тут камам…

Мэ тут камам…

Дом, напоминающий карликовый амбар, скажи: часто ли гостит в тебе это? Не нацарапанное на черном диске. Не ревущее в стереоколонках. Не магнитофонное, не электронное, не транзисторное. Человеческое!

Я стою в эпицентре песни!

И она спелась, а я ушла в тишине, которая была задумчивостью людей, воскресивших, обогревших, приветивших ее. Моя тишина стала размышлением двух смолкнувших семиструнных гитар… И она была тепла и добра, как безмолвие понимания.

Более не для окончившейся вечности, оставляя это отверстое песней окно другому, может быть, тоже достаточно грустному, Человеку-Идущему-Мимо, оставляя ему, как рыбам дарят лунку во льду не для лова, а чтоб не задохнулись, – вливаюсь в мощенный булыжником сосудик мною не изученного и все же сегодня – действительно моего города!

Когда долго ходишь, ноги «умнеют» и дорогу нащупывают уже сами, и не надо глазами помогать, вместо этого можно задрать голову, подставить лицо дождю и следить, как над тобой плывут ветви, разнообразно корявые, с листьями и без, они плывут, как кустарники берегами, когда ты в лодке, а посередине – молочнодымчатая, сине-серая река неба, река над тобой; идешь плавно, и все это скользит, напоминая киношный прием панорамирования.

И знаешь, что не споткнешься.

За все время ни одной машины не встречено в городе, что же за звук, приближаясь, – нарастает? А ты уже напрочь разучилась сторониться. В голове – ерунда: автомобиль с неисправным мотором? Простуженный мотоцикл? Или что там еще?

Совершив над собой усилие, ты оглядываешься и не веришь, и начинаешь улыбаться. В виде приятного розыгрыша или, скорее, неожиданного выигрыша, мимо, не спеша, проезжает человек верхом на лошади, которая, видимо, вполне исправна. Полновесно ударяют подковы о камень; звук этот сказочно, сладостно, несказанно приятен. Всадник кажется «гонцом» и «вестником», хочется разгадать, что он несет с собой, и ты долго смотришь вслед, пока он не исчезает, и тут же спрашиваешь себя: а был ли он? Но, спохватившись, добавляешь: «счастливец». И почему-то расправляешь плечи.

А через двадцать нешироких шагов нападет то, тяжелое и пригнет, почувствую холод, почувствую пуще простое одиночество и пустоту.

И добрый дождь, дождь щадящий, дождь успокоительный устало разведет руками и поймет, что он здесь ни при чем, и будет идти за мной как бы на расстоянии…

Может, это пошла такая улица? Может, меня загипнотизировал огонь чужих окон? Стало тяжело нести себя, гнулась под ногой старая дорога, вокруг качалось ненужное, все внутри дрожало. Если б от холода. А в мыслях крутилась одна и та же странно-высокопарная фраза: «Вечерняя непогодь, твое безлюдье в твоей ли власти?..»

«Э!.. Да брось ты, честное слово! Вернешься домой – согреешься, даже насморка не схватишь. О чем, собственно, разговор? Ломает мне тут трагедию на неблагодарном, узеньком, как вон тот переулок, материале…»

А я приказываю: явись! Приказ мой грозен и одноразов. Неотвратим.

И вот из-за угла появляется ярко-красное, большое, краской крашенное, в дожде блестящее, фарами разглаживающее мой путь, ждущее, чтоб шла я вперед и следующее за мной! Так вот что!.. Пожарная машина, мокрая, яркая, здоровенная…

Зажжен огонь в кабине. Жаром фары горят. Место за рулем – естественно, – пустое.

А машина – осторожно плывет за мной и негромко урчит, как всепонимающий и преданный зверь.

Сгусток теплой краски да два снопа всамделешнего света в моей теперешней ночи – это, право, немало!.. Медленно, осторожно, соблюдая определенную дистанцию.

И светел мой путь. И надоест синева да чернота – оглянусь: горячий, видом своим греющий свет вижу и обрадуюсь своему не-одиночеству, и пойду легче.

Главное, она меня не подгоняла. Вот что. Помогать – это одно. Подгонять – другое. Но тут исчезло что-то, «открытия» мои, пусть никчемно-горькие, – исчезли! Слишком легко стало идти. В пору, когда сам не знаешь, куда путь-то держишь, не в меру яркий свет мешает тебе.

И я спровадила проводника, зайдя в тупиковый проулок, уйдя от него дворами-огородами, будя зубастых сторожей, отругиваясь от них и перепрыгивая через заборчики!

Но хорошо слышала, как, беспокоясь, взревывала мотором и пыталась взвыть сиреной моя большая мокрая машина…

Что ищу я сейчас в этом городе, под дождем из этого неба?

На этой земле – что находит меня?..

… Улица. Многолюдно. Все с зонтами и при собаках. Много здоровающихся знакомых. Все с собаками и при зонтах. Оттого, что все наконец здесь, огней в окнах не поубавилось. Вижу город, состоящий из огней, отражений, зонтичных людей и здоровающихся собак. Звенят уздечки… По звучным плитам в разных направлениях проводят в поводу коней…

Все это – дождь…

Нити дождя сплетают

Немыслимую текстилию,

Несколько неуместную

В перспективе проспекта…

Вот так и можно идти всю жизнь: от дождя – к дождю, от дождя – к дождю… А если идти от дождя к дождю с кем-то? Но это будет уже другой дождь…

Когда мы во что-то уходим (я ушла в дождь), то нельзя говорить: быстрее или медленнее начинает идти время. Просто меняется качество, окраска, насыщенность проходящего времени. Оно несет в себе зародыши, семена различных настроений. Какое в данный момент проросло, – такое и время мое… В детстве мне почему-то казалось, что время – это как ветер; два эти слова стояли у меня рядом. Определение: «Время – это ветер, несущий семена будущего, плоды прошлого и ростки настоящего». Во!

Расфилософствовалась…

А, школа, где я училась, скамейка блестит, мокрая… Было ли?.. Памятник Открытию Мира. Ну и наслушалась же она наших споров!.. Кто-то и теперь праведно хрипнет на ней…

…и уже на подходе к дому, когда дождь устал меня сопровождать и небо прояснилось, когда появились высотные глазастые башни, образующие прямоугольный колодец нашего двора, из множества окон сразу на асфальт бросился сильный женский голос: «Люди, львы, орлы и куропатки…», и преломился в звездах.

Лязгнула дверь подъезда.

Виктор Мудролюбов

г. Санкт-Петербург

Родился в Ленинграде. Окончил Ленинградский политехнический институт по специальности «Экспериментальная ядерная физика». Работает в НИИ электрофизической аппаратуры им. Д. В. Ефремова.

Автор поэтической книги «Ненужные стихи» (Издательство «Скифия», СПб., 2016).

© Мудролюбов Виктор, 2017

Память

1

Сжигает вас огонь неторопливый,

какая грусть из-за угла напала.

Я вам дарю свой год неповторимый,

двенадцать беспорядочных на память.

От песни остается привкус песни,

подобие осенней паутины.

Да здравствует ваш голос петушиный,

мои эпистолярные успехи…

Прощайте, неудачливые птицы,

вам не найти ни улицы, ни дома.

Так пусть хотя бы ярко и недолго,

пусть вам легко и вовремя горится.

2

Что ты прячешь за спиною,

храбро стиснув кулачок —

ножик с кромкою двойною

или аленький цветок?

По привычке бестолковой

поднимаюсь в семь часов,

утешительное слово

запираю на засов.

Что сжимает наши губы

до балтийской синевы —

ожидаемая грубость

или лодочка с Невы?

Мы остались в том апреле,

где еловый парапет,

где скрипучие качели

не меняли тридцать лет.

Что же нас околдовало

на развилке трех дорог —

блеск восточного металла

или аленький цветок?

3

Пора неспешными шагами

спуститься в собственный Аид,

где совесть безмятежно спит,

где каждый уголок забит

мертворожденными словами.

Пора, превозмогая стыд,

перелистать больную память.

Какие счеты между нами,

чей божий дар семью дверями

от света белого укрыт.

Пора замшелой мелодраме

придать неотразимый вид.

Пусть, как тогда, оркестр звучит,

и пусть лоза кровоточит

коньячной выделки слезами.

Пора оправдывать кредит,

до дна исчерпанный долгами.

Но есть ли искра в этом хламе,

чтобы воскресли вместе с нами,

кто тридцать лет назад убит.

4

Что сокрыто в черном ящике

вечной памяти моей —

то ли боль по настоящему,

то ли радость без затей.

Этот фокусник сомнительный

извлекает из меня

пустяковые события

и чужие имена,

выправляет подорожную

до мальчишеской поры,

где брикетики мороженым

истекают от жары.

Там на солнечной поляночке,

будто аленький цветок,

притаился мой палаточный

бестолковый городок.

Там бежит-бежит иголочка

по шершавой борозде,

и четыре легких голоса

отражаются в воде.

А с дешевой фотокарточки,

шесть на девять, без прикрас,

вновь печалится дикарочка

в белом платье на заказ.

И в спасительном наитии

вечной памяти моей

тонут пальчики наивные,

тонет радость без затей.

5

Я уйду на излете весны

отбывать прошлогодние сны,

под изменчивой маской лица

наши души, как дети, равны.

Я не буду любить и летать,

сокровенные книги листать,

ночь короче иголок сосны

и к рассвету сгорит без следа.

В ненавязчивом этом огне

стану тенью на серой стене,

что берешь у судьбы под залог,

всякий раз возвращаешь вдвойне.

Вот и кончилось время дорог,

бесполезно беречь уголек,

приходи помолчать обо мне,

заодно попрощаемся впрок.

6

Одинокий ловец

на излучине сонной реки

в тихий омут спускаю

с наживкой двойные крючки.

Там у самого края,

где хищно змеится трава,

голова к голове

притаились большие слова.

Там на илистом дне

умирает вчерашний плавник,

мечет в омут икринки

прожорливый русский язык.

Я ловлю по старинке,

на мякиш привычно плюю.

Как же выманить мне

золотую добычу мою?

7

Язык несбыточных затей —

клише былого,

в гнезде кукушкиных детей

бездомно слово,

и проступают сквозь елей

узлы основы,

и чудится – открылся снова

сезон почтовых голубей.

Пишите письма – не тяните,

с годами тающим друзьям,

кто как-нибудь ответит вам,

готовьте шелковые нити

и к лапкам в трубочки вяжите

зерно с мякиной пополам.

Прощание с Ленинградом

Любимый и единственный, прощай…

На здравицы надеяться не надо.

Здесь за решеткой выцветшего сада

Давным-давно не наступает май.

А за канавкой меченое стадо

без колокольцев и собачьих стай

поштучно разбредается с парада

в неутолимый коммунальный рай.

Кончается пора больничных бдений,

кругом приметы раннего вдовства,

легли на крыши траурные тени,

и площади исходят на слова,

и путь мужчинам застила трава

предательств, покаяний и прощений.

Портрет Лермонтова

Гляжусь в портрет старинного письма,

как в озеро с неверными краями,

не разорвать сродства к надменной раме,

языческой усмешки не поймать.

А в глубине за поздними мазками

иная жизнь усталого ума,

там радости, отринутые нами,

благополучно здравствуют впотьмах.

Свеча в зените – сладкая опека,

два зеркала – причудливый рефрен,

шутя смягчают безысходный плен,

и наши двойники уже полвека,

не замечая жутких перемен,

разыгрывают титул человека.

Песня о зеркалах

Мой добрый человек,

стряхни остатки сна,

из нашего окна

сегодня виден снег.

Он бережно убрал

нетоптанным ковром

страну кривых зеркал,

где пыль и тлен кругом.

Мой добрый человек,

беспечно улыбнись,

пора спуститься вниз,

в чужой двадцатый век.

Объявлен карнавал,

салют и крестный ход

в стране кривых зеркал,

где нас никто не ждет.

Мой добрый человек,

шутя, махни рукой,

мы лишние с тобой

на празднике калек,

блаженный миг настал,

поздравим с Рождеством

страну кривых зеркал,

где мы как раз живем.

Мой добрый человек,

зачем себя винить,

все тяготы войны

не стоят красных век.

И кто бы нас ни звал

на волю из тюрьмы,

страна кривых зеркал

бессмертна, как и мы.

Нечетным год

Прошел нечетный год,

этюд в карандаше.

Расплакаться готов

и думать за народ,

но выбран Майкрософт,

заглушки для ушей,

и стая пастухов,

и стадный хоровод.

Прощай, несчастный год,

зарубка на душе,

свидетель пышных слов

и мелочных забот.

По блогам дураков

расставлены клише —

ловушка и улов

любому, кто войдет.

Памяти Бернеса

В корзине памяти лукавой

хранится допотопный спам —

Ваш голос ростом пол-октавы

и рифмы с горем пополам.

Но как достойно и по праву,

глуша потоки фонограмм,

проходят прямо в души к нам

забытые любимцы славы.

И с каждым годом все сильней

тоска по брошенному краю,

как будто стая журавлей

своих последних окликает,

но некому ответить ей —

живые больше не летают.

Венеция

Из пенного моря

и детской мечты

возник этот город

камней и воды.

Здесь души немеют,

и голос молчит,

и в толпах несметных

я снова один.

Я боль запакую,

зашорю глаза

на пыль вековую,

на стены в слезах,

на ржавую пристань

и душный туман,

и наглых туристок

из северных стран.

Тогда мне покажут

божественный вид:

от пятен проказы

очищенный храм,

нетронутый смотрами

свежий гранит,

горбатые мостики

к частным домам.

Соломинки улиц

начнут хоровод,

надежны, как улей,

чужой не пройдет.

И чудится – может

случиться, как сон,

явление дожа

сквозь толщу времен.

И выйдут гвардейцы

в кружок фонаря

и будут гордиться,

что жили не зря.

Прочту заклинанье

детей и бродяг

и в каждом канале

оставлю пятак.

Прощай, мое чудо,

мой сладкий обман,

вино без посуды,

в кувшине – банан.

Для этого рая

синоним – табу,

и я выбираю

живой Петербург.

Прощание

Ты ушла из реального года

в параллельный пятнадцатый мир,

без имен, без числа, без погоды,

без друзей из далеких квартир.

Я остался на страже обломков,

обустроенных наспех в уют,

в той же спальне и в той же столовой,

где меня уже больше не ждут.

До свиданья, до встречи в Нирване,

во второй ипостаси, в раю,

или где-то еще.

Я не ранен,

я убит в неизвестном бою.

Крошечный пейзаж

Бинокль наоборот, простой обман,

на крупном плане мелко и нелепо,

и я, как безымянный великан,

могу шагать на Котлин по колено.

Барашки волн по пальцам шелестят,

и щепочки корабликов попутных

торопятся, как триста лет назад,

пришвартоваться в гавани под утро.

Сойдет на крыши солнечный пожар,

и честно сохраняя краски мира

возьму на память крошечный пейзаж,

задуманный великим бомбардиром.

Щегол

К любому виду из окна

всегда найдется верный ключик.

Я не хозяин, а попутчик,

душа под кайфом и больна.

Душа больна давнишней тенью,

в ней вечный взрыв, пожар, испуг,

старик с кольцом, и русский друг,

и рыжий ангел во спасенье.

Но ангел двери в рай закрыл,

у друга трудности с моралью,

старик случился моментально

и жизнь мою перекроил.

И жизнь с тех пор течет нескладно,

в ней правит мировой секрет —

бессмертный маленький храбрец

работы старого голландца.

Блаженный и ужасный грех —

владеть единственным на свете

и выбирать: хранить ли в сейфе

или отдать и умереть.

Тем неожиданней каскад

финтов бессовестного друга:

тропа из замкнутого круга,

свобода, деньги… и тоска…

В полуночной стране

В полуночной стране

сомнительный уют,

от уличных огней

пятнашки на стене,

кровать, как парашют,

подвешенный к спине,

шкафы и стулья ждут

путевку на маршрут.

В полуночной стране

печальники живут,

считают, сколько дней

достанется весне.

Прощай, сентябрьский труд,

законченный вчерне,

другие подобьют

баланс твоих минут.

Сосновая жизнь

Сосновая медлительная жизнь,

шуршание на тропах муравьиных.

Давай возьмем корзинки и ножи

и с головой – в зеленые глубины.

Какой покой. Ни слова о любви,

здесь не бывает скучно или тесно,

здесь даже пахнет вечностью древесной,

и каждый вдох незлобен и ленив.

Растают тени завтрашних обид,

надуманные завтрашние раны,

мы только в полушаге от Нирваны,

и внешний мир зачеркнут и забыт.

Ничего не дано повторись

Новая мысль начинается с красной строки,

новый сюжет начинается с чистой страницы,

жизнь, как учил Гераклит, это воды реки,

все, что случилось, уже никогда не случится.

Можно свободно любимые книги читать,

снова встречая до боли знакомые лица,

можно от слабости духа тайком помолиться,

но ничего не дано повторить ни с какого числа.

Капелька целого

Наша реальность – неважная калька с бестселлера,

к счастью, мы видим и знаем

лишь капельку целого.

Капелька наша под лупой становится космосом,

в ней без труда помещается все, что знакомо нам.

Все, что нам дорого: дети и наши любимые,

малая Родина, память о лучших местах,

где когда-нибудь были мы.

Звезды, галактики, время

в нейронах, как мелочь, накоплены,

Просто для каждого смертного целое

меньше, чем капелька.

Второе я

Бог у любого есть,

мелкий или большой,

падкий на Вашу лесть

или святой, как Ной.

Он не отец для Вас,

не Гиппократ больных,

шепчет из глубины

собственные слова.

Может, осудит грех,

может, подаст совет,

он только Ваш, для всех —

Вашего бога нет.

Незачем каждый раз

кланяться второпях,

Ваше второе я

вовсе не лучше Вас.

Кукушка

Ты лежал неживой дотемна

за сугробом на финской опушке,

что тебе нагадала кукушка,

мне уже никогда не узнать.

Кровь закончилась, капли застыли,

ночью сбит у кукушки прицел,

ты еще умереть не успел,

и свои, как могли, оттащили.

И на лыжах с разбитым плечом

до санбата от финской опушки…

что тебе нагадала кукушка

ты ни разу не вспомнил потом.

1/13 клетки

Подопытная мышь в стеклянной клетке

с простейшим лабиринтом и наклейкой —

«се человек», ему не привыкать

смотреть на всех наружных свысока,

хотя бы даже стоя на коленях,

и даже если те в такой же клетке

и точно так же смотрят свысока.

Альтернатива кажется нелепой:

разбить стекло, поднять себя с коленей

и научиться жить без колпака.

Святая красота

Спасет ли мир святая красота?

Покуда не востребована совесть,

подсолнухи, спеша и суесловя,

склоняются к подножию креста.

А как же мы?

С печатью на устах,

С традицией терпеть до первой крови

и даже тень запретного листа

на всякий случай прятать в изголовье.

Нам не осилить этот поворот,

земля души с водой неразделимы,

огонь души без воздуха умрет,

когда в святые выйдут подхалимы,

и тень прожитых бед неотвратимо

на образа патину наведет.

Яна Мшмухаметова

г. Санкт-Петербург

Дипломант международного конкурса «Русский Stil» в номинациях «Луч надежды» и «Автор – стильное перо», Германия. Многократный победитель ежегодного литературного конкурса детского и молодежного творчества в рамках программы «Новое поколение» (организатор ОАО «Газпром нефтехим Салават»), Салават. Дважды номинант международной литературной премии «Поэт года», Москва. Номинант всероссийской литературной премии «Наследие» (2016).

© Ишмухаметова Яна, 2017

Из интервью с автором:

Меня зовут Яна, а мои близкие называют меня Лучиком.

По утрам я рисую волшебные порталы в сказочные миры, в которые можно попасть, посмотрев или прикоснувшись к картине, а по вечерам записываю в льняные тетради магические стихотворения-заклинания – о любви и дружбе, о близости и расстоянии, о всем том, что чувствует сердце, соприкоснувшееся с Любовью.

Жизнь научила вас искусству грусти, а мне позвольте научить вас искусству радости…

Поглядите, «Девочка и Волчок» уже ждут вас, уже стоят на пороге и выжидающе смотрят и улыбаются. Их улыбки теплы и светлы. И девочка начинает петь…

Девочка и ее Волчок

Вечер пусть будет тих, ну а ночь горька…

Каждой груди сладчайшего молока!

Каждому семени дивной живой воды!

Каждая Я сливается с каждой Ты…

«Волк мой, в тебе – сила…»

Волк мой, в тебе – сила,

Равная силе огня.

Волк ты мой, Ан мой милый,

Не убегай от меня!

Волк мой, к тебе – смело

Мне через горы, лес…

Платье мое бело

Крови твоей без…

Волк мой, люби – руки,

Знавшие шерсть твою.

Я для тебя в разлуке

Дивную песнь пою…

«Все дорожки – в одну Дорогу…»

Все дорожки – в одну Дорогу,

Все стежочки – в одну Стежу!

Ты – царевич лесного лога,

Я – луной за тобой слежу…

Как ни путай следы ты, Волче,

Не собьешь никогда с пахвей!

На меня же угрюмо, молча

Ты опалы своей не лей…

Прибегай, прибегай, мой милый,

На полуночный звонкий зов!

Пусть твоя излучится Сила

На огромный лесной альков…

«В спасенье уже не верю…»

В спасенье уже не верю,

Молю об одном лишь – Будь!

Огромному волку, зверю

Я молча стреляю в грудь!

О, как ты изменчив, Звере,

Как падает шкура ниц…

Будь, ласковый мальчик, верен

Разбитым сердцам девиц…

Я волчее прячу в душу,

Я – агнец, смиренен взгляд…

Меня ты на землю рушишь, —

Бессовестен твой

Обряд…

«Пусть извиваются кудри, лаская стан…»

Пусть извиваются кудри, лаская стан,

Зелено светят очи, горят уста…

Я, босонога, бесстрашно лечу в капкан.

Я, луноликая, девственнее холста.

Пусть же вонзается в кожу немой атам,

Кровью багряня ведьминские перста,

Как символично! Плавь меня, мой Адам!

Девичьи раны накроет твоя фата.

Утро приснится пусть, наполняя грудь

Теплым дыханием гаснущей ТемноТы,

Я прошепчу заклинание сердцу «Будь»,

«Я навсегда останусь», – промолвишь Ты…

«Целую свои же раны…»

Целую свои же раны

В девичьей твоей груди.

Ты шепчешь мне: Яна, Яна…

Огня во мне

Не

Буди…

Целую твои же очи,

Целованный будет стан,

Целованы наши ночи…

Невестой

Моею

Стань…

Целую ланиты – вспыхнут

Они неземным огнем.

Утихни же боль, утихни…

Во веки веков —

Вдвоем…

«Моя девочка, возвратись к истокам…»

Моя девочка, возвратись к истокам,

Испей воды…

Мое солнышко, краше неба и моря

Ты…

Моя звездочка, погляди – небосклон

Горит…

Тише, Анечка, пусть сердечко

Заговорит…

Нитка красная от меня до тебя

Бежит…

Ты ладошку мою в ладони своей

Держи…

Я люблю тебя – зверь ли ты, человек…

Я люблю и отныне, и во весь век…

«Было! Алел закатом…»

Было! Алел закатом

Ласковый, добрый взгляд…

И в кулачке зажатом

Плотный конверт измят…

Было! Моих признаний

С добрую сотню и

Пламенных заклинаний,

Шепченных до зари…

Было! Беги, мой милый!

Я – пепелище, смерть…

Шагу не отступила…

Значит, вдвоем гореть!

Сколько же боли в было!

Сколько же сил в прошло!

«Свет погаси, я иду со свечой и сердцем…»

Свет погаси, я иду со свечой и сердцем…

Свет погаси, я иду тебя греть и греться…

Тьму пригласи, наши души – ее владенья…

Тьму пригласи, мою смерть и твое рожденье…

Вечен порядок – сменяется тенью свет,

Правишь ты миром, пока меня в мире нет…

«Зверю – зверево. Зверю – сердце!…»

Зверю – зверево. Зверю – сердце!

Человеческое – Тебе…

Бесконечность – рожденье Смерти

Повинуйся своей Судьбе…

Зверю – зверево. Зверю – душу!

Человеческому – не быть…

Я на землю сырую рушусь…

Чтобы вечно тебя любить…

«Мой маяк серебристо-белый…»

Мой маяк серебристо-белый,

Моя сила ты, моя смелость

Моя радость, моя беда,

Я с тобой одной навсегда…

Мое море, от края к краю

Через всю тебя проплываю,

Бьюсь волною о берега,

Мое сердце оберегай…

Мое небо, не злись грозою,

Я на веки веков с Тобою…

Алым солнышком! А луной

Ты во веки веков со мной…

«Мы с тобой вдвоем…»

Мы с тобой вдвоем,

Мы с тобой огнем

Теплым пламенем синекрылым…

Мы с тобой вдвоем

По реке плывем —

Вспомни, девочка, все, что было…

Мы с тобой вдвоем,

Мы с тобой живем —

Дуновением ветра, силой…

Мы с тобой вдвоем, мы вдвоем умрем,

А земля будет нам могилой…

Мы вернемся вновь

Обретать любовь,

Наши раны залечит утро…

Мы вернемся вновь

Обретать любовь…

Но уже по другим маршрутам…

«Волк мой, сраженья вечны…»

Волк мой, сраженья вечны,

Если война – внутри!

Путь нам сияет Млечный,

Слезы свои утри…

Волк мой, зовет дорога!

Путь нам сияет, льстит!

У твоего порога

Сердце пусть не грустит…

Волк мой, рассветной пылью

Были и станем Мы.

Доброй легендой, былью

Первенцев Тишины…

«Я по снегу иду…»

Я по снегу иду

Босая…

Две я тени на снег

Бросаю…

Твое сердце в ладонях

Тает…

Погляди-ка, уже

Светает…

Ты по снегу идешь

Навстречу…

Ты улыбкой одною

Лечишь…

Мое сердце в груди

Поет…

Нескончаемый наш

Полет!..

«Жги мои нити сердца!..»

Жги мои нити сердца!

Греюсь в твоем костре…

Мне никуда не деться,

Если ты, как сестре, —

Младшенькой, непослушной,

Строгий кидаешь взор…

Станет костер мне душный!

Я погляжу в упор:

«Разве вот так вот любит

Сестринская душа?

Разве она погубит,

Не разрешив дышать?..»

Губ твоих бархат темный

Манит меня, дразнит.

«Будь же со мной нескромной» —

Взгляд мне твой говорит…

С кем ты в войну играешь?

Полусмешную рознь!

Ты ко мне припадаешь,

Ибо не можешь врозь!..

Бойся соленой влаги,

Тихих рыданий в ночь…

Но не моей отваги —

Я не сестра, не дочь…

Кто я тебе, Волчонок?

Что говорит душа?

И разве мог бы ребенок

Томно вот так дышать?..

«Твои руки, словно волны буйных вод…»

Твои руки, словно волны буйных вод, —

Их целует мой иссохший жадный рот!

Твои губы – смерть живому, благость – мне,

Привыкай нырять в мой омут в тишине…

Бей же! Копьями дырявь младую грудь!

Пусть расстелится фатою Млечный путь!

Льется

дивное,

живое

молоко,

Мне с одной тобой такою так легко!

Круглолицая, немая и моя,

Мы с тобою – проигравшие в боях!

Мы с тобою – светотенью в колыбель,

Нам с тобою небо звездное – постель…

«Аня – мое страдание…»

Аня – мое страдание,

Аня – мое желание,

Аня – мой сердца стук,

Наисладчайший звук!

Яна – ее молчание,

Яна – ее признание,

Яна – ее тайник,

Светлый ее двойник!

«Брызжут граната соки…»

Брызжут граната соки —

Рви же, охотница, дичь!

Губы твои жестоки,

Падаю я навзничь!

Пей меня! Алой кровью

Жажду свою утешь!

И наполняй любовью

Тела младую брешь…

Живы – охотница с дичью!

Сладостно смущены…

Все победят девичьи

Радости без войны…

«Замкнутость – наших рук…»

Замкнутость – наших рук,

Ты мне – не враг, не друг…

Ты мне – мой свет, огонь!

Не отпускай ладонь!

Замкнутость – наших тел,

Я тебе – не предел…

Я тебе – тьма в ночи!

Тихо со мной молчи…

Замкнутость – наших душ,

Мы оторвали куш!..

«С тобой…»

С тобой…

Мне ужасно легко пишется,

Говорится, смеется, дышится,

Веселится, играется, стонется…

Ты – мой сон… Ты – моя бессонница!

А со мной…

Тебе не соскучиться!

И глядеть – и не наглядеться!..

Так зачем нам обеим мучиться?!

Если можно

любить

всем

Сердцем…

Девочка

Женщине – женское томное ремесло…

Дикой рекой управлять лишь одним веслом!

Девочке – девичье скромное ремесло —

В лунном сиянье расправить свое крыло…

Семечку – семечье вольное ремесло —

Вырасти в девочку,

Девочке дать весло…

«Мне никто не враг и никто не друг…»

Мне никто не враг и никто не друг,

Я сама Себе – бесконечный круг.

Мне ничто не истина и не ложь,

Отрекая тело, бросаюсь в дрожь!

Мне ничто не свет и ничто не тьма!

Я сама Себе – моря ГлуБина.

Я сама Себе – бесконечность лиц,

Пред самой Собой припадаю ниц.

Честность линий, тел —

Не равна Душе.

Я нашла Предел —

Я за ним уже.

«Воду пьет не знавшая воды…»

Воду пьет не знавшая воды,

Слезы льет не знавшая беды,

Да грустит не знавшая тоски —

С нею все грубы и все резки!..

Знавшая глоток смеется вдаль!

Знавшая платок уймет печаль!

Знавшая отчаяние, грусть

Их не пустит боле в свою грудь…

«Душа моя, не жди от жизни блага…»

Душа моя, не жди от жизни блага,

Она сама собой являет ценность!

Дары ее – смиренье да отвага,

Лишь мертвый знает, что такое бедность…

Душа моя, не жди от жизни худа,

Она сама собой являет тленность!

Жнитво ее – и радости, и чудо,

Плоды ее – пристрастие да верность…

Душа моя, не жди от жизни смерти,

Она сама собой являет смерть!

Душа моя, позволь мне

Жить и верить…

Душа моя, позволь

Огнем гореть…

«Влюбленные в себя соперников не ищут…»

Влюбленные в себя соперников не ищут,

Им чужда ревности и сладости истома…

Фонтаны ласк чужих для них не брызжут,

Да и любовь душой их не искома…

Влюбленные в меня найдут преграды:

Повсюду им – завистливые взгляды,

И там, и здесь – неблагостная спесь,

И рьяность вражеская – тут и здесь…

Влюбленные во мир нашли спасенье —

Влюбленность в целый мир есть Вознесенье!..

Гена Лавник

Беларусь, г. Минск

Родился 14 марта 1979. года в Минске. Музыкант, в 90-е играл в метал-группе «Торнадо». Написал два романа в жанре современная альтернативная проза – «Медвежий сектор» и роман-антиутопия «Кибела и лабиринт». В данный момект работает над новой книгой.

© Лавник Геннадий, 2017

Из интервью с автором:

Родился и вырос в Минске. Жил насыщенно, но нелепо: учился, дрался, играл в металл-банде, женился, развелся, ни на одной работе долго не задерживался. Задерживался милицией и помещался под арест. В тюрьме начал писать своей первый роман, писал его восемь лет. Получилось неплохо, но опубликовать никак не выходит. Сочиняю музыку, стихи и прозу.

Однажды я прочел, что в сказках не бывает секса… Типа именно поэтому в Средиземье никто не занимается любовью, а бедняга Гарри Поттер даже не мастурбирует… Меня это поначалу удивило, потом убило – ведь все именно так. Потом пришло недоумение, следом – негодование… И я решил написать сказку, сюжет которой замешан на сексе… Сказку, где есть место всему – любви, смерти и мщению… Именно из этой сказки родился мой первый роман, он называется «Медвежий сектор». Получилось ли начало – вам судить.

Сказка

Она говорит: «Расскажи что-нибудь, не молчи».

– Что? – спрашивает он, не открывая глаз.

Хорошо.

Она задумывается, палец в волосках на груди.

– Что хочешь.

– Сказку?

– Да, – она кладет голову ему на плечо и добавляет, – про любовь.

– Про однополую любовь?

Она хихикает.

Ты открываешь глаза.

Когда тебя выдергивают из грез, это не беда. В конце концов, все грезы живут в твоей голове. Немцы почитают свойством зимних туч то, что те осыпают землю снегом. Для бабочек такие тучи означают смерть. А кто-то уверен, что их можно разогнать молитвой. Ты говоришь «ладно» и закрываешь глаза.

Ты снова видишь свою равнину.

Ты начинаешь так: «Однажды…»

Бежал однажды молодой обезбашенный ветер по своим дурным беспонтовым делам и забежал не туда. Он заигрался, понимаете, с мохнатой гусеницей. Пребывая в слегка легкомысленном настроении, он пел, не разбирая слов своей песни, пел и бежал, гусеницу же он нес в своих ватных пальцах и забавлялся, перебирая тысячу ее волосков и сотню ножек, – так он бежал, пока на пути его не вырос холм. Тогда он запел еще громче и взлетел на холм вихрем. На вершине он споткнулся о большущего рыжего зверя, дремавшего там, грезившего о чем-то своем, – а своего там было понемногу от пса, медведя и кота.

«Как там Фишка? – думает Даша. – Мы ведь оставили его без еды». Ей становится жалко своего белого кота, и еще становится так: чуть-чуть грустно и ровно.

Ветер споткнулся о зверя и разбудил того. Зверь зарычал, и столько в его голосе было досады и боли, что ветру не по себе стало, и решил он отвалить по-бырому. Вот только, споткнувшись, он выронил гусеницу, а убегая, он про нее и забыл – что у молодого ветра в голове, кроме пыли – он успел только удивиться месту, в которое забрел (это была бурая, однообразная равнина без деревьев, без солнца, но с курганом ровно посредине и цепью холмов по краю), и дальше побежал по своим дурным делам ветер.

А гусеница упала прямо на зверя, в его загривок, там ее волоски и ножки сплелись с его густой шерстью, и она снова затихла. Зверь же попытался опять уснуть, чтобы вернуть то, о чем грезил во сне, но не смог вспомнить свой сон. Все потому, что сон этот теперь видела гусеница в его загривке, появления которой он даже не заметил. Рыкнул еще раз печально зверь и побежал прочь с холма – он хоть и потерял сон, но продолжал жить своей жизнью.

И день потянулся за днем.

Когда же наконец гусеница досмотрела сон, придуманный другим, она проснулась и сама стала другой: из мохнатого червячка она превратилась в красавицу-бабочку, легкую, изящную, нежную. Она взлетела, отпустив звериные волоски, вдохнула пыльный воздух древней равнины, и сердце ее чуть не остановилось – от восторга. Невероятно пригожим показалось ей все вокруг, в особенности зверь, большой, матерый, мужественнейший, самец, одним словом, да еще с теплым густым мехом – тем, что полностью заполнил и щекотал ее короткую память. Она сразу полюбила зверя, возможно, просто потому, что ничего и никого другого она не видела и не знала, а без любви ей было никак – бабочки без любви долго не живут.

Но зверь не заметил ни ее, ни ее перерождения.

Ему казалось, что все так и было всегда, – бабочка ведь была продолжением его сна, но сна, напрочь забытого им, украденного. И снова потянулся день за днем. Вскоре все камни на равнине перестали удивляться, видя, что вокруг зверя всегда витает красавица-бабочка, или не витает, а сидит между его ушей, что торчком. Зверь же по-прежнему не замечал ее, она для него стала сродни тому, чем были для немцев зимние тучи, а бабочка была пусть маленькой, но женщиной, она не могла жить без внимания, особенно без внимания того, кого так любила своим маленьким сердцем; его равнодушие – вот что заставляло болеть, но биться ее нежное сердце. Время падало и текло изнуряюще и однообразно, как снег, или кровь, или слова чужой молитвы за упокой, или как слезы молодой вдовы, слушающей эту молитву. Бабочка старалась изо всех сил привлечь внимание зверя (она кричала, танцевала, злилась и обманывала саму себя), но он в ответ только менял запахи, и это, пожалуй, было единственное, что отличало дни друг от друга. Бабочка была мила, юна, глупа и красива, но лишь когда сорок первый запах звериных будней повторился, она поняла, что этот арсенал хоть и впечатляющ, но далеко не всегда его достаточно, чтобы переместиться из-за ушей в сердце. Короче, она мучилась и страдала, в конце концов решив спросить совета у больших вечно летающих птиц, никогда по земле не ходивших, а лишь касавшихся ее.

Она полетела ввысь.

И только оставшись один, зверь что-то такое почувствовал, у него появился новый, сорок второй запах, который, вероятно, порадовал бы бабочку – запах печали об утраченном, которого не замечаешь, пока имеешь.

Птицы же, вскормленные исцеляющим временем, встретили бабочку холодно. И не потому, что малышка им не понравилась, отнюдь, просто, если все время есть только время, оно, в конечном счете, лечит, особенно от любопытства. Птицы внимательно выслушали сбивчивый рассказ бабочки о собственных горестях, продолжая медленно парить на своих мускулистых крыльях, молча, и лишь одна из них благосклонно повернула свою черную голову и, кроме бабочки, она увидела и землю, про которую уже успела позабыть, и на ней огромного рыжего зверюгу, во весь опор прущего в сторону кургана, и в ее глазах, всегда глядящих в разные стороны, но непременно в небо, рассказ бабочки сложился в цельную картинку. Это такая редкость. Даже для птиц, орошающих землю пометом чужой памяти. Даже для молчаливых птиц, не разговаривающих потому, что это их отвлекает. Это такая редкость…

– Все дело в том, – сказала Птица Случайно Повернувшая Голову, – что у тебя нет имени. Это глупее глупого, знаешь ли, – сказала она, – лишать кого-то сна, не озаботившись обзавестись собственным именем. Знает ли глупая бабочка, что тот, кто не имеет имени, не пахнет даже пустотой?

Нет, глупая бабочка этого не знает… Она вообще ничего не знает, кроме густого звериного меха и сорока одного запаха своего возлюбленного, она даже его имени не знает. Птица в ответ заложила новый плавный вираж, она еще раз посмотрела на несущегося зверя, уже приближающегося к оврагу вокруг кургана, она увидела упорство и покладистый нрав, она сказала бабочке, что запахов у зверя гораздо больше, но имени его не ведает даже она.

– Что же делать? – спросила бабочка и совсем запуталась.

Но Сдуру Заговорившая Птица поняла, что сболтнула лишка, она ничего не сказала, а во второй раз повернула голову – на этот раз в сторону кургана, который красиво отразился в ее темных и разных глазах, – и, позабыв про бабочку, полетела догонять своих, а может, еще куда. А отчаявшейся бабочке не осталось ничего, кроме как лететь к кургану. Она впорхнула туда сквозь дыру в потолке и сразу поняла, что попала в точку. Ну, в смысле, правильно поняла молчаливый птичий намек – здесь она столкнулась с целой стайкой новеньких свежих имен (была у нее даже мыслишка украсть, присвоить самое красивое из стайки, но она постеснялась).

Вниз полетела бабочка, вниз к земле.

Там, в самом темном углу пещеры, коей был курган изнутри, сидел, печально положив голову на колени, подтянутые к подбородку, Бог Бурой Равнины. Дряхлый, мудрый, слепой и, предположительно, всемогущий. Это он придумывал новые имена всему сущему и выпускал их в мир сквозь дыру в потолке – выпускал случайными стайками. Выслушал и он историю бабочки о любви неутоленной, неразделенной, удивился, но не очень (как-никак прилетела она с вверенной ему территории, а случайная дичь нет-нет залетает даже к нему), скорее, ему стало любопытно, чего может хотеть от Создателя существо, созданное не им, занесенное случайным ветром в чужой сон.

Бог сказал: «Гм…»

Бабочка жаловалась ему, что ее возлюбленный ее не замечает.

Бог предположил: «Может, он просто не показывает свою любовь? Потому что ее слишком много, и он боится ее».

– Я даже не знаю его имени, – говорила бабочка.

Бог же думал о том, что и ветер оставляет следы, но сам он настолько стар, что не слышит даже ветра в своей пустой голове. Он спросил, не птицы ли напели бабочке про него, про бога.

Бабочка в ответ молчала, и бог все понял правильно.

– Твоего зверя мы знаем, – сказал он, наконец. – Его зовут Цербер. И он из породы церберов. Но когда-то очень давно. За что-то, что знать тебе малосмысленно. Его разжаловали в простого стигийского пса. Правда, имя мы ему оставили старое. Но он его не помнит. Потому что память его гораздо старее тела. И теперь он обречен рыскать по равнине, ища то, чего, в общем-то, не терял.

– Выходит, выхода нет, – прошептала перепуганная бабочка.

– Выход есть всегда, – хохотнул бог и кивнул в сторону выхода – на дырку в потолке.

Возможно, это была шутка, сродни той, что у людей нет крыльев, но бабочке было не до смеха, а притворяться веселой она снова постеснялась. Она попросила у бога имя. Она ведь не многого просит?

Бог молчал очень долго. Так долго, что где-то деревья, которых она никогда не видела, успели родиться, вырасти и сгореть. Потом он медленно произнес: «Мы дадим тебе имя». И еще: «Нам интересно».

– Сможет ли твоя глупая любовь убить его тело. Или сделать моложе его память.

Бабочка: «Спасибо, Господи!»

– Не перебивай. И благодарить не спеши. Слушай внимательно. Мы дадим тебе красивое имя. Очень длинное. Мы дадим тебе право менять свое имя и меняться вместе с ним. Слушай внимательно. И запоминай. Ты останешься до самой смерти такой, и только такой, какой твой Цербер заметит тебя. Если, конечно, заметит. Но ты имеешь право лишь тасовать или убивать. Буквы и слога своего имени. Добавлять или придумывать новые ты не сможешь. Даже если захочешь.

– Спасибо, Господи!

– Потому что придумывать имена – прерогатива бога, – гремел бог, – и только бога.

– А ты всего лишь жалкая, глупая козявка. Надеюсь, все ясно тебе?

– Да, Господи.

– Gut! Ступай тогда прочь, крылатая бестолочь.

Бог снова замолчал.

И бабочка улетела – заметьте, улетела, а не упорхнула. Все дело в том, что теперь в ее движениях появилась плавность и грация, ибо тяжело порхать, неся за собой сверкающий шлейф своего имени, состоящего из двухсот тридцати слогов, трех разных алфавитов и немецкого акцента.

Она нашла Цербера по запаху – новому запаху – печали об утраченном. Он лежал на том же холме, только не спал, а грустил. Бабочка села ему меж ушей и стала петь свое имя, долго петь, с чувством, с расстановкой, пела целый день и половину ночи. Но в ответ получила лишь сорок третий запах зверя. Запах восторга от возвращения того, о чем уже и думать забыл. И ни слова, ни полслова. В дурдомах это называют дежа-вю.

Даша прошептала сонно: «Это все немцы», – она лежала там же – на моем плече, с закрытыми глазами.

Саму же бабочку он игнорировал по-прежнему. Он привык все происходящее воспринимать как должное, и, вполне вероятно, он ее все это время видел, но поскольку его память молчала, молчал и он.

Снова потянулись бурые дни с повторяющимися запахами, которые вскоре все сбродили в один – тупое отчаяние и легкую боль на фоне мускусных будней.

Чего только не делала с собой бабочка, как не меняла свое имя, кем только не становилась – лучиком солнца, криком сойки, водой, эхом от удара хвостом, мышью, которых зверь всегда презирал, песчинкой, вызывающей чих, однажды прикинулась тучей – все тщетно… И вот только когда в имени бабочки осталось ровно два слога и две буквы, а ее надежде и терпению – два последних вдоха, Цербер неожиданно и внятно обратился к ней. По имени.

Он сказал: «Эй, ты!»

Эя (таково на тот момент было полное имя бабочки) сразу и не вкурила, что это он ей, она думала: как это все же печально – когда против тоски и отчаяния у тебя всего-то и есть что две буквы и четыре вдоха; но Цербер смотрел на нее. Он сказал: «Эй, ты, зверушка, прекрати мельтешить у меня перед носом. Ты поднимаешь слишком много пыли».

Бабочка, к тому моменту уже давно не бабочкой бывшая, а зрелой, даже чуточку переспевшей барышней, с телом гибкой куницы, глазами ночи, ловкостью и грацией горностайки, она сказала своим нежным, чуть звенящим от волнения голосом, неожиданно даже для себя: «Gut, – и, вконец смутившись, добавила: – Ya, уа!»

– Кто ты такая, красавица? – спросил Цербер, рассматривая ее с удовольствием. Он находил действительно красивым весь ее облик: переливчатая мягкая шуба цвета вишни, уши торчком, волнение и страсть в голосе. – Как твое имя?

– Ах, – отвечает та, – зовут меня Эя, и я так рада, так счастлива… – Она рассказывает ему обо всем. Об украденном сне, о его равнодушии и своей любви, как ради своей любви она осмелилась слетать к богу в курган, обо всех своих метаморфозах говорит бабочка, о надежде и отчаянии, только про птиц почему-то она не говорит ни слова. – Но теперь, – итожит малыха, – все хорошо. Ты заметил меня и назвал по имени. Теперь я останусь навеки такой. Вишневой Горностайкой по имени Эя, и… Я так люблю тебя, Цербер!

– О! – галантно взвыл разжалованный цербер, Цербер Разжалобленный. Он падает перед ней на колени, потом на спину, он весь извивается и перебирает конечностями, он фыркает униженно, он просит ее простить великодушно тупоголового мутанта, если бы он только знал о ее любви, о любви вообще, если бы он хоть что-нибудь мог об этом вспомнить… И разумеется, он тоже признается ей в любви, а она прыгает от радости – сначала вокруг него, а потом на него – и они вместе качаются в пыли и грязи, визжа и рыча от восторга и предвкушения чего-то еще…

И над равниной поплыл запах их совместного счастья, запах цветущих вишневых садов и дубовых почек, его почуяли даже надменные молчаливые птицы, они даже синхронно вздохнули перед тем, как заложить новый плавный вираж, вздохнули грустно, ибо знали кое-что о целебном немилосердном времени, его свойствах и…

– Но ведь все кончилось хорошо, – не то спрашивает, не то констатирует Даша, – они жили долго и счастливо, любили друг друга и умерли в один день. Так?

– Науратли, – отвечает ей Гера, не меняя позы, – если ты не знаешь, понятия «долго» и «счастливо» одно другое взаимоисключают.

– Только не в сказках, – она открыла глаза.

– Но это еще не конец… – ты говоришь ей. – Слушай дальше. Разумеется, они любили друг друга, разумеется, они не уставали открывать для себя все радости совместного бытия, и, конечно же, они занимались любовью где ни попадя и себя не помня, проникая во все нюансы эротических наслаждений, знаешь, они даже очень долго не пресыщались этим делом, но…

– Что? – спрашивает Даша и медленно тянется за сигаретами.

– Они не попытались проникнуть в суть межвидовых половых противоречий.

– Ну-ка, ну-ка, – из-за окна потянуло воем, и ты думаешь, не волчьим ли.

– А противоречия, – продолжает Гера, – о которых речь, прежде всего параметрического порядка (Даша думает: «Все люди такие разные. Поэтому нет в мире порядка»). – Эя ведь была небольшой гибкой зверушкой, а Цербер – здоровенным стигийским мутантом. Он, конечно, был нежным и внимательным любовником, но временами входил в раж.

Она ведь понимает, о чем он? Она шепчет, что да, понимает.

– И в такие моменты его нечеловечески огромный дрын натурально доставал до ее сердечка. Эе эти прикосновения даже нравились, она как будто умирала всякий раз, кончая, но от частых генитально-моторных контактов в один прекрасный момент ее сердце стало стучать в обратную сторону.

А вот этого она не понимает? В самом деле? Это значит всего лишь, что по артериям ее потекла кровь венозная, а по венам – к сердцу – артериальная, которая уносила из тела и мозга кислород. Это значит, Эина, а не Цербера память стала стремительно молодеть.

Поначалу никто ничего не заметил, кроме птиц, но они молчали, как всегда.

А Эя в своем бедном сердечке пережила в обратном порядке всю свою короткую жизнь – все запахи, и метаморфозы, и терзания, и надежды, – и вот она опять в зверином загривке, в украденном сне… И только здесь она на миг замерла… вскрикнула… Ее сердце не смогло вынести утраты того, чем была вся ее жизнь – любви… Оно оглушительно бухнуло в последний раз… и остановилось. Эя прошептала Имя Бога Бурой Равнины, громко и внятно, после чего уснула навеки. Но, наверное, именно потому, что она ничего в своей жизни не знала, кроме зверя и своей любви к нему, она умерла счастливой.

Ее последний вздох лег в ладони молодого ветра, а под ноги ошарашенного, ничего не понимающего Цербера скатились две ее последние слезы, которые, коснувшись земли, превратились в два огромных, красивейших агата.

Представляет ли она, что творилось в душе зверя, в один момент и без всякой видимой причины лишившегося с таким трудом добытой любви, что выжигает мозг, и такого короткого счастья? Что с ним, ничего, кроме них и умершей на его руках возлюбленной, не помнящего ни о себе, ни обо всем этом гребаном мире, происходило, в состоянии ли кто-нибудь представить? В общем, все правильно: в душе у зверя стало еще темней.

Бесконечных сорок четыре дня метался Цербер по равнине, воя от тоски, возможно, сам того не зная, он искал сородичей, или льва, или волчицу, может, он искал грифона или медведицу, а может, разноцветного единорога, вполне вероятно, искал он кого-то другого – чтобы молить, простить или убить, – но он не нашел никого: все живое на равнине попряталось, все, кроме надменных птиц и ветра, ибо ветру неведом страх, он единственный мог бы выслушать зверя, но молиться ветру не пришло в несчастную голову Цербера. А когда не осталось у него ни слез, ни сил, ни надежды, – на сорок пятый день (это была середина недели, и тучи вместо снега сыпали на землю пепел), Цербер похоронил Эю на вершине холма, ее сердце, печень, икры, и все остальное содержимое внутри полостей ее кожи, из самой же кожи, выдубленной его слезами, он сделал мешочек, куда положил два агата, а молодой ветер аккуратно опустил туда последний вдох Вишневой Горностайки.

И поплыл над равниной запах, тяжелый и смрадный. Его сорок пятый запах. Запах Цербера Познавшего И Потерявшего Любовь. Запах лютой звериной ненависти.

Молодой ветер отвалил, взволнованно спотыкаясь о камни (он решил стать старше, повзрослеть наконец), камни вжали свои мшистые головы в пепельные плечи равнины, даже птицы взмыли выше, к самым-самым свинцово-лиловым тучам, – все, кроме одной. Она заложила новый плавный вираж и коснулась земли. В ее темных, разных глазах во второй раз отразился курган и в первый – два очень похожих зверя, в которых было понемногу от пса, медведя и кота.

Цербер тоже все понял правильно.

Он во весь опор понесся к кургану.

Мешочек стильной фенечкой болтался на его шее.

С земли попасть в курган было гораздо труднее, чем с неба: широченный глубокий овраг, бывший когда-то руслом великой реки, дальше – стаи голодных стигийских псов, на самом деле давно исчезнувших, но боящихся себе в этом признаться, фанатичные двуногие твари, защищавшие все подходы к кургану не на жизнь, а на смерть (и не потому, что их об этом просил Слепой Бог – ему-то как раз было до фени, – а потому просто, что ничего другого они не умели и совсем не хотели учиться); самый же вход в курган стерегли могучие мудрые сфинксы. Но зверю было плевать, ему было абсолютно нечего терять – вероятно, в этом была большая часть его силы.

Овраг он перелетел одним махом – на черных крыльях звериной ненависти. Изнуренные собственным страхом псы при виде его ломились во все стороны, кто куда – Цербер ведь был из породы церберов, пусть разжалованный, но сохранивший свое грозное имя. С двуногими, правда, пришлось повозиться, но, когда их стало слишком много, а Церберу – совсем невмоготу, он открыл мешочек и вобрал в себя последний вдох своей любимой. И стали ярче гореть глаза, испепеляющим огнем, его пульс и внутренний ритм ускорились многократно, он стал настолько скор, что мог ступить на полшага в будущее. И твари наконец не выдержали – отступили.

Оставив после себя горы трупов и море дымящейся крови, Цербер добрался до сфинксов. Они было собрались запутать мутанта своей хитроумной загадкой, но матерый зверюга вставил в уши большие агаты – заткнул их – и спокойно прошел мимо озадаченных сфинксов. Теперь вместо слуха он обзавелся еще одной парой красивых глаз, теперь он видел все вокруг себя и внутри, проникал взглядом вверх и вниз, он ступил в будущее на целый шаг, но единственное, чего он по-прежнему не мог видеть, – свое все то же туманное прошлое.

Цербер вошел в пещеру и предстал пред слепые очи Бога Бурой Равнины. Он вынул из ушей агаты и положил их между лап, а еще между собой и богом: теперь у него не было нужды заглядывать куда бы то ни было.

«Далече забрался, зверюга», – таким было приветствие старика.

«Зачем ты убил ее?» – Цербер, вместо приветствия.

Бог был удивлен. Он навел на Цербера свои пустые глазницы, словно решая, не испепелить ли ему наглеца взглядом, которого нет. Но он лишь спросил в свою очередь: «Как давно ты сошел с ума?»

– Она никому не делала зла.

– Wahrheit?

– Зачем было убивать ее?

Бог хихикнул.

– А зачем было трогать ее сердечко? Своим phallus. Это он убил ее, а не мы.

– Не съезжай с базара, я говорю о сути дела.

– О сути, – бог задумчиво пошамкал беззубым ртом. – Ты. Говоришь. Нам. О сути. – Длинная, длинная пауза. – Das ist interesant. А суть такова: это не наш сектор ответственности. Мы вообще не знаем, каким ветром занесло ее на нашу территорию. – Он снова хихикает. – И за каким хером не знаем. Но не наша вина, что из украденного у тебя сна она выпорхнула бабочкой. А не, например, филином.

У бога длинные пальцы и тонкие кости, его голова массивна, она напоминает шлем, а лицо словно белый-белый череп. Истерзанный чужой планетой пришелец, изможденный голодом и одиночеством, холодными ливнями, свирепыми ветрами, укрывшийся от них в пещере кургана, покинутый и древний – от скафандра остался только шлем, практически сросшийся с головой…

– Зададим встречный вопрос, – тяжело вздохнул бог, – зачем было не замечать ее?

…Странный, невидящий бог, которого также никто не видел, но все его рисуют другим.

– Я не знаю, – Цербер не смотрит на бога, – я думал, так и должно быть.

– А мы и не спорим, – ласково молвит бог, – вполне вероятно, так и должно быть. А, может и нет. Мы себе не забиваем голову, – бог мягонько так стучит по голове-шлему длинным пальцем, – всей этой zalupoft. Мы не вмешиваемся.

– Но…

– Не перебивай нас, псина, – по-прежнему елейно, но властно. – Это она пришла к нам. Из-за твоего равнодушия. И мы дали ей красивейшее из имен. Потому что ее привела любовь. Нам стало любопытно. Еще мы дали ей право меняться. Чтобы у тебя было право выбора. Почему ты заметил ее Эей? Не розовой пантерой, не белым леопардом, а? Сейчас была бы жива она…

– Но я увидел и полюбил ее такой.

– Забавно, а мы тебя даже не видим, но любим не меньше, поверь.

– Странная любовь.

– Ну, уж какая есть. Но ты, как водится, и ее не замечаешь. Как совсем недавно Эину, правда?

– Верни мне ее!

– Кого?

– Эю, мою любовь.

– Забавно, забавно… А нашей любви нашему мальчику, получается, мало… – Бог смеется. Хихикает. Прикалывается. – Нет, походу, весь мозг, данный тебе при рождении, остался в тех двух головах, которых когда-то мы лишили тебя.

– За что, кстати, ты лишил меня их?

– Следующий вопрос, пожалуйста.

– За что ты лишил меня моей любви?

– Не утомляй, шелудивый. Право.

– Верни мне ее.

– С какой такой стати?

Бог чешет свою тоненькую бороденку, загнувшуюся клиновидной спиралью – вероятно, от долгого сидения в такой вот неудобной позе: прямая спина, ноги поджаты, руки на коленях, подбородок на тыльной стороне ладоней.

– Я знаю твое Тайное Имя.

– Да брось! – он явно стебется. – Которое их них?

Цербер торжественно произносит последние слова Эи, он обращается к богу по имени, снова просит вернуть ему его любовь.

– И что? Ты всерьез думаешь, это что-то меняет? – бог поудобней устраивает свою голову, он словно готовится к долгому-долгому разговору, он спрашивает, – то, КАК вы к нам обращаетесь и как называете? По-твоему, это что-то меняет?

– А разве нет?

– Stupid dogs, fucking people! Ты не можешь знать нашего настоящего имени. Оно для тебя пустой звук. Шелест ветра. И даже если допустить безумную мысль, что ты произнесешь его… Оно тут же потеряет смысл.

– Но почему?!

– Потому что произнесенное имя не может быть тайным. И все, что вы ищете, придумываете – все это пустое. Потому что давать имена – безусловная прерогатива бога, а ты…

Бог вдруг замолчал. Он смотрит на дыру в потолке. Он вспоминает, что недавно уже говорил это (в дурдомах такое называют дежа-вю), и еще он вспоминает, что не говорил бабочке своего имени. Он очень долго смотрит в дыру, он шепчет: «Merde. Mechanisen taube. Fucking people».

Цербер внимательно слушает нездешние слова, он пытается их запомнить, он думает, что это, может статься, настоящее имя бога, он даже повторяет их про себя, а вслух спрашивает – на всякий случай: «Что?»

Но бог не отвечает, он молча думает о чем-то своем, нездешнем. Потом он задумчиво так роняет: «Забавно. Тебя привела сюда ненависть. Но ты тоже просишь любви, – он собрался было закончить, поделиться с Цербером своим нездешним секретом, но вовремя спохватился. Он сказал всего лишь: – Все ваши просьбы так… тривиальны».

– Забери мою третью голову, но верни мне ее.

– Шел бы ты в срань, а, – устало говорит бог. – Вообще, шелудивый, слухи о наших возможностях, знаешь ли, изрядно преувеличены. Есть вещи, которые недозволено делать даже нам.

– Кем недозволено?

– Следующий вопрос, пожалуйста.

– Тебе мало моей головы?

– Нам НЕ НУЖНА твоя голова.

– А мне нужна Эя.

– Бла-бла-бла. Порожняк. Мы не можем ее вернуть. Мы можем дать тебе новую. Практически такую же. Даже немного лучше старой.

– Мне не нужны андроиды. Мне нужна Эя.

– А нам не нужна твоя голова. Играем кто кого переиграет? Или ловчее облапошит? Ты по-любому в попандосе. Тебе нечем крыть.

И так продолжается целую темную, как пещера, вечность: мрак, сырость, дыра в потолке, бог со зверем спорят ни о чем.

Наконец Цербера осенило: «Мне есть чем крыть! Если не катят молитвы, я предлагаю сделку».

– О, – бог едва заметно поводит плечами. Он типа оживляется. – Принято считать, что сделки заключаются не с нами, а с нашим братом, – он снова хихикает. – Entsuldigeng sie bitte. Za calambur. Жить в ваших клише так утомительно… Между тем склонность к коммерции во все времена нами приветствовалась. Кому улыбается удача?

– Не понял?

– Это ведь так очевидно. So bitte, мы слушаем тебя.

– Ты вернешь мне мою любовь, – Цербер смотрит на Слепого Бога с надеждой, – а я дам тебе зрение. – Он подталкивает к 6oiy сверкающие агаты. – Два новеньких глаза. Даже немного лучше старых.

– Забавно, это забавно, – шамкает губами старик и замолкает.

Он молчит так долго, что где-то рыбы выползли на сушу из воды и научились дышать и смеяться.

– И ты думаешь, – говорит бог наконец неуловимо меняющимся голосом, – эти стекляшки могут вернуть наше зрение? Ты – плохая собака. Очень глупая.

– Не базарь херни, – слегка обиженно буркнул Цербер, – это не стекляшки. Это все, что осталось от моей любви. Ее слезы.

Бог говорит – Да? 1st das wahr? – Он спрашивает: – Vaus permettez? – И быстрым точным движением хватает он агаты и вставляет их в свои пустые глазницы.

Пещеру наполняет новый терпкий аромат.

И смех.

Это не издевательское старческое хихиканье слепого творца, это полноценный смех. В нем звучит торжество. Облегчение. Эхо усталости, которая умирает.

– Ну наконец-то, – вздыхает Бог, вертя своей головой. Он видит озадаченного притихшего Цербера, опостылевшую пещеру с дырой в потолке, он видит живых и мертвых защитников кургана, разноцветные тучи и каждую редкую травинку на бурой земле, он видит все, чему давал имена, он громко произносит: – Verwandlung. Наконец-то.

Предположительно, Всемогущий Бог ищет взглядом хоть что-нибудь, чему он не придумал названия.

Перепуганный Цербер припал к земле, он боится дышать, но и глаз закрыть не может.

И вот, когда перед новым взглядом слепого бога предстала вся бурая равнина и он не нашел там ничего нового безымянного… голова его начинает искриться… а сам он словно рассеивается… превращается в агатовый дым… с терпким ароматом и тигровой окраской. Дым потянулся к дыре в потолке, сквозь которую Цербер видит черное-черное небо – это несметное число надменных птиц собралось над курганом, своими мускулистыми крыльями разогнавших тучи, но скрывших солнце. В своей голове, ставшей вдруг невыносимо тяжелой, он слышит шепот старика: – Ну вот и все. Game over. Reload. Это ведь так очевидно. Удача любит юных и хитрых. Аты доверчив, веришь в сказки и надеешься до последнего, хотя на самом деле древнее тебя на этой равнине только птичий cal.

И Цербер видит, как птицы жадно пьют терпкий агатовый дым, оглушительно хлопая крыльями. Он тоже тянет носом. Он вдыхает глоточек горького дымного облака, и к нему наконец возвращается украденный сон, где он сидит в темной пещере и придумывает новые имена всему, что давным-давно имеет свои. И еще он ждет. Покорно ждет чего-то. Он слепнет от темноты. Положив большую голову на согнутые колени, он иногда погружается в короткий стариковский сон о совсем другом мире, где люди не имеют крыльев и молятся совсем другим богам эти люди, но все о том же. О новых именах и странах. О любви, что похищает сон. О снах, где ютится недозревшая любовь – ютится до той поры, пока на миг не созреет, не проснется и станет ненавистью, которая поведет молящихся кого за чем. Об улыбке удачи и о том, чему она улыбается. А проснувшись, Цербер снова покорно ждет. Наверное, того, что кто-то из молящихся придет к нему и предложит сделку. Или что-нибудь еще.

И на бурой равнине снова покой. В сердце ее стоит курган, где дремлет и чего-то ждет слепнущий бог, а вдоль границы равнины идет цепь лысых могильных холмов, поющих печальную песню, что привлекает туда молодые ветра и зверей издалека. Когда пульс их сердец совпадает с пульсом сердец, зарытых в холмах, рождается что-то новое – безымянное.

Только разноцветные тучи почему-то не вернулись на серое небо.

А птицы на месте. Надменно парят, пьют целебное время, молчат. И не спят, никогда не спят. Потому что во сне буквы не отличить от рыбьей чешуи, а время, запутавшись в волосах и перьях, теряет свои целебные свойства.

И потом: о снах ведь нужно рассказывать, а птицы этого не любят.

Это их отвлекает…

И ты замолкаешь. И ждешь вопроса о том, от чего же это отвлекает надменных птиц. Но вопроса нет, Даша дремлет, и ты тоже молчишь довольно долго, и сам начинаешь дремать, а потом сквозь сладкую зудящую дрему ты ощущаешь легкую досаду, какая бывает, когда отлежишь во сне руку или ногу. И ты аккуратно высвобождаешь руку из-под Дашиной головы, встаешь и приоткрываешь окно, вдыхаешь свежий ночной воздух. Вновь слышится вой, но на этот раз ясно, что воет собака – она воет, а потом лает. Ты идешь к матрасу, ложишься. Твоя рука погружается в теплый Дашин живот, а следом и мозг делает то же самое.

Музыка начинается там, где рождаются звуки, все правильно, но то, что происходит в твоей беззвучной голове, это ведь трудно назвать тишиной, а?

Алина Судиславлева

г. Санкт-Петербург

Родилась в Ленинграде; окончила немецкое отделение Института иностранных языков по специальности «Перевод и переводоведение».

В 2011 г. опубликован авторский сборник прозаических миниатюр «Балтийские Сны».

© Судиславлева Алина, 2017

Из интервью с автором:

У меня зеленые волосы и вилка за пазухой.

Текст – мой способ восприятия и познания мира.

Мир – это то, что любишь.

Я люблю ходить босиком по лесному мху, танцевать всю ночь под электронную музыку, наблюдать за лошадьми на пастбище, смотреть на город с Троицкого моста и со звонницы Смольного собора, писать тексты в вагонах метро, печь блины и варить варенье, топить печку, подслушивать разговоры в общественных местах, носить платья, кататься на велосипеде без рук, рассматривать купальницы и нюхать ландыши, есть мороженое зимой, громко смеяться, спать в солнечный день, сидеть в гримерках рок-клубов, разговаривать с грибами в лесу, пристально следить за телекамерами, ходить по лужам и смотреть на молнии, кусаться, рыдать над книгами, пить водку и летать во сне.

Еще я люблю своих друзей и маму.

Хаббл

Хаббл смотрит в небо и подсчитывает звезды голодным голосом. У него паршивое настроение, у него мокрые лапы, трава лезет из-под мокрой воды, дожди замолкают, но земля продолжает думать, что они есть. Хабблу лень махнуть хвостом, потому что он сосредоточился на том, чтобы запомнить сны. Сны сыплются со звезд холодными мухами, кусают за уши и исчезают за огневеющим горизонтом, до которого не дойдет ни одна колея. В стенке старой будки нахрустывает свою монотонную мелодию древний, как мир, жук-короед. У него блескучая черная спинка и блескучие черные глаза. Хаббл трет морду лапой, вдруг вспомнив, как насекомое перепутало его нос с доской.

В комнате молчат электронные часы, они отсчитывают время на Альфе Центавра или на Проксиме Эридана, по бумаге скользит грифель, рождая и гася сверхновые и сверхдревние, потерявшиеся в миллиарде жизней отсюда. Женщина с короткими черными волосами щурится от тусклого света, по стенам бродят тени забытых планет, Хаббл не видел их – не дал им имен, и теперь до скончания материи им кружить по ее комнате с прозрачными занавесками с неровными дырками, в которых застревают назойливые мошки.

Хаббл спит под монотонный звон дождя по когтям, он не помнит своих снов, потому что они копотью и сажей оседают на пальцы женщины, в чьей комнате свернулись галактики.

Москва

Ее звали Москва – здоровый корабль класса «Конституция», а может, какого еще, столь же представительного миротворческого класса – с передовым вооружением и ресурсами для разрушения пары звездных систем одним махом. Говорят, ее назвали в честь города на маленькой, никому неизвестной планетке за несколько черных дыр отсюда. Говорят, имя влияет на судьбу.

Она лежала на земле уже добрых два десятка лет и медленно превращалась в город. Планета с паршивым магнитным потенциалом – никаких ресурсов для лечения такой зверюги, никаких шансов, что передача дойдет до командования флота.

Ее звали Москва, и ее шкура покрывалась алыми разводами, когда трудолюбивые местные пчелы носились от одного дерева к другому, опыляя сонные мясистые цветы, и ее капитан писал тонкими перьями водоплавающих птиц сказки, за которые ему вручили пару десятков бессмысленных премий в столице государства, чьим городом стал его корабль.

В своих снах она видела себя злой женщиной, идущей по серому снегу. В своих снах она звала своего капитана, но он никогда не возвращался – он сказал: ты меня предала.

Она просыпалась-вздрагивала, по коридорам проносился вой сирены, и в каюте мужчина, заперший форму в самом дальнем отсеке склада, зажимал рот ладонью, чтобы она не слышала. Он выходил в коридор и брел на мостик, и засыпал в капитанском кресле, пока в городах его новой страны тиражи его сказок раскупались в мгновение ока.

И ему снилось, что он идет по серому снегу в городе, дышащем тяжелыми металлами и густой черной пылью, что он зовет ее по имени, но лишь клаксоны желтобоких такси отвечают ему нескладным хором, когда алое солнце заваливается за горизонт с грязной руганью на губах.

Корабли

Голодные корабли томятся в мелкой бухте. Вода лишь хрипло кашляет, не может петь – море ушло, море отплыло в закат, как оплывают свечи неровными волнами, провожая догорающее пламя. Корабли дремлют, паруса-веки вздрагивают на терпком, пахнущем горячими камнями ветру. Зима в пустыне жарка, но она зима – кораблям нечего пить, кораблям нечем петь, сонные крабы царапают их днища любопытными клешнями, глядят выпученными глазами. Ждут.

Корабли помнят свои имена, но сейчас им кажется, что каждый из них зовется – Ожидание. Море сипло вздыхает остатками просоленной до последней молекулы воды, море поводит волнами, из-под которых – верх неприличия – выглядывает каменистое дно.

На мачтах кораблей обиженными воронами сидят их капитаны – вечные мальчишки с седыми бородами, вечные девчонки с резкими морщинами у глаз. Кутаются в потертые, задубевшие от морской воды тулупы, в проеденные крабами шали.

По весне они сбросят свою старость, и корабли, широкой грудью разбивая волны, лягут на курс – куда их поманит пение моря, куда им предскажут царапины на днище.

Мед и кармин

В малиновом, как отпечаток губ на стекле, мареве тонет город. Город-орган: тонкие башни, кружевные стяги, хрустящие от морской соли.

Город охраняет море, янтарное, сонное, заслоняет широкой грудью от пресных ветров земли.

Длинномордые звери с блестящими от росы карминовыми спинами степенно движутся по узким древним улицам, везут повозки от почтовой службы, пекарен и типографий.

Как только море откроет глаза, орган выдохнет низкую ноту, рассеивая туман-морок, и мир ускорится.

И вот уже улицы, мощенные медово-желтым камнем, полнятся напевной речью, на каменистых пляжах дети с рук кормят волны крошками утреннего хлеба, напитанного сладким, душным запахом ушедшей туманной дремоты.

Белые стяги, поскрипывая между жерновами ветра морского и ветра земного, передают новости с материка. Порой в передачу вклиниваются голоса птиц, и тогда звери городских извозчиков замирают, навострив уши, и шумно втягивают воздух ноздрями, а шерсть их тонких шей стоит дыбом.

После полудня сытое море дразнит город высокими волнами, тот в ответ поет высокие ноты, и летние кафе, не знающие зимы, заполняются зеленовато-острыми ароматами пышущих жаром обедов.

Из глубины материка идут караваны, чтобы успеть точно к прибытию корабля из-за моря. Еще за день пути от города вестовые птицы, сложив крылья, круто разворачиваются в воздухе, едва не сталкиваясь с землей, и возвращаются домой. Караваны продолжают путь, и песочной масти вьючные звери, такие же длинношеие, нервно дергают ушами.

Люди, прибывающие в город впервые, надевают мягкие плотные наушники, приглушающие звучание города, и потрясенно озираются. Ночью спят беспробудным сном, сраженные неожиданно обрушившейся на мир тишиной, чихают во сне, когда марево поднимается над улицами и вползает в дома. Редко улыбчивый дворник заметит среди городского мусора наушники – погрозит городу пальцем с затаенной радостью: в голос улиц вольется новый чужой напев, кто знает, из какого далека. Дети выучат новую колыбельную – петь засыпающему морю: спи, море, всю ночь спи, дай дорогу кораблю огромному, в твоих руках беззащитному.

Нежность

Тонкие пальцы толкают яблоко по столу, восковые бока отражают свет заходящего солнца. Радио тихонько мурлычет о вчерашних новостях, которым еще только предстоит случиться. Тонкие пальцы вытягивают из пачки «Эссе» тонкую сигарету, и розоватый, как утренний туман, дым смешивается с закатными лучами.

Мужчина по другую сторону стола ловит яблоко и отмахивается от дыма. Дым похож на ее локоны, бросающие тень на большие зеленоватые глаза.

– Расскажи мне про нежность, – говорит мужчина и лукаво улыбается. У него во рту короткий карандаш с острым грифелем, он перекидывает его из одного уголка губ в другой, как будто смеется над девушкой.

– Нежность – это когда мелкие мертвые камни под твоими каблуками поют песни птиц, улетающих, чтобы никогда не вернуться, потому что у них нет такого инстинкта. Нежность – это когда ты на последние деньги покупаешь вместо сигарет душные летние цветы и дышишь ими, точно они последний в этом мире источник кислорода.

«Нежность, – поет хриплое радио, – это когда тонкокрылые самонаводящиеся ракеты встречаются над песками иноязычных краев и расплавленным металлом разливаются по земле. Нежность – это когда сердцебиение моря замолкает на сотую долю секунды и инфарктом, разрывом аорты, тысячей оборвавшихся тромбов любовь свою выбрасывает на берег – китами крутобокими, кораблями хрупкими».

Нежность, – катится по полу яблоко зеленоватыми боками, – это дым, нарисованный карандашной пылью по шее, локонами по пальцам, узкими бедрами, насмешливыми взглядами, крошками табака на ревнивых губах.

Алиса в песке

(Сказки о проклятых детях)

В белом халате с розовым пояском, в белых туфлях и с белым бейджем на груди выходила Алиса в весну – за воротами трепетали на ветру тонкие, словно больные, листья. Садилась на прогретую неласковым солнцем лавку, курила и снова уходила в свой уютный и недобрый стоматологический кабинет. От песка щипало глаза, от недосыпа жгло в носу, от крепких сигарет шумело в ушах.

Блекло-рыжий, выцветший от солнца и ветра огромный, грузный кот вспрыгнул на скамейку, умывался независимо и молчаливо.

Алиса выдохнула дым и прикрыла глаза. Каждую весну кот приходил и светил наглой мордой у дверей клиники. Никогда не мурлыкал, никогда не мяукал, не пил молока и не ел угощений. Ей даже стало казаться, что каждый год наступала одна и та же весна – неизменная и неизбывная, холодная, она забивалась в туфли, натирала мозоли на пятках, сыпалась пылью сквозь пальцы.

Алиса злилась – кот никогда не отвечал ей. Она рассказывала ему о своих печальных романах с неудачниками – он дергал усами и убегал – она не могла уследить, куда, точно он просто растворялся в голубоватом мареве.

Когда она открыла глаза, сигарета уже истлела до фильтра. Кот внимательно смотрел ей в лицо. Она пришла в бешенство от этого изучающего взгляда.

– Куда ты растратил свою улыбку? Продал ее за вкусную жратву? Это потому, что меня зовут Алиса? У любой Алисы такая бесподобно хреновая карма? Я где-то накосячила в прошлой жизни?

Кот зашипел и метнулся прочь.

Когда он вернулся, она сидела, подперев голову рукой, вся сжавшаяся в комок, блеклая, как рисунок на песке.

– Ладно, начнем сначала. Я накосячила не в прошлой жизни. Как это, «будут стрелять в меня, а зацепят вас», да? Поэтому ты тут ошиваешься? Ваши бармаглоты без меня распоясались? Или они все сдохли и вам стало нечего есть? Да отвечай же ты!

Алисе говорили, ей надо в отпуск. Ей говорили, день сурка затянулся, хватит работать. Она курила по три пачки в день, но это был сомнительный способ свести счеты с жизнью. Деревья осуждающе шелестели, листья складывались в клыкастые улыбки. Бледные руки и алые ногти, она вечерами стучала каблуками по брусчатке, и белые голуби разлетались в стороны, гневно воркуя.

Кот пришел к ней – сложил лапы на груди, перекидывая из одного уголка пасти в другой длинную спичку для камина.

– Вы думаете, что я вас кинула. А вы не пытались хотя бы на секунду вообразить, каково это – прожить полжизни в ваших бешеных джунглях, с колодой карт за плечами, с шахматной доской под ногами, вырасти, проливая кровь и отдав свое сердце, смеяться над вашим альтернативным юмором, вставать на закате и ложиться в полдень – а потом в один миг оказаться маленькой девочкой в тусклом городе, заметенном песком? Да-да, это же твоя родина, деточка, мы тебя отсюда похитили, ой, прости, случайно увели, кривозубый кролик ошибся адресом, обратных билетов нет, ее же зовут Алиса, как же иначе! – ее голос сорвался в рыдание, в сиплый стон, песок посыпался из пальцев. – Ах, простите, что я оказалась не та! Что я не была той Алисой, про которую ваши сказочники писали свои глупые романы! Да к черту все.

Через лето, зиму и осень выцветший едва ли не добела кот, тощий и ободранный, пришел к дверям стоматологической клиники. Алиса, бледная, с темными кругами под глазами, вышла ему навстречу.

– Знаешь, мне тогда не казалось, что я сошла с ума. Мне казалось, что я ослепла и потому больше ничего не вижу, кроме этого города…

– Ты прощена.

– Что?! И это все, что вы можете мне сказать?

– Тебе стоит знать. Нет никакой Алисы из романов. У каждой Алисы своя Страна. И у каждой Страны своя Алиса. Мы не должны были тебя изгонять. Он не должен был тебя изгонять.

– Он умер от тоски, и поэтому ты мне это говоришь?

– Тоска умерла от него, от его горя чахнут леса. От его снов задыхаются горы. Вернись.

Алиса умирает от рака легких, и когда она смеется, ее губы становятся алыми.

Дирижер

(Сказки о проклятых детях)

Маленький мальчик смотрел на небо, перевитое проводами, и в ответ птицы смотрели в упор круглыми близорукими глазами. Они щебетали на разные голоса, и ему показалось, что их пению недостает порядка и четкости, он заплакал и убежал с балкона.

– Мама, а где папа? – спрашивал с грустью в голосе.

– Папа на небе, – отвечала молодая женщина с волосами цвета закатного золота.

Мальчик рос с этим знанием, смотрел на птиц – взмахивал руками – птицы испуганными листьями разлетались прочь.

Он стоял на балконе, ему едва ли исполнилось восемь лет, когда рука его замерла на взлете – вместо резкого взмаха плавно лизнула воздух. Птицы на мгновение замолчали – точно вслушались в приказание. За следующим движением запястья вернулся звук. Птицы пели.

Мальчик рассказывал друзьям, что его папа на небе, – дети опускали глаза, грустно перешептывались. Тогда он узнал, что на небе живут мертвые люди, сидят на облаках и бессмысленно болтают ногами.

На его вопрос мама отмахнулась: «Ну что ты, при чем тут облака», – и ее голос отливал медью. Мальчику захотелось, чтобы птицы плакали, и они покорно исторгали из себя звуки, похожие на рыдания. Быстро уставали от этой недоброй забавы и с беспорядочным гвалтом уносились вон.

Угловатый и одинокий, он стоял на балконе – поднимал руки – птицы взлетали по одной, на их место тут же садились другие, шелест крыльев вплетался в мелодию. Движение темных силуэтов в проводах не прекращалось, порой птицы падали от усталости – разбивались об асфальт. Он спускался во двор и закапывал их в палую листву.

Однажды его мать выглянула на балкон – вскрикнула порванной струной, выбежала из комнаты.

– Мам, а где папина могила?

– Да ты что такое говоришь?! – в ее голосе звенели слезы.

Юноша бродил по городу – видел столько мертвых птиц под деревьями, сколько не встретит ни один человек за всю жизнь. Их пустые глаза укоризненно молчали ему вслед, и от этого молчания у него раскалывалась голова.

Над могилой его матери застыла медными линиями кованая фигура – длинноволосая девушка, простершая руки к небу.

Молодой композитор (подающий надежды новатор, – галдели в училище; птичий поэт, – шептались за глаза) стоял под деревом, сердитые птицы деловито чистили перья, как и подобает умудренным опытом музыкантам перед спесивым дебютантом. По мановению его руки одни из них запели, другие, согласно партитуре, принялись с едва слышным треском склевывать с ветвей яркие бусины рябины. Рот юноши вдруг наполнил кислый вкус нездешних ягод – тех, которыми питаются перелетные птицы за тысячи миль от тусклого, бетоном одетого города, где птичьи перья строги и сдержанно-темны.

– Мама, мама… – но некому было ему ответить.

Он объехал полмира, и каждый оркестр жаждал чести выступить под управлением маэстро, и самые именитые солисты втайне мечтали, чтобы новое произведение было написано персонально под них.

Лишь однажды он вернулся в родной город, и тогда навстречу застывшей над одинокой могилой женщине распахнула медные крылья невиданная птица, случайный гость из далеких краев.

Юрии Паршин

г. Симферополь

Родился в г. Караганда (Казахстан), образование высшее (степень магистра), работает научным сотрудником в НПЦ «Крымское Археологическое Общество».

Публикации в сборниках поэзии г. Караганды и в сети интернет.

© Паршин Юрий, 2017

Из интервью с автором:

…Осенние горы – они другие,

А воды в ручьях от листвы темны.

Дни солнечны, пыльны…

А хобби… ну какое хобби с такой работой? Она и есть хобби.

Лисы

В эту ночь облетели листья.

Кажется, осень кончается.

Поселились в городе лисы

И ведут охоту на зайцев.

Лисы рыщут в фонарном свете,

Им смотри! Не смотри в глаза!

В них, как в море, плывут корветы

Зазевайся и все, ты за…

Может, заяц, а может, за морем…

В эту ночь облетели листья.

Я читаю их будто заумью

Переполненные страницы.

Лисы… Осень опять кончается:

Рыжий мех – полиняв – серебристый.

Полуночный фонарь качается,

На ветру. Исчезают листья.

Все тихонько попрятались, вымерли.

Только ветер да я в городе.

Только ты. Но тебя по имени

Не окликнуть. Холодно.

Имя вам коридор

Что-то между уже и еще.

Я сжигаю ладонями лак на дверях и тенях.

Обещание выхода – вздор!

Вход задернут портьеры плащом.

И за этой портьерой глухая стена.

Раздраженно гляжу в циферблат, каждый раз!

Милю вбил в пару дюжин шагов.

Имя вам – Карабас-Барабас.

С безупречной, со шпилькой ногой.

Спирту, Леди? И я, безусловно, не прочь!

Мир – ветшающая конура.

Имя вам – уходящая ночь,

Прозевавшая ночь у костра…

Лепестками засыпанный двор…

Ветер терся о вишни, как кот.

Имя вам – коридор. Коридор.

Где не нужен мне выход и вход…

Все маршруты уходят в туман,

Остановки увязнут в песках…

Имя вам – «Я сама!»

Потерявшаяся в облаках.

Но теперь, циферблат раздражен, мотыльком

Бьется он в подступающий мрак…

Имя вам – теплый дождь за окном,

Даже если зовут вас не так…

Кошки ищут солнце

Когда распускают волосы

Простуженные девчонки

И к небу спускаются полозы

Со звезд, кошки ищут солнце.

На печке сгорели валенки

И с дымом летят в оконце.

Завял на фиг в вазе аленький

Цветок. Кошки ищут солнце.

Когда ставят ультиматумы

Разбитым в войне японцам,

А кто-то ругается матом

И пьет, кошки ищут солнце.

Найдут. Правда, только к утрему.

И разом во всех анонсах:

«В Монголии очень внутренней

Нашли…» Кошки ищут солнце.

И в небе шайтан-торпеда,

В воде не хватает стронция,

Мужик раздолбал «Победу»

О столб. Кошки ищут солнце.

«Когда охрипли небеса…»

Когда охрипли небеса

И падал черный снег на поле,

Когда неверье и безволье,

Звучали в наших голосах.

Когда смерть шла по головам,

Сменив косу на танков траки

И безнадежность контратаки,

Спасали теплые слова,

Что ждут и любят,

Что солнце всходит,

Все еще будет

И все проходит.

Когда на каждый в дверь звонок

Все замирало в одночасье

И в ожидании несчастья

Казался черным потолок.

В аду госпиталей без сна,

В дежурствах у палат «тяжелых»,

Встречать без слез детей из школы,

Все утешенье в тех словах:

Что ждут и любят,

Что солнце всходит,

Все еще будет и все проходит.

«Дрожал осиновым листом…»

Дрожал осиновым листом

Свет фонарей в морозных сумерках,

Я, слившийся с ночным кустом,

Все то, что станется потом,

И, в общем, все – тревожным зуммером.

До злости, иногда до тошноты —

Дрожь дергала стекло автобуса.

В тот час автобусы пусты.

Я видел, как почти что ты

В нем ехала. С медалью доблести.

Касалась уже нежно ночь

Чернильным пальцем снега, улочек.

Ты, уходя с оглядкой прочь,

Все ж доливала вермут в скотч,

А я пил водку с белой булочкой.

Плыл маревом, а может быть, тоской,

Дым выхлопов – как некогда дым Рима.

Я доставал ключи рукой,

Чуть слышно подходил покой,

Но проходил, зараза, мимо.

За дверью та же ночь и та же ложь —

Нет никого. И все же кто-то ходит.

Дрожит в кармане черт, а может, вошь,

И так же глупо кутаешься в дрожь,

Почти что ты. Когда почти уходишь.

«Внешность твоя как птица…»

Внешность твоя как птица

Память ее не держит —

Память силки для слабых.

Ты же на взмах ресницы

Путы ее разрежешь

И все et quere abo.

Кисти твои как кисти

Любят холсты и краски

И забирают душу

Так будто пишут листик

Ну или пишут сказку

Только выходит стужа.

Дождик ударит в крышу

В подполе бьются мыши

Может ты тоже слышишь?

Может быть даже слишком?

Что остается лишним?

Дождик утопит мышек.

Ветер твой носит гвозди,

Чтобы вбивать их в кисти.

Целится, впрочем, в горло.

И как в бою при Лодзи,

Все разрешает выстрел,

Но все решает доллар.

Память? Да та же – кошка

Входит когда захочет

И чуть что сразу драпать.

Вот так и я сторожко

Между последних строчек

И все et quere abo!

Гретель и Гензель

Домик из хлеба с салом,

В окнах осколки цветного льда.

Гретель искать устала

Топор для каши, и как всегда,

Достав котелок и миски,

Она варит стеклянный суп,

А Гензель лакает виски,

В его глазах коченелый труп,

Клыкастой, как кот, старухи,

Задушенной вот уж сто лет назад.

Он тянет себя за ухо,

Он бесконечно чему-то рад,

Его смешной собутыльник – ветер,

Роняет рюмки, крутя усы.

На доме знак – «Осторожно, дети!»,

А на стене с топором часы.

Гретель докурит трубку,

Заправит пеплом суп из стекла,

Она капризно надует губки,

Глядя в разбитые зеркала,

Там нет ее отраженья

Вот уже битую сотню лет.

В доме пахнет вареньем,

Окна цветной источают свет.

Дубовая аллея

Когда ее номер будет на кнопке «быстро!»,

Мосты над ручьем перестанут дрожать от шага.

Затихнут. Останется шум тростника. В оврагах

У берега ветер прогонит листья,

К воде. Забыв имена, номера, значенья,

Пройду над ручьем (мост не слышит шага) —

Тропа перемены дат. Ночь замерит лагом.

А чем еще? Скорость с ума схожденья…

Когда ее номер будет на кнопке «быстро!»

Я буду на звездах днем различать лишь карий,

И черный. Но видеть их. Видеть даром.

Ну, или так, как ветер, за пару листьев.

За пыльною бурей, где пыль заменяет воздух,

Я тоже увижу тот бесконечно черный

И карий, и бесконечно черный

Цвет, заменивший отныне звезды.

И вот когда номер наступит на копку «быстро»,

Возможно на сердце (в небе над кнопкой дырку!).

Чего уж возможно-то… (в небе над сердцем дырку!)

Одно лишь нажатие… равно дыханию… Выстрел.

Евангелие от

Я давно ни во что не верю

И ни с кем не воюю давно

За известного хлева дверью

Ощутимо пахнет вином.

Поднесут ли тебе отраву

Пей до дна врага возлюбя

Неприкаянный тать Варавва

Никогда не губил тебя.

Отличается чем спаситель

От спасателя у воды?

Да только тем, что первый любитель,

А над вторым не нашлось звезды.

Все мы пьем из одной посуды

Вечный, словно песок, шмурдяк

И на каждого есть Иуда,

И он сильнее всех любит тебя.

Как блаженны все те, кто грешен!

Их давно уже ждут сады

Где застенчивый дух черешен

Отражается от воды…

А кому-то бродить по свету,

Надрываться от слез в кабаках

И раз в вечность встречать рассветы,

На безумных Ее руках.

А я давно ни во что не верю,

И ни с кем почти не говорю

У известного хлева двери

Я на нервах, стою, курю…

Кайнозойские сны

Засыпаю – все вижу коричнево-красным.

Слишком много, видать, стратиграфии глин кайнозоя,

Лишь синеет Иртыш – и кажется это опасным,

Перевернутой, брошенной наземь вечерней грозою.

Глина. Сизая пыль. Вот сейчас этот пласт отслоится…

Нет. Опять пронесло, только струйка шуршит словно мышь,

И лицо твое, в красно-коричневом свете двоится.

Как тебя занесло в кайнозойские сны на холодный Иртыш?

Как меня занесло в плиоценовую заварушку,

Где Аксорская свита войну с Павлодарской ведет?

Просыпаться? Коричневый чай из коричневой кружки,

Новым красно-коричневым утром меня уже ждет.

Август. Ветер палатку всю ночь раздувает.

Мыши (вымершие в миоцене) всё ходят вокруг.

Я ищу вновь и вновь безуспешно слои Олдувая,

Веря, что разорву на них замкнутый круг.

Кайнозойских коричневых снов. Стратиграфия бреда!

Слой – и ты у коричневой двери стоишь.

Слой – и: «Красное нужно к обеду».

Слой – и… мертво синеет Иртыш.

Королевство

В твоем королевстве

Все глухо как в трюме,

Кудель королевы, мечи короля,

Барон по соседству

И канцлер угрюмый,

И серый забор с белой надписью…

В воротах цветочки,

Принцесса в сорочке,

До первых дождей здесь практически Кипр.

Павлинятся квочки,

Фонтан в ржавой бочке.

И вместо крюшона классический «Шипр».

Засыпано снегом

Твое королевство,

Ни «леди», ни «пани», ни «фройляйн», ни «мисс».

Лишь серое небо

И грядки в наследство,

И по вечерам разговоры «за жисть».

Не верь ни заборам,

Ни бочкам в грядках —

В любом королевстве свои палачи.

Пустым разговорам,

Что: «Все в порядке»,

Ты лучше присядь. Помолчи.

И улыбнись.

Побеспечней, с лаской.

Раздай ордена и начни войну,

Твой старый горнист

Объявляет сказку…

А может, отход ко сну…

В твоем королевстве

Все глухо как в трюме,

Мечи королевы, кудель короля.

Барон по соседству

И канцлер угрюмый,

И в дырах граница, и шут у руля.

Молчание

Ищешь. Не ищешь. Отыщешь. Вечер.

Ночь. Клумба. Озеро. Листья. Нечисть.

Ни черта. Ни огня. Ни весла. Ни прозы.

Деревяшка. Стихи. Две увядших розы.

Кэмэл. Некст. Финка. Вог. И две банки шпротов.

«Друг, ты что-то седеешь». «Что?» «Седеешь что-то!»

«А! Это так, начитался Бродского

Заборных надписей, Бора, Троцкого…»

Телефон. Нет! Верхний свет! Интернет-бродяга.

Монитор. Кресло. Мышь. Чай. Стакан с бодягой.

«Абоненту отправлено сообщение».

Пальцы слепо льнут к клавишам Ка. Эс. Эн. И.Я.

Ветер шепчет в фонарь, фонарь на ветру безглазый.

Он все ждет одинокой, почти безнадежной фразы.

Но. То, о чем мы молчим, просто, чисто, строго.

Запятые. Слова. Буквы. Строки. Слоги.

И в начале? В конце? Не вспомнить… Некст, Финка, Шпроты.

Ночь. Клумба. Озеро. Качнувшиеся ворота.

Лучше б взять и как сто лет назад: нахмурясь, очень серьезно

«Девушка! Я люблю вас! Пойдемте. Вот, возьмите розу».

На взморье

Ночь дождлива.

По переменке то чай, то пиво.

И в портсигаре, как в револьвере, один патрон.

Море дышит.

И прыгнул мокрый кот с мокрой крыши,

Наверно, тоже пришел покурить со мной на балкон.

С утра у моря немного снежно,

Надеть перчатки, в карман одежды

Пихнуть коньяк и смотреть на гребни холодных волн.

Они уходят в сырую вечность,

А город вновь закурил все печи —

Переживает пятую осень за этот сезон.

На клумбах зелень,

А там такие метут метели,

Где ты идешь, прикрывая варежкою глаза.

И ночь ржавеет,

Лишь только улицы потемнеют…

Но это там, а здесь по прогнозам на завтра гроза,

Не долетев до песка, снег тает,

Старик в беседке, куря, читает,

Я даже вижу обложку книги – Замятин «Мы».

Туман на рыжем февральском взморье,

Тихонько стер с горизонта горы —

Так исчезает, стираясь, память другой зимы…

Не долетев до песка, снег тает,

Чего-то все-таки не хватает,

Наверно, слова, что на обложке у старика.

Неотправленное письмо

Привет. Темный дом. Зеркала, позабывшие свечи.

Запах хвои, как пыль, въелся в старенький плед.

В твои окна все ломится вечер. Вечер.

Лужа. В луже твой маленький след.

Знаешь, вечером мутно, пусто.

Над дорогой закат как тоска, как блажь.

Просто холодно, может быть, слишком грустно.

Темный дом. Может быть, даже весь этаж.

Этажи. Ты не знала их вечный ужас,

Я забыл, за полгода степей и гор.

С той давно пересохшей дорожной лужи,

Украду я твой след как беспечный вор.

Украду как проклятье. Но знаешь: все же,

Будь я проклят хоть тридевять тридцать раз,

Буду долго и с глупо-довольной рожей

Прятать след твой от чуждых, ненужных глаз.

Знаешь, ветер свистит в ущелье.

Перевал затянуло сейчас дождем.

Запах хвои в палатке – непрочной келье.

В зеркалах отражается темный дом.

Темный дом. Зеркала, так любившие свечи.

Запах ночи, как пыль, въелся в старенький плед.

В твои окна все ломится вечер. Вечер.

Впрочем, ты уже спишь. Ну, пока. Привет.

«Я буду любить тебя долго. Очень…»

Я буду любить тебя долго. Очень.

Пусть ты говоришь – «Не лови журавлей!»

Не получается. Глупая осень

Срывает листву с тополей.

Свет бьет в глаза. Не хочу быть рядом.

Уйдет неслучившееся как-то «за».

Если жизнь поворачивается к тебе задом —

Пни ее в зад, но не плюй в глаза.

Все равно, в обороне ли, в нападении

В равнодушии или так, в улыбке,

Нет места взлету. Но есть падение.

Исключающее любую ошибку.

И я буду любить тебя долго. Очень.

Не всегда. Мне плевать на мнения.

В том числе на твое. И осень

Всего лишь комнатное растение.

Ночь Алисы

Запах ночи и холода с улицы.

В дверь открытую не достучаться.

Я молю об одном – не скурвиться,

А потом умереть от счастья

Заплутав в мониторе-зеркале,

Встретив там персонажей выстывших.

Не на всех Алис хватит Кэрролла,

Чтоб с доски, как котенка, вытащить.

И черное Солнце на белом, слышите,

Я тоже когда-то спала ночами,

Но вот я тону в слезах, в отчаянье,

Веду разговоры с безумною мышью.

И ночная прогулка тянется.

Морды кру́гом и лица. Лица ли?

Лишь густой перегар останется

Даже от снежно-белого рыцаря.

Посижу у подножья солнечных

Позабытых часов. Я пешка.

С королевой чуть-чуть покончено.

Где-то шляется – жаба в чешках…

Ночь бежит с перемерзшей улицы,

Кэрролл – в Оксфорд, норою крысьей.

Раз за разом твержу как умница:

«Сэр! Возьмите с собой Алису».

И белое Солнце на черном меркнуло,

Я тоже когда-то спала ночами,

Но вот я стою, я лежу в отчаянье

У вдребезги разбитого зеркала.

«Осень на лавочке. Ночь. Полустертые люди…»

Осень на лавочке. Ночь. Полустертые люди.

Вонь бензина и гарь от паленых листьев.

Обсуждаются: покер, всё, и голые груди.

Местное население страшнее фашистов.

Бессилие часто кажется властью.

Власть эта дана тряпке на швабре уборщицы.

Уборщице, говорящей поутру «здрасти»,

И всем господам, что в улыбке морщатся,

Неизменно желая с экрана счастья.

Осень. И лавка как лодка в подсолнечном масле.

Ход весла продолжается целую вечность.

Ну никак не Кардифф, не Девон, не Нью-Касл!

Вечность – серенький хлеб и рассол огуречный.

Бессилие сердца, на завтрак съеденного,

Не является импотенцией сердца.

Всегда остается, в порядке бреда, но

Остается, тропинка и полуоткрытая дверца

К тому, что оставили недоеденным.

Осень на лавочке. Ночь. Все теперь полустертое.

Только гарь, неизменна, паленых листьев.

Ночь легко переходит куда-то в четвертое

Измерение. Тихо плачет Алиса…

Русалочка

Мне дышать без тебя трудно,

А с тобой не дышу вовсе.

Я направлю в туман судно,

Потопив плотик твой и бросив.

Мне спасти б тебя, а! на фиг!

Посейдон тебя так примет,

Сам тебе принесет завтрак,

Амфитрита даст вновь имя.

Будешь ты шевелить морем,

Даже не шевельнув пальцем,

В Атлантиде встречать зори,

В волнах лунных ловить зайцев.

Будешь ты создавать реки

И изменишь к чертям климат.

Храм воздвигнут тебе греки,

Круче чем Пантеон римлян.

А я отправлю ко дну судно,

А я в море швырну кости.

Раз дышать без тебя трудно,

Значит, нужно к тебе в гости.

И пусть ляжет на грунт судно,

Где-то между зюйд-вест-остом,

Мне дышать без тебя трудно,

А с тобой и не дышать просто.

«Что снится сегодня Алисе, никто не узнает…»

Что снится сегодня Алисе, никто не узнает.

Наверное, про молоко и про мамины руки,

Про выпавший снег, что не тает и тает,

Про скрип колыбели и прочие странные звуки,

Про запахи яблок в ладье, уплывающей в ночь,

Про синее солнце над иссиня-черной планетой,

Про божью коровку, от пальца бегущую прочь.

Про ветер в траве не случившегося с нею лета.

Беспечны, пока что беспечны Алисины сны.

Без кроличьих нор, королев и прочих безумцев,

Без звуков оборванной пальцами первой струны,

Без всех проходящих с пустыми глазами по улице.

Метель воет в ночь за окном – не разбудит Алису.

Мурлычет ей сон, улыбнувшись, сиреневый кот,

И стелется дымом искрящийся запах ирисов

Над спящей Алисой. И рыцарь пьет пунш у ворот.

И смотрят в Алисины сны сквозь луну облака,

И глупые птицы, упавшие ночью с карнизов,

Но все в тишине. И выводит тихонько рука:

«Никто не узнает, что снится Алисе».

«Мерзнут синицы с утра на ветках…»

Мерзнут синицы с утра на ветках.

Что ж ты меня не зовешь осенью?

Что ж ты ко мне не идешь осенью?

Милая детка…

Тени от яблонь падают в воду.

Луна выйдет только через неделю.

Голос твой, цвета восхода,

Слышен, но тихо так, еле-еле…

Дождь льет под утро и крыша в доме,

Ему не помеха – повсюду лужи.

И больше нет ничего уже, кроме

Молчанья, звенящего лютой стужей.

Дождь компаньон безупречных правил,

С ним можно чай пить и даже водку.

Я вдруг представил: нас двое в лодке…

И тут же заснул. А потом истаял.

Но все еще мерзнут синицы на ветках,

Только я не зову тебя осенью.

Только я не приду к тебе осенью.

Милая детка…

Роман Белоусов

г. Троицк, Челябинская обл

По образованию историк и программист. Участник АЖЛ № 6 «В начале всех миров» (2016). Опубликовал типографским самиздатом сборник поэзии «ГрОфIT!», сборники прозы «T3S» и «КПДКД» (аббревиатура от «Коэффициент полезного действия когнитивного диссонанса»), (2015–016). В сети печатается под именем «Роман Шочипилликоатль Белоусов».

© Белоусов Роман, 2017

Из интервью с автором:

Стихи и рассказы начал в качестве увлечения сочинять еще с раннего детства, а записывать их – с 9 лет. В то раннее время жизни ориентирами в творчестве являлись произведения Д. Хармса и впечатления от чтения журнала «Трамвай».

Сейчас в большей мере отношу себя к прозаикам, нежели к поэтам, хотя продолжаю создавать произведения в обоих направлениях, а главным в сочиняемых текстах считаю передачу смысла, который, как правило, можно передать только метафорически.

Уверен: если каждый человек на Земле просто не будет бояться быть собой, обретая свободу жизненного пути, то семимильными шагами разовьются не только наука и техника, но и уровень становления сознания всего Человечества. И это – один из вероятных смыслов, подталкивающих меня творить.

ВУРС

Нижеследующий текст являет собой образец знаний, которые сложно как доказать, так опровергнуть в силу уникальности представленных свидетельств, не вписывающихся в рамки общепринятых представлений. Своего рода артефакт, он настолько же парадоксален, необъясним и являет собой «бельмо на глазу науки», как и находки катушек, проволок, гвоздей и устройств таинственного свойства в толще полезных ископаемых или отпечаток подошвы ботинка в окаменелости неподалеку от следа динозавра.

Найден был сей документ в некогда скрытых катакомбах неясного предназначения, вход в которые открывался под заброшенными постройками неподалеку от села Муслюмово в северной части Челябинской области, в ходе проведения экологической экспертизы современного состояния степени загрязненности радионуклидами территорий поймы реки Теча. С целью сохранения максимальной объективности и беспристрастности последующих суждений текст приводится полностью, без комментариев и правок, на суд и рассмотрение читателей, которых, возможно, заинтересует еще одно «лишнее» звено, не вписывающееся в логичный и последовательный пазл официальной отечественной истории новейшего времени. И помните, что вся ответственность за последствия полученных знаний всецело лежит на вас самих! Собственно, представляю содержимое обнаруженного уникального текста на ваш страх и риск:

«Для человека, привыкшего к патриархальной жизни, бывает весьма нелегко влиться в лоно цивилизации, а если вдруг неожиданно возникает подобная необходимость, то сразу же обнаруживаются многочисленные нестыковки, непонимание со стороны жителей крупных городов, да и вообще выясняются обстоятельства, которые, по причине не всегда и не до конца понятной, жители этой самой цивилизации в упор не замечают. Или, по крайней

мере, делают вид, что не замечают. Наш клан, вот уже полвека живущий в катакомбах, также решил сделать свой выбор – не можем же мы вечно оставаться изгоями.

Прежде чем уйти в места, недосягаемые для среднестатистически развитого гражданина современной России, я считаю проявлением воли самого существования приоткрыть ту завесу тайн, которую надежно скрывали от нас спецслужбы еще во времена СССР. После развала страны всем жителям как-то слишком уж резко сделалось не до нас, ушли в небытие или на пенсию старые кадры, пришли новые неоперенные желторотики. Документы, по всей видимости, покрылись толстенными многосантиметровыми слоями пыли и паутины в архивах ФСБ, а мы по-прежнему так и живем здесь, но не потому, что вынуждены волею обстоятельств, будучи загнанными госаппаратом в своеобразную резервацию, подобно индейцам, а потому лишь, что уже давным-давно привыкли здесь жить.

И текст, который вы сейчас читаете, быть может, станет действительно уникальным, кроме засекреченных документов и свидетельств, доказательством нашего существования. Вероятнее всего, именно сейчас, когда читатель вникает в этот текст, никого из нас уже не осталось в плоскости, аналогичной плоскости, населенной людьми, хотя, несомненно, мы продолжаем свое существование. К счастью, уже за пределами всех общественных, политических и экономических проблем и перипетий. Человек, включенный во все эти никому не нужные взаимосвязи и активности, уж точно не способен быть счастливым априори: именно столь важные, на первый взгляд, вещи и есть главный источник человеческого несчастья, страха и переживаний. Для начала, наверное, стоило бы прояснить, кто мы, собственно, такие и откуда появились, поскольку я чувствую, что у вас может возникнуть немало вопросов ко мне.

В тот печально достопамятный день, 29 сентября 1957 года, ставший для нашего клана отправной точкой в истории, поскольку именно этой дате мы обязаны собственным существованием, мои дед и бабка, тогда еще весьма молодые специалисты, как раз заступили на смену в еще засекреченном во времена «холодный войны» предприятии ядерной промышленности «Маяк», относящемся к нынешнему городку Озерску, тогда еще не имевшему названия и потому носившему казенное милитаристически-тоталитарное наименование Челябинск-40.

Произошедшее в их смену событие, о котором власти предпочли умалчивать на протяжении последующих трех десятилетий, привело к необходимости переселения десятков тысяч людей подальше от фонящих отовсюду изотопов стронция и цезия. Не буду заострять внимание читателя моих заметок именно на аварии: сейчас данная информация уже ни для кого не является секретной и представлена в открытом доступе, откуда вы всегда и можете почерпнуть все интересующие вас сведения.

Отмечу только, что чрезвычайно активная деятельность «Маяка», участвовавшего в гонке вооружений и даже подготовившего плутоний для термоядерной бомбы – весьма значимой гирьки на весах «холодной войны», – привела в итоге к тому, что вокруг предприятия сама собой образовалась настоящая «страна чудес»: никто уже и не удивлялся, если очередному незадачливому рыбаку доводилось выловить в речке Тече какую-нибудь прозрачную щуку без глаз и чешуи, а тонкие и высоченные сосны и березы, понатыканные непроходимыми чащами с частотой камыша, скрывали от глаз двухметровые травы, сочные грибы, бруснику и чернику размером с дикое яблоко и двухголовых подколодных ужей. Да и мало ли интересных и еще не исследованных представителей флоры и фауны скрывают аномальные территории покрытия восточноуральского радиоактивного следа? По крайней мере, пышность и пронзительная зеленость растительности в нем настолько явно выделяется, контрастируя на фоне ландшафтов прилегающих территорий, что просто не может быть не замечена.

Поскольку моим деду с бабкой довелось дежурить в уже упомянутую дату на предприятии, после выброса радиоактивного облака в атмосферу им же пришлось поневоле стать ликвидаторами. Они и в самом деле приложили все возможные усилия для устранения последствий ядерной катастрофы хотя бы на самом «Маяке», несмотря на почти полное отсутствие прецедентного опыта. Дело в том, что по состоянию на 1957 год на ядерном производстве это была первая и единственная в мире настолько крупномасштабная авария силой в двадцать миллионов кюри.

Точно неизвестно, какую дозу ионизирующего излучения получили тогда мои дед с бабкой, да и не до того было, чтобы выяснять все эти «мелочи», – стране нужно было поднимать целину, осваивать новые территории, выигрывать в гонке вооружений, противостоять североатлантической коалиции. Куда уж здесь было до забот обычных сотрудников обычного ядерного производства? В то время детей в молодой семье еще не было, да и несколько последующих лет после аварии боялись заводить наследников, опасаясь рождения детей с генетическими отклонениями и уродствами. Когда в семье все же родилась дочь, всех удивила не только отменным здоровьем, быстрым развитием и не по годам высоким уровнем интеллекта, но и некоторыми странностями, заставлявшими людей задуматься, в трезвом ли они вообще находятся уме и не сон ли все это.

Однажды еще совсем маленькая Лена, а именно так они назвали дочь, спросила, зачем родители прячут сладости на верхнюю полку, если даже для них доставляет неудобство доставать сладости с такой высоты. Родители пообещали ей, что за хорошее поведение подарят шоколадку, но Лена, пожав плечами, удивленно заявила: «Такие большие, а не знаете, что эти два метра только кажутся, а шоколадка много где сразу: или наверху, или у меня в кармане, или даже вообще уже внутри. Надо только выбрать, что мне больше нравится!» С этими словами Лена залезла в карман и извлекла оттуда шоколадку, только что лежавшую на верхней полке.

Вскоре обнаружилось, что возможности Лены простираются далеко за пределы необъяснимой телепортации шоколадок. Когда девочку отдали в детский сад, уже спустя неделю она возмутилась, что глупо ходить до садика так далеко, когда под носом столько коротких линий и коридоров. Сказала – и словно в воздухе растворилась. Обеспокоенные родители принялись названивать в детский сад, где узнали от немало удивленных воспитателей, что девочка только что неожиданно появилась из ниоткуда прямо в центре комнаты.

Когда же воспитательница раз читала детям сказку, внимательно ее слушающая Лена вдруг заявила: «Вы не верите тому, что читаете, и думаете о том, что у вас скоро обед, а у нас – сончас. Зачем вы нам врете?» Казалось, что для девочки нет невозможного: от волевого взгляда Лены вода в чайнике закипала, застрявший трактор выбирался из лужи, мальчишки-забияки внезапно погружались в глубокий сон прямо во время драки, а выпавшие из гнезда воробьиные птенцы вдруг оживали и начинали галдеть. Погода за окном менялась тоже в зависимости от желания и настроения Лены. Сама же она постоянно терялась, отыскиваясь, по словам воспитателей, в самых неожиданных местах. В том числе и запертых на замок.

Остальные дети Лену просто терпеть не могли, но при этом дико боялись, поскольку во всех соревнованиях и состязаниях она всегда оказывалась первая, причем, казалось, не прикладывая почти никаких усилий. Ее невозможно было победить в принципе. Она без труда сразу появлялась в самом конце беговой дорожки, когда другие дети еще только начинали бежать, а играя в прятки, она без труда ориентировалась даже с полностью завязанными глазами и всегда точно определяла, кто и где спрятался.

Своеобразной «точкой кипения», после которого девочку стали побаиваться даже воспитатели, стал случай, при котором выяснилось, что Лена может находиться еще и в нескольких точках пространства одновременно и вести себя так же «параллельно», как если бы существовало несколько сестер-близняшек с ее внешностью. Однажды воспитательница спросила, чем дети увлекаются. Девочка ответила, что любит читать и читает почти постоянно, даже в садике. Когда воспитательница сказала, что никогда не видела ее с книгой, та посоветовала: «А вы чулан-то откройте». В закрытом на замок чулане сидела еще одна Лена и читала в полной темноте теорию Дэвида Бома о голографическом устройстве Вселенной. Ясный, чистый и заливистый смех той Лены, которая осталась за спиной в игровой комнате, чуть не перерос в истерику самой воспитательницы.

Вскоре забот еще поприбавилось: оказалось, что способности и таланты девочки отнюдь не уникальны. В детский сад через полгода поступило еще четверо детей – три мальчика и девочка, все как один обладающие теми же возможностями, что и Лена. Вскоре они самостоятельно изолировались от прочих детей, выстроили на дереве необъяснимый с точки зрения здравого смысла и противоречащий законам ньютоновской механики бумажный дом в форме многогранника, вписанного в односторонний невозможный треугольник, где дети и проводили большую часть времени, удивляя впоследствии окружающих поразительно подробными и изобилующими уймой мелочей рассказами о дальних странах, где только что побывали.

Под напором энергии и воли этих ребят казалось, что сама реальность сдавалась, прогибалась и начинала плавиться, точно пластилин. Садик словно превращался в какой-то неуправляемый дурдом: рулон бумаги для проклейки окон внезапно становился рулоном свернутых красных двадцатипятирублевок с изображением вождя, игрушечные машинки начинали сами носиться туда-сюда по полу, шевелились куклы и хлопали глазами плюшевые мишки. Вода в графине обращалась в дюшес-лимонад, манная каша на завтрак становилась сладким пудингом, а ушибленные и разбитые локти и коленки других ребят заживали в считаные секунды от одного лишь прикосновения непонятных вундеркиндов. К слову сказать, «чудесные дети» никогда не капризничали, не спорили и никому ничего не старались доказать, а только периодически задавали неудобные риторические вопросы, являя собой, кажется, само воплощение постоянного, как несокрушимая горная гряда, сосредоточения. Прошло совсем немного времени, и этими детьми, уже несколько подросшими, заинтересовались спецслужбы, заметив необычную постройку на дереве в детском саду.

Дальнейшая история паранормальных личностей проста и логична для советского времени: существование их семей объявили вопросом государственной безопасности и заставили всех более или менее близких родственников переселиться на военные базы, взяв у каждого свидетеля увиденных необъяснимостей строжайшую подписку о неразглашении государственной тайны. Впоследствии в «провидческих катакомбах», специально отстроенных именно под проводимый эксперимент, разместили еще десятка два семей с такими же странными детьми. Видимо, их и всего-то на планете вряд ли существовало больше по количеству. В последующие годы, вплоть до развала Советского Союза, таинственные вундеркинды росли, жили и путешествовали, не покидая катакомбы. В принципе, им было все равно, где находиться, если любые категории пространства воспринимались ими как условные. Ничто не мешало одновременно помогать военным, стремившимся извлечь из всех этих личностей свою особенную выгоду, участвовать в разведоперациях где-нибудь в Афганистане или работать агентом русской разведки в Штатах, параллельно гуляя по многочисленным бункерам подземного города и протаптывая пыльные тропинки далеких планет.

Все эти социальные игрища так и не повзрослевших политиков, похожих на соревнующихся самцов обезьяньей стаи за право быть вожаком, становятся глубоко безразличными и постигаются бессмысленными пред глубиной и естественностью осознания структур существования Вселенной. В «провидческом бункере» дети росли, образовывали новые семьи, а первая из «провидцев», та самая Лена, стала, как уже можно было догадаться, моей матерью. История отца не менее интересна, но он уже не был первопроходцем в области обширных возможностей, по признаку которой нас и объединили в особенный клан. И несмотря на перестроечное сворачивание вооружений и расформирование спецотделов наподобие нашего, мы никуда не уходили до последнего времени, а бункер давным-давно уже стал для нас удобным и надежным жилищем.

Не столь уж важно, какие именно генетические подвижки и мутации превратили нас в существ, которыми мы и являемся, существ уникальных, а потому безымянных. Несомненно лишь одно: наше появление – не случайность, а одно из последствий радиационной катастрофы на Урале. Но это все не имеет значения. Ничто не имеет значения, все едино и все – ничто. Принимать облик людей – наша наиболее естественная способность, уж этому-то мы обучены с детства, что вовсе не означает, как могло бы показаться, будто наша наклонность – быть людьми.

Когда отгремели последние советские пушки и все ранее заинтересованные люди успешно забыли про клан в разоренной стране, пришло осознание, что принять человеческую природу – означает тратить все свое время жизни на бесполезные дела, пустые задачи и цели, постоянно стараясь получить никому не нужные блага или кому-то доказать очевидные вещи. Зачем? Что человек находит в мимолетном чувстве удовлетворения от даже самой минимальной одержанной победы, кроме сил, потраченных мусорными эмоциями, и излученных в никуда искр самоотражения и самолюбования?

Люди и сами похожи на тягучие сгустки золотистых искр, которые оставляют частицу себя на всем, к чему прикасаются и что осмысливают, постоянно в фоновом режиме доказывая существование самих себя до тех пор, пока на готовых контактировать объектах мира не окажется самая последняя из оставшихся в запасе искр. Тогда доказывать становится нечего и, что самое главное, некому и некем, поскольку приходит это осознание всегда слишком поздно, в аккурат с прекращением существования, сопровождающимся слиянием с тем Нигде, где никогда никого нет, и уже в силу лишь этого факта мы все там пребываем всегда.

Человеческие существа, словно личинки шелкопряда, постоянно ткут, как шерстяной носок, свой искристо-проволочный батискаф для исследования колебаний внешних потоков, видоизменяя его там, куда обратится их внимание, но свойственная людям кажущаяся оторванность от пронизывающей мир сети золотистых каналов делает их маленькие тесные канальцы запутанными, хитросплетенными или разорванными. А когда наконец эта липкая паутинка отрывается, то оказывается, что она всегда была и всегда будет частью чего-то большего, глобального и бесконечного. Но в этот самый момент, свой у каждого и потому в сумме длящийся постоянно, становится уже слишком поздно, поскольку выясняется, что внутри заключен только сам фокус внимания, и этот фокус – на самом деле просто пустота, как и любой другой цирковой обман, а не только оптический эффект. Пустоту человеческий батискаф наделяет собственными качествами, дабы плести себя от третьего лица, причем это несуществующее третье лицо даже не догадывается о существовании элементарной, но непостижимой разумом сути реальной субстанции, являющей конечную цель его пребывания в мире.

Быть человеком означает загнать себя в тупик, вообразив, что есть вещи важные, а есть – неважные. Тогда как вещи в действительности просто есть, да и то – лишь в качестве кособокого отражения в чьей-то голове. Чувства, переживания, почти весь спектр общественных эмоций крутится вокруг этих понятий и являет следствие того, что одни события, люди и элементы окружающей обстановки значат для человека больше, чем другие события, вещи и элементы окружающей обстановки. Именно поэтому человек вверяет им право незаметно управлять собственным разумом, настроением и волей извне, тогда как любая внешняя природа – это всего лишь самообман, и человек сам управляет собой всегда изнутри, проецируя часть своего естества на предметы, кажущиеся ему внешними. Хотя даже такой подход при ближайшем рассмотрении выглядит лишь одной из бесконечных вариаций самоабстрагирования, поскольку любое «внутри» или «снаружи» тотчас же теряет смысл, если все позиции «где» исчезают. А раз уж вопрос об однозначной и объективной позиции самости человеческой идентичности начисто лишен смысла, то нечего и говорить о том, существует ли некая грань между внутренним и внешним содержимым этой самости. Без точки зрения место остается только многомерности.

Нет, нам определенно не по пути с человеческими существами. Мы больше похожи на узелки, растянутые «выдавленности» на структуре Реальности, лежащей за гранями смыслов. И тоже не существуем. Мы все сотканы из тех же золотистых паутинок, что и люди, с той лишь разницей, что просто являем собой «выдавленность», свободно скользящую в любом направлении и не зацепляющуюся ни за что. Представьте, что вы водите пальцем по мягкому матрасу. От того способа, каким матрас меняет форму, он не перестает быть матрасом. Мало того, стоит вам только отпустить палец и перестать давить на матрас, как его поверхность тотчас же разгладится. Так и тенета всего сущего разглаживается после того, как мы пройдемся внутри нее.

Да, мы можем оставлять особые метки, но не как люди: те, оставляя следы, навсегда к следам своим прилипают и тянут за них до тех пор, пока не порвут связующую нить или пока не прекратят собственное существование. Мы совершенно нейтральны, поэтому не прилипаем. И у магнита между плюсом и минусом всегда есть пространство скольжения, вот только действительность не имеет ни минуса, ни плюса. Есть лишь бесконечность сторон, между которыми порождается и балансирует гармония, тонкая, как лезвие бритвы, и сконцентрированная в единственном нуле пространства, обеспечивающем возможность принимать абсолютно любые формы и отражения, ни одно из которых не является ни истинным и ни ложным само по себе до тех пор, пока не появится в лабиринте иллюзорных проявлений Нечто, готовое принять на себя функцию оценивания и разделения. Естественно, оценки Нечто действительны лишь для Нечто, а порождаемый им смысл существует исключительно в его собственных пределах.

Теперь же мы желаем вернуть существованию самих себя, следуя внутреннему естеству. Каждая сущность всегда возвращается в ту стихию, которой порождена и которой принадлежит. Именно полное соответствие собственной стихии и есть суть бессмертия. Как Феникс бесконечно возрождается из пепла, так и клан выбирает в качестве судьбы свободное скольжение, не ограниченное трехмерной зрительной схемой пространства и разделением между местом и временем нахождения в этом месте. Скорее уж упомянутые категории должны сопоставляться воедино, нежели противопоставляться, поскольку неделимы в действии повсеместного театра причин и следствий, распространяющихся во времени от настоящего сразу во все стороны, измерения и возможные вариации проявлений прошлого и будущего. Точно так же поступает и вся Вселенная, впрочем.

Я наконец окончательно выбрался из бункера. Сейчас, когда я дописываю эти заметки, передо мной извиваются разноцветные нити событий, и вихри времени обволакивают меня, пропуская по сияющим струнам ту силу, которой они и были порождены. Полагаю, это моя последняя запись в мире, выстроенном посредством конструкций, к которым человеческий разум имеет биологическое сродство, направленное на рефлекторную систему поощрения и избегания. Все, что люди умеют по сути своей, – это получать удовольствие или страдать. Эти две базовые стороны человеческой жизни облекаются в миллионы миллионов форм и проявлений, порой настолько завуалированных, что приводят к возникновению законов, целых культур и цивилизаций, позволяя рассуждать представителям разных эпох о духовности, моральном законе бытия и смысле существования, тогда как все подобные способы говорить – это всего лишь еще один из сложных методов почувствовать себя лучше, даже если чувство, возникающее от заложенного в человеческий шаблон обмана казаться самим собой, будет закономерно ложным и основывающимся на чистом бахвальстве.

Клан избегает сильных эмоций – они запутывают тенету бытия, делают ее клейкой и образуют узелки. И сейчас каждый из нас творит процесс «быть» только сам для себя и сам за себя, но все же мы – единый организм. Или механизм? Или алгоритм? Не имеет ни малейшего значения. Ничто. Не имеет. Значения. Все есть ничто.

Теперь настала пора войти в последнюю личную для меня дверь вашего физического мира, совершив окончательное путешествие туда, где от меня останется только этот небольшой дневник. А вы живите, радуйтесь, любите, огорчайтесь, сомневайтесь, думайте о смысле, о значении и о предназначении. Живите в заблуждении. Это ваша склонность, ваша самая естественная способность, ваше кредо и общая проблема.

Именно поэтому вы – люди».

Жук-кармоед

Уверен, что у каждого в жизни бывали такие периоды, хотя бы кратковременные, когда наступал настолько полнейший штиль и затишье судьбы, когда казалось, будто весь мир замер, заморозив вихри и круговерти событий, и ровным счетом не происходит ничего – ни хорошего, ни дурного. Подобное положение вещей вполне можно понять: после напряженных и насыщенных событиями похождений тишь да гладь на поверхности моря Фортуны воспринимаются подарком природы или неких высших сил. Однако же совсем другое дело, когда этот период стабильности, как принято называть его в нашей стране начиная с семидесятых годов прошлого века, затягивается на долгие месяцы. Кажется, будто события сами собой, проходя по касательной, огибают тебя, точно бы опасаясь коснуться поверхности кожи или брезгуя озарить жизнь своим, хотя бы наималейшим, присутствием.

После полугода подобного несносного затишья начинаешь задумываться, живешь ли ты до сих пор или все то, что тебя окружает, – это осколки памяти, создающей иллюзию статического мира, тогда как на самом деле не осталось ничего, что можно было бы назвать собой, а вся реальность вокруг – просто до неузнаваемости преображенное чистилище, где тебе суждено пребывать, вполне возможно, еще не одну тысячу лет. Так уж получилось, что за последние полгода не произошло ничего, о чем возникало бы желание вспоминать, и наконец осознав, что подобная жизнь ничем не лучше смерти, я решил посоветоваться с друзьями и знакомыми, случалось ли с ними подобное и каким таким образом им удалось выкарабкаться из зияющей ямы безвременья.

Во время очередного разговора товарищ посоветовал: «Знаешь, на Косматой горе живет один чудак. Вообще-то, не вполне ясно, кто он такой и откуда взялся, но все его зовут просто добрым доктором Куку, потому что впечатление от общения с ним остается самое неоднозначное. Зато, говорят, помог он стольким людям, скольким, возможно, не помогли даже крупные клиники за десятилетия их существования. Местные, живущие поблизости, чаще всего называют его немного по-другому – Айыыбы Лид. Несмотря на кажущееся созвучие, к Айболиту это имя не

имеет никакого отношения, просто за перевалом Косматой горы начинается разветвленная сеть древних пещер, прозванных Айыыбы, где в стародавние времена жило целое поселение, выстроившее дома прямо во тьме пещерных гротов, спасаясь от летних дождей и зимней стужи. Жили они по какому-то древнему, всеми забытому и никому не понятному укладу, да никто в их жизнь и не старался вмешиваться. А добрый доктор был их… даже не знаю кем… вождем, сельским старостой, главой, лидером – понятия не имею, как у них там подобные ранги называются. И вот в одно распрекрасное солнечное утро этот сельский лидер вылез из пещер, взобрался на самую вершину горы и начал строить там деревянный дом.

А племя его больше никто и никогда не видел. Ходят слухи даже, что племя превзошло свою человеческую природу, превратившись в другую категорию существ, чтобы затем переселиться куда-то подальше и поглубже, подобно каким-нибудь теневым дворфам. Впрочем, не нам их судить. Известно лишь одно: племя было загадочное, а больше вот о нем ничего и не известно. Даже имя неизвестно. Оттого и прозвали знахаря местные просто лидером гряды гор – Айыыбы Лидом, добрым доктором Куку, этаким Парацельсом близлежащих деревень. Может быть, он сумеет что-нибудь тебе посоветовать, а я тут, извини, пас. Никогда не было такого, чтобы по полгода ничего не происходило. Ну неделя, ну две-три. Но чтобы полгода? Нет, разумеется, странно все это. Надеюсь, высокогорный чудик тебе поможет».

Поразмыслив немного, я решил, что деваться мне все равно некуда и выбора другого у меня тоже нет, поэтому решился наведаться на вершину Косматой. Тропинка относительно интересно виляла в утреннем тумане: постоянно казалось, что из очертаний леса складываются морды диких хищных зверей, следящих за шагающим по узкой проселочной тропинке путником. Вершина Косматой утопала в провалившемся в воздушную яму облаке, зацепившемся за верхушки хвойных деревьев, словно вкусная добыча охотника, попавшая в специально подготовленную ловчую яму. Когда я, на пути следования к домику, зашел в густой росистый туман облака, то едва ли мог различить пальцы на вытянутой руке, не говоря уж обо всем ландшафте, который меня окружал.

Чудесатый доктор, как оказалось, обитал на поляне в довольно-таки добротного вида деревянном доме, отстроенном по вполне себе классическому старорусскому проекту. Хозяин дома встретил меня вполне приветливо, но немногословно. Выйдя на порог, словно предчувствуя, что я к нему пожалую, Айыыбы Лид посмотрел глубоким старческим взглядом из-под густых бровей, широким жестом ладони пригласив меня в дом. На вид старику было лет восемьдесят, а внешний облик его приобрел, посредством длиннющей белой бороды, лаптей и славянской узорчатой косоворотки, настолько явное сходство с нашим великим опрощенцем и любителем деревенской природы Львом Николаевичем, что у меня волей-неволей закрались подозрения: а вдруг граф, достигнув высшего трансперсонального состояния, удалился от света мирского, преодолел старение и, обретя гармонию вечной жизни, поселился в нашей неказистой глубинке. Однако в следующий момент я отмел эту мысль как очевидно бредовую и нелогичную.

Сначала доктор, так и не произнеся ни единого звука (неужели он еще и немой?), положил меня на березовую лавку и довольно долго простукивал деревянным молоточком, затем достал стетоскоп и прослушивал, наверное, никак не меньше получаса, каждый сантиметр моей поверхности, не забыв даже про пяточки. Вдруг он нахмурился, заохал и начал раскачиваться из стороны в сторону, затем резко и как-то уж слишком бодро встал и, почти что маршируя, вышел в соседнюю комнату, откуда спустя несколько минут что-то громко забулькало и сильно запахло какими-то таинственного свойства растительными ингредиентами.

Еще через несколько минут доктор, уже довольный, снова зашел в комнату, где я по-прежнему лежал на лавке, и мне ничего не оставалось более, как еще раз удивиться поразительному сходству Айыыбы Лида с Толстым. На этот раз доктор был завернут в толстый пушистый плед, под которым, примерно в районе груди, что-то рьяно пиналось и шевелилось. С не менее радостным выражением лица добрый доктор Куку извлек из-под пледа мелкого, полосатого и довольно неплохо откормленного джунгарского хомячка, пробормотав под нос: «А вот и твой пушистый лекарь пожаловал к нам на огонек…»

Хомячок, всей своей няшностью напоминающий китайскую плюшевую игрушку-повторюшку, в ответ что-то пропищал, явно не желая играть роль пушистого лекаря. Да и меня, откровенно говоря, все это начинало уже слегка поднапрягать. Что знахарь собрался делать? Оказалось, вот что: взяв мохнатое животное в свою, воистину титанических размеров, лопатоподобную ладонь, старик с нескрываемым и почти что маниакальным энтузиазмом принялся натирать меня зверьком, который поначалу недовольно попискивал, затем укоризненно хрипел, а примерно еще минут через сорок и вовсе перестал издавать какие-либо звуки.

Так прошло часа два. Хомяк молчал. Однако, когда доктор Куку все-таки оторвал зверька от моей натертой, а оттого раскрасневшейся, поверхности кожи, животное вдруг умиляюще пропищало на чистейшем русском языке: «Теперь все понятно. Я очень надеюсь, что мой диагноз не прозвучит для вас как приговор и надежда все-таки есть. У вас жук».

Я вопросительно уставился куда-то вверх, периодически переводя взгляд то на доктора, то на хомячка. Старик немного пошамкал губами и прохрипел: «Жук… Давно я не сталкивался с ними, но, видно, что моя судьба – выиграть еще одну битву с этими треклятыми сущностями. Для этого нам потребуется совершить пешую прогулку в самые глубины пещер. По дороге объясню тебе всю суть проблемы». Мы вышли из знахарского домика и направились в неизвестность по покатой туманной лесной дорожке. Облачная дымка ничуть не рассеялась, хотя на поверхности трав и деревьев появилась блестяще-переливчатая роса. Примерно через полчаса впереди, метрах этак в десяти от нас, что-то загадочно зачернелось, а еще через несколько шагов стало очевидно, что это, оказывается, чернел вход в пещеру. Высотой он был метров семь или восемь, а сразу за этой дыркой в скале начинался резкий, практически отвесный спуск куда-то в мрачноватые недра Косматой, где, по идее, могло оказаться вообще все что угодно: от совсем ничего до лежащего на золотых копях Змея Горыныча с инкрустированными в чешуйчатую шкуру самоцветами.

Доктор зажег смоляной коптящий факел, и в тусклом сиянии на сводах пещеры проступили загадочные письмена, довольно-таки древние на вид и настолько же нечитаемые. Я пригляделся к рисункам, периодически то там, то сям проступавшим между надписями, и понял, что сии знатные образчики наскальной живописи изображали странного вида инсектоидных существ, чем-то напоминающих не то чужих из соответствующего американского блокбастера, не то гигантских воинствующих насекомых из «Звездного десанта». Тонкими светящимися нитями линий насекомые были связаны с высокими тощими людьми, имевшими в своей линейно-узорчатой схематичности нечто божественно-ацтекское. В то же время детальность и гротескность их прорисовки имела во всей своей комплексной совокупности нечто невыразимо и неуловимо, но совершенно явно босховское, вызывающее архетипический испуг, а по степени северноплеменной этнической мрачности готовое соревноваться с творениями Ганса Гигера или даже Азария Горчакова.

Сдерживая в себе желание произнести какое-нибудь многоэтажное заклинание на неизвестном мне языке науатль и тем самым вызвать инфернально-доисторическое индейское божество, я подумал о том, какую огромную все-таки роль играет массовая культура в закреплении определенного порядка в схематическом образе мышления человечества и вектора его обобщенной ментальной направленности, выгодной в каждый конкретный период исторического когнитивно-цивилизационного континуума. Насколько же взгляд на вещи пронырливо-изворотливого и горделивого, но в то же время романтически-благородного и наивно вдохновленного революциями человека вековой давности отличается от нынешних измельчавших и индульгирующих трололошек, фрустрирующих ололошек и прочих школьно-пубертатных паладинов интернета, похотливо и честолюбиво протирающих до дыр свои тщедушные клавиатуры на всяких там хабрах, лурках, башах, упячках, в соцсетях – и прочих отхожих местах мировой паутины, превращаясь в сетевые гаджеты для автогенерации дегенеративного контента виртуализированного общества!

Тем временем мы проходили из грота в грот в гробовом молчании, словно бы не смея нарушать гармонию величественных сводов, уходивших на высоту никак не меньше десятиэтажного дома. Периодически в стенах пещеры попадались узкие боковые лазы, ведшие в мрачную, холодную и сырую неизвестность. Некоторые гроты оказывались практически полностью затоплены озерами, вода которых впитала известковые минералы, образовав на поверхности тончайший белесый налет. Ни единого движения воздуха здесь не происходило, и потому гладь озер была девственно чиста от волн, больше напоминая слегка мутноватое зеркальное стекло.

Наконец добрый доктор Куку решился-таки нарушить молчание и принялся негромко рассказывать, словно бы сам для себя:

«Когда-то давно мы были великим кланом – племенем воинов Ыыгзталм. Мы постигали утонченные тайны мироздания и, в конечном итоге, путем неимоверных усилий, исследований и тренировок, почти познали собственную природу, обретя практически вечную жизнь. Тогда мне, уже в те времена являвшемуся главой племени, пришла идея приручить мистическое оружие – помощников иного мира, пригодных для борьбы с враждебными кланами. Постижение себя открыло возможность изменять собственное зрение так, что каждый из нас начинал видеть существ, населяющих все проекции и слои Реальности. В одном из нижних миров, в сером клубящемся подобии кубического подпространства, жили насекомоподобные сущности размером с собаку, но обладавшие цепкими лапами и тонкими щупами. У них было свойство, точнее, даже способность самостоятельно выбираться в любые другие проекции – и охотиться на существ, населяющих эти проекции.

Наш человеческий мир тоже не стал исключением, и эти жуки не брезговали охотиться на любых относительно крупных животных, начиная с бобра и заканчивая человеком. В зависимости от того, кем они подпитывались, жуки, вырастая, все более и более становились подобны своим донорам. Если они подпитывались от человека, то обретали разум, превращаясь в огромных, с человеческий рост, инсектоидоморфов с крыльями, жвалами и загадочно мерцающими вишенками глаз. Эти «высшие» разумные жуки обладали способностью влиять на события, происходящие в человеческой жизни, через воздействие на расцветающие во все направления времени центральносимметрические потоки кармы, будучи незримым, но постоянно присутствующим чуждым инструментом паразитически привитой судьбы.

Не без труда приручив эфемерных жуков, мы решили сделать их нашими защитниками, этакими обширно осознающими существование и чрезвычайно чуткими сторожевыми псами. Поэтому мы обучили их не только подпитываться полями, из которых они сами состояли, находя эти поля в других существах и других мирах, но и перерабатывать любые причинно-следственные связи в энергию, избавляя наших врагов от любых событий и любых чувств, делая их свободными от себя и, одновременно, скованными отсутствием любых событий, словно бы заключенными в клетку вечного застывания, дабы враги наши оказались бы не способны принести даже самый малейший вред кому бы то ни было из племени. Так жуки, пришедшие из чуждых проекций и пойманные в ловушку нашего внимания, стали кармоедами.

Но однажды наступил момент, когда мои соплеменники окончательно расслабились и – увы – оказались слишком убоги, разрозненны и неустойчивы, чтобы намерение их воли позволяло, как и раньше, сдерживать натиск потусторонней воли жуков. Тогда насекомые сущности снова вырвались на свободу из оков нашей коллективной осознанности и разбрелись по всему миру. Многие из них, обретших разум, осознали, что способны влиять на судьбы целых народов, поглощая эти судьбы в небытие, при условии что обретут контроль над разумом государственных, культурных и общественных деятелей и политиков. Так, с легкой подачи жуков-кармоедов постепенно начала зарождаться массовая культура на Западе, вся цель которой сводилась к тому, чтобы сделать человечество слишком уж податливым и желающим специально освободиться от груза ответственности за те причины, которые неминуемо оказывались сформированы каждым человеком за все прожитое время с самого рождения. Освободиться – и стать легкими, бессмысленными, безответственными и совершенно пустыми, уснув от всех дел и событий в искусственно созданный виртуальный мирок общечеловеческого разума, обитель заплесневелых устоев, статичных объектов, глубинных архетипов и повсеместных соглашений, кажущихся столь непоколебимыми! Именно жуки в середине двадцатого века настроили целые народы на выгодную им волну. Вся эта культура хиппи, направленная на устремление к нирване и избавление от кармических тягот, была спровоцирована и санкционирована полевыми энергомонстрами, которых мы – да, именно мы – вывели в этот свет!

А великая вина моего клана в том, что он оказался слишком слаб, чтобы удержать этих существ возле себя, хотя путь уже был указан. Если бы мы вовсе не держали их в нашем мире, то и мир людей был бы для них столь же незаметным слоем, сколь мало-значимым и быстро остающимся позади оказывается тамбур для пассажира, переходящего в электричке из вагона в вагон. Честно говоря, мы знали, что, например, все американские президенты, начиная с Гарри Трумэна, были под властью жуков – и находятся под ней по сей день. Знали, но ничего поделать не могли. Массовая

культура тоже не отставала ни на шаг: целый слои видных деятелей с общемировой известностью, таких как Кен Кизи, Ричард Алперт, Уильям Берроуз, Олдос Хаксли, Аллен Гинзберг и, конечно же, Тимоти Лири, находились в сладком психодизлептическом тумане насекомого просветления. Я уж не говорю о знаменитой ливерпульской четверке – из их названия и так все становится ясно, что еще раз подтверждает правдивость и закономерность моих слов.

Тогда к моему клану воинов пришло глубинное видение всей опасности, которая ждет человечество, если жуки-кармоеды вдруг решат захватить власть над нами, их актуализаторами в людских пространствах, пленителями и дрессировщиками, поскольку всем кланом мы были способны совершить все что угодно в нашей или чуждой проекциях – и уж точно гораздо больше, чем все политики, вместе взятые. Другое дело, что нам все эти игрушки-побрякушки взаимоотношений социума совершенно не нужны, зато, видимо, нужны были хищным инсектоидоморфам. Постигнув суть положения вещей, угрожающего жизни на всей планете, мы приняли единственно верное решение – изменить собственную природу так, чтобы жучьи хищники не пожелали бы к нам прицепляться и даже не смогли, если бы вдруг захотели. Весь мой клан Ыыгзталм перенес свое осознание в область существования пушистых грызунов – и для проекции мира привычной повседневности людей мы действительно стали хомячками, хотя в других слоях по сей день выглядим абсолютно иначе. Как вождь клана, я остался единственным, кто рискнул сохранить облик человека для того, чтобы продолжать заботиться о своих пушистых сородичах. Все они до сих пор живут у меня дома: там для них места вполне достаточно, и нет больше никакой потребности в обширных пространствах пещер Айыыбы.

Обретя новый облик, они тем не менее не перестали быть истинными воинами своего клана, даже сохранив и приумножив с возрастом исцеляющие способности, поклявшись всегда помогать жертвам многомерных жуков. Вспомни, как неорганические сущности пришли к тебе во сне, ведь это наиболее удобная и благодатная среда для их размножения и питания. В сновидении ты пробирался через джунгли, разрубая паутину широченным мачете, но нити тенеты становились лишь толще и гуще. Ты настойчиво брел в их гнездо, в самое сердце ловушки. И когда ты пришел, крупный паук в центре накинулся на тебя так, что ты даже не успел отбить его атаку».

Все сказанное стариком повергло меня в некое, практически трансовое, состояние ужаса: да, я помнил этот кошмар, снившийся мне как раз с полгода назад, и все в нем происходило в точном соответствии с описанием, только что изложенным добрым доктором Куку. Речь знахаря и вождя клана хомячков настолько не соответствовала его внешности, что я оказывался способен либо смотреть на него, либо слушать. Совместное же действие в данном случае вызывало устойчивый, как сейчас принято выражаться, эффект когнитивного диссонанса: у меня все никак не получалось увязать его толстовскую народно-квасную патриархальность внешности с лекционной энциклопедичностью повествовательной речи. Впрочем, кто скажет, кем он был и чем жил весь долгий период своего существования? И знаний, вероятно, накопил в десятки, если не в сотни раз больше, чем я. Откровенно говоря, и не особо-то хотелось вдаваться в суть его знаний, обретая все те же печали, многотонный груз которых Айыыбы Лид, по-видимому, вынужден был постоянно нести в себе, лишь приумножая тяжесть сей интеллектуальной ноши с возрастом.

Тем временем знахарь продолжал: «Я рассказал тебе все это с одной лишь целью: чтобы ты понял суть вещей и не обижался на мои действия. Ведь не существует совершенно никакого способа избавиться от власти жука-кармоеда иным путем, кроме как превратившись в мелкое животное. Но, поскольку ты не из нашего племени и ты отнюдь не воин, то и быть хомяком тоже недостоин, ибо кто же еще, как не хомяк, способен столь точно передать наше настроение и быть нашим целостным и полноправным отражением? Пожалуй, тебе уготована чуточку иная участь: ты станешь моим домашним ученым котом».

С этими словами Айыыба Лид, ласково и задушевно улыбаясь, резко и внезапно хлопнул меня где-то по спине. В глазах тотчас помутилось, и мне показалось, что я очень быстро падаю, принимая импульс дополнительного ускорения в пространстве, меняющем форму, размер и очертания. Когда же сознание вернулось ко мне, уже пришлось начать привыкать к новому телу.

С тех пор в моей жизни произошло уже немало событий: мышиные охоты, прогулки по лесу, экстаз от процесса когтеточки о мебель и чудные испития парного молока. А когда хозяин сердится на меня, то грозится посадить на золотую цепь и привязать к дубу. Но пока что, к счастью, коварного плана своего он еще не реализовал, и очень надеюсь, что он никогда так не сделает. Чтобы не досаждать хозяину своей повсеместностью, я решил заняться хобби и принялся записывать мемуары, начиная с самого раннего детства и заканчивая текущим днем. Конечно, чтобы научиться держать в мохнатой полосатой лапе шариковую ручку, мне потребовалось пара недель тренировок, но зато теперь вы читаете одну из новых глав моих мемуаров. Согласитесь, для кота это не так уж и мало.

Но есть одна вещь, в которой я уверен совершенно точно: никогда в жизни ко мне не прицепится больше отвратительный астральный жук-кармоед!

Зеркала

В начале времен мир был един, и единым был Он – Кэмйотль. Но внутри Кэмйотля бурлили великие гейзеры, пока Он не решил разделить себя на множество частей. Разум Его породил двадцать шесть новых миров, изначально бывших пустыми. Дабы части рассудка могли лицезреть осознание самих себя, Кэмйотль создал Зеркала, по одному Зеркалу для каждого из двадцати шести миров. Но Зеркала не выдержали чистого сияния осколков разума Его, распавшись на песчаное множество микроскопических пылинок, и каждая из тех пылинок отражала лишь малую часть мира своего первозданного Зеркала, но в совокупности своей они все вместе отражали Кэмйотля и были им в то же время.

Самую же крупную из частей своего рассудка изваял Он в твердом камне, но и камень был Зеркалом, потому, как и все Зеркала, рассыпался на осколки. Центрам же разума дал Он ключи от семи других миров, но Центры отражали Его столь неодинаково, что породили множество видов сознания, имевших большую или меньшую близость к тому или иному ключу из выданных Семи ключей. Число же семь они увековечили как священное, и куда бы не направлял сияние луча разума Кэмйотль, то всегда ограничивался Великими Семью мирами и знал их, даже если не понимал их, ибо они всегда присутствовали в Его природе.

Если же лишь один из миров был увековечен в твердом теле, то Великие Семь – в среднем теле, а оставшиеся восемнадцать – в мягком теле. Чем мягче пылинки зеркал, тем бесполезнее оказывались они для единения, но тем легче было им знать сущность Кэмйотля. Чем жестче и крупнее были осколки, тем больше имели свойств и возможностей, исходивших из освещаемых ими частей миров, но тем они ограниченнее в достижении целей единения. Сила осколков была силой центра Кэмйотля, именно поэтому имела в себе истоки, не данные, но изначально в песчинках тех расположенные. А в Зеркалах твердого тела жили воронки, справа налево являвшие исход к началам Его. Чем левее располагались точки зрения, тем ближе миры они создавали, крайней же левой точкой оставался не мир, но отражение, в точности воссоздававшее исход разума Кэмйотля в твердом теле, собирая Его мир в том виде, в котором увидело Зеркало твердого тела за миг до распада на тысячи и тысячи осколков под невообразимым напором свечения осознания. В Воронку Истока и вылетали все осколки, отжившие срок существования в мирах, чтобы на миг – всего лишь на миг – увидеть себя в точке максимальной концентрации, точке мира твердого тела, за которой уже нет ничего, и сразу открывается бесконечный космос восемнадцати слоев Мягкого тела.

Чем уже туннель, приближающий пылинку к бесконечному свету, тем большее количество великих и малых ключей лежат на пути Зеркала. Конечная точка таит искры предвечной реальности – мировые ключи, но только семь из них и есть двери, ведущие в Семь миров Среднего тела, и лишь одна-единственная дверь ведет в оставшиеся восемнадцать миров – это острие левонаправленного туннеля.

Обороты, ведущие вправо, – всегда скручивают, сплочают, соединяют, а обороты, ведущие влево, – всегда возвращают к первоначальному потоку. Выбирая знание ума – удаляешь области ощущений, но лишь ум – единственная категория, способная собрать сама себя, и сделать это она может только через ощущение. Это дилемма, которую невозможно понять, пока не почувствуешь, и здесь понимание через ощущение – это единственный метод, решающий большинство загадок действительно непостижимого Бытия.

Если вы подойдете к зеркалу, то сможете уловить отблеск осколка мирового изначального Зеркала в себе, дающего доступ к Великим Семи ключам. Вот почему многие люди так боятся зеркал. Они уже видели Его. Они уже видели себя целиком. В зеркалах сокрыто таинство смерти и жизни, но полностью сокрыто лишь от глаз, не познавших с рождения и тени Кэмйотля.

Александр Соломатов

г. Санкт-Петербург

Студент СПбГИК, поэт, художник, жонглер, фотограф, аниматор, бездельник. Один из победителей «Международного конкурса одного стихотворения» 2016 года.

© Соломатов Александр, 2017

Из интервью с автором:

В моих стихах не так уж много меня самого. Я практически целиком состою из великих поэтов, вы легко их узнаете. Узнать меня – еще проще. По искреннему, неподдельному отчаянию и всевозможным противоречиям. Потому что такова жизнь.

Кому нужны эти стихи – даже не представляю. Но не могу не переносить возникающие в голове образы на бумагу, это один из способов сохранить здравомыслие. После каждой записи в блокноте наступает лишь недолгое удовлетворение, а после снова возникает нечто тяжелое, готовое разорвать тебя, если ты не выпустишь это наружу. И я выпускаю. И меня сразу перестает что-то волновать.

Надеюсь, что с вами случится обратное: стихи смогут взволновать вас и оставят свой след.

«Порой мне кажется…»

Порой мне кажется

Ты знаешь все

И просто издеваешься.

Хоть не жестока ты,

Но с грохотом

Сбиваешь, чтоб поднять потом.

Ты смотришь искренне.

Так искрами

Бьет в голову лишь виски мне,

Но смотришь в каждого.

Я жаждою

Томим, чтоб лишь меня ждала.

Так необдуманно

И спутанно.

Один встречаю утро, но

Хочу приблизиться.

Коснись лица,

С тобой мне легче дышится.

Веди ладонями,

Я понял мир,

Когда ты стала mon ami.

Дай право знать тебя.

Мой пульс – набат

В мечтах, где ты моя судьба.

«Стереотипами увешанные…»

Стереотипами увешанные,

Стремимся к доброму и вечному.

Мой серый мир исходит трещинами,

Наружу прорываться нечему.

Всегда есть риск не стать закопанными,

И это придает бессилия.

Невыносимо жить утопиями,

Но можно сотворить идиллию.

От мыслей полностью избавленные,

Не видим в этом катастрофы мы.

Гляжу на то, чем все отравлено, и

Нестройными взрываюсь строками.

Я тоже жажду части окорока,

На беды прошлого нанизанного.

Пишу всегда почти до обморока,

Увы, не следуя написанному.

Я тоже гвозди заколачиваю

В свой гроб при жизни, как и прочие.

Мы сами выбираем значимое

И сами ставим многоточие.

Все в мире – нами называемое,

А не наоборот, как принято.

Но, «волею небес» терзаемые,

Смиренно ожидаем спирита.

Отнюдь не боги безответственные

Провозгласили тверди тридевять,

А люди создали божественное

По образу того, что видели.

Врата вселенские распахнутые

Пугают лишь необозримостью.

Не кровью, а любовью налитые

Глаза ответят им взаимностью.

Вглядись в края планеты тающие,

Примкни к босым или пирующим.

Твое сознание – решающее,

Твой перст и станет указующим.

«Бросьте на полпути. Так легче…»

Бросьте на полпути. Так легче.

Как же еще сравняться шансам?

Душу не обретают вещи,

Время не сохранит пространство.

Игры не обернутся жизнью,

Жизни не обернутся смыслом.

Мозг завлекают в плен софизмы,

Тело узлом запутал твистер.

Клинья мы клином вышибали,

Их за одним один построив

По нисходящей вниз спирали.

Дух, сын, отец, – ну где вы, трое?

Танцы уже не в темпе вальса,

Горцы давно покрылись ворсом.

И десяти не нужно пальцев

Тем, кто живет одним запросом.

Бросьте. Для страсти много чести.

Бросить невероятно просто.

Для перемен – поставьте крестик

Возле графы «УПЛЫТЬ НА ОСТРОВ».

«Ты точно должна быть рядом…»

Ты точно должна быть рядом.

Иному не быть.

Иного вообще не надо.

И не запретить

Тебя представлять на кухне

И на простыне.

Пускай все на свете рухнет,

Но ты есть во мне.

Ты точно должна быть рядом

Как лучший из снов.

Я много сказал бы, правда,

Но лучше без слов.

Отсутствие всех манер и

Ладонь на плече,

И все, во что раньше верил,

Неважно вообще.

Центр Вселенной явно

Где-то в тебе находится.

Явно тебе нет равных,

И расставаться не хочется.

Тот, кто влюблен, сомневаться не станет

В том, кто нет.

Дай мне совет, как хранить это тысячу лет.

«Ты тонкая, звонкая…»

Ты тонкая, звонкая,

В чем-то излишне колкая.

Мне не хватает твоих

Мерцающих, знающих,

Времени ход замедляющих

Глаз, отразивших мой стих.

Ты нежно-прилежная,

Жизни мы прожили смежные.

Как бы столкнуться теперь?

Схлестнуться, удариться

Так, чтоб уже не оправиться,

Вышибить чертову дверь.

Мы равные, странные,

Любим мы линии рваные,

Видим в них что-то свое.

Трактуем, исследуем,

В веры отсутствие веруем,

Вместе с закатом встаем.

Неброские, острые,

Явно томимы вопросами

О равновесии сил.

Изранены пламенем,

Делимся самым отчаянным…

Так я еще не любил.

«Заходи. Оставаться необязательно…»

Заходи. Оставаться необязательно.

Ты вольна впустить за собою свет.

Ты сегодня чарующе-сногсшибательна,

А тебя вчерашней уж больше нет.

Не томи. Опиши мне меня безропотно.

Твой вердикт капитально необходим.

Не молчи. От молчанья бывает холодно.

Словно ты не здесь, словно я один.

Обними. Мне без этого пусто внутренне.

Я собой наполню тебя в ответ.

Мы себя обнаружим порою утренней,

Там, где нас вчерашних уж больше нет…

Портрет нашего поколения

(хотя, возможно, вы увидите в этом и что-то иное)

Сарафаны из целлофана,

Из темной материи бижутерия,

Отсутствие четкого плана

И к старым религиям недоверие.

Барабаны и тараканы,

С первого взгляда не скажешь, но живы.

Недостижима нирвана,

А все остальное – достижимо.

Элементы молекул абсента,

Запечатанный мир в пределах ладони.

Виртуальные комплименты

И багаж, оставленный на перроне.

«Приоткрытая дверь И манящие пальцы…»

Приоткрытая дверь

И манящие пальцы.

Не верь.

При потере баланса

Могут выручить перья.

Остаться?

Запотело окно.

Ты рисуешь губами.

Вино?

Зарождается пламя,

Хоть вокруг и темно.

Замер…

Бой литавр в груди,

Заморожено время.

Веди.

Ослепительно немы,

Я почти, погоди.

Где мы?

«Однажды мы вспомним, на лавочке сидя…»

Однажды мы вспомним, на лавочке сидя,

В какие Вселенные нас заносило.

Чем жизнь наша стала в сегодняшнем виде?

Где было начало и чем оно было?

В тумане столетий кто был нам примером?

И кто в этот миг вдохновляется нами?

Эпоха закончится сумраком серым,

Эпоху, увы, не опишешь словами.

Какие кривые мы пересекали,

Вздымая теплом своим столбики ртути?

Одни ускакали, другие проспали,

А кто-то остался на том перепутье.

Упущено время великих открытий,

Настанет другое, заметить бы только,

За рамки того, что предписано выйти,

И мир разделить на неровные дольки.

Быть может, сейчас, в неприглядной квартире

Собравшись гульнуть на последние деньги,

Ребята, что в будущем – лучшие в мире,

Свои имена написали на стенке.

О нас не узнают, а их – не забудут,

Мы тоже могли бы, но все проморгали.

Осталось лишь только дойти и оттуда

Увидеть, где спрятано то, что искали…

«Врозь или вместе? Решать лишь тебе…»

Врозь или вместе? Решать лишь тебе,

Ибо я сам соглашусь на второе.

Оба мы крайности, оба – другое,

Линия жизни – от жизни побег.

Если ты станешь чужой для меня,

Тенью любви в необузданных буднях,

То эта тень всех прекраснее будет,

Антифигурой в непрожитых днях.

Мой ненавязчивый призрачный сон —

Отблески глаз на поверхности водной —

Соткан из взглядов реальных, холодных,

Играми разума заполонен.

Не объективность, а ложь проповедуешь.

Ангел и только, ну что тут поделаешь?

«Так мало времени отмерено…»

Так мало времени отмерено

Нам на поступки и свершения.

Но мы по-прежнему уверены:

Жизнь далека от завершения.

Минуты, друг за другом следуя,

Слагают почву мироздания.

И мы, порой того не ведая,

Из них кроим свои страдания.

И четкий ритм сердцебиения

В молчании веков теряется.

Мгновенье полного забвения

Неумолимо приближается.

В порыве мыслей мы оглянемся,

Чтоб возвратить свое ушедшее.

Да так навечно и останемся,

Забывшие и не успевшие.

«Мгновенья ночи пышут жаром…»

Мгновенья ночи пышут жаром,

Под тенью призрачных завес.

Мне это все досталось даром,

Точнее, снизошло с небес.

Пленительный огонь дыханья,

Сжигающее пламя рук,

Горячий привкус у лобзанья

И теплый взгляд средь вечных мук.

Сияющие вместе души,

В венок любви сплелись тела.

А после я до солнца слушал

Звук сердца, пока ты спала.

«Я – ангел-хранитель, лицо эфемерное…»

Я – ангел-хранитель, лицо эфемерное,

Смотрю сквозь туман и живу в полусне.

Все рваные нити и тени трехмерные

Стремятся ко мне.

Не помню, когда я им стал и как именно,

Но вряд ли в то время мне выбор был дан.

Похоже, Звезда оставляет без имени

И лечит от ран.

Я мог бы летать, но судьбой уготовано

Влачить свою жизнь среди жизней других.

Я буду блуждать, словно цепью прикованный

К кому-то из них.

Заставить себя полюбить – не получится,

А просто привязанность будет и так.

И мне остается осмысленно мучиться,

Сжимая кулак.

Но сколько бы сердце немое ни радовал,

В глазах не появится даже слеза.

Отчасти поэтому часто заглядывал

В чужие глаза.

Ни легкого вздоха, ни прикосновения,

Лишь пульс – отдаленный, гнетущий, глухой.

Но самые лучшие доли мгновения —

В написанном мной.

«Высокопарные поэты всевоспеваемой любви…»

Высокопарные поэты всевоспеваемой любви

Меняют рифмы на монеты, черпая «fresh» из головы.

Избрав уже свой стиль однажды, плюют в лицо враждебных муз.

И после бала все и каждый объединяются в союз.

А молодые фаворитки, морским узлом связав подол,

Весь чертов день стоят у плитки и томно просят сесть за стол.

Они, плененные хореем и вдохновленные строкой,

Спят, развернувшись к батарее, и ищут счастье и покой.

Согласно мировым порядкам, заложенным в мозгу любом,

Обязан наш герой тетрадки слепить ребенка, лес и дом.

Но в силу слабости и хвори, с дисфункцией всего, что есть,

Махнет за чей-то счет на море, чтоб там на пару лет осесть.

Верлибром пачкая пергамент, в попытке сдать коронный спич,

Возложит максимум фундамент и сверху – шлеп! – один кирпич.

Его леса – его страницы, его дитя – его стихи,

Ему пришлось таким родиться за предыдущие грехи.

В минуты всяческих лишений и прочей гнуси бытия

Поэт не годен для решений, пожалуй, только для нытья.

Возьмет себя и растворится в коктейле несъедобных блюд,

Со всеми близкими простится и вознесется в абсолют.

«Самой природой мне от рождения…»

Самой природой мне от рождения

Дано умение —

В ее секреты и завихрения

Проникновение.

Слепая вера и ей подобное

Мне неудобны. Я —

Поборник разума с душой свободною,

На все способною.

Ищу ответы на повседневное

И очевидное.

И нахожу их: порою гневные,

Порой обидные.

Я созерцатель универсального

И враг агрессии,

Дитя Вселенной парадоксальное,

Сын равновесия.

Я защитил бы все точки зрения,

Зачем их сравнивать?

Но, как и все мы, Имею Мнение,

Хочу Оспаривать.

Жить можно проще. Уравновешеньем

Не все отмечены.

Но по душе мне судьбы сложнейшие

Противоречия.

Не предсказатель. вам суть поведают

И дети малые.

А мы все к воску, что с неба капает:

«Что будет далее?»

Преодолеть бы всех мыслей кашу

И все затмения.

Порывы ветра – вот смыслу нашему

Определение.

Безвременье

Новых форм не вижу.

Нет их.

Две-три…

Испробовано все,

Обслюнявлено,

Вывернуто.

Эти строчки

Попытаются,

Но нет.

Из увиденного

И случайно

Выбранного

Мешаем голово —

кружительный

Омлет.

Двигаясь одновременно наверх

И назад,

Сами себе голоса в голове

Говорят:

«Направо не поворачивай,

Там нет ничего.

На что ты слова растрачиваешь

И нервничаешь?»

КУДА ЖЕ ТОГДА?

Мысли не заняты мелким,

Горизонт событий завален.

Неловко.

Даже поднос с тарелками

Намекает, что он гениален

И нуждается в постановке.

Чертов поднос…

ЗАЧЕМ? Зачем, трижды зачем?

Не могу придумать продолжение вопроса,

Это слово [zachem] подходит ко всему.

Зачем нам удерживать мировые оси?

Зачем отодвигать неизбежную тьму?

КОМУ

Адресовано

Что бы то ни было,

Как бы ни сделано?

Суть зашифрована.

Убыло, прибыло,

Взято, по-те-ря-но.

О последнем хотел бы особо сказать:

Терять – находя. Обретая – терять.

Я близок к потере всего.

НА КРАЮ.

Последняя капля.

Ни в чем не уверен. Сего —

дня стою,

А завтра навряд ли.

Я так выражаю

Свой внутренний мир.

Но зачем это внешнему?

Моргаю.

Шуршит эфир.

Все по-прежнему.

Кончено. Мысль потеряна.

Временно это?

Безвременно…

«Мной овладело безумие Желтого цвета…»

Мной овладело безумие Желтого цвета.

Может, виною тому время года и только?

Он – концентрация прочих цветных сочетаний,

Яркость его ослепляет до полного мрака.

Я замечаю повсюду лишь желтые пятна,

Лишние точки на плохо составленной карте.

Желтый пленяет без всяких на то оснований,

Он – для особой персоны простая одежда.

Я цветовых предпочтений почти не скрываю,

Я откровенно влюблен в это желтое чудо.

В чем-то я даже свое отражение вижу.

Желтый – как я, занимает позицию «между».

Он не содержит в себе многогранных трактовок,

Он – оболочка одной из мощнейших энергий,

Он обладает большой притягательной силой,

Он мог бы быть и не желтым, но так получилось.

Желтый в себе воплощает стремление к цели,

Желтый собой прикрывает отдельные части.

Впрочем, цвета и символика – это условность,

Ведь для кого-то и я – вызывающе желтый.

Сказки ночи

Содержание цикла:

Евгений Гольцов

Лачин

Анна Сандэмо

Евгении Гольцов

г. Москва

Пишет прозу. В данном сборнике представлены главы из романа «Между Южным и Северным полюсами».

© Гольцов Евгений, 2017

Симбиоз

Это же надо было так не повезти: потерял Пса и остался в живых. Ни с одним Космическим Охотником, на его памяти, не случалось такой оказии. Казалось, нет ничего прочнее симбиотической связи, но вот, ты остаешься один и сразу становишься изгоем.

Токсин затравленно огляделся: все, происходящее за Священной Стеной изменилось, и привычные действия Охотника стали невозможны. Теперь приходится избегать и Газовых Интервентов, ревностно охраняющих оккупированные территории даже от насекомых, и Вольных Инспекторов Морали, вооруженных до зубов, патрулирующих почти все области пространства за Стеной; даже с Псом такой противник крайне опасен для Охотника. Что уж говорить про Венерианских Гастролеров, убежать от которых можно только благодаря органам чувств и интуиции зверя. Приходится держаться в северных областях, бедных едой и ресурсами, где шанс встретить непобедимого противника гораздо ниже. Однако, обитающие там Кислотные Пигмеи тоже не подарок – вечно шляются по лесам, собирая особый вид грибов, оказывающий на них мощное галлюциногенное воздействие; употребивший эту пищу становится святым по верованиям этого народа. Самое неприятное в этом, что Кислотные Пигмеи зачастую впадают в коллективный транс, и тут не угадаешь, кого ты встретишь: стайку только что вылупившихся бабочек, или безжалостную орду древних завоевателей, вырезающих все на своем пути. По злосчастной иронии, именно пигмеи, относительно безопасные для Космического Охотника, находящегося в симбиозе – убили Пса, обрекая его так называемого хозяина на жалкое существование. Тут надо пояснить, что живущие за Священной Стеной соплеменники, никогда не выходят за ее пределы, потому как в силу своего текущего эволюционного состояния не приспособлены к выживанию на этой планете. Никто не помнит, как и зачем здесь возникла эта колония. Версию Старейшин – историю, требующую отдельного рассказа – Токсин никогда не воспринимал всерьез.

Колония выживала за счет таких индивидов как он: дело в том, что в условиях неблагоприятной среды существования, некоторые представители популяции приобрели мутагенный признак, а именно способность к симбиозу с породой местных собак, если их так можно назвать. Это необъяснимый феномен – сам Токсин воспринимал его не иначе как чудо – два сознания объединяются в одно, и тот внутренний диалог, присущий мыслящему существу, становится общим. Подобный опыт сложно описать: представьте себе, что у вас появилась дополнительная память и опыт, не присущий другим представителям вашего вида: нос стал различать в сотни раз больше запахов, глаз видеть вчетверо дальше; но самое интересное – это дополнительные инстинкты. Именно они меняют сознание и личность индивида, парадоксальным образом состоящего из двух существ: тот, кто вступил в симбиоз с Псом – никогда не станет прежним. Космические Охотники занимали в племени особое положение: они считались полусвятыми за полезность и незаменимость, с другой стороны Охотников побаивались и недолюбливали, за присущую их природе агрессивность зверя.

Токсин – он не помнил своего прежнего имени – стал Охотником случайно, отправившись за лиловыми ящерицами с другими собирателями племени. Рептилии были главным деликатесом: отлично утоляли голод и вызывали длительную эйфорию, единственным минусом являлась зависимость, возникающая при регулярном поедании.

Употреблять их в пищу разрешалось только жрецам и старейшинам, но почти каждый взрослый представитель племени, так или иначе, пробовал лиловую мякоть. В тот день – незаметно от всех – Токсин съел живьем маленькую верткую ящерку и занимался ловлей, наслаждаясь растекающейся по телу энергией. Реальность казалась занимательным сном, просыпаться не хотелось, даже тогда, когда голова находящегося рядом сородича лопнула в пасти Пса, как перезревший плод. Артель ловцов в ужасе разбежалась, но Токсин лишь наблюдал, как Пес вгрызся в неудачливого сородича, в считанные секунды разделив тело пополам. Токсин понимал, что сейчас умрет, но это не пугало его – разум смирился с существующим порядком вещей и воспринимал происходящее с холодным любопытством. Неожиданно все изменилось: хищник и жертва посмотрели друг другу в глаза.

Столкновение планет упругими волнами пронзило разум. «Отойдите от аппарата! – доктор, заросший седыми волосами, как небритый пудель, кричит на ассистента. – Гравитация – это тебе не игрушка! Если уж совсем заскучал, пойди займись пытками земноводных гурий!» – Волны мнимой памяти – частое явление при симбиозе. – Темная материя своей тяжестью, не отпускающей даже световые лучи, уравновешивает смех пьяной студентки, впервые оказавшейся в баре. – «Хоть ты и странный, а я пьяная в доску… ты мне нравишься». – Поцелуй блондинки – серые бетонные заборы – пылевая буря на Марсе. – «Ваш мохито готов, сэр!» – Отброшенный стакан стирается из памяти, не долетев до грязного кафельного пола. Какое, черт подери, это имеет значение, если ты стоишь на краю норы? Ты здесь не был – но это твоя нора! Лапами и зубами, принадлежащими тебе, создан этот лабиринт иного мира. Незнакомая атмосфера наполняет обе пары твоих легких. Челюстные мышцы играют с титанической силой, зубы – сталь. Безумно хочется крови – убить кого-нибудь, чтобы просто выпустить пар! Много вкусных жертв вспыхивают в мозгу настолько яркими образами, что в затылке чувствуется покалывание. Хочется рвать длинные черные рясы – добраться до нежной печени служителя Великой Иллюзии; хочется загнать сотню Искусственных Любимцев в ловушку, предварительно вымотав их, и поедать одного за другим, наблюдая, как еще живые блюют и срутся от страха; хочется выследить деликатес – Варикозного Манипулятора, их жидковатая плоть имеет весьма нежный привкус алчности и порока; хочется настичь Пустынного Торгаша Верой в Лучшее – они очень мило злятся, когда откусываешь им ноги. Насытившись, было бы здорово разогнать стайку рептилоидных Жриц Любви – те выписывают занятные зигзаги, когда разбегаются и весело грохочут клоаками. – «Выводите пациента на орбиту». – Доктор спокоен и деловит. – «В его микромире революция, частицы все время сигают в прошлое», – замечает ассистент. – «Так дайте ему нашатыря!» – Носовые полости встряхивает так, как будто в голову прилетел удар боксера-профессионала. Теперь доступны все запахи ветра – запахи свободы. Двое стали одним – совершенным существом.

– И как ты оказался тут? – спросил Моряк, прозванный так за постоянный атрибут одежды – засаленную тельняшку, которая сейчас пряталась на его грузном теле под вонючим залатанным пиджаком.

– Мой Пес погиб. Это все равно что отказала бы половина мозга. Если у Космического Охотника гибнет одна половина, а другая выживает, что случается крайне редко, – старейшины и жрецы считают это дурным предзнаменованием. Оставшегося в живых Пса сжигают живьем, – Токсин поморщился.

– А если в живых остается не Пес? – хитро спросил Моряк и почесал пузо.

– Я уже рассказывал.

– Давай еще раз, может, на этот раз дойдет! Я тебя когда слушаю, меньше хочется есть.

– Охотник, потерявший свою песью половину, подвергается наказанию – его купированное сознание подвергают еще большему разделению – не знаю, как правильно объяснить – разум делают параллельным себе. Одна часть живет за стеной – другую отправляют на какую-нибудь заштатную планету, типа этой.

– То есть тебя как бы два?

– Скорее, ни одного.

– Во даешь! – присвистнул Моряк. – А как же прошлое? Родители там, школа? Не на звездолете ж ты прилетел в этот бардак?

– Это мнимое прошлое. Жрецы это умеют. Воссоздают в мельчайших деталях.

– Зачем им это нужно?

– Разделенный Космический Охотник должен быть очищен страданием.

– Брешешь ты все, – заключил Моряк, – но ладно складываешь.

Токсин равнодушно пожал плечами.

– А если нового Пса найдешь?

– Никто еще не нашел себе нового Пса. Хватит об этом, ты все равно мне не веришь.

– Это уж точно.

Токсин принялся отковыривать корки на язвах, которыми было покрыто его лицо и руки.

– Даже меня подташнивает, – поморщился Моряк, – может, ты как-нибудь придумаешь себе другой способ заработка?

– На этой планете мне ничего не остается, как вступить в симбиоз с местными бактериями. Увидимся вечером.

Токсин накинул на плечи старый заштопанный рюкзак и вышел из-под автомобильного моста, где у них с Моряком было временное убежище. Нужно было добраться до людных мест. Ветер подсушивал язвы и Токсин – понятно, за что он получил свое прозвище – присыпал их мелкой солью, которая была рассыпана у него в кармане пиджака. Соль заставляла язвы живописно сочиться, как будто несчастный человек плакал кожей.

– Пода-а-айте ради Христа… – бродяга тянул руки к хорошо одетому прохожему, который, испугавшись, что гадкий человек его коснется, поспешно вытащил из кармана деньги и бросил в протянутые руки попрошайки.

– Храни вас Господь, – поклонился Токсин вслед убегающему добродетелю.

Подобное попрошайничество требует определенного мастерства. Самое главное – угадать с местом. Контактировать с потенциальным благодетелем лучше всего на средних пространствах, где ему трудно сменить направление: хорошо подходят вагоны метро, подземные переходы, вестибюли дешевых закусочных. Во всем, конечно, есть свои недостатки: из метро выгоняет полиция, в переходах можно наткнуться на других специалистов по милосердию, ревностно охраняющих свои территории, но самое опасное – забегаловки, где можно нарваться на пьяных агрессивных посетителей и без предупреждения подвергнуться нападению. Также следует избегать беременных женщин и детей, испугав их, можно вызвать гнев так называемой сознательной части общества. А вот одинокие дамочки и интеллигенты – то, что надо, – они с радостью расстаются с мелочью, чтобы быстрее забыть его – Токсина. Тут любят забывать все плохое, неприятное и некомфортное. Впрочем, родной народ за Стеной в этом плане не сильно отличается.

Вот три молодых клерка пьют пиво на обочине тротуара. Если имеете дело с тремя или больше меценатами – важен эффект неожиданности, иначе они начнут прогонять сотрудника милосердия издалека, крича и махая руками. Впрочем, иногда земные клерки непредсказуемы, как Кислотные Пигмеи во время затмения.

Упитанный кудрявый молодчик присасывается к своей бутылке дорогого пива. Токсин замечает все: как бела и нежна кожа благодетеля и какой карман оттопыривает бумажник. Двое других курят сигары и оживленно обсуждают свои темы.

– Я тебе говорю: езжай в «Клаб Азур». Дешево и сердито. Все включено – кушать можешь, сколько влезет. До моря рукой подать. Что еще для счастья надо?

– Да ну этот Египет, скучно мне там. Вот подумываю, в Испанию, может, скататься?

– А там что делать? Я вот из Египта много полезного товара привожу, так что мне до следующей поездки хватает. Пасту зубную вожу, туалетную бумагу вожу (там она не такая, как у нас, мягче и не вызывает раздражения), шоколад вожу, масло черного тмина вожу; кстати, рекомендую – помогает буквально от всего!

Токсин глядел на благодетелей боковым зрением, прекрасно развитым у Космических Охотников. Интуиция подсказывала – момент диалога настал. Мягкий шаг вбок, когда-то позволявший уходить от смертоносных лучей Вольных Инспекторов Морали и зубов падальщиков-шатунов.

– Люди добрые. Мне стыдно к вам обращаться, но мне необходимо задать один животрепещущий для меня вопрос.

– Ох ты, – на лице полного кудрявого мецената читается отвращение.

– Что нужно сделать, чтоб заслужить такое? Чем я обидел Всевышнего, что он сотворил на мне эти язвы?

На этот раз Токсин выбрал теологический подход к благодетелям, и хотя на этой территории религиозных людей было не так уж много, метод работал за счет обращения к более глубокому культурному коду, надежно отпечатанному у местного населения где-то в коре головного мозга. А может, это просто язвы давали эффект? Токсин протягивает руки, и клерки в ужасе отпрыгивают, проливая пиво.

– Помогите чем можете. Я страдаю, нет денег на врача.

– У нас нет ничего, – заявляет пухлый благодетель.

– Выслушайте мою историю, – не останавливается Токсин, – я работал на правительство, занимался разработкой военных вирусов. Там, конечно, исключительная техника безопасности, но через какое-то время появилось вот это, – бродяга с ужасом глядит на свои увечья.

Успех! Руки всех троих меценатов тянутся к кошелькам. Они достают не мелочь, а бумажные купюры, кидают их на асфальт, от страха задеть язвы незваного гостя. Даешь жертвам понять, что не отстанешь, и они раскошелятся! Токсин прячет в сумку три сотни. В магазин придется заслать Моряка. Продавщицы и охранники лавок с продуктами в этой галактике – нахальны и бесцеремонны: напугать или вызвать отвращение настолько, чтоб не быть выдворенным, удавалось редко. С хирургическим цинизмом они выдворяют отвратительных бездомных с площадок получения прибыли.

Если бы не та ошибка, если Пес был бы жив, он был бы на охоте другого рода, где изобретательность и способность выживать не приобретают столь извращенных форм.

Токсин предпочел бы весьма опасную охоту на Песочных Серафимов, вытяжка из которых является самым эффективным лечебным средством среди его соплеменников.

Серафимы сами по себе не наносят смертельных увечий, но при укусе вызывают ужаснейшие кошмары наяву. Бывали случаи, когда укушенные выцарапывали себе глаза или кончали жизнь самоубийством, чтобы не видеть, выражаясь языком землян, апокалиптических видений. На Земле, по мнению Охотника, другие правила. Это гигантское поселение напуганных людей, пытающихся ужиться в преисподней.

Аккуратно потрепав милосердных граждан, охотник отправился проверять мусорные баки. Он почти никогда не собирал там еду, помимо которой там можно было найти много интересного. Токсин собирал выброшенные книги, читал наиболее интересные, а потом сдавал по мизерным ценам уличным торговцам барахлом. Только одна книга была всегда оставалась его собственностью: «Критика чистого разума» Иммануила Канта. В ней было не все понятно, но одно бродяга улавливал: автор пытался глубоко постичь человеческую природу, нечто такое, что нельзя передать словами. Токсин понимал, что непознаваемое, а может – забытое, стертое, украденное – занимает не только его мысли, в тексте мыслителя чувствовался голод сознания, как бывает с теми, кого разделили. Может быть, некий Кант в свое время тоже потерял своего Пса, но предпочел заняться писаниной, вместо того чтобы существовать на просторах социального дна?

Старенький, но в хорошем состоянии синтезатор Casio! Если он рабочий, за него можно получить больше тысячи рублей, главное, чтоб Моряк не был слишком пьян и мог сторговаться. Токсин подхватил находку, осмотрел, не обнаружив видимых повреждений. Подхватив инструмент, Охотник ретировался, ему не хотелось наткнуться на «хозяина» местных территорий и вступить в спор за добычу: коллеги – охотники за мусором, – если день их был относительно удачен, как правило, были пьяны, и общение с ними доставляло мало удовольствия.

Токсин вывернул из дворов на небольшую улочку. Начинало темнеть, и зажглись фонари. Прохожих не было, только автомобили изредка шуршали параллельно тротуару. Космический Охотник наслаждался умеренной тишиной и поглядывал на небо, на котором слабо пробивался свет звезд, обычно невидимых из-за иллюминации города; казалось, они разговаривают на непереводимом трансцендентном языке. Токсину подумалось, что он понял проклятие этой планеты, вернее этого якобы доминирующего вида, называемого людьми – слова! Слова, позволяющие этим недолго живущим существам обобщать опыт и в спешке передавать его друг другу из поколения в поколение, наматываются на сознание тонкими пленками, в конце концов создавая непроницаемый кокон, через который уже не проходят пульсации и крики непередаваемого смысла. Редкий индивид способен на личный разговор со звездами, тет-а-тет. Им это не нужно для выживания популяции и вообще опасно и может вызвать безумие. Даже одна из главных религиозных книг говорит: «В начале было Слово…» Прекрасная ложь, придуманная наиболее хитрыми и предприимчивыми потомками приматов. Как не хватает Пса в голове. Если бы его сознанием можно было поделиться с людьми хотя бы на минуту – цивилизация изменилась бы навсегда.

– Эй, мужик! Закурить не найдется? – грубый выкрик прервал размышления бродяги, он обернулся.

Их было четверо. Спортивные, хорошо одетые ребята. Это был самый неприятный класс: на социальной лестнице эти люди живут на несколько этажей выше, и если бездомный вызывает их интерес, это, как правило, означает одно – они хотят развлечься.

Токсин развел руками, чуть не выронив синтезатор, отрицательно помотал головой и ускорил шаг.

– Музыкант, что ли? – кто-то за спиной нахально заржал. – Ты погоди, слушай, куда побежал-то? Догоним же. Сыграй нам, музыкант.

Токсин остановился.

Заводилой компании был самый низкорослый из них, белобрысый, с крашенной в рыжий цвет челкой.

– Ого! А ты чего такой урод? Заразу разносишь? Ты че, ссука, зеленкой свое дерьмо закрасить не можешь?

– Это симбиоз с микроорганизмами этой планеты, – Токсин неловко переминался с ноги на ногу.

Парни грохнули смехом.

– А ты с какой планеты, мутант? – неожиданно посерьезнев, спросил грузный молодой человек, сплюнув себе под кроссовки.

– Я не помню, – бродяга затравленно улыбался, – у меня мнимая память.

– Может, тебе мозги вправить, а?

– Да хорош вам, чего докопались до бомжа, – погнали, пива найдем, – вмешался парень в красной куртке, который что-то искал, роясь у себя в карманах.

– Не, погодь, – вмешался стриженный под ноль, бровастый молодой человек, самый пьяный из компании – пусть сыграет. Никогда не слышал, как уроды музицируют. Заводи шарманку, чего смотришь?

– Но это синтезатор, он без электричества не работает. Нужен вам? Отдам.

– Не работает без электричества?! – вдруг вскипел бровастый. – Ты сейчас заработаешь у меня, – он вытащил шокер и, сделав выпад, ужалил бродягу в шею.

Токсин рухнул и забился в спазмах.

– Э-э-э, Макс, ты что делаешь? – воскликнул парень в красной куртке.

– Ты что, жалеешь его, дубина? Да это не человек – это животное!

– Да на кой черт он тебе?

– Ненавижу мутантов. Он даже не животное – хуже! Он сделал свой выбор быть животным, бесполезным, жалким. Язва на тротуаре. Симбиоз с бактериями? Без таких, как он, мир как-то получше выглядит, не так ли?

– Макс, ты в натуре философ, – хохотнул грузный.

Токсин немного пришел в себя и, шатаясь поднялся, подхватив синтезатор.

– Поглядите на него, аж сочится и воняет, – не унимался тот, кого назвали Максом, – таких животных именуют паразитами, – он плюнул на бродягу, – ты про симбиоз в аду будешь рассказывать, гнида, слышишь меня?!

Токсин на ватных, плохо гнущихся ногах побежал от агрессивной компании.

– Я и так в аду, – пробормотал он.

– Он еще гонит чего-то! Да чего париться – вали его, – задорно воскликнул грузный, вытащил травматический пистолет и выстрелил в спину Токсину, сбив его с ног.

Космический Охотник сжал зубы, снова поднялся и свернул с тротуара в темноту дворов.

– Пойдем пацаны, сделаем доброе дело, давнем паразита.

– Паш, ты так жмура из него сделаешь, – заметил парень с крашеной челкой.

– Да плевать, кто будет им заниматься? Его даже в морг не пустят. Тварь ты дрожащая или право имеешь, в конце концов?

– Делать вам нечего, я жрать хочу, а вы ерундой занимаетесь, – заметил парень в красной куртке.

– Да брось, кто много чревоугодничает, ступает по дорожке этого животного, – зло бросил бровастый и нагнал жертву, – эй, не так быстро!

Токсин почти доковылял до мусорного контейнера, когда жгучий удар резиновой пули сбил его с ног.

– Ну чего встали? – с вызовом спросил тот, кого называли Макс, – кушать подано! Давай, Леха, хватит из себя цел очку строить.

Леха, обладатель модной красной куртки, вздохнул, убрал в карман телефон, который он наконец-то нашел, и ударил Токсина ногой по голове.

Бродяга поднял голову:

– Нет ничего прекраснее звездного неба надо головой и чего-то доброго внутри нас. Он тоже… потерял Пса…

– Поговори еще, паразит.

Выстрел. Шокер. Удар. Реальность Токсина разделяется на разноцветные сферы. Там, в приоткрывающихся порталах видны знакомые части того, что составляло сущность его – Космического Охотника. Где-то совсем рядом возник запах Пса. Хоть что-то хорошее перед лицом небытия. Жрецы должны быть расстроены – глубина страдания не достигнута. Это даже рассмешило охотника. Он перевернулся на спину. – «Во блин, он смеется, гад!» – Четыре расплывающихся силуэта или шесть. – Неважно. – Нет. – Пять. – Запахи врываются в мозг. Запахи испорченных продуктов и старых газет в мусорном бачке, запах адреналина и ненависти, запах пота и алкоголя, запах сигарет и собачьей шерсти. Пятый, низкий силуэт обретает границы. Это Пес! Сознание, распыленное в квантовой пляске частиц, собирается в могучий лазерный луч. Слова больше не нужны. Космический Охотник стал одним целым. Противники становятся кусками горящей материи. Сила лап. Азарт. Недостающий пазл личности впаивается взрывом сверхновой звезды. Дело за малым. Зубы вонзаются в плоть, разрывая сложные белковые цепочки, которые, распадаясь, рождают новые смыслы, за пределами морали и логики. Кровь и крик. Плоть и рык. Всего лишь волны, уходящие в пространство. Это вам, Жрецы и Старейшины. Слушайте песню проклятой планеты. Мясной танец за гранью добра и зла. – «Пощади!» – Космический Охотник в симбиозе с Псом понимает слова, но они лишь доставляют неудобства, не больше чем пара голодных блох.

Охотник и Пес шумно дышат, не замечая, как ворочаются истерзанные тела.

– Ох, это как? Это кто же тебя? – Моряк, чуть пошатываясь, пытался сосредоточить взгляд.

– Там, откуда я родом, таких называют Чистильщиками Хаоса.

– А у нас как? – Моряк икнул.

– Избалованными сынками, наверное, – пожал плечами Токсин.

– Оп-па, а это у нас кто?

– Это тоже я, ну или, чтоб тебе было понятнее, мой Пес.

– Какая соба-а-ачка! Можно погладить? Он не укусит?

– Я тебя не укушу, но лучше не надо.

– А это, собственно, значит, ну это… ты нашел, что ли, то, что искал?

– Вроде того.

– И что теперь?

– Я вот тебе синтезатор принес, проверь, может, рабочий?

– Ладно, утром посмотрю.

– Вот деньги еще.

– Ого! Ну, ты ловок, – Моряк убрал деньги в карман.

– Есть у нас из еды чего?

– Фасоль есть, полбанки, – Моряк заглянул под старый ящик, стоящий у бетонной опоры моста, и вытащил заветную банку.

Токсин взял еду, нашел пластиковую тарелку и, разложив фасоль, предложил Псу. Тот быстро, с глухим урчанием съел предложенное, вылизал тарелку и послушно сел рядом с новым хозяином.

– Моряк, скорее всего, мы больше не увидимся в этой галактике.

– Да ладно тебе. Куда ты собрался?

– Я не знаю, существует ли слово, обозначающее то место, куда мне нужно.

– Мне-то что теперь делать? – бросил он вслед удаляющемуся другу.

– Будь осторожен, – донес ветер слова Космического Охотника.

– Та-а-ак, двое насмерть, один в коме, и только сынок прокурора может говорить, но его толком не допросишь, он без адвоката в сортир не пойдет, – проворчал седой усатый полицейский.

– Эти молодцы попали-таки под камеру, видел? – спросил молодой, коротко стриженный напарник, кивая в сторону монитора.

– Видел, судя по всему, эти подонки в состоянии алкогольного опьянения решили поиздеваться над уличным бродягой, – усатый полицейский подошел к монитору, – вот, сейчас будет выстрел из травматического пистолета… ужас какой… тут он сворачивает и мы их теряем.

– Но никакой собаки нет, он что, оборотень? Покрылся шерстью, отрастил клыки и покусал хулиганов? Так вроде не полнолуние было.

– Хватит шутить.

– Но если не шутить, придется в Собаку Баскервилей поверить. Ты телефон Шерлока Холмса случайно не знаешь?

– Во времена существования этого персонажа мир был иначе устроен, как мне кажется. В преступлении была логика, зло было осмысленно. Ты не считаешь, что современный Шерлок Холмс мыслил бы иными категориями? Он должен учитывать теорию относительности, опыты квантовой механики и теорию струн, а вместо кокаина употреблять ЛСД. Его оружием должен быть релятивистский подход и феноменология.

– Это ты где подобного нахватался?

– В интернете.

– Как думаешь, а в компьютерные игры он бы играл?

Старый полицейский пристально посмотрел на напарника, будто пытаясь увидеть в нем нечто незнакомое.

– Да играл бы, наверное.

Иногда полицейские думают, что если бы знаменитый сыщик Шерлок Холмс существовал в наше время, то он играл бы в компьютерные игры.

Краковская колбаса

Лаврентий Демидович шел домой походкой, которая уже лет пятнадцать была шаркающей; в одной руке у него была банка дешевого пива, в другой – пакет, в котором лежала палка краковской колбасы. Потягивая пиво, Лаврентий Демидович предавался воспоминаниям о том, как в старые времена, когда на теле его страны заживали многочисленные раны, оставленные большой войной, краковская колбаса была не то чтобы дефицитом – ах, кто из нынешней молодежи знает и помнит истинное значение этого слова? – она была чудом, ценнейшим артефактом, доступным лишь членам правящей партии либо хватким, удачливым людям.

Теперь же это чудо природы – искусно приготовленная плоть убитых существ с рогами и копытами была в свободной продаже. Раз в месяц, с каждой пенсии, Лаврентий Демидович покупал целиковую палку краковской колбасы.

Где-то там, за границей, в городе, где он никогда не побывает, человеческий разум дошел до того, что превратил смерть в предмет вкусового наслаждения. Там, в прошлом, гиганты человеческой мысли научились измельчать плоть свиней и коров, перемешивать ее, превращая два существа в одно – щедрое, охотно делящееся с людьми кусками ароматной полукопченой плоти. Лаврентий Демидович представил его: гибрид свиньи и коровы, с большими грустными глазами, увешанное, как дредами, толстыми мясными батонами. Глаза существа умоляюще просят избавить его от лишнего веса. Добрые мясники вырывают куски колбасы, оставляя открытыми поры. И нет никакой смерти.

Разве благоухающий бутерброд и бутылка пива могут быть связаны со страданием, болью и страхом? Неужели такое удовольствие, как поедание колбасы, должно кому-то стоить жизни? Но ах! Вся эта сложность молекулярных соединений продукта пронизана метафизическим ужасом. Вот он, Лаврентий Демидович, несет в руках палку колбасы и пьет пиво. И вроде бы все отлично – красота и гармония. Но когда тебе шестьдесят пять, вечность начинает тревожно фонить невидимой, назойливой комариной стаей. Вдруг это последняя бутылка пива? Последняя палка колбасы? Сколько еще удовольствий можно получить, пока некогда приветливое звездное небо не потребует расплаты? Молекулы плоти будут и дальше участвовать во всеобщем уравнении, но разум – нет; он останется, запертый во временной ловушке – станет статичным и неизменным. Перспектива сомнительная, да еще и пиво кончается.

Лаврентий Демидович направился к ближайшему ларьку:

– Две «Охоты крепкой» и пластиковый пакет.

– Сто девять рублей. Десять рублей посмотрите?

– Да, да, – порывшись в карманах, пенсионер достал сторублевую бумажку и десятирублевую монету.

– Прекрасно, – улыбнулась продавщица, выставляя перед покупателем две банки холодного, запотевшего пива.

Продавщица, молодая, крепкая девушка с зелеными глазами, красивыми, полными руками и крашенными хной волосами.

«В мире все циклично, все повторяется. Всегда будет какая-то молодая продавщица с пивом в ларьке, а вот ты сам уже прежним не будешь. Ты никогда не займешься с ней сексом. Твоя дряхлеющая плоть не способна вызвать ее интерес. Несвежее дыхание старика больше не позволит возникнуть на губах ни одному романтическому поцелую…» – пронеслось в голове Лаврентия Демидовича.

– Дочка, а может, в кино сходим? – вдруг заявил он.

Продавщица звонко расхохоталась и добродушно ответила:

– Нет, спасибо.

– А чего? Пообщаемся о том, о сем. Я человек пожилой, много повидал, со мной не скучно, а то эти молодые прохвосты – о чем с ними говорить?!

– Ваше пиво, – сказала девушка, подавая пакет.

Лаврентий Демидович достал одну бутылку и ловко открыл ее открывашкой, привязанной веревочкой к вкрученному в прилавок шурупу. Сделав три-четыре крупных глотка, он еще раз внимательно взглянул на девушку.

– А может, сходим на танцы? вы умеете танцевать вальс? Я вот прекрасно вальсирую, – пенсионер сделал неловкое танцевальное па.

– Дедушка, вы во времени потерялись? Сейчас не ходят на танцы.

– А куда ходят?

– В клуб или на дискотеку.

– И что, там не танцуют?

– Вальс не танцуют.

– А мы станцуем.

– Нет, не станцуем.

– Что ж вы, молодежь, такая нелюбопытная? Неужели неинтересно, как двигается старый, опытный самец? – Лаврентий Демидович выпятил губу и повел плечом.

– Честно – не интересно, – девушка закатила глаза.

– Да что вам вообще интересно?

– Много чего, но старые козлы, пьющие дешевое пиво, мне интересны ровно настолько, сколько они тратят на его покупку. Рабочие обязанности, знаете ли.

– А я куплю! – Лаврентий Демидович залез в карман, нашаривая мелочь, но там явно не хватало. – Да и черт с ним. А хотите колбасы краковской?

– Проваливай отсюда, дедушка, твоя колбаса уже ни на что не годится, как ее не назови, – прошипела продавщица.

– Сука, – с чувством заявил Лаврентий Демидович и отправился прочь.

– Извращенец старый!

«А вот человек умирает и что? – размышлял пенсионер.

– Вселенная сжимается в точку и снова большой взрыв». Какова вероятность, что такая сложность мира с ним, таким же Лаврентием Демидовичем, возникнет вновь? Ноль, запятая и несчетное количество нулей, уходящее в необозримую даль. Но где-то там, за нулями, есть другая цифра; а значит, то, что может произойти, – обязательно произойдет, особенно если на твоей стороне бесконечность. И что? Он опять будет идти, таким же днем, с этой вонючей палкой колбасы и дерьмовым пивом? И молодая продавщица снова пошлет его? И жизнь его будет такой же идиотской? И дома будет его ждать дочь – глупая стерва Танюха? Его сокровище, будь оно неладно. Время навернет гигантский круг, и мир вновь возникнет во всей такой же сложности, чтобы он снова купил краковской колбасы, а продавщица послала его подальше? Неужели колесо времени, проходящее через бесконечность, может упереться в палку колбасы, как баран в новые ворота?

Пенсионер отпил пива, достал из пакета мясной колбасный батон и погрозил им в небо, после чего предался размышлениям: «А если с каждым витком времени он, Лаврентий Демидович, в своих бесконечных повторениях может что-то изменить, хоть самую малость? Вот можно колбасу псу бездомному отдать, съесть самому или… Да страшно подумать, сколько всего можно сделать, сколько успеть. И ведь про это уже есть теории в квантовой физике. Жаль, что он не ученый. Уж он бы увидел, почувствовал картину других измерений».

Лаврентий Демидович навернул круг через бесконечность и взглянул на руку с зажатым полукопченым артефактом: «Колбаса на месте. Да ладно вам, неужели все настолько похоже? Ну-ка! Еще разок! Такая же ерунда. Еще! Еще! Мать вашу! Неужели, мотаясь по кругам бесконечности совпадений, он ни разу не попадет в зону сингулярности или еще куда, где все изменилось бы? Нужно доказать высшему порядку, что колбаса ему не нужна! Выбросить? Не-е-ет, так не переделаешь это гоночное поле. Выбрось ее собаке, и космическая служба доставки, навернув круг, снова вложит в руку пакет с колбасой. Тут нужно кардинальное решение! Кар-ди-на-льное!»

Лаврентий Демидович почувствовал, как невидимые звезды взглянули на него с холодным вниманием.

– Дайте мне палку колбасы, и я переверну весь мир, – произнес он вслух и расхохотался.

Тут он заметил, что неподалеку находится молодой человек, который тоже как будто с кем-то разговаривает. Лаврентий Демидович подошел к человеку, сжимая в пакете палку колбасы.

– С кем это ты разговариваешь, сынок?

– Мысли вслух, – равнодушно ответил тот, убирая в карман сотовый телефон.

– В мое время знаешь что делали за мысли вслух?

– Знаю, – ответил незнакомец и направился прочь, явно не желая продолжать разговор.

– Вот-вот. Раньше бы ты лес уже в Сибири валил, али на Урале металл плавил. Радуйся временам – сейчас таким, как вы, свобода – можно ходить по паркам гадить да пиво в подъезде пить, – прошипел вслед Лаврентий Демидович.

Пенсионер почувствовал, как в нем зреет неведомая сила, как будто он подключился к спрятанному от людских глаз магическому источникому. Потоки энергии пульсировали в теле, проходили через ноги, руки, мозг; часть передавалась колбасе: полукопченная плоть начала болеть и Лаврентий Демидович чувствовал ее, как свою собственную, но боль при этом не была кошмаром, она наполняла его безумной радостью, как будто пробуждая его из летаргического сна.

«Господа, извольте вам сообщить: я выхожу из вашей временной ловушки». – Внимательные взгляды из-под очков. – «Да-да, я увольняюсь. Мне больше не нужно ваше оргазменное рабство и участие в этой пошлой игре под названием «эволюция». В этой точке бытия я выхожу на свободу. Вы, вы все, глупые и алчные животные, с патологической тягой к власти и контролю – слушайте меня: Я выписываюсь из вашей реальности, пропахшей застарелыми фекалиями и спермой, выпущенной со страху. Все ваши ужимки не реальны, ваши законы – брехня, для тех, кого вы превратили в работающее на вас мясо. Все неправда! Нет в этом мире ни доброты, ни сострадания. Все эти моральные ценности, с детства транслируемые вашими адскими машинами, всего лишь снотворное для скота, чтобы потом смешать их мясо и получить колбасу. Кра-ко-вскую колбасу! Еще один вид отходов этой планеты».

Лаврентий Демидович достал колбасу и сжал ее в руке как оружие. Он стоял, широко расставив ноги и задрав голову. Пенсионер залпом допил пиво и бросил бутылку в серую после зимы траву. Вдохнув полной грудью, Лаврентий Демидович почувствовал, как броуновское движение элементарных частиц ощущается мозжечком, откликается в районе копчика забытым эхом удовольствия.

«Позволь очищающему хаосу, из которого ты состоишь, направить разум. Позволено все. Только стерев границы, можно выбраться из этого колеса времени. Покажи этим паразитам, захватчикам, что твое мясо не годится им в пищу, вычеркни свое настоящее имя из книги учета».

Неведомый восторг толчками наполнял тело Лаврентия Демидовича. Он шел по парку, рассекая пространство волной радостной, обжигающей энергии; впереди его уже ждала одинокая цель – это был лысоватый мужчина в демисезонном пальто с поднятым воротником, рядом с ним стоял небольшой кожаный портфель.

«Нет страха. Нет морали. Нет закона. Нет принципов. Нет жалости. Нет сострадания. Нет грусти. Нет сожаления. Нет времени. Нет возраста. Нет социального положения. Нет заботы о детях и родителях. Нет любви. Есть только бесшабашный подвиг, рожденный в замысловатом движении элементарных частиц», – Лаврентий Демидович расхохотался, оказавшись за спиной сидящего человека. Тот отвлекся от смартфона, на экране которого он что-то читал, и обернулся, недовольно шевельнув ухоженной козлиной бородкой. Пенсионер, гаркнув нечто вроде боевого индейского клича, обхватил его шею мертвой хваткой, с силой уперев палку колбасы ему в висок.

– Что происходит? – человек попытался вяло сопротивляться.

– На этой планете все происходит неправильно, – прошипел Лаврентий Демидович.

– Я-то тут при чем? – возмутился человек, не исчерпавший запас самообладания.

– Ты что, белая пушистая овечка? Кого ни спроси – все ни причем! А потом наше мясо смешают и сделают колбасой.

– При чем здесь колбаса? вы пьяны!

– Я тебе сейчас мозги вышибу, – Лаврентий Демидович вжал колбасу в висок жертвы.

– Ладно-ладно, чего вы хотите от меня?

– Давай деньги.

– Но у меня только кредитная карта, я не пользуюсь наличными.

– Я выстрелю. Раз… два…

Человек с бородкой скосил глаза и принюхался.

– Это колбаса? Краковская?

– Три, – заявил Лаврентий Демидович безапелляционным тоном в ухо незадачливому скептику.

– Постойте, – человек на скамейке раскраснелся и покрылся испариной, – я все отдам, – дрожащей рукой он вытащил кожаный бумажник из внутреннего кармана и протянул пенсионеру.

Не отпуская хватки, Лаврентий Демидович открыл бумажник и заглянул внутрь: помимо пары кредитных карт там лежало несколько пятитысячных купюр.

– А ты у нас лжец.

– Я… я… я профессор, я уважаемый человек, забирайте деньги и уходите.

– Что в портфеле?

– Книги.

– Какие?! – гаркнул в ухо профессору Лаврентий Демидович.

– Ницше, Хайдеггер, Маркс.

– Доставай.

– Я преподаю, это для лекций, – доставая книги, причитал профессор.

– Маркса сюда, – приказал пенсионер, ослабляя хватку.

– 3-зачем вам Маркс? – спросил профессор, передавая книгу.

Схватив книгу, Лаврентий Демидович со всей силы ударил

по затылку профессора, но оказалось, что лишить человека сознания толстой книгой не так просто, как это показывают в фильмах.

– Что вы делаете?! – закричал тот и бросился бежать, прихватив портфель с оставшимися в нем книгами.

– Вот дерьмо, – заключил пенсионер.

Он открыл книгу.

– …мы находим здесь людей, которые все зависимы – крепостные и феодалы, вассалы и сюзерены, миряне и попы! – Лаврентий Демидович выкрикнул наобум взятую цитату вслед убегающему профессору.

– Что же я делаю? – пробормотал пенсионер и посмотрел на колбасу в своей руке.

Кусок колбасы пульсировал в руке, как будто в нем находилось несколько сердец, как в теле кальмара или земляного червя; это были и его сердца, они придавали сил, как будто все кальмары и черви также хотели вырваться из временной петли.

Лаврентий Демидович дьявольски расхохотался и направился дальше.

– «Охоту крепкую».

– Опять ты, иди уже проспись, – возмутилась зеленоглазая продавщица.

Лаврентий Демидович молча хлопнул на прилавок пятитысячную бумажку.

– Банк ограбил, что ли? – чуть смущенно пробормотала она.

– Нагнись-ка сюда, – ледяным тоном приказал мужчина.

Продавщица, будто завороженная взглядом змеи, подчинилась, оперевшись о прилавок своей внушительной грудью.

Лаврентий Демидович схватил ее за горло, уставившись в наполненные ужасом зеленые глаза.

– Открой рот, ссука.

Девушка, будто в трансе, послушно открыла рот.

Лаврентий Демидович засунул ей в рот палку краковской колбасы и начал делать поступательные движения.

– Нравится?

Продавщица не отреагировала, она просто смотрела на покупателя широко открытыми глазами.

Закончив экзекуцию, пенсионер, как ни в чем не бывало, заявил:

– Ну, где же мое пиво?

Девушка, глядя в пустоту, поставила на прилавок бутылку пива и машинально отсчитала сдачу.

– Мы еще встретимся, и все будет по-другому.

Лаврентий Демидович откупорил бутылку о поребрик автомобильного заграждения и направился дальше. Навстречу ему шла молодая семейная пара; мамаша, крашеная блондинка, держала за руку откормленного отпрыска.

– Гуляете? – спросил Лаврентий Демидович, изобразив дружелюбие.

– Гуляем, – с оттенком флирта ответила женщина.

– Как зовут сыночка? – пенсионер присел перед ребенком.

Папаша попытался возразить, но женщина, заметив его порыв, дернула его за рукав.

– Лавруша.

– Как мило. Кем ты хочешь стать, Лавруша, когда вырастешь?

– Олигархом, – выпятив губу, ответил мальчик.

– Ты знаешь о том, что ты вырастешь редким ублюдком? – спросил пенсионер, поглаживая по голове белокурого мальчугана.

– Э-э! – раздался голос отца.

Но конфликту не суждено было продолжиться – раздался вой полицейских сирен.

– Это профессор, – пояснил Лаврентий Демидович, – я тут, знаете ли, человека ограбил. Желаете колбасы?

– Э-э… – отец ребенка двинулся на пенсионера.

Лаврентий Демидович, двинувшись навстречу, точным движением упер палку колбасы в нос возмущенному мужчине.

– Ты вообще знаешь, из чего состоит краковская колбаса?

– Нет, – ответил ошеломленный родитель.

– То-то же, – заключил Лаврентий Демидович и бросился бежать к ближайшему жилому дому.

Высоковольтная линия радости, незримо для всех пронзавшая пространство, теперь была подключена к венам и нервам немолодого мужчины.

Настоящий он – гибкий хищник – проник в каменный муравейник, состоящий из множества нор. Там, за закрытыми дверями, с замками и цепочками множество дрожащей биомассы; но он состоит из другого мяса. Никакие гнусные хозяева этого мирка не доберутся до него – другие стандарты. Какая бы метафизическая колбаса не производилась на этой планете – он вне игры. Семейная парочка показывает полицейским, где скрылся злоумышленник. Смешно. Они вообще в курсе, с какой скоростью несется в пространстве весь этот бардак? Галактика изящно закручивается по спирали, но служителям порядка до этого нет дела. Этот порядок придумали враждебные насекомые, которым нет дела до мелочных терзаний, присущих нашему биологическому виду. – «Кусок краковской колбасы, пожалуйста». – «Выпишите ему, машина питания дала разрешение на откорм; департамент смерти заверил его печатью». Вселенная сжимается и разжимается в порыве Большого Взрыва, как гигантское бесконечное существо, бьющееся в агонии, порождая череду согнутых палок краковской колбасы. Но этой мешаниной плоти не сломить дух настоящего солдата свободной армии, состоящей из пиратов, преступников всех мастей, бывших рэйнджеров, беглых еретиков, портовых шлюх, разуверившихся монахов, отчаянных дауншифтеров и прочих отморозков, выплюнутых цивилизацией за ограду скотного двора. Свиная и коровья плоть сошлись в оргазменном экстазе – оружие врага! Его не выкинешь просто так, если поступить неразумно, колбаса, как «кольцо всевластия», вернется за тобой и накажет.

Дверь на чердак девятиэтажного здания, как и люк на крышу, оказался открыт, и Лаврентий Демидович оказался один на один с небом, давящим на него низкими клочковатыми облаками.

– Вот так. С меня хватит. Пора перезапустить время. Чертова колбаса, я избавлюсь от тебя, – бормотал пенсионер, становясь на бордюр крыши.

Он смотрел на неспешно текущие акварельные разводы туч, а затем на колбасу и чувствовал, как, подобно двум краскам, грусть перетекает в ненависть и обратно, и, смешиваясь, эти два чувства образуют замысловатые узоры.

– Мужчина, прошу остановиться, это полиция, – послышался голос за спиной.

– Мы не причиним вам вреда, – вторил другой голос, постарше.

– Я еще вернусь, – не оборачиваясь, сказал Лаврентий Демидович и бросился вниз.

Полицейские сидели в машине и молчали. Более молодой крутил ручку радиоприемника, пытаясь поймать нужную волну.

– Это же надо, такое совпадение, – тихо произнес тот, что постарше, с седеющими усами.

– Угу, – ответил молодой, не переставая крутить ручку.

– Откуда там взялся грузовик с сеном? Ты веришь в совпадения?

– Приходится.

– Ну вот как можно сброситься с крыши и попасть в проезжающий грузовик, отделавшись легким вывихом?

– Повезло.

– Да хватит радио мучить!

– Чего ты нервничаешь? – молодой полицейский выключил радио.

– Не люблю я, когда чего-то не понимаю.

– Чего ты не понял?

– Кому в городе, в марте понадобилось сено?

– Да я видел, как на какое-то мероприятие грузовик салата везли, лопатами грузили, а тебя сено удивляет. Мало ли, может, у кого корова дома живет?

– Тебе бы все шутить. Есть хочется, поезжай до Макдональдса, а? Мало того, что кругом психопаты, не хватало еще и язву заработать.

– У меня бутерброды есть, – молодой полицейский открыл бардачок и достал пакет.

– С чем у тебя?

– С колбасой.

– С каких пор ты стал бутерброды делать?

– Ну-у-у, захотелось краковской колбасы.

Неожиданная догадка пришла на ум усатому полицейскому.

– Слушай, ты что?

– Да нормальная она, не выбрасывать же?

– Ты мозги с утра дома забыл, это же вещественное доказательство?!

– Да чего там доказывать? У дедка по весне крыша поехала, что и без колбасы понятно и занесено в протокол.

Усатый полицейский покачал головой и отвернулся; помолчав некоторое время, он заявил:

– Ладно, давай сюда свой бутерброд.

Напарник молча протянул пакет. Некоторое время патрульные жевали молча.

– И что, они в Кракове все время едят колбасу? – несколько равнодушно спросил седой полицейский.

– Не знаю, я там не был.

– А хотел бы?

– Может быть.

Это был тот случай, когда полицейские, сидя в патрульной машине, одновременно думали о том, что, скорее всего, они никогда не побывают в славном городе Кракове.

Лачин

Азербайджан, Баку

Образование высшее (искусствовед) и среднее специальное (художник). Бывший преподаватель истории живописи в Академии художеств, в 2001–009 гг.

Победитель международного конкурса фантастики «Злата Кан» (София) 2009 г. Денежная премия от русского посольства за «изысканное литературное хулиганство» 2013 г. Член редакции электронного журнала «Новая литература».

© Лачин, 2017

Из рецензий на творчество:

Он занимается ритмической прозой, о чем говорит и сам («Количество слогов и расстановка ударений в моих рассказах строго подсчитаны и изменению не подлежат. Построение предложений и формы окончаний слов могут не соответствовать нормативному языку. Это говорит не о незнании мной русского языка, а о соблюдении нужных мне ритма и размера»), и – что важнее, конечно – его рассказы.

Разобраться бы, что такое эта ритмическая проза. А не всякая ли проза – ритмическая (если это вообще проза, а не заметка грибников в стенгазете)? И, с другой стороны, если вспомнить Андрея Белого с его «Моя проза – совсем не проза; она – поэма в стихах (анапест); она напечатана прозой лишь для экономии места; я – поэт, а не беллетрист», то так и хочется сказать: нашел, чем хвастать. В том смысле, что, заяви художник, что я, мол, не живописец, я танцор, оттого и картины мои надо прыгая и выделывая па разглядывать, – и что бы мы сказали? Нашел чем!..

Но у Лачина до этого не доходит. Он беллетрист. Точнее, он и беллетрист, в хорошем смысле. Его ритмическая проза (строго ритмическая! – предупреждает автор) помнит такую простую вещь: рассказ – это рассказ, рассказ, миф, если хотите. Ему, в отличие от стихотворения, недостаточно быть «лингвистическим событием», он с событием– с событием внутри, сюжетом. И этот сюжет должен затягивать, должен иметь некую силу, с самого начала, иначе это начало не потащит дальше, не поведет до конца, – да просто читать не станешь, вот и все. Вот Лачин пишет: «Десятилетний Исаак поступил неглупо:…», – и надо ведь узнать, в чем же неглупо. Пишет: «Меня не трогает, когда плачут и жалуются на потерю близкого человека, сидя в кругу друзей и родных, и вокруг утешают их, сочувствуют. Меня не трогает – я им завидую. Со мной было страшней…», и надо же узнать, что же страшней было.

Вот в этом Лачин беллетрист. Он читаем, он читается. Его слушаешь, потому что он рассказывает (вот в этом своем ритмическом режиме, но рассказывает, спрашивает, заинтересованно, заинтересовывая). Это ценно. Не знаю, как вам, но для меня современная проза по большей части просто нечитаема… Может быть, люди говорят что-то хорошее, что-то важное – я не знаю, я просто не в состоянии прочесть, нуууудно-то как. А Лачин – находка. Первое условие – условие читаемости – он выполняет. Пирог должен быть съедобен, книга – читаема. И уж потом можно спорить о вкусах…

Елена Зайцева

Литературно-художественный журнал «Новая Литература», 08.2005

Барабаны

(сказка с реалистическим концом) соч. 58

Яне Кандовой

Принцессе Яте было восемь лет. И всегда-то была она капризна, а захворав, стала несносней прежнего. Смех и веселье ускорят выздоровление девочки, твердили лекари. Закатил король празднества, созвал музыкантов, жонглеров, акробатов и фокусников, и даже полосатые обезьяны с острова Буй, явившись на дворцовую площадь, исполнили танец с бананами – ничего не помогало. Ята только нюхала ромашки и брезгливо морщилась: «Фуй!».

Тогда со дна великой реки Тил поднялся толстый белый дракон. Редко белые драконы выходили на сушу, и дивился народ. Он важно протопал на площадь, пыхтя и отдуваясь, не глядя на зевак, и – бух! – плюхнулся толстым задом на землю прямо против трона принцессы – а она собиралась смотреть очередное представление. «Безобразие!» – возопили кругом. А Ята закрылась букетом ромашек и сказала испуганно: «Ай!». Но дракон не смутился. Он завалился на спину, выставив круглый толстенный живот, задрал хвост с расплющенным концом и забил по животу: бум! бум!

Это было просто чудо. Никому еще не доводилось слышать столь глубокого и мелодичного звука. Он пьянил, веселил, но только умиротворенным, покойным весельем. Люди пускались в пляс, не смущаясь даже присутствия королевских особ. Но король не гневался: он и сам с трудом оставался на месте, только легонько подпрыгивал и хлопал себя по животу – наверное, пытался извлечь те же звуки. А принцесса выронила цветы, захлопала в ладошки и как завопит, суча ножками: «А-тя-аа! Бум-бум!»

Никто и не приметил за всеобщим ликованием, как толстяк-дракон вернулся в реку. А здоровье принцессы с того дня и впрямь пошло на поправку. Излечил ее мудрый дракон.

Только люди никак не могли позабыть те чарующие звуки. Без устали отлавливали они речных животных и, зарезав, натягивали животы на деревянные остовы. То-то были барабаны! То-то счастье было людям! И не стало вскорости белых драконов.

Правда, это уже не сказка. Это жизнь.

Демон а’капелла

соч. 92

И Демон видел…

Лермонтов, «Демон»

Участники этой истории живы, но их показания только путают дело. Героиня же дело особое – она-то дела не путает, но и не дает показаний.

В газетах можно было прочесть следующее: «К радости искушенных меломанов нашего города, ожидается постановка оперы-оратории «Демон» (по Лермонтову) яркого композитора современности Л., в концертном исполнении. Труппа артистов, собранная самим Л., гастролирует по столицам постсоветских республик, и Б. оказался четвертым в этом списке. Необычность нового (после Рубинштейна и Фитингофа-Шеля) «Демона» в том, что это опера а’капелла, возможно, единственная в своем роде. Термин a cappella означает пение без музыкального сопровождения. В оперном жанре это очень необычно. Столь своеобразный жанр, как и многообещающая Жанна Каднова (партия Тамары), несомненно, найдут у нас своих поклонников». В другой заметке читалось: «Стоит добавить, что Орасио Скарлатти (партия Демона) – прямой потомок двух итальянских музыкальных классиков: Алессандро Скарлатти и его сына Доменико, обосновавшегося в Испании».

Между тем московская труппа была не столь дружным творческим коллективом, как это описывалось самим Л. в интервью и местными журналистами. Прежде всего, Дмитрий Маркин (партия князя Гудала) заявил Жанне и Л., что всегда умел сработаться с любой певицей и славится этой способностью не меньше, чем своим голосом (и даже больше, ехидно думали иные собеседники), но теперь столкнулся со столь капризной особой, что не сможет сработаться уже ни с кем и никогда. Гримерша Любовь Иванчук и две хористки сказали Сергею Шиншинову (партия Ангела) и еще сорока четырем знакомым, что творческого человека, конечно, можно понять, но пусть Л. сперва напишет шестьдесят опер А. Скарлатти, а потом уже шлепает мягкие места, а покамест обойдется своим. Ангел же сообщил Жанне и Орасио Скарлатти, что хотя терпение у него ангельское, но он мужчина и не позволит даже Демону в себя что-либо вставить (так и сказал). Словом, группу терзали раздоры.

Впрочем, все – даже мужественный Ангел – сходились в том, что лучшего Демона, чем Орасио, подыскать очень трудно. Сатанинскими были у него и профиль, и разлет бровей, и рост, а главное – его бас, почти профундо, воистину демонической глубины. Как сказал бы Пристли, у этого человека в прошлом было прекрасное будущее. Еще о нем говорили, перефразируя известную поговорку: «на детях пращуров природа отдыхает». Родился он в Ленинграде, испанцем был только на четверть, испанское имя было родительским капризом. Сгубило же его то, что в Союзе к мужеловству относились куда хуже нынешнего. Между тем Орасио уже тогда вполне оправдывал прозвище «либераст», данное народом постсоветским либералам. Правда, роль он играл активную и, скажем так, плодил юных либерастов, в результате чего два года отсидел. Сейчас ему было лет сорок. Наконец, был он человеком несерьезным, склонным к розыгрышам – порой весьма неуместным – во всех творческих коллективах, в кои его заносила судьба. Вот и теперь он уже пару раз запаздывал на репетиции, рыская по новому для него восточному городу в поисках предмета любви, а также портя отношения с ангельским Шиншиновым. Пока Л. с Жанной и Ангелом ехали за город, в дом-музей Лермонтова, и рассматривали средневековые замки и зороастрийский храм, а князь Гудал с любовью (и Любовью) обходил местные рестораны, поглощая княжеские порции хаша, довги и пахлавы, Орасио алашил по злачным местам, приглядываясь к местным парням. «Мерзкий город, – супил он брови адского полета. – Все одеты в черное, каждый второй небрит». Жанна сокрушалась, что самая романтичная партия досталась самому вульгарному представителю труппы, а Л. шутил, что Орасио готов отдать пятьсот пятьдесят пять сонат своего предка, Д. Скарлатти, за такое же количество смазливых юнцов.

Опера ставилась – как уже говорилось, в концертном исполнении, без декораций – в здании кирхи, в высокой готической зале с органом. Занавес скрывал импровизированную сцену. Представление начиналось в семь, и в половине седьмого двор кирхи заполнила публика человек в сто, уже втекавшая в залу и не подозревавшая о панике, царившей за кулисами. Панику вызвало отсутствие Орасио – домашний и мобильный телефоны молчали, общие знакомые также пребывали в неведении. Под готическим сводом кипели страсти, достойные Средневековья. Маркин, уже вошедший в роль князя, говорил, что зарежет извращенца, и сверкание белых (напудренных) бровей на покрасневшем лице заставляло верить в это. Иванчук наскоро гримировала трясущегося Л., решившегося заменить содомита и потому спешно демонизируемого. Трясся же он как от бешенства, так и от непривычной роли певца. Жанна стояла у открытого окна и думала, что жизнь ее к тридцати годам грозит обернуться такой же пародией на планируемое, какой обернулся Орасио на лермонтовского героя и своих предков, и не выгоднее ли карьера в провинции, по принципу «лучше быть королевой ада, чем фрейлиной в раю». В эту же секунду она услышала удивленные возгласы и поспешила на них.

Тот же возглас издала и она, войдя в залу, – среди изумленных артистов стояла высокая, внушительная фигура Орасио Скарлатти. Постановка не предусматривала костюмов, но он был в средневековом платье: лукко, в которой изображают Данте, флорентийская тога с прямыми длинными складками, напоминающая римскую, из ткани того же красно-черного цвета, что воздух «Ада». «Как-кого черта… – пробормотал Л. – Откуда это…» «Великолепно!» – вырвалось у Иванчук, тотчас испуганно взглянувшей на Л., но он не возражал, не возражал никто. Орасио действительно был великолепен. Красные всполохи на черном, казалось, знаменовали царство Демона. Лицо его, значительнее обычного и несколько бледное, напоминало о старой Испании, где предок его сочинял свои экзерциции. «Чуть не сорвал…» – начал было еще не остывший Маркин-Гудал, но князь ада посмотрел на грузинского феодала так, как… да так и взглянул, как князь инфернальный может глянуть на князя земного. «За дело!» – первым очнулся Л., как ему и полагалось по должности. Вскорости поднялся занавес, и четырехголосный женский хор зачал оперу. Над землей парит печальный Демон, дух изгнанья, и нет ни в чем ему отрады. Ибо пошлость земная приедается быстро, а райское блаженство приелось еще ранее.

Мысли Л. шли в двух направлениях зараз: он слушал хор и силился понять, что означает происходящее с Орасио. Последний будто пребывал в некой глубокой печали, казалось даже, что ему не по себе; Л. спросил об этом, получив в ответ лишь небрежный жест, мол, пустое. Вскоре Орасио стоял на сцене и там продолжил удивлять коллег. Голос был его, но лучше всегдашнего, и появилось нечто еще, что трудно выразить словами, это был наглядный пример того, как важно певцу прочувствовать текст. Л. же почувствовал, что сейчас не по себе ему самому, и вдруг, как полный психопат, чуть не затрясся от жути, навеянной на него этим голосом, этой печалью. Он смутился собственной нервозности, кинул взгляд на хористов перед зеркалами и понял, что ими овладело то же чувство. Будто вся труппа на мгновенье впала в оцепенение, но секундой позже все кинулись к вернувшемуся Орасио. «Прекрасно, – говорил Л. под шум рукоплесков за занавесом. – Я даже не ждал…» Орасио будто не выходил из роли, являя на лице смесь той же грусти и еще некой надменности, с которой принимал похвалы. Л. вновь овладело чувство чего-то зловещего, начавшего происходить, но прежде всего он был профессионалом, а не человеком, ибо, если в Союзе говорили: «главное, чтоб человеком был», то при капитализме говорят: «хороший человек – это не профессия». И потому дальнейшие распоряжения он отдавал в приподнятом состоянии духа.

В дело вступил мужской хор, также четырехголосный. Жених Тамары скачет на свадьбу, но он прискачет в царство смерти. Сгубит его дух инферно, Тамару ожегший алкательным взором, и ее погубит также, еще не ведая того. Зачин, данный обликом и поведением Орасио и особливо его арией, воздействовал на всех артистов, хор пел будто бы одушевленнее прежнего. Л. отложил расспрос Орасио, решив дать необычному состоянию последнего продержаться до конца спектакля. Сцена Тамары с отцом прошла как положено, но казалось, что Жанна довольна собою менее Маркина. «После вас все не то, – сказала она Орасио. – Вы сегодня в голосе, боюсь, Тамара вам не соответствует. Чтобы так петь, стоит отдаться Демону, как лермонтовская княжна». «А вы отдайтесь», – спокойно сказал Орасио. «Хе-хе», – хихикнула Каднова, несколько растерянная от необычной шутки. Орасио лишь улыбнулся, с плавным мановением руки. Он не выходил из роли.

Нет, положительно он сегодня в ударе, думали все, слушая дуэт Демона и Ангела, а когда Демон воскликнул грозно: «Она моя!», Жанна впала вдруг в состояние, в коем недавно пребывал Л.: ей тоже было жутко, и показалось, что ее трясет. «Нервы шалят» – подумала она, а через минуту уже не знала, что думать, пораженная этим дивом, этой красотой, рванувшей вверх и забившейся в готическом своде, и не смела верить, что это ее меццо-сопрано, достойное демонического баса коллеги, и не верилось публике, что человек поет, не ангелика; она ведь знала, знала, что в ней таится нечто, и теперь это нечто ввергало в трепет присутствующих, в этих двух голосах была битва Рая и Ада, и полем битвы было сердце Жанны. Когда Орасио воскликнул: «Люби меня!», у нее на долю секунды мелькнула сумасшедшая мысль, что она влюблена в него, в сего бузотера-мужеловца, что и взглядом и голосом – Демон. В следующую долю секунды ей почудилось, что Орасио, глядящий ей в глаза, понял это. Только когда дали занавес, она стряхнула с себя наваждение.

«Ядрена мать! Это мой голос!» Именно столь вульгарным восклицанием она определила свои чувства за кулисами, за что не стоит судить ее строго: Жанна, хоть и была романтиком, но выросла при демократии. «Божественно, – повторял Л., пожимая руки певцам. – Или дьявольски. Мы покорим весь мир. Слушайте, что творится с публикой». Он уже окончательно простил Орасио маскарад со средневековым платьем. Он прощал уже все. В эти часы гримерша и хористки впервые спокойно поворачивались к нему спиной – Л. даже забросил шлепки.

Сцена в монастыре действительно привела слушателей почти в неистовство. Женский хор, следующий далее, выступил на две минуты позже намеченного. Л. написал эту часть в стиле школы «строгого письма», во главу угла поставив благозвучие. Мастерство исполнения подчеркнуло именно это достоинство, со времен Палестрины не возносился к небу столь отлаженный хор ангелиц, казалось, именно сейчас вокалистки прониклись христианством. «Divinita. Или дьявольщина. Вы все великолепны, – говорил Л. князьям земному и преисподнему. – Здесь мало кто способен оценить подобное». «Да, мало, – меланхолично ответствовал Орасио. – Мерзкий город». Маркин и Иванчук слегка улыбнулись, вспомнив причину неприятия этого города темпераментным испанцем. Кстати сказать, Шиншинов в свете происходившего взирал на Орасио почтительней прежнего, и можно было подумать, что еще немного, и Ангел уступит демоническому напору; впрочем, этого никто не подумал. Да и сам Орасио в тот знаменательный день не располагал к подобным мыслям, недаром позже все вспоминали, что своим видом и поведением выделялся он среди коллег так же, как его исторический костюм на фоне концертных фраков. Только Жанна не вспоминала ничего, а буде могла, то сказала бы, что Орасио выглядел и держался так, будто опера написана и это здание выстроено специально для него.

Л. написал либретто согласно версии А. Марченко, по которой глава поэмы со спасением Тамары Ангелом написана Лермонтовым вынужденно, из-за цензуры, и она отсутствовала в сочинении Л. Тамара осталась в царстве Демона, благостный хэппи-энд ортодоксального христианства отсутствует. Л. – а согласно ему и сам поэт – видел finalita morale именно в этом. В качестве эпилога мужской и женский хоры комментировали произошедшее, подобно хорам Эллады. Но лучшим комментарием был рукоплескный гром, несшийся из залы при выходе всех участников во главе с Л. по окончании оперы. Композитор кланялся, передавал цветы, и, благодушествуя, уже за занавесом, даже ответил на звонок с незнакомого номера, чего обычно не делал. Незнакомец сообщил, что Орасио Скарлатти сегодня днем устроил бузу в баре, домогаясь какого-то юношу, ранен ножом и только сейчас пришел в себя, но ему еще трудно говорить. Ошеломленный Л. оборотился к артистам, но Орасио не увидел, да и будь он сейчас здесь, его бы не приметил никто, потому что кричала Любовь Иванчук, указуя окружающим на Жанну Каднову, распростертую на полу со струйкой крови изо рта. Труппа окружила труп, и странное дело: на секунду певцы застыли вкруг него недвижно, можно было подумать, что они, как на сцене, продолжат излагать происходящее пением. Но этого не произошло – лишь тело Жанны, сей кусок мяса, было отныне во власти земных вокалистов, а дальнейшую судьбу княжны может изложить разве что хор внеземной, и мы прервем свое повествованье.

Посмертный танец Яаны Тэмаренко

соч. 100

Отец семнадцатилетней Яаны Тамаренко (окрещенной в честь испанского дедушки Яана), намаявшись в Константинополе, решился ехать в Аргентину, ибо пришел к выводу, что совдепия падет не скоро. Он сказал об этом за завтраком, вяло шевеля усами. Она же объявила невпопад, что видела у Никанора Платоновича молодого офицера, он элегантен, но холоден, коренаст, но несколько женственен манерами, постоянно зевал, но его манеры выдавали истинного петербуржца. Он пропал неожиданно; никто не знает, кто он и кем приглашен, даже хозяева. И она бросила взгляд в окно, если не страстный, то, по меньшей мере, с оттенком страсти в посиневших глазах, изобличавший в ней испанское начало. Отец многозначительно оглянул ее, крякнул, надел потрепанную в рядах Врангеля фуражку и вышел.

Незнакомец вновь встретился через день, невдали от храма святой Софии, арестованного четырьмя минаретами. Брюнет стоял на углу, в гражданском платье, ковыряя под рыжими усами зубочисткой[9]. Миновав его, она оступилась и могла бы упасть, но незнакомец поддержал ее под локоть, нежданно вырастя рядом. Поблагодарив по-русски и французски, она удалилась несколько поспешно, смущенная спокойным и тяжелым взглядом черных глаз. Обернулась через квартал и, сладко испуганная сопровождением черножалого взора, поспешила дальше.

Непонятная сладость этого испуга (да и сам испуг был ей мало понятен) вспоминалась на протяжении всей предотъездной кутерьмы – глотания драгоценностей, продажи и обмена вещей, суматошных денежных расчетов; соответствовавшей духу времени, когда все бежали, уезжали, приезжали, глотали камешки и яды, стрелялись, что-то распродавали и высчитывали разницу валют. Две встречи подзабылись лишь при отплытии, как начали истаивать в воздушной синеве константинопольский порт и пышноусые басурмане кофеен, а в синемилой дали уже рисовались гаучо, сомбреро и прерии.

Когда рыжеватые кудри Яаны овеяли ветры Атлантики, а меж ее очаровательных полушарий с победным залпом явились камни, залог безбедности на первых порах, Незнакомец (мысленно она писала это слово с заглавной буквы) явился вновь. Она сидела на палубе, где трио исполняло Доменико Скарлатти, аккомпанируя томными движениями веера в еще более томной кисти. Повернув голову вправо, навстречу бризу, увидела его облокотившимся о борт – уставившись вдаль, он попыхивал маленькой пеньковой трубочкой. Слонявшиеся рядом пассажиры будто не примечали его, а он их. Его солдатская шинель напомнила ей страшилки о красных, ходивших в подобных шинелях, и она отвернулась, боязливо поежившись, а через несколько секунд, вернувшись взглядом, не нашла его, не нашла вообще нигде, только раздымочки из его трубки почему-то стойко держались в воздухе, она их видела ясно. Нет такого пассажира, втолковал ей отец получасом спустя, оглядел ее фигурку от рыжих венчиков макушки до кончиков туфелек и, всмотревшись в блажные глаза, медленно перекрестился.

Больше он про Незнакомца не слышал, а расспросив через день служанку, вновь не услышал подозрительного. Тамаренко настораживали только ее капризы, небывалые до отъезда, нервные покачивания ногой под столом, птичье трепыхание пальцев над книгой, когда он спрашивал, каково доченьке в море. На четвертый день плавания он обедал в салоне-ресторане. Каждый третий присутствующий тоже был эмигрантом-славянином, а полковничье звание, дородность и окладистая борода Тамаренко внушали почтение и остальным двум третям. Он внес достойную лепту в поедание, распитие, фехтование зубочистками и обсуждение межконтинентальных новостей, со вкусом излагая перипетии крымской кампании, вначале восхваляя Врангеля, потом журя, наконец, порицая, встав во главе белого дела и изгоняя из России «большевистскую чуму», и уже почти изгнал, когда собеседники сомлели, он также почувствовал усталость и удалился, столь умиротворенный, что не заметил опасного блеска вновь посиневших глаз Яаны, не понял, что пуще прежней нервозности должны настораживать эти внезапное спокойствие и одновременно налет праздничности во всей ее осанке, будто перед балом, будто ею найдено, замечено нечто искомое.

Ему приснился тяжелый длинный сон – верно, по причине переедания, – плавно перешедший в кошмар. Он был уже в Буэнос-Айресе, на балу-маскараде, где за карточным столом, недалеко от танцующих, излагал сеньорам в сомбреро и с сигарами причины отступления белой армии, потом обернулся и увидел отворяющиеся двери, обе створки, как для короля, явно без участия рук, и узрел Незнакомца, при шпаге и в мундире, сошедшего со старинных фамильных портретов Тамаренко, и десятка два гостей расступились, освобождая проход к его дочери. Далее присутствующие, в средневеково-барочно-рокайльных платьях, застыли в статуарных позах в два ряда, только замедленно поводя и покачивая головами и руками, верно, в знак удивления от зримого меж рядами. Порозовевшую Яану в красном ренессансном платье вел в танце Незнакомец, широкоплечий юноша малого роста в шитом золотом мундире, эполетах и туго обтягивающих ноги белых лосинах, выдававших выпуклостью соблазненный Евою орган. Тамаренко хотел привстать, но не мог. Танцующие прошлись по залу, кружась, и скрылись в соседней комнате. Парой секунд позже Яана появилась на пороге и, окинув взглядом финальную сцену гоголевской пьесы, спокойно и медленно затворила двери. Музыканты прервали игру. Тамаренко дергался в креслах, пытаясь встать, гости также подергивались, видно, пытаясь двинуться с места. Ему казалось, что так прошло минут пять. Наконец двери распахнулись, и вышел Незнакомец в красном платье Яаны. В полной тишине, облитый празднично-безучастным светом, невидяще глядя перед собой, медленным размеренным шагом он прошествовал обратно мимо полуокаменевших гостей. Теперь они поводили головами несколько иначе, оборачиваясь друг к другу с удвоенным удивлением на лицах, а Тамаренко отчего-то задержал внимание на том, что это брюнет, но рыжеусый. Когда новый владелец яаниного платья удалился из залы, а гости бросились в комнату, откуда начал шествие Незнакомец, Тамаренко стряхнул временный паралич, ринулся вперед, расталкивая тоги и мантии, и увидел дочь в мундире лейб-гвардии времен Николая I, лежащую на оттоманке с руками по швам, с закрытыми глазами, со шпагою на теле и смертной бледностью на лице. Он задергался, хватаясь за туники и плащи, и проснулся.

«Смерть жидам, большевикам и антилихентам», – прошептал он любимую свою поговорку, сел, стал спешно креститься и вдруг застыл, полуоткрыв рот, ибо заслышал музыку. Лунный свет окрашивал каюту тихим ужасом. Тамаренко прильнул картофелиной носа к иллюминатору и увидел на палубе Яану, вальсирующую с Незнакомцем в мундире русского гвардейца времен деда Тамаренко, а за ними, у борта, сидели и играли на скрипках три музыканта, виденные вечером в салоне. Танцующие кружились очень медленно, будто в такт не музыке, а волнам, выбивающим о борт свою вечную мелодию, а складки ночной рубашки Яаны почему-то не сгибались, как накрахмаленные. Отец выбежал в коридор и сел, как рухнул, в том самом параличе, выпавшем из сна в реальность вместе с танцем. Танцевавшие вошли в коридор, прошли мимо него, глядя перед собой, и он приметил, что глаза дочери более синие, чем когда-либо прежде, как небо за иллюминаторами. Послышался звук затворяемой двери, он продолжал сидеть, припав к стене, и ему казалось, что так прошло минут пять. Потом почувствовал, что может шевелить шеей, обернулся и увидел, что дверь распахнулась и показалась Яана, в форме Незнакомца и при шпаге. Мундир был широк ей в плечах и свисал, зато штаны сидели как влитые. Она проплыла по коридору, кружась в танце с невидимым партнером, и выплыла в ночь. Тамаренко стряхнул оцепенение и выбежал за ней. На фоне фиолетового пятна ночи Яана медленно кружилась над волнами в танце с невидимкой, удаляясь, размываясь в синеве. «Дьявол!» – шепотом воскликнул отец и почему-то, потерявшись, прошлепал босыми ногами обратно в каюту и увидел лежащего на диване юношу, с руками по швам девичьей ночной рубашки, смертно бледного, с немигающим взглядом в потолок и какою-то презрительной улыбкой на застывших губах[10]. Отец побежал обратно, воззрился на звезды, сел у ног скрипачей, что, опустив глаза, все играли, уставился перед собой и стал ждать, когда закончится и этот сон, бывший для него страшнее, хотя в нем не Яана лежала на смертном одре, а ее Демон, она же удалилась в полете, в танце, пусть даже посмертном, но отцу так казалось страшней, и он все сидел и ждал чего-то под луною и скрипками.

Святость и предательство Дзёанны-о-Цуру

соч. 75

Яне Кандовой

…дьявол не раз являлся в тех деревнях… в облике невиданного арапа…

Акутагава. «О-Гин»

Было это в годы Гэнна[11], в глухой деревушке. Постоянная угроза смерти витала над четырьмя ее жителями, и все потому, что приняли они святое учение Эсу Кирисито-сама[12], принца страны Бэрэн. Супруги Дзёан-Рёхэй [13] и Мария-о-Мити были обращены в новую веру патэрэном Мигэру Юноскэ, которого, в свою очередь, обратил к господу рыжеволосый проповедник с орлиным носом, прибывший из южных стран[14], еще в годы Кэйтё. Когда дочери Рёхэя, о-Цуру, было восемь лет, она прошла сагурамэнто, получив имя Дзёанна.

Жили все они бедно, и стоило им выдать себя, как ждали их костер или распятие[15]. Но и в этой жизни были они счастливы. Терпеливо снося все тяготы, внутренним взором они уже зрели чертоги парайсо. И дабы помешать спасению верующих, их не замедлил посетить дьявол.

Случилось это, когда Мигэру тяжело занемог и уже не вставал с постели. Казалось, дни его сочтены. И вот тогда, поздним вечером явился в дом Дзёана-Рёхэя местный лекарь. В тот час о-Цуру по давней привычке молилась под сенью смоковницы (ей было уже шестнадцать), а родители, сидя у очага, тревожно глядели на гостя, не зная, чего ожидать. Тот сказал, что Юноскэ очень плох и средств на лечение не имеет, но его можно спасти, если добрые люди оплатят или отработают лечение. Рёхэй поспешил заверить собеседника, что отработает. Если же, продолжал тот, будет у него какая просьба, то надлежит беспрекословно ее выполнить.

– Поклянитесь мне в этом, – неожиданно грозно добавил лекарь, – спасеньем своих христианских анима.

Слова эти громом поразили хозяев: гость прознал их тайну, и теперь их жизнь в его руках. Но этого было уже не изменить, и Рёхэй дрожащим голосом произнес требуемую клятву, и о-Мити неслышно повторила за ним. Довольный лекарь попрощался и ушел. Немногим позже вернулась о-Цуру, и родители, рассказав о происшедшем, велели с завтрашнего дня быть вдвойне осторожной при соблюдении постов и чтении оратио, дабы не выдать себя и другим односельчанам. О-Цуру, не подымая глаз, изъявила покорность и улеглась, а Рёхэй с женой еще долго не смыкали глаз.

На следующий день, когда Рёхэй ходил за скотом, а о-Мити жала ячмень, вдруг нагрянула стража, ведомая о-Цуру, и без лишних слов вошла в дом. Под изголовьем был найден курусу, и стражи, переглянувшись, набросили веревки на Рёхэя и о-Мити. О-Цуру стояла, так же опустив глаза, как и вчерашним вечером. То обстоятельство, что их выдала собственная дочь, так потрясло схваченных, что они даже не нашлись что сказать. Когда их повели к наместнику, они лишь повторяли, воздевая глаза: «О дзэсусу Кирисито, прости нашу дочь, пораженную безумием! О сладчайшая сайта Мария-сама, просвети заблудшую дочь праматери Эва!»

Брошены в темницу, пленники подверглись пыткам водой и огнем, но не отреклись от дзэсусу. В конце концов наместник постановил распять их. В ночь перед казнью дверь темницы отворилась, и к обреченным вошла их дочь. Различив ее черты в полумраке, отец закрыл глаза, а мать отвернулась. Дзёанна-о-Цуру молча разглядывала их осунувшиеся лица и воскликнула, залившись слезами:

– О отец, о мать, выслушайте меня! Накануне вашего ареста, вечером, я молилась в тени смоковницы у колодца, а потом завидела человека, вошедшего к нам. Снедаема любопытством, я села у двери и подслушала разговор. Я думала, что пришли меня сватать! А когда он направился к двери, я спряталась в кустах. Выйдя из дома, он обернулся арапом, какого мы видели в книге с поперечными строчками у патэрэна Мигэру. Был он одет в лиловое офурисодэ[16], но лицо имел безобразное. Отойдя от дома шагов на пять, он исчез. Отец, то был дьявол! Он бы вылечил патэрэна, но вы попались бы в его руки, связанные своим обещанием. Теперь же, как мученики, вы узрите сияющие чертоги парайсо! А я… я буду низвер-жена в огонь инфэруно. Ведь я предала собственных родителей. Отец, мать, попросите за меня Сан-Дзёана Батисту или архангела Габуриэру[17]!

С этими словами она выбежала наружу.

На следующий день на глазах у всей деревни Дзёана-Рёхэя и Марию-о-Мити распяли на пустыре подле кладбища. Они долго мучились, глядя в небо и шепча ораторио, а потом испустили дух под ударами копий. Говорят, после снятия с крестов их тела источали дивный аромат. Еще говорят, что взбешенный дьявол, обернувшись каменной повозкой, всю ночь с грохотом разъезжал по месту казни и бился о кресты. Еще бы – ведь он потерял сразу двух намеченных жертв. Но вот заполучил ли он Дзёанну-о-Цуру? Конечно, она впала в смертный грех, предав сподвижников по вере, к тому же собственных родителей. Однако, не случись этого, они стали бы добычей дьявола, а не ревнителями веры.

Но так рассуждать опасно, иначе можно дойти до страшной ереси, гласящей, что Иуда совершил великий подвиг, дав Иисусу возможность искупить грехи человечества. Но ведь Иуда горит в преисподней. А потому будем считать, что и Дзёанну-о-Цуру поглотил огонь инфэруно.

Анна Сандэмо

г. Санкт-Петербург

Студентка Санкт-Петербургского колледжа туризма.

Публиковалась в серии «Антология Живой Литературы» (АЖЛ) издательства «Скифия» в 2016 г. (Том 3 «Листая свет и тени»).

© Сандэмо Анна, 2017

Из интервью с автором:

Данное произведение представляет собой отрывки мистического романа о том, как мстительные желания одного человека могут в более осознанном будущем ополчиться против него самого и привести к определенным странным и негативным последствиям. Все темные тайны души могут в один миг обернуться против их же первичного источника – Дьявол коварен и не пытается угодить тому, кто решился связаться с ним и воззвать к его помощи.

Дьявол не знает слова «нет»

(фрагменты романа)

Часть 1

Алина

– Тебе все понятно, Алина? – Рашка, как обычно, сидел в своем кабинете, за своим любимым письменным столом.

– Более чем, – тихо ответила я. Рашка любил, когда в нем признавали босса: когда разговаривали с ним послушно и тихо, когда подчинялись всем его указам, когда страшились его «ужасного» взгляда. Я одна из немногих, кто старался поддерживать видимость этой власти над кланом. Рашку было легко обманывать: он не годился для босса. Я давно говорила Люциферу, что его пора заменить, но тот лишь покачивал головой и говорил что-то вроде: «Он мне как родной, не могу я выставить его из ЦБС…» Даже у бессердечного и жестокого Дьявола есть чувства.

– Тогда вперед, – Рашка безразлично махнул рукой, затем почесал свой левый рог и прокрутился на стуле так, что оказался лицом к огромному окну, через которое были видны вулканы, изрыгающие лаву. По сути, Ад напоминал огромную пещеру, только бездонную, в которой даже небо есть и озера с реками. Большинство рек и озер, правда, лавовые, но все же есть и с водой, только вода в них течет почему-то черная: она чистая, но черная. Люцифер травил нам с Олей байки про то, что озера и реки черны, потому что в них скапливаются все самые жуткие и отрицательные эмоции мучеников в Аду. Правда или нет – вот не знаю.

– Простите, Рашка. Есть один вопрос, – решилась-таки спросить я, слегка опустив глаза.

– Да, да? – полуобернулся он, сверля меня своими темно-фиолетовыми глазами.

– Но… Разве в мою компетентность входит истреблять провинившуюся нечисть?

– К чему такой вопрос? Ты профессиональный и уважаемый демон в адском обществе. Никто бы и не подумал дать тебе такое смешное задание! – теперь он повернулся ко мне полностью, положив руки, сцепленные в замочек, на стол перед собой.

– Странно… Но вчера на почту мне пришел пакет с заданием по истреблению нечисти в районе Р-5. Кажется, они там всем поселением что-то нарушили. Этим ведь занимаются обычные демоны, – объяснила я.

– Хм… Действительно странно. Возможно, тут какая-то ошибка. Я сегодня уточню, когда буду в министерстве, – он опять развернулся ко мне полубоком, оставляя лишь одну руку лежать на столе, но взгляд от меня не отвел.

– Буду премного благодарна вам, – слегка поклонилась я.

– Иди, – приказал он. Я повиновалась и вышла из кабинета.

Выйдя из ЦБС, я решила вернуться на Землю, так как перспектива провести еще одну ночь в замке Люцифера меня почему-то не устроила. Я направилась к вратам Ада. Малик сидел у ворот и что-то записывал в свой блокнот. Малик – черный ангел, главный страж ворот, ведущих в Ад. Есть еще восемнадцать стражей, но их я почему-то не наблюдала рядом – видимо, отлучились по просьбе Сатаны, ведь обычно он распоряжался стражами.

– Алина, куда направляешься? – не отвлекаясь от своей писанины, спросил Малик.

– На Землю, домой, – кратко и сухо кинула я.

– Хорошо. Удачной поездки, – усмехнулся он, оскалившись.

Я вышла за пределы врат и устремила взгляд на огненную надпись над воротами: «Оставь надежду, всяк сюда входящий…». Звучит зловеще, но теперь я не боюсь таких вещей.

Ландшафт начал потихоньку блекнуть, темнеть, туманиться, и вот я уже стояла под огромным дубом, который рос рядом с моим земным домом. Жила я в девятиэтажке, с отцом, матерью, бабушкой и кошкой.

Я обошла дом, взглядом нашла свой подъезд и по привычке демона переместилась туда, растворяясь в черном жидком дыме. Я набрала на домофоне цифру 46 – он зазвенел. Мать подошла не сразу, звонков через пять. Ее голос был вялый и уставший. Когда же я появилась на пороге квартиры, она тухло окинула меня угасающим и пустым взглядом, а затем спросила:

– Зачем ты будила меня домофоном, если могла сама спокойно переместиться тихонько в свою комнату? – она скрестила руки на груди.

– Хотела сделать хоть что-то по-человечески. В Аду теряешь свою человечность, а я была там уже две недели, мне необходимо сделать хоть что-нибудь как человек, – я оглядела мать оценивающим взглядом. Она была одета в розовый махровый халат, теплые носки, на голове был обыденный утренний бардак из длинных спутавшихся после сна волос, лицо не выражало никаких материнских чувств: ни тепла, ни любви, ни радости за то, что ее дочь вернулась наконец-то из АДА. С тех пор как она узнала, что я демон, а произошло это почти сразу после моего превращения, она изменилась. Поначалу мама пыталась как-то бороться с этим: приводила домой батюшек, чтобы они освятили квартиру и меня за компанию. Таскала меня по церквям (ага, учитывая то, что я не могу ступить на святую землю), звонила всяким экзорцистам, которых только могла найти в Петербурге, а их оказалась у нас в городе не так уж и много – в основном шарлатаны и мошенники. Но все было тщетно: процесс демонализации был необратим. После этого она смирилась, охладела ко мне и относилась как… к должному и безысходному. Хотя я и сама не понимала, отчего все еще живу с семьей, ведь в моей власти было свалить куда подальше и зажить припеваючи. Но что-то внутри меня все еще держалось за эту ветхую и старую квартирку с осточертевшими родственниками. К тому же это было неплохим прикрытием на Земле.

– Если хочешь сделать что-то по-человечески, можешь в конто веки помыть посуду… – она указала большим пальцем на кухню, которая находилась справа по длинному коридору, а затем медленно направилась к себе в спальню.

– Я не до такой степени очеловечилась! – крикнула я ей в след. Мать ничего не ответила. Я направилась в свою комнату. Несмотря на мою темную сущность, комната была светлая и просторная. Белые обои с плотной структурой. Паркет кофейного цвета под стать новой двери (недавно я случайно выломала ее, когда разозлилась на отца). У окна стоял белый деревянный письменный стол, на котором находились лишь ноутбук, подставка для письменных принадлежностей и пакет с ошибочным заданием. Рядом со столом белый шкаф-купе с матовым стеклом и зеркалом во весь рост, далее туалетный столик с огромным количеством косметики и разных флакончиков. На стене висела плазма. С другой стороны комнаты расположилась огромная бежевая кровать, заправленная светлым бельем.

Я плюхнулась на кровать и попыталась заснуть. Демоны могут не спать веками, но иногда мы хотим увидеть сны, ведь это, пожалуй, одна из немногих вещей, которая может ненадолго чуть-чуть вернуть нас к жизни, восстановить наш внутренний мир, дабы мы почувствовали, что он у нас есть. Это как капля воды для путника, бредущего по пустыне. Сегодня я хотела увидеть сон про мое раннее детство, про то, как беззаботно и хорошо мне было. Или класс третий-четвертый, ведь тогда я даже и подумать не могла, что в моей жизни все сложится именно таким жутким образом.

Меня разбудил стук открывшейся двери комнаты родителей. Судя по звуку шагов, это был папа. И он направлялся в мою комнату. Я мысленно заперла дверь на ключ. Сам ключ вынула и опять же церебрально положила на туалетный столик. Максим подергал ручку моей двери, которая всего минуту назад была открыта. Затем ему в голову пришла гениальная идея – постучаться. Ну, кто бы сомневался! По его мыслям мне было понятно, что он хочет взять у меня денег в долг. Хм… Это так забавно: взрослый и в меру способный мужик просит денег у своей дочери. Жалкое зрелище. Как я и прогнозировала, он постучал.

– Алина. Открой, пожалуйста, мне нужно поговорить с тобой, – его голос звучал как-то раздраженно… будто бы он приказывал.

– Смени тон – это первое, – чуть громче обычного сказала я, перевернувшись с бока на спину и положив тыльную сторону правой ладони себе на лоб. – А второе – денег тебе не дам.

– Почему? – отчего-то удивленно и яростно спросил он. И я усмехнулась, представив, как его лысина трескается от негодования, словно яичная скорлупа, а усы начинают выпадать, как пересохшие травинки.

– Я не люблю делать подачки, – глухо из-за неподавляемого смешка прокряхтела я.

– Ты же наша дочь… ты должна нам помогать, ведь ты зарабатываешь до хрена!

– Я больше не ваша дочь. Тем более уж не твоя: вспомни, как ты относился ко мне при жизни, – уже более грубо ответила я.

Наверное, у вас возникнет уйма вопросов: почему я так не люблю своих родителей? Хм, ответ прост: мать постоянно потакает отцу, который сидит фактически без работы и постоянно пьет, приводя домой своих дружков-собутыльников. Никогда не понимала, как они с мамой уживаются вместе, ведь она весьма привлекательная женщина и для своих сорока пяти выглядит довольно молодо. К тому же у нее красивые медово-зеленые глаза и длинные каштановые волосы, приличная и в меру подтянутая фигура, да и вообще она очень женственная и нежная. Отец же выглядит с точностью до наоборот! Из-за постоянного пьянства он почти лысый, если не считать плохо растущих по бокам волос. Усы, которые он с лет двадцати носит под своим горбатым и кривым носом, ему совсем не идут. Он тощий, дохлый, тщедушный и ужасно жадный, алчный, а в маленьких серых свинячьих глазках вечно горит какой-то похотливый огонек. В общем-то, при жизни со мной никто, кроме бабушки, особо не считался. Мама постоянно носилась за отцом, подтирая ему слюни и помогая отходить от очередного похмелья, подбирая за ним бутылки и окурки. Жили мы на заработок несчастной бабушки, которая работала уборщицей в детском саду, и мамы, которая работала воспитательницей в том же детском саду через дорогу. Когда бабушка узнала, что я больше не человек (а она очень набожная старушка), то прямиком слегла, и в настоящее время за ней нужен был постоянный присмотр и уход. Мама теперь, грубо говоря, надрывается одна, но, во всяком случае, на сегодняшний день это не мои проблемы.

– Ах, так! Ну ты еще поплатишься за хамское поведение! – прикрикнул на меня отец.

– Ха-ха-ха! – громко и звучно засмеялась я. – Ты еще смеешь угрожать мне?! Ты, жалкий смертный, который тщетно борется ежедневно за выживание своей собственной задницы, который даже толком не может ничего сделать не то что для своей семьи, для себя самого! Ты не можешь даже справиться со своей алкогольной зависимостью! Куда уж тебе тягаться со мной? И ты еще будешь угрожать мне? Не глупо ли, согласись… – парировала я в саркастическом тоне. Максим ничего не сказал, только стукнул сильно кулаком по двери и утопал в свою комнату, хлопнув дверью.

– С дверью моей можно и поосторожнее: всех сданных тобой бутылок не хватит на ее починку! – насмешливо крикнула я ему вслед. Я обожала такие моменты, я любила затыкать людей и доводить их до белого каления. Это меня забавляло, ведь я видела их насквозь, а потому все сказанное мной в их адрес было правдиво, жестко и беспощадно. Я знала, что родители не выносили моего сосуществования с ними. А что же касается моей кошки Сабрины, то та вообще не могла рядом со мной находиться. Животные вообще очень бурно реагировали на мое присутствие. Они ведь чувствуют, что с ними рядом находится настоящее исчадие Ада.

* * *

Смерть жила в измерении Мортемвалл, как и полагается, ведь она управляла им. Переместиться туда мне не составило труда. Передо мной открылись сумрачные, но великолепные пейзажи лесов измерения Смерти. Твердая и холодная почва, поросшая многовековым мхом, была очень неровной, скользкой и вечно петляла своими изгибами в разные стороны. На высоких каблуках идти было трудно, но я держалась достойно. Деревья повсюду росли неравномерно, были корявыми, сильно изогнутыми и настолько высокими, что закрывали своими хлипкими ветвями весь свет, который пытался прорваться с неба на землю. Кое-где виднелось розовато-рыжее сияние, которое исходило от растений, чем-то напоминающих шиповник. Их красные колючие головки мерцали во мраке леса. Повсюду росли шиповатые кусты, напоминающие терновые. Они извивались и своими корнями разрастались на десятки метров. Корни самих же деревьев сильно вылезали из-под земли и создавали каверзные препятствия. Под некоторыми выпирающими корнями можно было спокойно пройти, даже не наклоняясь. Где-то разместилась липкая и противная паутина огромных паукообразных демонов – стражей этого леса. Кстати говоря, один из них на меня сейчас смотрел. Невероятно бледный мужчина с длинными угольными волосами, с торсом человека и телом исполинского черного паука. Он нахмурился, поглядев на меня кислотно-зелеными глазами, и угрожающе направился в мою сторону. Я сделала шаг назад, когда он достал длинное острое копье.

– Halt! – воскликнула я, выставив перед собой руку в оборонительной позиции. Страж тут же остановился и внимательно осмотрел меня еще раз. В его жутких глазах мелькнуло понимание и мимолетное извинение. Он кивнул и молча дал мне знак идти за ним. Я выдохнула и направилась за пауком.

Он ловко и быстро выводил меня из леса по каким-то тайным тропам. Идти в длинном вечернем платье и на каблуках было неудобно. Пройдя приличное расстояние, мы вышли к поместью. Оно было мрачное, темное, как и все в Мортемвалле. Стиль поместья напоминал стиль зданий в Некрополисе – готически-аристократический. Демон-страж убедился, что я ступила на порог, и безмолвно покинул меня.

Я подошла к массивной черной двери с резными ручками из темного золота. Не успела я коснуться их, как двери медленно распахнулись. Я, не думая, вошла внутрь. Двери тут же закрылись. Я осталась в кромешной тьме.

– Иди сюда, Алина.

Ее спокойный и слегка холодный голос раздался откуда-то слева. Я пошла на него, и вдруг – вспышка света, и я уже находилась в ее кабинете, отделанном под подвал – весь каменный, с цепями. Здесь было угрюмо, сыро и холодно. В центре стоял огромный деревянный стол с кучей бумаг, с большими песочными часами и старинным глобусом. Смерть расположилась в углу. Ее черный оборванный плащ болтался над полом, ног видно не было. Ее бледные, как туманное небо, руки с голубыми прожилками свисали мирно по бокам плаща, который постоянно струился по воздуху. Длинные жидкие бело-серебристые волосы свисали ровными прядями чуть ли не до пола. Лица, как обычно, видно не было из-за сильно надвинутого капюшона. Все ее тело и одежда были увешаны средневековыми украшениями, которые грузно бренчали при каждом плавном движении. Это ее стандартный облик, хотя она может явиться в каком угодно виде.

– День добрый, госпожа Смерть, – официальным тоном произнесла я, поклонившись и встав по стойке «смирно».

– Здравствуй, дорогая Алина. Давно я тебя не видела, моя прелестная девочка, – лукаво, но с холодной интонацией говорила она, «летя» к рабочему месту.

– Да, пожалуй. Извините, я была слишком занята поручениями господина Люцифера и не имела времени посетить вас.

– Все в порядке. Я понимаю. Надо будет сказать ему, чтобы не напрягал тебя и не загружал заданиями, – она медленно села на стул.

– Ваше желание, – я вскинула глаза вверх.

– Присаживайся, – сказала она гостеприимным тоном и, двинув двумя кривыми и тонкими пальцами со «специфическим маникюром», подкатила коричневое кожаное кресло, в которое я плавно уселась, положив ногу на ногу.

– Что вы хотели, Госпожа? – перешла я к делу.

– Я слышала, что наконец-то нашелся ключ от Некрономикон, – она положила свои бледные руки с черными когтями перед собой на стол. – Отправляетесь в Некрополис?

– Да, все верно. Господин Люцифер собирает отряд во главе с Велиалом для похода в Некрополис за книгой мертвых, – отчиталась я. Смерть негромко усмехнулась.

– И для какой же цели Люциферу понадобилась книга? Столько лет она лежала в Некрополисе, не вызывая никакого интереса, а тут вдруг мой внучок так спохватился, так спохватился. Аж разнервничался весь, когда обнаружил ключ.

– Он сказал, что это дела государственные, – уклончиво, но любезно ответила я, услужливо кивнув. Смерть медленно уселась в свое кресло и стала перебирать когтями по поверхности стола.

– Серьезно? А конкретнее? – начала холодно допытываться она. У меня в горле встал ком. Я не могла выдать планы своего Хозяина, но и задумка врать Смерти была не лучшей.

– Он умолчал, – выдавила я, чуть пригнув корпус.

– Как странно… Надеюсь, он не задумал очередную революцию? М..? – Смерть намекающе продолжала буравить меня темнотой из-под своего капюшона.

– Революцию? О чем вы? – я сделала вид, что ничего не понимаю.

– Ах, ты тут всего пару лет и не знаешь, сколько многочисленных попыток Люцифера изменить годами выстраиваемую систему мироздания увенчались провалом! Вроде он затих на несколько лет. Будем надеяться, что он не перевернет все вверх дном снова. – Я неловко улыбнулась и кивнула. Смерть немного помолчала, изучая меня, а потом продолжила беседу.

– Рискованное путешествие, скажу я тебе честно. Многие пострадают там. Нежить в царстве Некрополис очень агрессивная и принципиальная. Они будут отстаивать Некрономикон, чего бы им это ни стоило, – равнодушно и сухо говорила она.

– Вы правы, – поддакивала я.

– Но речь не об этом, – она резко сменила тему. – Я хочу тебе кое-что рассказать.

– Что именно? – заинтересовалась я, подав корпус вперед и сложив руки на колене.

– История. Послушаешь иль ты торопишься куда? – ехидно, но по своему обыкновению безразлично спросила Смерть. Ну что я могла сказать Смерти?! Я должна была остаться, даже несмотря на то, что безумно хотела на Землю, домой.

– Останусь, конечно же. Я вас внимательно слушаю.

– Жил-был на свете один человек, который постоянно страдал. Он вечно ныл и жаловался на то, что жизнь несправедлива, что нет в мире никакого равноправия. От подобных постоянных мыслей его сердце мучилось и болело. И когда оно не выдержало и остановилось, Я пришла и забрала его.

– Расскажи мне, тебе понравилась твоя жизнь? – спросила Я.

– Нет. В жизни совершенно нет смысла. Все ужасно и несправедливо! Одни имеют больше, другие – меньше, а третьи и вовсе не имеют ничего. В чем же тогда истина жизни, если люди не могут прийти к недостижимому для них равновесию и гармонии? Почему не может повсюду быть одна равнодействующая сила, которая упорядочила бы этот бардак?

Я посмеялась над ним.

– Ты не нашел смысла живым, но Я могу помочь тебе хотя бы после кончины обрести его. Поговори с тремя духами, они помогут тебе все осознать и понять, – после этих слов Я испарилась, а вокруг него образовалась непроницаемая тьма. Тьма была безмолвной и черной.

– Иди сюда, – раздался голос в темноте. – Ты искал меня, юноша?

– Да.

Это был Адский Дух. Он жил далеко-далеко внизу, под землей, и был самим злом, самой тьмой. Он рассказал, что душа Человека – первопричина всего. Но если человек уравновешен, то им самим правит свобода мысли, свобода чувства, свобода разума. Человек сам для себя решает, чем он может быть и чего может достичь при жизни.

Распрощался юноша с Адским Духом и дальше пошел во тьме непроглядной. Шел, шел и набрел на белую поляну, которая сияла блестящими цветами и благоухала самыми приятными ароматами цветов. Там поджидал его второй персонаж – Святой Дух. Этот Дух жил высоко-высоко в облаках и был началом всех начал, самим светом, самой жизнью. Он рассказал юноше, что время эфемерно, что течет оно размеренно и тихо, как река; что настоящее, будущее и прошлое – это всего лишь людские воспоминания, которые окутывают разумы человеческие в течение жизни, в течение времени. Если человек живет только сегодняшним днем, то им самим правит свобода мысли, свобода чувства, свобода разума.

Распрощался юноша со Святым Духом и пошел прочь с поляны – снова во тьму. Я уже поджидала его. Я была Духом Смерти.

– Ты видел Адского Духа и Святого Духа. Что извлек ты из встречи с ними?

– Они оба объясняли мне одни и те же вещи, но говорили они по-разному.

– И что же ты все-таки понял?

– Духи рассказывали обо мне. Ведь именно я выбираю между темным и светлым. Я выбираю между добром и злом, страданием и счастьем. Я составляю с миром целое, и мы оба наполняем друг друга. Я могу принести в мир радость и веселье – и мир станет таким, как хочу я. Но я могу принести в этот же мир боль и страдание – и он станет таким, каким хочу я.

– Хорошо. Ты нашел свой смысл жизни. Теперь ты жил не зря, – Смерть окончила свой рассказ

– К чему было это повествование? – задала я вопрос, потирая подбородок.

– Да просто так.

– Ничего не бывает просто так, особенно в вашем случае, Госпожа Смерть, – я вскинула брови и направила взгляд вглубь ее капюшона.

– Я думаю, тебе стоит подумать над этим позже. Сейчас же тебе стоит отправиться домой, на Землю. Я попрошу Люцифера, чтобы он дал тебе и Оливии несколько неделек отдыха. А потом вы отправитесь в Некрополис за книгой, – она встала из-за стола и подошла ко мне сбоку, приобняв за плечи. Ее руки были ледяными, от такого жуткого холода у меня побежали мурашки по всему телу, что странно, ведь я как бессмертная не была чувствительна к температурным изменениям и перепадам.

– Откуда вы знаете про Оливию и ее «арест»? – слегка изумилась я.

– Я все всегда знаю, моя дорогая, – приблизила ко мне голову Смерть. От нее веяло унынием, стужей и прошлыми нехорошими воспоминаниями. Мне сразу вспомнились все те люди, которые обманывали меня, причиняли боль, особенно трое. Они. Я сразу помрачнела, руки мои опустились, в глазах начало темнеть, мысли запутались в один непонятный моток ниток.

* * *

Официантка с трупно-бледным цветом кожи, огромными фиолетовыми синяками под глазами и синюшными губами принесла нам меню.

– Я, пожалуй, возьму рагу из мяса пасюка, филе лесного троглодита с салатом «Пиковая дама», на десерт мне принесите, пожалуйста, мусс из запекшейся крови кентавра, а из напитков я буду… я буду, наверное, сок из волчьих ягод. Да. Записали? Отлично, – Оливия продиктовала свой выбор официантке.

– Так… а вы что будете? – обратилась та ко мне, безынициативно и очень лениво.

– Хм, мне, пожалуйста, только салат с запеченными финиками в кровавом соусе «Мандраж» и коктейль «Багровая роза».

– Хорошо, через пару минут все будет, – пробубнила официантка и шаркающей походкой удалилась.

– Так ты действительно проголодалась? Или это повод просто так набить брюхо в «Укусе Аристократа», а заодно поговорить со мной о чем-то важном? – заложив руки под себя, напрямую спросила я у Оли.

– И то, и то, – хихикнула она. – Ты же знаешь, я никогда не откажусь посетить «Укус Аристократа», даже когда сыта. Но вообще-то, я действительно голодна… и хочу поговорить с тобой, – тут же посерьезнела моя подруга.

– О чем?

– Мне кажется, Ад что-то затевает… Что-то нехорошее. Ты ведь наверняка слышала уже о Некрономикон? – перешла на громкий шепот Оля. Я согласно кивнула.

– Так вот, кажется, наши обнаружили ключ и сумели достать его каким-то чудесным образом! Все измерения сейчас на ушах стоят, боятся, готовятся к войне. Говорят, что Люц просто так никогда и ни за что не отступится… Ты же знаешь, что он не знает слова «Нет». Для него в принципе такого понятия, как отрицательный ответ или отказ, не существует. В общем-то, я думаю, нам стоит готовиться к крупной заварушке. Может, это произойдет не завтра, но в ближайшие лет сто – точно. Я думаю, Люц начнет наводить порядок, он все перекопает, лишь бы найти книгу, а когда найдет, начнет зачистку.

– Я подозревала об этом, – всмотревшись куда-то в сторону, проговорила я. – Книга предположительно в Некрополисе. Начнет он оттуда.

– Это-то понятно, а представь, что будет, если он не найдет там книгу мертвых… я тебе отвечаю, он все измерения и все миры перевернет вверх тормашками, но вытрясет Некрономикон. А это, как правило, ведет к войне. В народе и так в последнее время неспокойно…

– О чем ты? – вот тут я уже насторожилась и решила прислушаться к словам Оливии. – Что значит, в народе неспокойно?

– А то и значит. Ты же сама видишь, что Подземное измерение, точнее наш социум, рушится на глазах. Территорий для расширения у нас нет, – еще ближе склонившись ко мне, Оливия начала загибать пальцы по мере перечисления, – профессиональных демонов с каждым столетием становится все меньше и меньше, а те, которых берут, просто олухи и бездари; экономика у нас ни к черту уже – Люц все деньги непонятно куда спускает, все строится на средства и по инициативе народа, а не за счет государства…

Когда мимо нас прошел вампир, мы тут же замолчали, проводив его подозрительными взглядами, а затем вновь вернулись к нашей беседе.

– Расслоение общества становится все более и более заметным, притом элиты у нас осталось не так много, больше разводится нечисти, потому что опять же государство перестало вести учет «обращенных» из смертных в бессмертных. А это уже не порядок в системе, а полный хаос. У нас нет никакого баланса в измерении. А эти жуткие монстры?! – Оля состроила экспрессивную гримасу отвращения.

– Ты про сордидов? – прищурилась я.

– Про них, миленьких! Да и вообще про изгнанников, отступников и прочих мутантов, – поджала губы та. – Совсем уже омурели, границы видеть перестали! Бросаются на добропорядочную нечисть и нежить, грабят, насилуют, убивают без разбора, и никто их не останавливает, так как, видите ли, не до того всем! Другими, более важными делами заняты! – ядовито ворчала Оля. Тут подошла наша официантка с подносом, на котором источал аппетитный запах наш заказ. Она медленно расставила все в правильном порядке перед нами и вновь ушла, ничего не сказав. Но Оливия не спешила приступать к еде, видимо, наша беседа отбила у нее всякое желание вкусить заветную пищу.

– Откуда столько гневной информации? Я, конечно, знала, что в Подземном измерении не все сладко да гладко, но не до такой же степени!

– Белинская, потому что больше в народе бывать надо и за статистикой следить, а не пропадать целыми днями в замке Люца с его буржуйскими придворными придурками и на «светских мероприятиях твоего будущего муженька»! – сделав передразнивающий писклявый голос, скорчила мину Оля. – Ты когда в последний раз на простой нечестивый народ смотрела? Да они загибаются! А мы спокойненько себе попиваем винцо и шампусик в особнячках и рассуждаем на вечные и философские темы! – сплюнула раздосадованно моя подруга и приступила наконец к еде, умело орудуя ножом и вилкой. Я, немного ошарашенная и не находящаяся, что ответить, тоже решила заняться своим салатом. Так мы ели в молчании минут десять, пока Оля не расправилась с двумя основными блюдами и не отбросила салфетку, утерев ею предварительно рот. На ней лица не было, давненько я не видела подругу такой безрадостной и истинно серьезной. Видимо, Олю по-настоящему озадачила вся эта ситуация, а потому мне вдвойне стало стыдно, что я привлекла ее к этой авантюре с троицей. У нас ведь и вправду есть проблемы и поважнее, чем кучка жалких смертных парней, жизни которых не имеют никакого значения для Иного Мира.

– Ладно, извини, но… меня реально это беспокоит, ведь мы тоже с тобой крутимся во всем этом колесе, вращаемся в этой системе, – искренне начала Оливия, сделав трагичное и измученное лицо. Она не шутила.

– Да ладно, я все понимаю, Оль. Ведь… если война по твоим прогнозам действительно начнется, то нас с тобой это коснется в

обязательном порядке, и тогда не факт, что мы выживем, – я так же, как Оля, бросила салфетку, которую все это время мяла в руках, на свою пустую тарелку. Настроение мое тоже сложно было назвать хотя бы нормальным. Осознав все факты и сопоставив их, я пришла к заключительному выводу, что Оливия права на все сто процентов. Не за горами что-то страшное, и ощущение это сложилось у меня еще в лавке…

Часть 2

Спустя 143 года…

Алина

Я лежала на кушетке в своей временной квартире рядом с открытым нараспашку балконом и созерцала трещинки на плохо выбеленном потолке с разнообразной красочной лепниной, которая казалась мне слегка несуразной и не соответствующей стилю данных апартаментов. Одна моя рука была закинута тыльной стороной на лоб, чуть прикрывая глаза, а вторая лежала рядом с раненым бедром. Пуля вошла и не вышла насквозь. Очень жаль. Так было бы легче окончить регенерацию. Надо бы вытащить ее, чтобы поскорей ушла эта легкая ноющая боль и кровь остановилась. Я убрала руку со лба и плавно опустила ее на противоположное бедро, чтобы вытащить серебряную пулю с наконечником в виде распятия. Как мило! Эти борцы против нечисти и нежити перечитали фольклорную беллетристику и теперь думают, что вампира можно убить осиной, серебром, молитвами, святой водой или распятием на пару с иконой. Это так глупо. Я знала вампира, который ходил в церковь каждое воскресенье и замаливал там свои грехи, накопленные за почти триста лет жизни. А еще знала вампира – серийного маньяка-насильника, который ходил в церковь по три раза в неделю и молился там с утра до позднего вечера. И оба они живы, здоровы. Посасывают себе кровушку невинных людишек. Какая ирония… Все эта Некрономикон. Интересно, я избавилась от нее навсегда или она просто на время исчезла? Хотя меня больше не должен волновать этот вопрос: я ведь больше не демон, что меня премного радует. Я уже и не помню, когда это случилось, но было это очень давно. Оливия уже давно мертва, да и Сережа тоже. Навряд ли в этом году я смогу навестить его могилу. В этом году я сделаю исключение и приду чуточку позже обычного. Надеюсь, он не сильно расстроится, если я навещу его могилу на месяц или два позже.

Признаться, вся эта катавасия с истреблением Высших вампиров помотала мне в свое время нервишки. Все же Люцифер нашел способ, как подкопаться ко мне. Видать, он решил, что книжонку я себе прикарманила, но как найти меня, он не знал, ведь с тех времен я стала свободным и независимым существом. Я всегда была далека от политической и социальной жизни Иного общества, ибо большую часть своей бессмертной жизни провела в отшельничестве и изоляции. Порой я совершенно выпадала из временных рамок, ибо смертный и бессмертный миры менялись с бешеной скоростью, а я попросту не поспевала за ними. Таким образом, я совершенно ничего не знала, теряясь в собственных логических догадках, отчего началась та или иная бойня. Но теперь, кажется, бойня переросла в настоящую войну. Премного жаль, но я собираюсь пропустить это чудесное событие, в очередной раз смывшись. Пора вновь лечь на дно.

Бедро напоминало о себе легкой тягучей болью. Одним резким движением я выдернула пулю из ноги, расплескав немного крови на свою блузку. Черт! Она безумно дорогая, теперь ее в помойку только или на тряпки.

Я придирчиво осмотрела пулю, нахмурив брови.

– И это все, на что вы способны? – усмехнулась я, выкинув пулю за балкон. Краем уха я услышала, как она долетела до самого низа и стукнулась об асфальт. Сегодня я убила троих борцов. Теперь эти букашки станут мстить. Черт! Нет, мне, конечно, несложно избавиться от них еще и еще раз, но все же на это нужно время, которого у меня сейчас не так много. Все же подготовка к отшельничеству требует многого, в том числе и времени, а перед этим мне еще нужно успеть съездить по делам в Трансильванию.

С балкона веяло ночной прохладой. Я любила Бухарест. Столица Румынии, как ни крути, – замечательное место, чтобы отдохнуть некоторое время, в перерыве между делами и работой. Тонкий, прозрачный тюль развевался на ветру, доставая своими краями чуть ли не до самой кушетки, на которой я лежала. Бедро уже давно затянулось, а от пули осталась только небольшая дырка на моих черных джинсах. Мне нравились эти джинсы, но теперь придется и их выкинуть. Жаль. Я на этих борцов такими темпами весь свой гардероб переведу. У меня опять же не так много времени, чтобы каждый день по бутикам разгуливать, выбирая себе новую одежду. Мне захотелось выпить чего-нибудь бодряще-алкогольного. Я медленно и лениво встала, выпрямив спину, как доску. Я никогда не горбилась. Всегда старалась держаться ровно и прямо, чтобы не выглядеть устало и утомленно. Это сбивает всякое впечатление о деловой и успешной женщине.

Я подошла к бару и достала стакан. Наполнила его льдом, виски и колой. Со стаканом в руке я прошлась до гардеробной – там переоделась в домашние шорты и черную спортивную майку. Мне было лень смывать макияж, поэтому я решила лечь спать так, и мне было плевать, что наутро все это будет выглядеть не так привлекательно, как сейчас. Да и волосы хорошо бы помыть, а то провоняла этими людишками. Теряю свою темную натуру.

Только направляясь в спальню, я почувствовала незнакомый и чужой запах нечеловека.

– Кажется, воняет псиной, – с отвращением сказала я сама себе, наморщив лицо и чуть сильнее сжав стакан.

– Попридержи язык, вампиреллочка! – раздался с балкона девчачий дерзкий и резвый голос. Я не спеша обернулась, чтобы посмотреть на нарушителя моего покоя.

– Френсис! Закрой рот! – осек девчонку мужской грубый голос. Окончательно повернувшись, я увидела, что на моем балконе стоят двое: мужчина и девчонка. Мужчина казался мне знакомым, но я никак не могла вспомнить, где я уже видела эту нахальную мужицкую физиономию. Пепельные волосы небрежными прядями спадали на лицо, прикрывая необычные, яркие глаза незнакомца. Темная щетина покрывала почти всю нижнюю часть лица. Одет он был в черную толстовку с высоким и широким воротом и темно-синие потертые узкие джинсы со слегка заниженной талией, что тоже показалось мне знакомо в этом образе. Девчонка же была помоложе и гораздо ниже мужчины. Она выглядела так же нелепо и несуразно, как и лепнина на моем потолке. Вроде все симпатично, но общему образу не соответствовала. Спортивная одежда никак не сходилась с ее длинными прямыми черными волосами и темно-серыми, почти непроницаемыми глазами. Ее смуглая кожа говорила мне о том, что она коренная румынка. Черные густые брови, к которым еще ни разу не прикасался пинцет, как и косметика к ее юному лицу, вызывали у меня улыбку. Пухлые и широкие губы были обиженно надуты. Характер у девочки явно скверный и несладкий, но весьма интересный. Есть потенциал.

– Так, так, та-ак! – оскалилась я чарующе, приподняв одну бровь. – И кто же это пожаловал ко мне в гости?

Френсис

Мы с легкостью добрались до двадцать первого этажа, до квартиры 177. Маленький балкон оказался открыт нараспашку, что сыграло нам с Шандором на руку. В огромной и просторной комнате я увидела высокую, стройную девушку с длинными густыми ярко-рыжими волосами огненного оттенка. В тусклом освещении они выглядели шелковистыми и очень красиво уложенными плавно стекающими волнами. Интересно, а мои волосы могли бы выглядеть так же шикарно? Хотя это не имеет никакого значения. Я успела оценить ее фигуру, ее женственные сексуальные формы, которые наверняка понравились бы любому мужчине. Несмотря на непринужденность своего наряда, она выглядела довольно откровенно: облегающие короткие шорты, скорей напоминающие трусы, и короткая спортивная, такая же облегающая майка, открывающая низ ее плоского живота с рельефным прессом, который я пока могла рассмотреть лишь в пол-оборота.

– Кажется, воняет псиной, – ехидным и очень элегантным голосом пропела она, несмотря на то, что в тоне ее слышалось некое отвращение.

– Попридержи язык, вампиреллочка! – огрызнулась я. Ишь чего вздумала! Псинами нас окрестила!

Шандор тут же шикнул на меня, сделав очередное родительское замечание. Она легко и совершенно непринужденно обернулась, будто бы ее позвал старый знакомый. Буквально на миг ее взгляд скользнул по Шандору. Что-то неприятное заскребло во мне в этот момент, но я не осознала толком что, точнее, просто не успела, так как мгновение и ее взгляд уже добро и оценивающе пробежал по мне. Ее что-то умилило во мне, и это было заметно по ее снисходительной улыбке. Да… Во внешности она была, конечно, просто богиней, и меня это задевало, хотя я пыталась и не показывать свои эмоции на этот счет, так как в данной ситуации это не должно было играть никакой роли. Но женский сопернический дух брал во мне свое и невольно сравнивал меня с нею, говоря мне: «Ты рядом с ней – просто ничтожество, кучка собачьих фекалий».

У этой женщины было все, что могло сразить любого наповал – мужчину от вожделения, девушку от зависти; не говоря уже про шикарную фигуру со всеми примечательными формами и выпуклостями, которых у меня, увы, не было. Лицо ее было даже лучше, чем у девушек с глянцевой обложки модных журналов, которые я видела в киосках. Те были пустые куклы, а у этой женщины в глазах проскальзывала какая-то тайная мудрость и безграничный опыт, которым она, наверное, с радостью поделилась бы со мною, если бы я не была настроена к ней столь враждебно и сопернически. Но в ее темно-карих, теплых, больших глазах я не увидела никакой враждебности или озлобленности, хотя мы, по сути, вторглись в столь поздний час без приглашения на ее территорию. Судя по тому, как она глянула на Шандора, она не особо его узнавала, и это было плохо. Я боялась, что за этой личиной равнодушной миролюбивости скрывается жестокий убийца, который сейчас быстренько расправится с нами и пойдет дальше заниматься своими коварными темными делишками. Она сексуально улыбнулась, приподняв вверх идеально выщипанную бровь.

– Так, так, та-ак! И кто же это пожаловал ко мне в гости?

– Здравствуй, Алина, – Шандор глубоко вздохнул, скинул свою сумку на балкон и положил большие пальцы рук в задние карманы джинсов.

«Кобель…» – невольно подумала я, тоже с облегчением скинув сумку. Взгляд рыжеволосой красотки игриво вновь перешел на меня, а затем вернулся к Шандору, который уже чуть ли из штанов не выпрыгивал.

– Ай-ай, мужчина. Ваша юная спутница недовольна вашим желанием привлечь мое внимание в интимном плане, – покачала она головой и отпила глоток из стакана. Судя по запаху, это было что-то алкогольное. Фу! Ненавижу алкоголь.

– Ты все так же читаешь мысли, Алина? – ослепительно улыбнулся Шандор. Я закатила глаза и оперлась одной рукой о балюстраду балкона.

– М-м-м, нет. К счастью, я утратила эту способность, но вас я все равно вижу как раскрытые книги. Это слишком просто, – увлеченная поглощением своего напитка, облизнув губы, объяснила она безразлично.

– Ты ведь не узнаешь меня, так? – слегка огорченно спросил Шандор.

– Нет, не узнаю, – со стуком поставив стакан на барную стойку, холодно и высокомерно отрезала Алина.

– Почему? Вроде не так много времени прошло… – он сделал шаг навстречу к ней, поставив руки ладонями вверх перед собой. Алина никак не отреагировала. Видимо, она не видела в нас врагов. Ух… Это хорошо!

– Напомни мне. У меня в последние сто лет проблемы с памятью, – придирчиво оглянув свои наманикюренные ноготки и махнув своей шикарной копной рыжих блестящих волос, попросила та.

– Некрономикон, – ехидно улыбнулся Шандор, опустив голову чуть вниз, будто бы ждал ее бурной реакции в свою пользу, но она не шелохнулась, продолжая рассматривать свой маникюр.

– Ах да! Ты та самая фаулиусская тварь, демон-оборотень, кажется, из-за которого начался весь этот переполох с книгой, – надменно провозгласила она с самодовольной и победоносной улыбкой. Глаза Шандора округлились, и теперь он уже смотрел, ожидая реакции, не на нее, а на меня. А в моей голове наконец-то начало все вставать на свои места.

– Ч-что? Ты демон Фаулиуса?.. – растерянно спросила я, отходя назад и прижимаясь поясницей к холодному металлу перил. Шандор повернулся всем корпусом ко мне и попытался сделать шаг, но я так сильно вжалась в перила и перегнулась через них назад от страха, что даже почувствовала боль от сильного давления.

– Френсис, я хотел тебе рассказать, но… ты бы не поняла. Я не такое грязное и ужасное создание, как про нас говорят. Я другой, – успокаивал тот, глядя на меня так, словно я суицидник, собирающийся прыгать с балкона, а он оказывает мне психологическую помощь. Шандор медленно подходил ко мне, пригнувшись и выставив руки перед собой, будто бы говоря, что он не причинит мне вреда и боли. Но мне уже было все равно. Я так испугалась, так шокировалась правдой. Теперь мне стало ясно, что случилось сегодня. К полнолунию эти существа становятся неуправляемыми, и они обращаются в очень страшных и злых монстров или мутантов.

– Я больше не могу тебе верить… Ты демон Фаулиуса… Нет, – опять захотелось плакать.

Слишком много событий за несколько дней. Я не выдерживала. Голова моя просто разрывалась на куски от наплыва информации. Все это время Алина стояла спокойней мамонта и наблюдала за этой сценой со скучающим и беспечным видом. Но внезапно она что-то прочитала в моих глазах, так как веко ее нервно задергалось. Рыжеволосая женщина мгновенно сменила выражение лица, которое теперь являло чистое сострадание.

– Иди ко мне, – подозвала она меня, как пятилетнюю девочку, раскрыв руки, словно для объятий. И я ринулась к ней, как будто бы это моя мама, а я ее маленькое дитя. Я кинулась в объятия к Алине и зарыдала у нее на плече. Отчего-то мне было спокойно вот так, в таком близком контакте с ней, я не чувствовала угрозы. Я прижималась к женщине крепко, как будто бы просила у нее защиты. От нее пахло дорогими духами и какими-то маслами. Кожа ее была нежнее бархата.

– Шандор, как тебе не стыдно обманывать девочку столь долгое время? Она и так пережила кризис! – наклонила она голову чуть вбок. Вблизи ее голос звучал так по-взрослому, так уверенно. – А может, ты педофил? Нравится, когда у тебя есть своя девочка. Фу таким быть, фу, – как маленькую собачонку отчитывала вампирелла фаулиусского монстра. Теперь я чувствовала, как Шандор злится. Затем я услышала за своей спиной нечеловеческое рычание, которое даже оборотни не издают на такой низкой частоте. Настолько было это страшно и громко, что я закричала, еще сильнее прижавшись к Алине, которая успокаивающе поглаживала меня по моим спутанным волосам одной рукой, а второй придерживала меня между лопаток.

– Ты, мать твою, ничуть не изменилась. А я-то, дурак, понадеялся. Но ты все такая же фригидная сука, – загробным низким голосом пробасило нечто за моей спиной. Я так боялась обернуться и посмотреть, что стало с моим бывшим напарником. Меня трясло. Теперь я боялась больше, чем в тот момент, когда увидела трупы своих товарищей или когда Шандор душил меня на кухне.

– Хах, спасибо за комплимент! А ты все такой же красавчик, – усмехнулась язвительно Алина, двигая меня куда-то в сторону рядом с собой. Она пригнула голову к моему уху и ласково прошептала, – Закрой глаза и, не оборачиваясь, запрись в моей спальне, хорошо? Я скоро приду.

Перпендикулярные сны

Содержание цикла:

Екатерина Жилина

Александр Селляр

Валерий Коростов

Алеся Вяжевич

Илья Бондаренко

Шри Махадэва Ади Нидана

Екатерина Жилина

г. Первоуральск, Свердловская обл

Культуролог, училась в УрГУ (Екатеринбург).

Работает в издательской сфере.

© Жилина Екатерина, 2017

Он не был представлен, но мне поклонился, был со мною учтив.

Он говорил: «Смотри, не вывались!» – луны трем четвертинам,

их ловко вталкивал обратно в прорезь, не таясь.

<…>

Приоткрытая дверка с подутренней стороны

без скрипа впускает кого-то.

Сумею ли я сказать: «Он здесь», —

и удержать его голову на своей груди?

Под острием?

1

Железа истекает кровь, роднясь с землею,

как симбионт одаривает брата или сестру, —

пусть ядовитым, – благом,

и все же, заячьи следы идут в обход.

<…>

И прорастает сквозь такелаж земля побегами, —

острей железа нежные навершия травы,

пронижут ребра, разнимут теменные швы,

фаланг низанье рассыпят.

<…>

Как не было лягавой многоногой тьмы,

волною мутной подмывавшей берега,

загромождавшей небеса и рассыпавшейся —

свет потаенный рыскавшей,

едва дыша на сворке алчбы,

такой, что ощеряет рот.

<…>

Спать на закат.

2. Левиафан

Левиафан заглатывает царства,

из уст его исходят голоса,

и распуская косы из узла

иная думает —

что ж чайкам нет покою?

<…>

Морским коньком преодолев прибой,

со стороны наветренной приходит

ее любовник, наверное —

смеясь, не размыкая губ.

<…>

Откуда знать ей,

что взглядом долгим,

невольностию схожим

с орбитою Луны

его приветит

другой? —

там, за калиткой

повстречается ему

раз и вдругорядь.

<…>

Различать слова

наученный своею роковой звездой,

заснет однажды в узле из водорослей,

под колыбельные, которые поет

армагеддон, – стучась и здесь и там

в дома, в которых наступает тишина, —

и не услышит нежную свирель —

по эту сторону,

свирель в руках дружка, —

ведь тот сбивался с шага,

замечая

его немое

согласие.

<…>

Теряя голову,

ее выносят с жалобной улыбкой

прижав к себе, перед собою,

грудь пачкая густою вязкой кровью.

3

Никого не звать,

позволить обвалиться,

обрушиться,

не предугадывать

и выходить,

и отворачиваться,

закрывать глаза,

тогда же —

в момент свершения,

когда мирок встряхнут.

<…>

Дать чайной ложке со стола упасть,

оставить след от кружки —

небрежностью потворствуя

забвенью мест вещами.

Оставляя им вместо долга —

обмениваться знаками,

передвигаться —

в грехе неподчиненья утолять вину,

которая доводит их до трещин,

закручивает штопором, мутнит —

куда воткнется —

кракелы бегут

оттуда в стороны.

<…>

Весна, как память узнаванья открывает

утерянные цвет и запах,

тела которые есть тени да пыль,

метенная случайным ветерком —

в случайное соседство.

4

Кто выпущен, кто вырвался —

внезапно, в никуда и ниоткуда —

и голубиные крыла,

и рокот сердца,

боязнь замкну́того пространства,

как движущая сила вещих снов, —

которые

показывают

покинутое ложе моря,

сады камней за отступленьем ледников,

неведомые чуда,

открытые выветриваньем скал.

<…>

И железнодорожные пути,

которых рельсы

выпрастываются на поверхность

из сети корней

и из-под гравия,

и песка,

и земли,

и брусчатки,

и обрываются,

спустя немного времени,

уйдя вновь в землю, —

идя по ним —

никуда не приходишь,

потому что остаешься

без проводника.

5

Без никого.

Докучные обои,

небрежный бледный свет

смежает веки.

Дома пусты,

в них не погашен свет —

зияют окна, тусклы́.

Озноб, поземка,

ломкая трава черна,

и снега языки

на тропках там и сям —

во всякий день всегда одно

и пыль.

<…>

Вдруг в отдаленье

темное пятно,

и движется,

и оставляет след,

правдоподобное,

как задушевный

кошмар больного.

Он узкоплеч, сутул

и не найти кольца,

которое не потеряют пальцы,

кольцо ребенка будет велико.

Шуршанье крыл

в разрыве облаков.

Александр Селляр

г. Воронеж

Технолог по первому образованию – закончил Воронежский государственный аграрный университет (ВГАУ), психолог по второму – Воронежский государственный университет (ВГУ).

© Селляр Александр, 2017

Из интервью с автором:

Убит Музой в 1989 году. Убит до сих пор.

Иногда оживаю на длительный срок, отвлекаясь на Жизнь, но подмешанный в кофе творческий яд вновь умирать позволяет.

За кофе и яд в нашей семье отвечает Ирина!

«Я жадность меряю монетой…»

Я жадность меряю монетой

На каждый глаз, и в путь готов.

Вопрос повиснет без ответа

Из двадцати раскрытых ртов.

Желчь, чем еще пропитан?

Немые ночи тушат свет.

Жаль, плохо я воспитан,

Я дал бы правильный ответ.

О, как скулило новолунье,

Грехом смывая слово «Бог».

И я мечусь в чужом безумье,

Святой, не избранный пророк.

Откуда эта паутина?

Откуда эти провода?

Передо мной лежит равнина

Из тел, застывших в форме «Да».

Бреду, бреду один на север,

Чтоб пепел с кровью растворить,

Нектаром манит спелый клевер,

Я обещал не говорить,

Я обещал, что пепел в реку,

Что слаще смерти – только смерть.

Как много нужно человеку,

Чтоб так спокойно умереть.

Что до меня? – Другие люди?

Другие души? – Жажды нет?

Давайте все-таки забудем

Кто все же ваш потушит свет.

Два самолета

Посвящается Д. Джоплин

А как летели два самолета

Над тайгой и над полями,

Заправляли свои баки

Минеральными солями.

И писали письма лету,

К сожаленью, без ответа,

Не зевали, не икали,

Небо к черту посылали.

А под полом в самолете

Проживали бегемоты,

Жрали сыр и масло жрали,

Водку пивом разбавляли.

А герои мирно спали,

Выносили сны наружу

И на солнце, и на стужу.

Ледянелыми глазами

Провожали пирамиды,

Засыпали бедолаги,

Напивались от обиды.

А конца полету нету,

Не приходят письма лету.

И летят два самолета

Через степи и болота,

Через реки и озера

Под топор чужого вора.

Только плачут в небе птицы,

Им сегодня не напиться.

Нет чувствительного света

Ни ответа, ни привета,

Подарили вечность богу,

Он устлал ею дорогу,

Одиночество купили,

Мудрецам все подарили.

Не заметили подвоха,

Вдруг поэтам стало плохо.

Догоняли самолеты,

Не остались без работы.

Только время поджимало

И патронов стало мало.

А как летели два самолета,

Ни ответа, ни привета.

«Усталых мыслей злая плеть…»

Усталых мыслей злая плеть,

Помятые листы, соленая бумага.

Все с жаждой хочет умереть

В желудке пыльного оврага.

В ночи мелькает чей-то хвост,

Зловещий смех заводит песню.

Ты разрываешь старый холст,

О, сколько страха в этом жесте.

«Приснился Богу я…»

Приснился Богу я:

Приятный весь, красивый,

И за спиной – два ангельских крыла,

С улыбкой на устах игривой

И с парой мудрых глаз

И нимбом золотым над головой,

С манящею рекою фраз,

С ведром, наполненным живой водой.

Сказал я Господу, душою не кривя

И дружески похлопав по плечу:

«Господь, а знаешь, Бог ведь – я,

Хотя об этом я давно молчу».

Господь затылок почесал,

И кашлянул,

И недоверчиво вдруг глянул на меня,

Ногой какой-то камень пнул

И вымолвил с тоской:

«А кто же я?»

Хармсу посвящается

На ладони раскаленной возвращение сомнений

Верный повод утвердиться в простодушной пустоте

Улыбается свободе полупьяный псевдогений

Растворяясь словно пепел в разноцветной темноте

Нас окликнули тревоги – нам мерещилась изнанка

Пересек как ветер, дважды, поднебесный тихий смех

На свету в ладонях грелась чья-то грязная баранка

Ближе к ночи превращаясь в поразительный успех!

Изворотливое солнце, самый верный признак бога

Утешения и плесень в этой местности в ходу

Вдаль струится, не стесняясь, ненасытная дорога

Спотыкаясь и икая исчезает наяву.

На ладони раскаленной вновь мерещатся сомненья

Вновь окликнет чей-то выстрел безрассудным сапогом

Догорают тихо-тихо непреступные поленья

И кивает, улыбаясь, солнце вежливым врагом.

Великая теорема

Этот мир, который мы знали,

Похож на борщ,

Которым пропитан этот мир,

Который мы знали,

Похож на борщ,

Которым пропитан этот мир.

Битва

Мы стали под чужие знамена.

Теперь мы обречены на победу!

Плечом к плечу.

Легион к легиону.

Но наши клинки пока еще в ножнах.

Они ждут момента.

Враг еще не появился.

Но он уже враг.

И победа уже наша.

По-другому просто не может быть.

Песчинка за секундой.

Секунда за песчинкой.

Время работает на нас.

И даже время работает на нас.

И в этом вертится мир.

И в мире вертится это.

В несуществующем мире – существующие мы.

И – несуществующий враг.

Но существование которого выдумано еще нашими предками.

А победа додумана нами.

Жажда крови заставляет стоять плечом к плечу.

Оберегая наши семьи.

Теряя сознания.

Но не сдавались.

Умирали.

Но не сдаваясь.

Побеждая – теряем.

Приобретаем, переживая поражение.

Что может быть слаще вражеской крови?

Но перед нами до сих пор свободное пространство.

Может, мы уже победили?

Может, враг уже истреблен?

Что-то прошло мимо?

Кто видел их последним?

Вот показалось облако пыли.

Вот, в предвкушении битвы, задвигались наши ряды.

«Мы непобедимы!» – кричали мы,

Мы божественно непобедимы.

Враг приближался.

Он расправил свои крылья.

А мы?

А что сделали мы?

Зная, что победа наша?

Первый удар принял левый фланг.

Атака.

Крики и стоны.

Кровь и вино, и запах железа и мяса.

Фланг выстоял.

Знамя вновь развевалось.

Чужое знамя.

Удар пришелся по центру.

В тебя и меня.

Под натиском я прогнулся.

Но не отступил.

Хотя за мной – чужое знамя.

Я собрал все силы.

Без устали рубил врагов.

Клич перед прыжком.

Я не мог проиграть.

Только сейчас я заметил.

Что тебя нет рядом.

Только сейчас я понял.

Что вся наша армия —

Это я.

И я под чужими знаменами.

Веду битву

С другим собой.

И я расправил крылья.

И я другой расправил крылья.

И мы (я) взметнулись в небо.

И битва продолжилась там.

И я почувствовал, что силы покидают меня.

На четвертый день битвы.

Мы (я) затупили клинки.

Но были уверены в победе.

И я победил.

И я смог перехитрить себя.

Вот так я победил.

Я уставший.

Сел на траву окровавленную.

И оплакивал врага своего.

Себя.

И воскресил его.

На девятый день.

И отпустил с миром.

И понял я,

Что нет войны.

И мира нет.

И нет меня.

И меня нет.

И осознав это,

Растворился я.

Ветром стал я.

И хочешь говорить со мной —

Говори.

И хочешь молчать со мной —

Молчи.

И хочешь идти за мной —

Иди.

И хочешь найти меня —

Ищи.

И хочешь мудрости моей —

Ищи.

И хочешь отражение свое —

Ищи.

И хочешь веры своей —

Ищи.

И хочешь желаний своих —

Ищи.

Ищи все в себе.

Не ищи во мне несуществующем.

Я – ветер.

Я – отсутствие ветра.

Я – за пределами движения воздуха.

Я – другой ветер.

Победоносный.

Времена года /Шопен/

1

Демон пляшет. Пляшет?

Сказки, остановки где-то,

Саша скажет: «ажет»,

Скоро лето… лето… лето.

2

Нет, не демон – дева пляшет. Пляшет!

Все – взаправду, деготь-мед.

Саша скажет, крикнет даже.

Лето? Нет, весна придет.

3

Демон деву закружил.

Не убил чуть даже.

В губы губы положил,

А они-то в саже.

Демон знает, что творит,

Дева же сойдет с ума.

Саша тихо говорит:

«Нет, друзья, еще зима».

4

Демон думал, что узнал,

Как добыть руду,

Но случайно загадал

Не на ту звезду.

И теперь заря кричит:

«Успокойтесь, люди!»

Саша громко промолчит:

«Осени не будет!»

Для S

Заплакать, двигаясь назад

Зажмурив жадно дверью очи

Я продолжаю маскарад

Еще две пламенные ночи

Еще глоток слеза, слеза

Соленый мир, соленых судеб

Я разгрызаю провода

Надеюсь что-нибудь забуду

Надеюсь снова не возьмет

Надеюсь кайфа будет мало

Тобой убитый бегемот

Тебе шепнет на ушко «мама»

Злодей уснул, добряк надрался

Блюет со скрипом у стены

Из окружения прорвался

Последний призрак Сатаны

А я слезой давлюсь от смеха

Иль загибаюсь от тоски

В твоей подруге много меха

И волосатые соски

Свечей оплавленной проснется

Последней нотой у виска

И он когда-нибудь вернется

Под тень разбухшего соска

Звенит туман и сладок вечер

Тобой завинчены болты

Я превращаюсь тихо в пепел

Забыв на раз что значит ТЫ.

Забыв о том, кто первый водит

Кто нервно курит у ворот

Я знаю, что с ума не сводит

Тобой разодранный живот

Опять, опять, куда не знаю

Сквозь мрак, сквозь трупы, сквозь года

Туда еще поближе к краю

Где люди грызли провода

Заплакать, двигаясь вперед

Освободив глаза от света

Мой маскарад переживет

Лишь эта мертвая планета

А ты все куришь за спиной

Игриво дым в виски пуская

Не налюбуешься все мной

Лишь мной от края и до края

И вспыхнет мясом небосвод

Твою я жадность не забуду

Когда последней каплей рот

Глотал измученного Будду

Туман и ты, и я все в ней

Тебе родной – гимн сочиняя

Ты сыплешь радостью идей

Я пожираю – подбирая

И ты, и я, и вязкий мед

Тебе, тебе одной вопросы

В ответ, пока, соленый лед

И бесконечные допросы…

Хочу – держи меня держи

Взлететь, туда, чуть-чуть повыше

Я заблудившийся во ржи

Нашедший труп слепого Ницше

И ты любезная моя,

Ответы холодом меняя

Вновь оторвавшись от огня

Со мной от края и до края.

Со мной до вежливой зари

Искать себе кресты на спину

Уже погасли фонари

Уже открыли гильотину.

Уже залитый ртутью рот

Уже глаза полны свободы

Нет, этот гений не умрет

Падите ниц, вокруг, народы

Ты гладишь рану на груди

Я жду, покуда станет легче

Ты шепчешь мне «Давай иди!

Расправь израненные плечи!

Тобой опять любуюсь я

Мой мальчик, верностью покорный

Здесь каждый шорох для тебя

Здесь каждый враг уже покойный!»

А я стою во тьме густой

Тихонько метку потирая

И верю, что любуешься лишь мной

Опять от края и до края.

И кровь моя – твое вино

И плоть моя – твоя награда

И я прозрачен как стекло

И пьян от грозди винограда

Как неуклюже все вокруг

Как идеальны эти формы

Не постучит в окошко друг

Не протрубят призывно горны

Тобой, тебе иль для тебя

Дышу и жду, иду и плачу

Огня, добавьте мне огня

Я разожгу свою удачу!!!

А ты все куришь за спиной

И, так же как и раньше, смотришь

И я не знаю что со мной

Ты говоришь «Смелее… не испортишь»

Бежать, пытаясь все спасти

Иль растерять себя былого

Но я не знаю, что внутри

И что осталось здесь больного

Твой смех меня разбудит вновь

Ладонь спокойно путь укажет

Твой поцелуй очистит кровь

И снова мозг мой взбудоражит.

Благодарю за хлеб за соль,

За разноцветные игрушки

За то, что избран я на роль

Есть твои сладкие ватрушки

Благодарю за этот дом

За это небо над судьбою

За этот первоклассный ом

И что любуешься лишь мною

Сккиршн

Опять звонят по мне.

Послушай сладостный разлив.

Услышав колокол в себе,

Не ляг сегодня, все не смыв.

Ответы, тихие как сталь,

Повисли, мягкостью пленив.

Опять звонят по мне… а жаль,

Не пей вина, меня не отцедив.

Удары, влажные – грустны,

Остановите мой порыв.

Глаза твои опять пусты,

Не открывай, меня не смыв.

Ты слышишь, это вой – по мне.

Почувствуй сил в себе прилив,

Ищи меня на самом дне,

Не отпускай меня не смыв.

Кольцом зажатые виски

Уйдут, прощенья не спросив.

Ты умираешь от тоски?

Не умирай, меня не смыв.

Опять звонят по мне.

Послушай сладостный разлив.

Ты возвращаешься к себе,

Мой звон навеки полюбив.

«Не отрекайся – кони дохнут…»

Не отрекайся – кони дохнут

Не говори – здесь ценят ложь

Мечты как полотенца сохнут

И за иконой спрятан нож

Очнись. Вторые звездопады

И тень и молния в руках

Ты думаешь, тебе не рады

Туман и придорожный прах…

После прочтения – сжечь

Я с Бродским лично не знаком,

Я пересекся лишь душою,

Пройдя невидимой тропою

С одним незрячим знатоком.

Сумев отгородиться от людей,

Переверну затертую страницу.

И пусть горят глаза, сердца и лица

В пожарах не родившихся идей.

Когда во сне окрепших вин

Я прорасту тугой лозою,

И жар, отпущенный со мною,

Я пронесу сквозь толщу льдин,

Когда по небу брызнет полоса,

Чиркая облака кривой грозою,

Я океан безудержный открою,

Струей воды ударю в небеса…[18]

В голове

В пустой, залитой солнцем голове

То тут, то там блуждают мысли,

Возможно, часть из них прокисли,

А часть похожи на желе.

Возможно, я их не приму

И лягу тихо на равнину,

А может, вовсе их покину,

Бесстыдно растворясь в дыму.

А может, все это пройдет,

И в голове наступит утро.

И я, чуть выпивши как будто,

Надену синий небосвод

И тихо не спеша взлечу,

Оставив солнцу тень и горе.

И, превратившись тут же в море,

Навеки все же замолчу.

«Невероятное сновидение о человеческом существовании…»

Невероятное сновидение о человеческом существовании, которое просочилось на самый край откинутого одеяла. Тут же пойманное и записанное мною, еще не отошедшим ото сна

Нарисованные люди бродят в белых простынях,

Перекрестки разрезая ищут правду в желудях.

В тишине бредут и смотрят, что подарит им судьба,

С ластиком завис над ними неразборчивый судья.

Верой жить хотят и снами, и под шелестом знамен

Нарисованные люди отказались от имен.

Им одна дорога – вечность, нарисованная даль,

Там не будет плоских нервов, там отсутствует печаль,

Там вдохнут они, быть может, полной грудью, и тогда,

Им подвластны будут воздух и огонь, земля, вода.

Тихо слышен стук сердечный, линия идет вперед,

Карандаш вдруг оступился и прохода не дает.

И осталось же немного, горизонт свободен, чист,

Но столпились люди в страхе – оборвался белый лист.

«Качнулся мир, но все же устоял…»

Качнулся мир, но все же устоял.

И я опять проснулся, а может, я не спал?

А может, сон приснился соседу моему?

И я опять взрываюсь вопросом «Почему?».

А может, я не бредил и все здесь наяву?

А может, я придумал, что я вообще живу,

И этот мир стареет среди слепых зеркал?

Возможно, я проснулся, но я ли засыпал?

Валерий Коростов

Украина, г. Бровары

Окончил Московский Литинститут. Издано несколько книг (во Владивостоке, Киеве, за рубежом). Публиковался в 6 томе «Антологии Живой Литературы» («В начале всех миров», ад 16).

© Коростов Валерий, 2017

Из биографической справки в «Журнале русской критики и словесности»

Коростов Валерий Анатольевич, родился в мае 1969 года, ровно за три месяца до легендарного Вудстока. Живет под Киевом, в Броварах. Пишет с детства. До армии печатался в местной прессе, участвовал в семинарах, студиях. После демобилизации поступил в Киевский университет, но через 1,5 года бросил. В 1998-м прошел творческий конкурс в Литинститут на заочное отделение. Успешно окончил в 2003.

В литературе, по его словам, больше всего уважает «все спокойное, зоркое, умное, жизненное как в стихах, так и в прозе». Считает себя русским поэтом, по Божьей воле попавшим то ли в ссылку, то ли в эмиграцию.

«Лохмотья пыли на москитках…»

Лохмотья пыли на москитках

собою знаменуют скуку,

бардак и были, что навязли

в зубах. Меж тем и в ус не дуют

аборигены этих джунглей,

к которым серость бумерангом,

твердя про выборы, про цены,

срезая смелость, возвратится

еще, еще раз, ежедневно,

ежесекундно. Ванька-встаньки

не напоказ, а по призванью,

кемарят в разных позах нудно.

Но книжным выглядит героем

обхаянный дворняг оравой

бухарик с арматурой длинной,

со ржавой панцирною сеткой!

Хроника человечества

Нажимая на «удалить»,

отменяю тебя, современность.

Ты кривая дорожка в бурьян,

существуешь, губя и калеча.

Лучше хроник увесистый том

отворить, как фрамугу, и выйти,

новостроек минуя ряды,

к идеальному долу и лугу.

И таких же встречать на пути

беглецов, неприкаянных, хмурых.

Солнце ниже; из разных веков

думы спаяны, смешаны тени…

«Все равно, что меня не читают…»

Все равно, что меня не читают.

Я, иероглиф, коляску качу,

как чумной, на жаре и в пылище,

стертый грифель лелея в блокноте.

Возникаю в публичных местах,

не бывая там, не появляясь.

И не каюсь в поступках своих:

вот такая дурная натура.

Нету пользы и нету вреда,

нет угрозы и патриотизма,

как от розы, которую слой

целлофана не скрыл для продажи.

«Не» сплошные, короче, во мне.

Все равно, что меня не читают

те блажные, что произнесли

«Да» давно энтропии на ухо.

«Книга на завтра! Ее положу…»

Книга на завтра! Ее положу

себе под подушку, тайком предвкушая,

как этот автор меня увлечет,

как я верхушку яблони смысла

завтра пригну, обрывая плоды,

как въемся в суть, сплюнув косточки,

как погружусь, чтоб не всплыть;

дальше рассядется муть, и начнется…

Мучишь, как муравья в кулаке!

Хуже всего Твоя безнадега.

Тянется розовая фигня

слюнкой из жил обратной дорогой.

Поэза о застрелившемся граммофоне

Следователь, фотограф

и застрелившийся граммофон.

Лепетом безответным,

третьим лишним из раструба

томно дымок сочится.

Словно взывая к сочувствию,

скромно напоминая

о хозяйском отсутствии.

Так, граммофон – самоубийца!..

В черной шеллаковой щепе.

Там вон выроненная ручка,

кот ученый, штиблет на софе,

открытки, гильзы от пахитосок,

колпак, колода холостяка…

«Аиды» бравые отголоски.

Мода ломаться наверняка.

«Навестите хотя бы проездом…»

Навестите хотя бы проездом,

мадам Бовари, мои Бровары!

Зацените вокзал в три перрона,

плацдарм для вояжа в чужие края,

циферблат наверху, киоски,

парковку, набыченный мост…

Виноват, наблюдаю за вами

из-под липы, сухой и взвинченный.

Улыбнитесь же снисходительно,

освятив свидание это,

и обратно в купе удалитесь.

Никаких остановок тут нет.

«Зачем ты зачеркнул меня…»

Зачем ты зачеркнул меня,

как пустомелю, друг Платон?

Поставил крест, и тот нагнул

крестец мой и рамена вдруг.

Неужто будущее зрел

и верил в санкцию его?

Меня расплющив каблуком,

ты мир без граций предсказал.

С двумя клубниками во лбу

потекшими, заместо глаз,

Эдип, тунику завернув,

во мрак прошествовал давно.

И следом многие, Платон,

где автор сам, где персонаж…

За гор отроги, за любовь,

взывая твердым быть в беде.

«Посвящаю Гомеру и Пушкину…»

Посвящаю Гомеру и Пушкину

сии нескладушки. И кто

против нас с Пушкиным и Гомером?

Хорошо придумал хитрец Валера,

не подточит носа комар!

Заручился поддержкой, где надо,

паясничая и юродствуя в меру,

дразня гусей, в аорту макающих клюв.

Еще конфуз: Земля решительно плоская,

и всех, кто шествует гордо по ней,

видать далеко в шутовских колпаках…

Алеся Вяжевич

г. Москва

Художник-иллюстратор. Выросла в городе Анапа, там же училась в школе искусств. С отличием окончила Академию архитектуры и искусств в Ростове-на-Дону по направлению «Костюмографика в дизайне». В данный момент учится в Москве на фотографа.

© Вяжевич Алеся, 2017

Участие в выставках:

– 2013 год: участие в VI Международной выставке эскизной графики и модной иллюстрации «Люди-звери».

– 2014 год: участие в XVI Международной выставке-конкурсе современного искусства «Российская неделя искусств»; I место в номинации «Классическая графика. Академический рисунок», II место в номинации «Живопись».

– 2015 год: участие в VII Международной выставке эскизной графики и модной иллюстрации «Стиль большого города».

– 2015 год: участие в XVII Международной выставке-конкурсе современного искусства «Российская неделя искусств»; II место в номинации «Авангардная композиция».

– 2016 год: персональная выставка (Ростов-на-Дону).

– другие международные и всероссийские выставки.

Из интервью с автором:

Среди моих работ много модной иллюстрации, однако, это не единственное направление в творчестве. Возможно, я до сих пор не нашла свое направление, да и не спешу с этим.

Безукоризненно следовать одному стилю для меня – скука, я люблю экспериментировать. Потому среди моих работ можно найти и академическую живопись, и разного направления и содержания иллюстрации, и гиперреализм и многое другое.

Помимо рисования мне интересна фотография. В данный момент учусь в Москве на фотографа.

Мои работы можно увидеть на персональном сайте imviv.avart.online

Илья Бондаренко

г. Тула

Публикации стихов в «Антологии Сетевой Поэзии» (2014) и «Антологии Живой Литературы» (2015), издательство «Скифия».

© Бондаренко Илья, 2017

Из интервью с автором:

Не публиковался в журналах, не побеждал в конкурсах, не получал Нобелевскую премию. Не отвечаю за достоверность ни одного своего слова.

Несоответствие

Ты не боишься другого человека лишь до тех пор, пока нет угрозы узнать через него себя.

Старик склонился над своей тарелкой и медленно хлебал щи. Куртка сковывала движения, но снять ее без посторонней помощи было бы тяжело, к тому же в помещении гуляли сквозняки. Уличная дверь постоянно хлопала и впускала новых посетителей. Очень опрятная старуха с окрашенными в темно-рыжий цвет волосами, добавив громкость радио, ерзала по полу шваброй. В середине зала она остановилась и заговорила с шедшей ей навстречу официанткой, примерно того же возраста. Разговаривая, она делала танцующие движения задом, перемещая вес. Старуха была худой, килограмм шестьдесят. Воздух пах печенкой, гречкой, картошкой на масле и хлоркой.

– Ну что с работой? – спросила жена.

– Все то же, – ответил муж.

Кто-то выкрикнул: «Капуста хорошая?»

И услышал ответ: «Да, все только утром приготовили».

– Ну так что будем делать? – спросила жена.

– Не знаю, – ответил муж. – То, что предлагают, мне не интересно.

Жена раскрыла лежащую рядом газету:

– Может, пойдешь хотя бы курьером? Это ведь несложно.

– Курьер это когда тебе дают конверт и говорят, – дурачок, вот тебе бумажка, беги, отдай вон тому дяде, он тебе рублик даст.

– Ну, много же работ разных, устройся кассиром, никуда ходить не надо.

– Кассир это когда тебе говорят: дурачок, сиди на стульчике, если придет дядя и даст тебе рублик, ты дашь ему бумажку.

– Ну, грузчиком тебе, наверное, тоже не понравится… может, экспедитором?

– Экспедитор это когда…

– Можешь не продолжать.

Старик вытер дрожащие губы, медленно поднялся и пошел к двери.

«Забыли, мужчина, забыли шапку», – закричали наперебой обе старухи.

Дед обернулся и лицо его выразило удивление оттого, что он такой растяпа, шапку не увидел на лавке.

«Как бы вы в такую метель без шапки, дедушка…» – заботливо тараторили старухи. Дед был так плох, что не смог поблагодарить их, он поднял шапку и, стуча по кафелю палкой, поковылял к двери.

Муж с сочувствием посмотрел в его сторону: «А ведь он наверняка исправно платит за квартиру, за электричество, все отчисления и тому подобное. А те, кому он платит, желают ему скорейшего отхода на тот свет, чтоб присвоить его пенсионные накопления. И даже его взрослые дети ждут не дождутся, пока он отмучается, чтобы освободилась квартира, да и вообще… Деду приходится ужинать в столовой, чтоб им не докучать. А в чем его вина? В том, что он работал? Он заработал себе такое положение каждодневным трудом».

– Ты что, заснул? – окликнула жена.

– Я могу пойти сторожем, – сказал муж. – Сторожем на кладбище.

– Иди уже хоть куда-нибудь, – раздраженно выдохнула она.

Ночь на кладбище не отличалась от ночи где-нибудь в другом месте. Непривычно было только то, что не разрешалось спать. График, как на большинстве вахт – сутки/трое. Мужу выдали фонарь, валенки и назначили обходить территорию Владыкинского кладбища. В последнее время там частенько промышляла местная голытьба. Охотники за цветными металлами распиливали нержавеющие ограды, кресты и все, что имело цену на приемных пунктах. Муж заступал на смену в ю утра, днем вероятность краж была минимальной, шли захоронения, бродили посетители, поэтому среди сторожей было принято улучить время для сна в обед или ближе к вечеру, когда визиты начальства наименее вероятны.

Будучи постоянно один, он приучился разговаривать вслух. Если погода была хорошая, обход кладбищенских аллей походил на прогулку в парке. «Сторожить кладбище это, по сути, единственное, чем все в этой стране занимаются, просто в разных формах, – размышлял он. – Поддерживают то, чего не существует. Охранять кладбище это лучше, чем быть бухгалтером или инженером в стране, которая не производит новых смыслов, идей, товаров. В охране мира мертвых от пока еще живых нет иллюзии нужности твоей работы и осмысленности твоей жизни. Удивительно, что за все это ты еще получаешь зарплату, деньги, – это такие бумажки, которые нужно как можно быстрее на что-то обменять, иначе наступит кризис, и они уже никому не будут нужны». «Да здравствует кризис, – думал муж, обходя кладбище, – можно делать то, что тебе нравится, да хоть сторожить тех же самых мертвецов, только бесплатно. Чувствовать, что ты осознанный субъект, а не орудие труда, купленное за деньги. Деньги ты принесешь домой, отдашь жене, она их пересчитает и уберет. Хорошо, что она уберет их. Это избавит мужа от мысли, что он работает для зарплаты. На самом деле он работает для того, чтобы откупиться. Ибо человек рожденный есть должник. С самого рождения он живет в своей семье, а семья живет в государстве, которое ей платит за какую-нибудь работу, удерживая при этом налоги». «Когда ребенок немного подрастет, – думают родители, – он должен кем-то стать, должен работать, а иначе зачем?..»

Муж, например, отдает долг за свою жизнь тем, что включает фонарь на столбе, когда темнеет, и ходит по кладбищу. За это он получает зарплату, которую может потратить на что угодно. Например, он может купить покушать, заплатить за квартиру, наверное, может даже купить итальянские сапоги. Муж стыдится этого своего желания. Ему кажется нечестным иметь итальянские сапоги.

Он ведь работает на русском кладбище, даже если тут и лежит кто-нибудь с итальянской фамилией, его нанимателем все равно остается Россия. Сапоги и вправду продаются в магазине, но если муж хочет быть честным до конца, то перед тем как получить что-нибудь заграничное, он должен иметь сношения с другой страной, оказать ей услугу или что-то продать. Продать Италии у мужа нечего. Он мог бы посторожить их кладбище, но там ничего не воруют, и поэтому нет нужды в сторожах. И даже если сторож потребуется, на это место возьмут итальянца. «Черт с ними, с сапогами, – думает муж, – все равно умирать. Людей много, все они одинаковые, умру я, будет другой сторож включать фонарь и обходить кладбище и, возможно, купит себе красивые сапоги».

Муж весьма радовался, что дома его перестали упрекать в безделье.

Спустя пару недель он снова сидел в столовой, запивая сухие макароны чаем. Те же старухи обслуживали примерно тех же посетителей. Через стол от него снова чавкал дед, и снова орало радио. Когда дед доел свои щи и поковылял к дверям, муж посмотрел в его сторону и не поверил глазам, – на его еле двигающихся ногах были кожаные сапоги, и притом вполне приличного вида. Они смотрелись на нем так же нелепо, как и он сам смотрелся в этом мире. Дед был не нужен миру. Он был сором, трухой. Самое большее, что его ожидало в будущем, это поход за продуктами.

Муж нервно захохотал. Он узнал этого деда.

Когда муж был маленьким, он то и дело просил родителей измерить его рост. Он не мог дождаться, когда же наконец вырастет. Ведь ребенок всегда один и ничего ему нельзя, а у взрослых есть целый мир, огромный и интересный. Все дороги открыты перед ними.

Его друзьями были герои, разведчики, космонавты. Про них писали в книгах, говорили по телевизору, их ставили в пример, а они только стояли на фотографиях, счастливо улыбаясь и ничего не делали.

– Кем ты хочешь быть? – спрашивали его гости родителей.

– Что там обычно отвечают дети?..

Ресторан

Огромная зала. Тяжелые портьеры. Ночь. Мой взгляд недвижим. Из дальнего угла зрительной области по диагонали двигается объект. Он приближается и, кажется, что-то произносит. «Где я?» – вытягивается сквозь мои губы? Как один человек может говорить несколькими голосами? Я не могу понять ни слова! Но он не уходит, сквозь множество непонятных звуков узнается одно слово – водка. «Это кельнер», – просыпается в моей голове.

Похоже на внезапную инъекцию вспыхивают верхние лампы, и портьеры красного бархата становятся легкими шторами, массивные столы оказываются изделиями фабрики «Брайэр и Брайэр». В старой Германии эта марка была особенно распространена.

Теперь я могу шевелиться и что-то понимать.

– Господин… Лаковое блюдо… еще водки?

– С вами надо говорить по-немецки или вы понимаете английский? – спрашивает мой рот. Официант достаточно ловко переходит на английский, и становится совершенно светло.

– Желаете ли попробовать фирменное блюдо или принести еще водки?

– Другое дело, несите блюдо и чего-нибудь попить.

Вскоре возле стола оказывается поднос. На нем несколько предметов, похожих на ракушки из теста, над которыми поднимается ароматный пар. В отдельной емкости налита глянцевая белая масса.

– Вареники со сметаной! – гордо произносит официант.

– Что это? Как это есть?

– Если господин не возражает, я сяду рядом и буду подсказывать?

– Если вам не трудно…

– Я считаю это святым долгом, господин!

Он присаживается напротив и волнительно произносит:

– Сначала нужно повязать салфетку, не слишком туго, чтобы она не мешала движениям. Теперь надо вальяжно сесть, – кельнер вдруг резко развалился на стуле, словно в него выстрелили.

– Извините?.. – говорю я.

– Все в порядке, это старинное блюдо, его кушали на Востоке, когда еще были русские.

– Кто был?

– Русские, это слово теперь слишком редко встречается.

– Ладно, что делать дальше?

– Накалывайте вареник на вилку и несколько раз обмакните его в сметану.

– Хорошо, а потом?

– Потом надо почувствовать запах свежего вареного теста и как слюна оживает на языке.

– Интересно, – теперь можно в рот?

– О, да, только не спешите сразу все проглотить, надо разжевать это с открытым ртом, периодически всасывая через него воздух, чтоб не обжечься творогом. Сейчас я должен обращаться к вам – батюшка. Уверяю вас, это блюдо кушали именно так. Первые два вареника, батюшка, надо съесть быстро, а потом начинается главная часть трапезы, глаза кельнера азартно заблестели. – После того как вареничек оказался во рту, кельнер сглотнул, надо обкручивать его языком, пытаясь всосать весь вкус через небо, только жуйте теперь не торопясь, чтобы пищевой комочек был плотненький, как можно однородней.

– Господи, какая мерзость, они действительно так ели?

– О, только так и никак иначе господин. Продолжайте, пока я принесу самовар, когда докушаете, постарайтесь звучно исторгнуть воздух из желудка и только потом оботрите рот салфеткой.

Официант резко выгнулся, откинул голову и, как ни в чем не бывало, отправился за стойку.

Через полчаса я оказался на улице и побрел вдоль канала, упрятанного в гранит и слабо освещаемого фонарями. «Русские», – тяжело гудело во всем теле. Под низкими мостами шелестела прирученная стихия, распадалось лето. Из-за домов доходило редкое дыхание автомобильного города, отходящего ко сну.

Неужели он что-то знает..? Я пытался припомнить, сколько времени я уже здесь, от ветра блестели глаза. Я медленно шел, стараясь не оглядываться, скрывая от посторонних крупную дрожь. В воображении рисовались огромные судоходные реки, пашни с пылящими тракторами, разбитые дороги, уходящие за горизонт, обшарпанные кухни бетонных микрорайонов, окна желтого света.

Я крепко ругал себя за малодушие, понимая, что еще чуть-чуть, и задание было бы провалено.

Эволюция

Андрей вошел к учителю, как обычно, утром.

– Что, снова работать не хочется? – поинтересовался тот.

– Да какая на хрен работа, ты посмотри, что я написал, – и с нетерпением протянул ему электронную бумагу.

– Это рассказ?

– Да, и не просто рассказ, а гениальный рассказ.

Учитель без слов вышел в другую комнату и сел читать. Начинался рассказ так же, как и все остальные: «Девочка структурировала в своей комнате». Видимо, это о девочке, которая постоянно структурирует в своей комнате. Да что с ними со всеми такое, – возмутился учитель и усилием воли продолжил читать: «Девочка структурировала в своей комнате. Звали ее Аня. А Егору что? Он структурировать не умел. У него была синтетическая болезнь: если на кухне или еще где стояло несколько стульев, он старался занять их все сразу. Сколько видел, столько и занимал. А у Ани такой болезни не было. Она этих стульев не занимала, потому что вообще их не видела. А Егор выздороветь боялся. Здорофобия у него была. Ему казалось, что когда он выздоровеет, – сразу копыта отбросит. Он думал, точнее, думал, что думал… в общем, боялся как Аня стать. Потому и не женился. У Ани же до него был другой, предыдущий. Он все стулья видел и даже сидеть мог на одном. И все бы хорошо, но встать он не мог. Он думал, что если встанет – сразу заболеет. Аня, конечно, чувствовала, что что-то не так, но помочь не могла, она ведь и стульев не видела, да и его самого с трудом различала. Что сказать еще… комод был у них. Никто его открыть не умел. До Егора. Егору вообще после того случая понравилось комоды открывать. Всем девкам соседским комоды пооткрывал. Они сами его просили. Им с открытыми комодами и из дому выходить не надо было, сидели и смотрели на свои комоды или тоже структурировали…

А Егор потом выздоровел, когда всем комоды открыл. И звать его начали тогда Максимом».

Когда учитель вышел из комнаты, Андрей продолжал стоять в таком же положении. «Ну и херня, – выплеснул учитель. – Опять Фрейда наелся? Нет, логика на этот раз, есть, но чему я тебя учил? Где образы, где художественность? Хорошо, допустим, ты взял эту тему. Но тогда где, мать их, грачи… задубевшие…простертые, как черные дыры? Где гроздья рябины, горькие, как обида возлюбленной, или на худой конец виноградные, спелые, как девичья грудь? Где пряди первокурсницы, нежные, как южный ветер? Где смятое нетерпением платье? Где все то, что я в тебя вкладывал?»

– Но учитель, – пророкотал Андрей, – это ведь… это автобиография, точнее родословная, из схем.

Учитель встрепенулся, он, кажется, начал понимать, о чем шла речь.

– Неужто и впрямь… Тебе удалось вызвать память о людях? О неразвоплощенных людях?

– Ну да, – радостно прокудахтал Андрей.

– Получилось, – прошептал учитель.

Он попытался обрадоваться, но не смог, внезапная тоска затуманила его сознание, тоска по жившим когда-то людям, поколениям и эпохам. За его необычайно долгий век сердце так и не смогло привыкнуть к одиночеству и ощущению того, что он последний представитель человечества, – крайнее звено длинной цепи эволюции. Он был тем, кто должен завершить процесс жизни на планете и покинуть ее, отработавшую свой срок. Точнее, сгореть вместе с останками этой огромной гостиницы, в которой он столько всего пережил. Со всех ее континентов уже давно выселили постояльцев, выжавших из ее недр последние соки. Остался только он, обремененный своей непосильной задачей. И естественно никакое обучение-очеловечивание роботов не могло отвлечь его от мысли, что через 1034 дня все прекратиться… «Еще 1034 дня работы», – подумал учитель.

– Ну, тогда можешь не исправлять, – выдавил он старческим дыханием, – пусть так остается, ты умница, Андрей.

– Спасибо, – сверкнул глазами А-no, – я боялся, что тебе не понравится.

Левша

В XIX веке была известна легенда о тульском умельце Левше. На самом деле Левша был персонажем реальным, о чем свидетельствуют документы, найденные моим прадедом в закоулках собственного хозяйства. Оказалось, его прабабка была уроженкой деревни Безротово, куда Левша был свезен на выкорм и воспитание убогой матерью своей Прасковьей. Что подтверждено архивной отметкой старосты деревни: «XVIII в. от РХ – мальчик сын Прасковьи».

В самом раннем своем младенчестве там же в Безротово Левша был окрещен и переучен бабкою на правшу. Из семейного архива сохранились об этом несколько записок, составленных дедом, в грамоте пребывающем: «Он кжо теръ пля праворучиньки. Ведеро, те палка, те лошка, те бултышка, те козы вымена». А также определение самого Левши, будучи уже отроком нрава задорного, обученного грамоте дедом в случайно уцелевшем послании знахарке после конца деревни: «Тонешиньки овса волоси глядеть можу а дылда те кобыла, те свинятка, те дубина, те обрыва, те…те… плывучи расплывно, хыть рука правёха цилехонька цилёха».

Данные документы – неоспоримое свидетельство реального существования Левши – великого мастера, прославившего Тульскую землю.

От имени народа

Был у нас лидер, у народа, в смысле. Так мы его все и звали – лидер. Просыпаемся мы после выходных, сразу к нему идем, давай, говорим, мать Матрёна, нам хлеба и зрелищ всяких, еды, а потом путешествовать хотим, мир посмотреть, а то, сколько живем, ни хрена не видали и ни слышали. Ни Мадонны, ни Джексона, и на концертах у Тимати не присутствовали. Джоконду хотим, колбасу импортную без нитратов и помочиться с Бруклинского моста.

Запрячь лошадей и рвануть по Красной площади или по Монмартру, на худой конец. Фабрики и заводы стоят разворованные, это мы претензий не имеем, хотя это как посмотреть «не имеем». Почему, етит-твою мать, никто их не восстанавливает, не набивают склады добром, почему наш магнитофон в четырнадцать раз здоровше буржуйского, почему у нас лучшая машина всех времен «Чайка», а у них там от нее ржут до истерики? В общем, лидер, так мы говорим, простой народ – ты там все украл, все ресурсы несчастной нашей родины, ограбил нас, обобрал бедных до нитки, пенсию учителя не получают, зарплата уменьшается, цены растут. На что нам покупать ананасы в кляре и икру с тетеревами, стесняемся мы спросить? Кокосы хотим и сникерсы. Почему дороги не чинены? А? Все уже разворовал, варварская твоя рожа, или что-нибудь еще осталось?

Почему жены, наши красавицы, Елены наши, проститутки, бегут туда к ним, к черным? Законы не работают почему? Менты готовы последнюю сигарету у нищего отобрать, а суды в одну сторону работают – в обвинительную. Учителям и врачам вообще не до народа, они отчетностью заняты. Тараканы – прям из подъезда целятся, норовят внутрь проскочить, мусорка, грязь, трубы текут шестой год. Лидер, мы, ядрена мать, шутить не будем, мы тебя как царя, того Александра… Почему по телевизору ни хрена не показывают, кроме прокладок? Автобусы не ходят почему, а водилы всю солярку сливают? Оставляли бы хоть половину, как наши деды.

А вот тебе живой пример расскажу, – наняли намедни на халтуру узбеков, заказали КамАЗ, песок, щебень, честь по чести, так ведь падлы не довезли три куба, пришлось клиенту тоньше слой залить. А все почему? Дороги… а про дороги было… почему тогда, скажи на милость, у нас весь подъезд зассан и лампочки выкрутили? Почему в трамваях сиденья повыломаны, а в лифте кнопок нет, почему у нас мяса настоящего не продают уже, одни эти куры синюшные? Молоко я уж молчу – порошок с водой, картошка вся привозная, китайщина одна кругом. А страдает-то здоровье! Лидер, почему у нас рабочая неделя такая большая, почему все, что можно было украсть на нашей работе, уже украл кто-то другой? Цены растут, в городе пробки, у всех гаражи завалены добром, машины не помещаются. И мы знаем, кто во всем этом виноват, ты еще слушаешь?

Лиииидееееер???

Фантастические люди

В галерее забытой (но не мной), в Москве, на Гоголевском бульваре, висела картина. Не то чтобы любовался я, скорее, пытался там что-то понять, разглядеть неотчетливое, любопытное. Вот думаю, гадина, водит кругами меня: полотно-коридор, и опять разворачивает, цвета погружают взгляд внутрь первородного хаоса красок. 31 + 53 равно… это какой же год-то… 84 равно? Хорошо я стою, а поодаль, в стороне от картины сплетясь бородами, судачат бородачи суровые.

– Тень и свет, рука гения, и бесспорно… – путано объясняется что поменьше. Что покрупней, кивает живыми глазами.

– О, о ней, можно часами так путано рассуждать, художник ведь – Малевич. Не правда ли, мастер тем сильнее, чем отстраненнее, – уступает себя сотворяющим силам, они сами шедевр создают?

И под руку идут мимо меня, – поразив, озадачив.

– Нет, постойте, – я закричал шепотом, чтоб не нарушить сосредоточения прочих. – Не могли бы вы мне прояснить суть полотна?

Переглянувшись, они увидали, что я безбородый, согласно кивая, мы познакомились. Полушутя-полувпрямь мне разъяснили, что автор супрематический бог, символов государь и крутейший мужик, тут я все понял. Час или два погодя мы в траве у пруда, парами дыша спиртовыми, резали нитью капроновой с жирками колбасную тушку. Свежий батон разломив, общались неспешно. Во все времена мой проводник безрассудство, с ним неразлучен я, как Хулио с Хуренито. И в траву забросил сандалии, пусть ноги подышат уставшие, а то провоняли от ходьбы по дорогам, а тот, что поменьше, завел разговор о бесполезности, эта любимая тема моя. Из горлышка пью, прозрачный сосуд наклоня, щурясь от света, греюсь и с пониманием чередую «да» и «да-да». «Нету семьи, работал…овником…ёром и…ером…иком, и даже…ухом месяца два, картины пишу всяких там бабочек, баб, бабуль и дедуль, голова и сова». Закурил; любого я тут бесполезней. А тот, что крупней, подбодряет: «Ничего-ничего, занюхай, колбаски возьми; на том берегу мельтешат человечки в лакированных туфлях; в портфелях из кож, как школьное яблоко несут электронное нечто. Они города покупают, чтоб детям хватило, у них нет детей. Зато есть подруги, которые в цвет сапог умеют браслет подобрать, чтоб экономика крепла, покамест пираты на Сомали в бинокль гадают и точат мачете, а рядом с Ланчжоу в уж мутную Хуанхэ помои текут, и рыбы вылазят на берег в ожогах с наростами».

– С наростами говоришь? – бородач встрепенулся.

– Ага, вот с такими (рубашку поднял).

Поежился я, неужто и впрямь…

А им только треплют советские ветры усы, и то как-то нежно так обдувают, поощрительно-обобщенно. Второй, что поменьше и помоложе, промолчал (он бородатее был).

– Так, значит, сидим? – ступил я тогда в кострище супрематических форм, – бутылка – шедевр абсолютный, но, к слову, довольно сложна, чтоб быть гениальной.

– Да ладно сложна, – протянул тот, что лег.

– Ты спи, ты поспи, – с нежною лаской баюкал второй, тот, что старше. А сам говорит: «Я поэт, не рисую, средств не имею на краски, они дорогие. Не на дело ж идти, брать магазин сетевой, а если там очередь из воров? спросить «кто тут крайний» и в очередь встать? или же от налетчиков защитить продавщицу бледную, жалкую, грудью накрыть и преступников приструнить; всякий об иллюзорности мира может распространяться, пока в маске бандит на женщину орет беззащитную».

– Брать магазин сетевой, – говорю – нехорошо, надо благороднее во всем казаться, не есть и не пить по возможности и без надобности.

Здоровяк перебил грубо: «Почему бы нам не казаться теми, кто мы есть, – закричал. – Мы рождаемся, в школу идем, потом в училище и везде нас прилежно учат личность свою подавить!» Второй бородач во сне ноги поджал от ужасного крика.

– Культ самообмана не ведет к понимаю нас! Все прячут в себе подлеца, а я говорю – достань подлеца на свет, рассмотри сам внимательно и другим покажи, пусть жена убежит и друзья отвернутся, сам учителем своим сделаешься, тогда борода вырастет! Малевича понимать начнешь, – по плечу меня хлопнул. Последняя фраза громыхнула как выстрел, достигнув глубин подсознательных, тут дрогнули провода, и птицы взлетели. Я молча сидел, как вдруг фантомное чувство возникло, покалывать стало в районе потенциальный бороды.

– Подлец, – говорю, – уже рядом, – усмехнувшись лукаво, – не стоило так орать. Согласен брать магазин и на половину доли, если же выгорит дело, согласен геройски погибнуть, с охраной сцепившись, свинцовую пулю поймать, угоняя авто. А также согласен вперед на все предложения сразу, но продавщицу бескровную, девку худую, чур в кабак я поведу, а после на лавочке, задом примерзнув (если будет зима), на колени к себе посажу ее и обниму, попрошу прощенья, она все поймет, поведет познакомить меня со своими: папа охотник с лицом добрым, все стены в ружьях, кровью ковер залит, мама грудастая полная женщина, накрутит блинов с печенью зверя, будем чай пить и смеяться, я расскажу, как магазин брали, посмеемся вместе. А папа заплачет, достанет ружье и застрелится, но промахнется. А я им отвечу: «Спасибо за чай, было все очень вкусно», – и уйду восвояси. Стихи начну тоже писать матерщинные, красками рисовать, пианино куплю, буду клавиши нажимать, на дело не пойду больше, устроюсь сторожем на продуктовую базу.

Бородач, тот, что проснулся, говорит второму: «Смотри, проклевывается борода!»

Я ладонью схватил за челюсть – и правда. Радость сердца моего проснулась, но не гордость, а какое-то счастье тупое без адресата. Как хорошо говорю, что человеку советскому позволено хоть всю ночь у пруда без ботинок сидеть.

Старший брат

Сааш выхватил чайную ложку.

– Защищайтесь, сударь!

Я рассвирепел от такой дерзости, – ну раз так, раз так, – сорвав со стула полотенце, я начал неистово махать им перед лицом противника.

Сааш взревел: «Да что вы себе позволяете!» – И взял со стола чашку с чаем.

– А вот это уже лишнее, – успел заметить я, когда теплые струи омыли глаза мне, чтоб я прозрел, и тут все стало ясно. Обоим?

Егор шел мимо нас, сидевших на бревнах возле завалившегося забора и обсуждающих утреннюю рыбалку. Грязны ли мы были? О да, мы были неподобающе и первородно грязны. Я первым заметил его приближение. На нем была свободная, белая, взлетающая на каждом шаге рубаха и черные круглые очки, несмотря на первый час ночи. Обратил ли я внимание на волосы? О да, его распушенные длинные волосы кричали во все концы о том, что наступит осень и родители купят ему, а точнее он сам найдет детали и спаяет акустическую систему класса «его комната – все прилегающие дома», для торжественного совокупления с пустотой посредствам грубых звуков, считанных профессиональным звукоснимателем, перепаянным из мембраны китайских часов «Монтана» и вмонтированным в самое сердце деки злого инструмента, собранного из музыкальной фанеры и нескольких адских струн, эффектно обклеенного черным пластиком, который был на веки вечные позаимствован на фабрике, куда Егора привел старший брат, несущий вахту ночного сторожа, в целях ознакомления с новыми и старыми веяниями культуры неподъемно тяжелого рока в состоянии, близком к сиюминутному похмельному просветлению. В глазах же, когда он, не останавливаясь, приподнял черные очки, читалось, что он – Егор – шлет в жопу все правила и условности и готов хоть прям в эту же самую секунду лететь на космическом корабле на Солнце, чтобы собственноручно принять участие в погашении оного на благо всех живых и умерших, глухих, безобразных и обезглавленных, переполняющих оскверненное ими же самими пространство гнетущим молчанием.

А еще я точно помню, что он улыбнулся. Но не так, как улыбается ручной черт, вылезая из-за пазухи, а совершено по-иному, это была улыбка доброго, открытого, увлеченного и живого. А еще уголок его левого глаза искрился, и в тот момент, когда он приподнял очки, оттуда вылетела слезинка.

– План, – заключил Сааш, – он под планом, – когда тот прошел. Эти слова, или, точнее сказать, эта минута, прошили меня неровной очередью, как бабушкина швейная машинка «Чайка», которую приходил чинить дядя Сева.

Бревна были влажные. После прошедшего вечером дождя от них мертвых, сваленных в кучу, пахло началом жизни, но после того как светлячок белой рубахи потерялся в изгибах улицы, та же самая улица, те же самые бревна, тот же самый Сааш… Все изменилось!

Но куда же, куда делся прежний я? Жора или Женя, или Гена, или как там меня звали… Может, во всем виновато ведро, которое я не удержал в воде у пруда (слишком тяжелая была струя) и, убоявшийся гнева отца, прямо в штанах канул в холодную воду маленького зеркала возле края дороги? Всегда не хватает какой-нибудь мелочи, чтобы не утратить равновесия и устоять на канате, натянутом между прошлым и будущим в самом соку своих лет. А ведро, ведро я, конечно, достал. Правда, я не уверен, что это было именно ведро, может, даже скорее, это была маленькая статуэтка, по-видимому, вынесенная из монастыря в Лхасе при нападении китайских солдат. Как бы я не старался, ничего не могу припомнить больше из того вечера, ну может, только сон, в котором божественные сыновья, увидев, что дочери человеческие красивы, стали брать их в жены. Вот и я говорю – дурь.

Егор изрекал много странных слов, причем я не уверен, что он знал их значения. Но это было и неважно, ибо говорил, – важен лишь звук. Слова есть отсвет рододендрона в темном царстве друидов. Комната его состояла из стойки с аппаратурой, на которой круглые сутки, напоминая собою посадочные огни, горели и перемигивались уровни записи, писались и стирались магнитные ленты, иглы советских проигрывателей бороздили километры живой ткани западного пространства; еще там была тусклая лампа, в редких лучах которой оживали страшные лица, которыми был обклеен каждый сантиметр его стен от плинтуса до самого верха, причем кровати не было. Он соорудил из нее лестницу для облагораживания потолка, чтоб, как он сам говорил, – в глаза не стекали фекалии с дерьмовых советских обоев. В результате с потолка свисали утюги, пластинки, кастрюли, гантели, обломки микрофонной стойки и гитарный гриф. Тогда мне показалось, что все вещи его музея только здесь обретали свой истинный смысл. Это был разлом, отвергание обычной жизни, и новое чувство, возникавшее в результате, стоило того, чтобы ее отвергнуть.

Сааш намотал леску на приобретенную безынерционку и тренировал заброс, сидя на порожках своего крыльца. Когда я подошел, грузило валялось на пороге дома через дорогу, Сааш с криком «Иди ко мне, дорогуша» стал отчаянно бороться с упругим удилищем. Груз пробороздил картофельные грядки, миновал ветки слив, переполз через штакетник и, наконец преодолев последний рубеж – электрические провода, идущие вдоль улицы, упал на территорию «охотника». Я улыбнулся и поздоровался. Друг без лишних слов повел меня «кое-что» показать. Мы вошли в курятник, где среди взволнованных петухов, готовых наброситься на нас в любой момент, стоял блестящий велосипед.

– Видишь, было ваше, стало наше, пять минут, полбанки краски и можно кататься, можно продать, можно на рыбалку, – все, что хочешь, можно.

– А у кого ты..? – поинтересовался я полушепотом от неожиданного испуга.

– Да-а-а… неважно, хочешь прокатиться?

Что-то меня удержало тогда, чувство неловкое, как рубаха, которая однажды становится мала. Там и только там, в курятнике у заваленного забора, и похоронен Гена или Жора или Петр, поскольку Сааш вышел тогда один из курятника, это я точно помню. Скорее всего, второго – заклевали петухи, и он, истекая кровью, как майор Соколов, силясь встать, протягивал руку и просил помощи всеми своими распахнутыми в небеса глазами, но там стоял лишь зеленый велосипед «Салют», торжественно возвышаясь над этой немой и прекрасной сценой.

А что случилось со старшим братом Егора? А что с ним случится, – он сторож! Мы познакомились дома у Егора, он как-то заглянул после смены навестить родственников. Это произошло до или после того, как главный герой утонул в пруду? Или его склевали петухи?

Я припоминаю только свои слова, они были примерно такого содержания: «Приветствую тебя, старший брат, а что, как ты считаешь, сатанинская библия Антона Шандора Ла Вэя это круто?» Ах, на что, на что я мог надеяться тогда, сопляк, недоучка, на какой из сотен ответов, парящих меж подвешенных утюгов и сдутых мячей, раскрашивающих воздух черно-белыми красками? Старший брат посмотрел на меня в упор и, спокойно, очень спокойно взвешивая слова, ранил меня ядовитой стрелой в самое мое воробьиное сердце, – он сказал: «не очень». Что еще мог спросить я или сказать в тот день?..

Минуя стопки дел сарайных, где запах сырости витал, я разбирал свои рыболовные принадлежности, что-то выбрасывал, что-то оставлял потому, что пока жалко выбросить. Рыбу ловить больше не хотелось, вы видели ее глаза, когда она умирает на разделочной доске или бьется в масле на сковороде, уже почищенная и выпотрошенная? Если бы вы видели эти круглые глаза, то поспешили бы найти себе оправдание, потому что иначе немыслимо было б не убежать сейчас же в уборную, чтобы броситься на холодный растресканный кафель и хлынуть во все глаза свои, и вытереть воду, выходя минут через как получится; немыслимо! В последнюю очередь мелькала мысль о том, чтобы отдать что-то из этого добра и зла Саашу. Сети, как много сетей, по-видимому, их хозяин был браконьером. Какой позор, как много загублено круглых глаз, сколько выводка осталось без родителей, сколько потомства без выводка. В древнегреческих мифах за такое развлечение можно было бы в лучшем случае надеяться на то, что придется пожизненно чистить уборную Зевеса или… мое размышление прервала барабанная взбивка и остервенелый утробный рык вокалиста какой-то металлюжной команды, разлетающиеся во все стороны осколками снаряда из комнаты Егора. «Проснулся», – усмехнулся я. «Как ты смеешь радоваться, живодер!» – поскрежетал внутренний голос. Кажется, это было первое и последнее, что он сказал.

Жизнь текла сквозь растопыренные яблоневые (грушевые) ветки, многоэтажки, самопальные телеантенны и керосиновые цистерны. Близился новый год. Егор к тому времени уже работал на железнодорожной станции и нашел какую-то даму (дам), чтоб проводить с ней (с ними) ту часть суток, которую до этих пор мы проводили вместе.

Унылые стены моей комнаты теперь оживляли крутые постеры размалеванных черно-белым гримом групп и прочие вырезки из журналов, до той поры находящиеся за пределами детского понимания. Волосы мои были вдвое длиннее Егоровых, булавки украшали разодранную джинсу, я выглядел эффектно, и ничто не могло заставить поколебаться мою истину.

Старший брат говорил, что Новый год будем отмечать все вместе. Ему шло это прозвище, – у него была борода, закрывающая половину лица и светлые глаза. На самом деле он был старше Егора лет на двадцать или тридцать. Я помню из этого периода, что ездил в переполненных троллейбусах, ежась на порожках задней двери, и, дождавшись приближения кондуктора, выходил, чтобы зайти уже в переднюю дверь и через пару таких переходов добирался до места. Только вот что это было за место… Кажется, там была большая труба, а вокруг торчали кусты, трава, земля, куски, немцы..? Хотя последние немцы торчали там в сорок третьем. А зачем я ездил туда? По-видимому, чтобы потом об этом вспоминать, зачем же еще! Я стоял на остановке и смотрел на часы, они обтекали тонкое запястье молодой девушки, продававшей билеты. Сколько же лет должно было пройти, чтобы я наконец смог себе признаться, что ездил туда для того, чтобы узнать время? Однажды я даже чуть было не купил билет, но, увидев ее усмехающееся лицо, которое, казалось, точно знало всю мою подноготную…в общем, о том, чтобы купить билет и уехать, не могло быть и речи. Вместо этого я выбирал часами бесплатно ждать следующий и следующий троллейбус, наблюдая за ходом невесомого времени, лежащего на голом запястье моей не оформившейся мечты.

Новый год. Раньше я думал, что это такой праздник, когда все мощно гуляют, киряют, слушают угарную музыку, от коей сходят с плеч лавины и тают льды материков оледенелых (или это на Пасху?), мешающие делу любви и дружбы, когда все, от мала до велика, гогочут и любуются, а потом идут вместе спать, когда первые встречные рады тебе тем более, чем слабее ты держишься на ногах. На этот самый праздник шел я – дом, множество этажей, лифт, номер квартиры – вот мой примерный маршрут. В дверях, далее в коридоре, далее в кухне столкнулся я со столькими-то незнакомцами и парой знакомцев. Покуда винные пары, блуждали в духовых шкафах и прочих весях, вошел и сам Егор. О, как он незаметно так вошел!!? И правда, с дамой в юбке и… с часами!

Лети-лети, троллейбусный билет по рельсам, а сам ты поудобнее приляг, хоть прямо тут в соседней комнате, где на виду у всех, я рельсы расстелю. Ты улыбаешься… улыбаешься, и даже я улыбаюсь, Эрика… а точнее я плачу и не могу припомнить больше ничего, лишь грязный пол и рельсы, что грудь героя переехали в степи шестнадцать раз, когда наутро вышли все, а он остался. Скорее всего, он там прямо и помер, а если б не помер, то очень бы себя жалел. Давайте все же думать о хорошем, – он сдох, сдох, как медуза в соусе на медленном огне, под музыку Вивальди. С тех пор «Времена года» – любимая пластинка?

У старшего брата было дофигища музыкальных инструментов: дудки и колокольчики, поющие чаши и тамбурины, свистульки и перкуссии, именно у него я впервые увидел варган. Старший брат взял какую-то проволоку, прижал ее к губам и…не помню, что было потом, я вообще плохо запоминаю самые сильные моменты своей жизни, я в них как бы теряю себя во времени.

В общем, следующие два с половиной года я провел между пустотой, сгрудившейся вокруг меня так тесно, что некуда было положить книгу, и фабричной общагой старшего брата. Он жил в маленькой комнате, в самом конце темного коридора, иногда посещая Егора, встречающегося в это время с какой-то черноволосой замужней женщиной или кем-то еще.

Помимо музыкальных инструментов в той самой его комнате были книги и пластинки, собственно, там не было больше ничего, только импровизированный стеллаж, наполненный сиянием самых нужных для него вещей.

Я даже прочитал некоторую часть его книг и немного смутился, открыв для себя этот странный процесс, оказалось, что чтение – это может быть весьма недурно, при условии что книга попадает к тебе от нормального человека. Старший брат не жил в семье, потому что проводил время по-особенному. Даже Егор казался в сравнении с ним обывателем и становился все традиционнее и традиционнее: если когда-то мы могли, как истинные садоводы дьявола, прививать оторванные с могил кресты к ветвям засохшей яблони соседки – бабушки безногой, и писали корявыми буквами на гаражах «Смерть гопникам и крестьянинам!» (будучи абсолютно уверенными, что это имеет прямое отношение к религии в целом и православию в частности), то теперь по виду Егора можно было сказать, что он работает менеджером в «динамично развивающейся…».

Брат тратил все свободное время на то, что исписывал какие-то бумаги, делал кучу зарисовок, расчетов и чертежей, в которых я ни черта не понимал. О, старший брат, почему ты не воспринимаешь меня всерьез, почему? Я ведь весь такой не как все! Я злой и дикий, я даже лютый, я – панк! Брата это совершенно не волновало, он относился ко мне как к чему-то нормальному, обычному, если не сказать ужасное слово «милому», и это разливало канистры с напалмом в потемках моего нутра, и свечи площадей рыдали воском; чем длиннее и грязнее были мои волосы, чем разодраннее мои носки и обноски, чем отечнее лицо, – все, от чего люди на улице переходили на другую сторону дороги… нет, старший брат явно не был простым человеком. Но самое главное, что он мне ничего не навязывал. Как оказалось позднее, он был еще и художником, но никогда не показал мне ни одного мазка, не объяснил ни одного правила и приема. Вместо этого он сказал, если хочешь научиться – научись. Черт! Однажды идя от него ночью к себе домой, я не удержался, – неужели я хочу быть на него похож!!? Ответа не последовало, он растворился в воздухе вместе с Геной, Пашей, Сашей, Петром и другими.

Эрику я больше никогда не встречал и не встречу. В билетном ларьке вместо нее теперь сидела какая-то жирная бабища. Теперь я знаю, что когда человек или вещь выполняют свою миссию в твоей жизни, они исчезают навсегда. Ты можешь узнать ее адрес, заявиться к ней домой, сидеть под дверью месяц. – Оттуда никто не выйдет. Просто этот человек стал Тобой, ты ждешь под Своей дверью!

Егор стремительно превращался во что-то неприятное. (Во взрослое?) Он был по-прежнему мил и иногда даже вызывающ, но все это были лишь фрагменты осени минувшей в лесу в разгаре лета. Нам по-прежнему было что вспомнить и нечего рассказать детям, но… А кстати, надо быстренько разобраться, хочу ли я детей? Давайте будем откровенны – дети это мерзко! Они не нужны нам, а мы не нужны им. Давно пора сказать, что дети должны расти в инкубаторах, а после воспитываться специально обученными людьми, чтобы не стать такими же уродами, как их мамы и папы. Старший брат не разделял моего негодования, он был, черт возьми, гений, гребаный гений, работающий сторожем за сто пятьдесят рублей в день. Если ничего не жрать полгода, он, наверное, мог бы скопить на велосипед, но, мать его, он был гений. Так вот, он относился к детям ни плохо, ни хорошо, а с точки зрения пользы для будущих поколений: мы должны ненавязчиво помогать им развиваться, мы не должны их хотеть и не должны отвергать, в противном случае мы будем однобоки и дети наши тоже, и дети их, и дети их детей, и поколения на века вперед будут топтаться на месте с краю дороги, а истина останется посередине.

Однажды проснувшись, ты не сможешь вспомнить, как звали того милого щенка лайки, которого переехала машина. Кишки были размотаны по асфальту прямо перед твоей калиткой, кругом была тишина и покой. Припекало, а по грязной шерсти и успевшей уже запечься крови ползали мухи. Но как его звали – ты не помнишь.

В какой-то момент я понял, что Егор, которого я создал, который был моей любовью и смыслом, – окончательно разложился. Тогда старший брат сказал: «Пора тебе идти и принять посвящение».

– Что за херня?! Какое еще крещение? – вырвалось у меня.

– Друг мой, ты варишься в своем мире, мир, который составляет общество, ни лучше и ни хуже, но ты должен хорошенько узнать его, чтобы идти дальше.

А что мне, грязному и нагому, обожающему и жалеющему себя, молодому и несчастному, не находящему своего места нигде, отвергающему жизнь и принимающему жизнь… короче, брат, я сделаю, как ты скажешь. Он посоветовал мне уехать, с какой-нибудь экспедицией, на картофельные раскопки, на поиск золотого руна, на прииски, в общем, пожить в горах, в лесу, в пещере, с киркой и белкой акварельной, пожрать из котелка походные харчи и хлеба двести грамм. Он же не мог мне сказать прямо, что я несамостоятельный, никакой, что я сырое тесто! Делать было нечего, я прошелестел пару газет с объявлениями и, на удивление быстро, нашел то, что надо, – набиралась команда рабочих для помощи в исследованиях группе ученых с перемещением по всей гребаной Евразии в течение времени от года до двух. За это платили какие-то деньги, я даже не стал спрашивать сколько, мне это подходило! Через два месяца, когда я зашел проститься со старшим братом (в это время он начал учить меня делать карандашные наброски, ориентироваться на местности, лечиться в полевых условиях, разбираться в камнях и растениях; я и не предполагал, что человек может столько знать), он вручил мне подарок. Это был один из его варганов.

– О, брат, я даже не могу сказать простое «спасибо», потому что это – ничто.

– Да ерунда, приедешь – проставишься.

Я знал, что это было сказано для того, чтобы успокоить мои чувства, взбодрить, – он ведь не пьет и питается в день по крохе.

– Ладно, поляна с меня, – сказал безусый, неопрятный, неопытный.

Два долгих года жил герой в палатке, был кавалером воинства коровьего и овцепасом выцветших дружин, представлен к ордену, но не явился в срок и орден заржавел под проливным дождем меж юрт, а главный по находкам говорил, что обнаружены следы, по коим следует судить, что Дарвин – древний предок человека, в то время как по радио поют, что им был некий Кришна с Радхарани, и тут я вспомнил грязное ведро, что выловлено было из болота, точнее статую, которую два дня вытаскивали краном водолазы, на третий поломав к чертям стрелу; в общем, укус гадюки в первый же месяц моих «раскопок» я еле пережил.

О старший брат, в беспросветной тоске взываю я к тебе, – слышишь ли ты мою ночную песню? а звук варгана? видишь ли ты мои рисунки?..

На этот раз я решил, что больше не буду умирать. Сколько уже можно! У меня нет столько времени, определенно нет, и тяжелый труд помог мне это осознать. Все, что было со мной и вокруг меня, я отражал в своих блокнотах. Кстати, чем я занимался, кроме как кровавые мозоли от лопаты в палатке врачевал ночами? (ученые на самом деле оказались извергами, без капли гуманизма и любви к предмету человека хрупкого простого), – думал о старшем брате, делал дорожные заметки, наброски, зарисовки находок и природы, овец одних, наверно, штук двенадцать набросал. Зимой я вспоминал, как с Саашем вместе строил крепость неприступную, снаряды ледяные делал из воды. Он бы определенно справился лучше, – сын ястреба и кобылицы, вскормленный молоком дождя, умеющий постель устроить из листвы. Но там был я, до ужаса боявшийся змей, ненавидящий насекомых, не умеющий разжечь костер и сделать на нем еду так, чтоб ее хватило на всех, – полу-конь-получеловек.

Через два года мои скитания закончились (по словам ученых, прошел год, но я-то знаю, что прошло больше, два или даже три, на всякий случай – округляю), я ступал по родным местам с дурацким счастьем на дурацком лице.

И уже через какой-нибудь час или два, затарив в лавке деликатесов, я спешил к старшему брату, ручки сумок трещали, предвкушая застолье, под мышкой была кипа набросков и законченных рисунков, заметок, стихов и впечатлений, в карманах кишела хренова уйма денег. Не припомню, чтобы с тех пор я столько когда-нибудь заработал. Старший брат был дома, он болел. Наша встреча была похожа на случайную встречу двух друзей где-нибудь в центре Сахары. Это был один из счастливейших моментов моей жизни. Мы проговорили, рассматривая рисунки (которые он тут же походу поправлял), всю ночь.

Что было после? Кажется, моя память вновь начала надо мной насмехаться. Какие-то обрывки писем, книги, больничные листы. Или я боюсь? Боюсь вспомнить то, что случилось? Боюсь признаться, боюсь поверить в это?

Месяц или два я наслаждался отдыхом, проглотил залпом несколько книг, взятых у старшего брата. Я привез ему сувенир – глиняную статуэтку, она попала мне в руки случайно. – Когда мы стояли лагерем у китайской границы, из степи пришла пожилая женщина с монголоидными чертами. Жестами она попросила пить, мы, естественно, напоили ее, а поскольку у меня в тот день буксовало пищеварение, я отдал ей свою порцию хлеба и банку каких-то консервов, она поклонилась, протянув мне небольшую фигурку, обернутую в тряпочку из хлопка, и так же внезапно ушла. Вот и вся история. Меня удивила реакция старшего брата на этот мой подарок: он молча взял ее так, как будто знал, что я ему ее привезу, и спрятал в свои вещи. Но меня это тогда не волновало, я чувствовал себя дембелем, даже круче, дембель это штамп, навязанная формула защищать кого? Чего? А? Уже утро? А герой-то и впрямь изменился. Изменился так, что стыдно людям посмотреть в глаза. И правильно, чего в них можно интересного разглядеть? Надо думать, как строить жизнь, но не новую жизнь а ля табула раса, а прежнюю – жизнь дурака, в которой был весь предыдущий бред. А это самое сложное, вы когда-нибудь делали ремонт в доме, который был построен сто лет назад из того, что в тот момент валялось на участке? Со шпателем стоишь и без рубахи, в штанах стоишь: в одной руке лопата, в другой пила, а в третьей лом, чтоб стены не упали срочно подпереть, и гвоздодер, чтоб лаги сгнившие достать и пол залить по новой.

Второй этаж надстроить не удастся, рухнет все к ебене бабушке, – рек архитектор, теребя всклокоченную грудь. Я знал, знал, когда валялся в досках на стройке свой, что сцена (автор хотел сказать «клоунада») – это МОЕ, но поздно, время взять себя в руки, в свои костлявые руки, мы приближаемся к развязке.

Почему-то жизнь так устроена, что она имеет протяженность во времени, несмотря на все наши попытки придумать ей следующую серию, она как бы конечна. Да распнут меня приверженцы теорий реинкарнации, вбив сваю (арматуру?) в неокрепший мозжечок. Ну допустим, что они правы, но тогда ведь получается, что неправы другие, а другие чем хуже? Почему кто-то должен быть лузером, последним, обиженным, несчастным? Пусть будут правы все, вот моя теория!

Ах, старший брат, как мне тебя не хватает, но ты не подумай, я не распускаю сопли, я в принципе даже знаю, что могу для тебя сделать.

Ведь в твоей смерти тоже есть высший замысел. Все остальные умирали в момент, когда роняли себя. Они избавлялись от неподъемного груза жизни, а кто-то другой подхватывал этот груз и продолжал нести как ни в чем не бывало. А тебя не стало потому, что пришло время двигаться дальше. В самый первый день лета ты как бы сказал мне этим «Теперь – ты. А я посмотрю», а я… ты сам знаешь, что такое «я», это только в теории просто сделать процветающим нечто заброшенное.

Старший брат был болен, и врачи не могли понять причину, собирали советы докторов, переделывали кучу анализов. Ну они молодцы, что старались, они были правы в своем стремлении.

Я сидел возле его кровати в последний день весны, он был немощен, и мое сердце рвалось от жалости. Несмотря на его состояние, глаза сохранили спокойствие и глубину. Я пришел навестить его в больнице. Он знал свое время, и на дне его зрачков решались уже совсем нездешние проблемы. Как обычно, брат отказался от передачки, попросил, чтоб я пришел еще и завтра. Наутро его не стало.

После похорон надо было быстро освобождать его комнату в общежитии. Кое-что я переносил к себе, что-то выбрасывал. Там были все его вещи, там было все, кроме одного – маленькой китайской статуэтки, я перерыл все, она просто исчезла.

Тогда же выяснилось, что Егор никакой не родственник старшего брата, а родственников его вообще никто не знает, и даже документов его найдено не было.

Но ведь как-то он работал, как-то был оформлен в общежитии? Выяснять и искать концы в тот момент мне было не под силу, а потом это стало само собой разумеющимся.

В то время я боролся за свою жизнь, она потеряла всяческую цену, я остался в полном одиночестве, с его вещами, пластинками, книгами, но один. Что удержало меня от глупостей, позволило сохранить цельность? – это невозможно понять здоровым рассудком, этим рецептом невозможно поделиться, это произошло в одно мгновение, – пришло холодное и ясное, как первый снег —…а его ведь и не было никогда…

Черт возьми, ну конечно! Никого – ни Сааша с Егором, ни Эрики, ни собаки. В этом театре, на этих самых досках все это время корчился только я один! И в тот самый момент мне стали ясны слова (но не мысли) Егора: «Жизнь – только отсвет рододендрона в темном царстве друидов».

Шри Махадэва Ади Нидана

(1951–2014)

Родился в пос. Восточный (о. Сахалин).

Учитель, художник, поэт. Окончил «Хабаровский институт физической культуры». Преподавал. Работал в ХПМ Худфонда РСФСР, в книжных издательствах, на радио и телевидении.

Стихи публиковались в «Антологии Сетевой Поэзии» издательства «Скифия» (2010–2014), в «Антологии Живой Литературы» (2015, 2016).

© Шри Махадэва Ади Нидана

Красная Речка Одиночества – Не футбол

1

Зазвенел Звонок, но где Начало?

Матч продолжен до последней скрытой схватки…

Струны скрипок зазвучали величаво, но качало

Ветром сны, в которых – швы и латки…

Расплетали, заплетая Нить Надежды,

По которой дни скользят, и лишь остатки

Матчей-Снов отбросили Одежды.

И остались наяву лишь швы и латки…

2

Кусает Солнце за Макушку

Лучистой Пастью…

Гуляет Луч, нагревший Кружку,

Как Зов к Ненастью…

Жара. Парит. Как будто в Печке

Дымятся Блики…

Огнем Песок на Красной Речке;

Беззвучны Крики.

Горят Слова и Пеплом в Воду.

Их Стон – Струною…

Мой Взгляд в Песок, а Мысли к Броду;

И Дым за мною…

Темнеют Камни у Порога,

Но нет Следов…

Темнеет Небо и Дорога

Среди Садов,

Холмов, таящих Силу Страха

И Плеск Ручья…

Взлетает Крик Знаменьем Краха.

Любовь – Ничья…

3

Вот Матч закончен. Слова – Стеной.

Устал Судья…

И Грач Заблудший клюет в Штрафной…

Табло и я…

Поиск Звуковом Формулы

Мой Слабый Слух Сачком Дырявым

Прервал Прекрасный Звук Полета…

И билась Мысль средь Нитей Рваных.

Вопрос застыл в Устах Поджатых:

«Где Мой Заказ и Кто Строитель?»

И, словно Жвачка между Десен,

Внутри Уставшая Шунйата —

Мое Сознание Корежит.

Но Гордый Выкрик Символизма

Рождает Жертву Сам Собою.

Вопила Пустошь, враз уставши:

«Я не Постройка, но – Строитель!»

… Вот только Внутренний Жучище

Молчал и тихо щурил Глазки.

Йех Китаб Хе…

Роняет Свет Свой Взгляд Куда-то…

Куда?! Куда?!..

Да в Бездну Загрудинного Пространства!

Тоска в Кишках! Хоть делай Харакири!

Кому?! Кому?!..

Тоске!!!

Вы, что же, думали иначе?!

Зачем так думали?!

Хотели Гадость подложить Мыслишкою Поспешной?!

Не дамся просто так! Не дамся я!

И Совесть, не пронзенную Мечом

(Мечом уж лучше, но не Вилкой),

Упрячу на Высокой Пальме,

Что Кроной достает до Неба…

На Кроне Той еще я не был, —

Не тороплюсь пока…

На Крону Ту – Билеты дорогие;

Пока не выбран Способ Попаданья на Вершину…

Йех Китаб Хе[19] – Это Есть Книга, —

Как говорят на Хинди

Мои Друзья по Поиску Надежд —

Имеется в виду, о Книге Пустоты,

Что Книгой Жизни, Проявленной на Плане Формы,

Зовется Теми, Кто Ее листает – Постранично,

На Символах Созвездий в Небесной Кутерьме,

Но спрятанной в Веках,

Которые у Родников Предвечных

С Канистрами стоят за Влагой Предбытийной,

Как будто бы Авто – в период Кризиса

На Топливо Земное…

Усталые Века, заросшие Бурьяном Чувств,

Которые навязчиво пытаются продать Свой Хлам

Глупцам, что роются на Свалке Бытия,

И ищут Старые и Новые Отбросы Тем Земных,

Не знавших Чести, но…

Но Славу постоянно жравшие От Пуза.

И вот одна из Тем:

Не грейте Жен Чужих в Своих Постелях,

Как, впрочем, и Мужей —

Они вас предадут,

И вы окажетесь в Краю,

Веревкой обработанном Суровой,

По Принципу Лаптей Туземных,

Не годных для… Холодных Мест…

Свинцом в вас Небо плюнет

И охладит ваш Пыл, направленный на Грязные Делишки,

Столь важные в Период Жалких Стонов

Извозчиков Шальных и Визга Тех,

Кто в Поросячьем стаде

Отплясывает Страстное Фламенко,

На взломанном Паркете Холла для Толпы.

Плоды на Головы бросают Пальмы;

Планируют Плоды —

Посадки корректируют Великие Умы

Из Райских Кущ, Команды отдавая.

Врезает Время в Быт Земной

Счастливые Мгновенья Устойчивых Надежд,

Восторгов, Восклицаний, Кривых Зеркал

И Криков в Зазеркалье.

Обратный Путь – закрыт…

В Июльском Жаре плавится Асфальт,

И Черные Ручьи вплетают Русла

В Цветущий Палисадник под Окном;

И бычится Соседский Кот,

Взирая на Пейзаж, готовый расколоться

Под Прессингом Кокетливой Судьбы,

Чей Взгляд прикрыт Прозрачностью

Воздушного Плаща, парящего

У Самой Кромки Лета…

Но Кто нас выведет из Огородов Чувственных Страстей,

Тоннелей Умственных, Харизм, сплетенных в Паутину?

Где Тот, в Которого мы Камни запускали,

Смеясь Ему в Лицо, – Ему,

Способному Куски Породы укротить,

До Уровня Понятий Невозврата?!

Где Тот, Который без Чудес и Славы

Пройдет сквозь Бури Наших Жизней

И не утонет в Море Наших Чувств,

И не сгорит в Огне Нелепого Ума,

Который каждый принял как Подарок

От самого себя в Пределах Достигаемых Времен?!

Мы снова – ждем?!

А если… всё, – Конец! Мы все – осиротели?!..

И Дхармы Колесо Никто не остановит?!..

И снова – Ложь на Тысячи Столетий?!..

Йех Китаб Хе и Йе Китабень Хень[20]…

Вселенское Иго

В Зеркальном моем Отраженье

Бликуешь ты Точкою Странной

И, Тайно, в Безмолвном Стремленье,

Пытаешься Речью Обманной

Луну приманить; Плотским Зовом,

Не каясь за Низость Решенья.

Лишь Звезды, в Обличии Новом

Рассеют Причины Сомненья.

И робко нам Дождь разрисует

Жемчужным Мазком наши Губы,

А небо Ночное – рискует,

Потратить на нас Свои Тубы

Бездонных Запасов Индиго,

Купаясь в Созвездьях Сюжета,

Как будто Вселенское Иго

Разрушила Страсти Комета.

Плачет Скрипка

В Горле Слова, словно Ком,

Но я не останусь с тобой…

Дождь по Лицу – битым Стеклом,

Струйками Крови по Мокрым Губам.

Скрипка в Слезах за Углом…

Прошлую Осень я не отдам

Нежному Взгляду Весны…

Нежность сгорает как Хлам.

Взгляд твой туманится медленным Сном,

Болью по сжатым Вискам…

В Горле Слова, словно Ком,

Но я не останусь с тобой…

В Сердце саднит Липкий Надлом.

Листья, покорно, отдались Ветрам

Тени в Подъезде Пустом…

Прошлую Осень я не отдам

Нежному Взгляду Весны…

Коньячная Лава

Какие Лица Сильные…

Пристальными Взглядами

Смотрят на Дно…

Банки с Мутным Рассолом.

На Столе…

Коньяк и Пиццы —

Странный Набор

К Коньяку…

Взгляды – Прожекторы

По…

Стеклянному дну,

Пытаясь,

В…

Мутном Рассоле,

Высветить Тело,

Пупырчатое – Огурца,

К Коньяку…

Горло, —

Горит как Костер,

В предвкушении…

Потеют Ладони

От Страсти…

Музыка. Танец.

Кто-то, случайно,

Об… Стол,

Карты —

Веером вниз;

И Масти,

Как Крысы —

Между Ступней…

Коньячная Лава

По Пищеводу…

Лимончика – Дольку!..

Гаси Огурцом!..

Номинально…

Ситуаций Поток – Кардинально;

Легитимностью Совесть – черпалась;

Возбужденная Мысль – Номинально…

В Переменах Своих – ковырялась.

Распыляется Взгляд по Нарядам;

Разливается Сон по Бокалам;

Распыляется Свет по Оградам;

Разливается Кровь по Каналам…

Как Актеры плутают Мгновенья,

Искажая работают Роли,

Как хотелось набраться Терпенья,

Чтобы вытерпеть Выстрелы Боли.

Пусть расправится Старый Охотник

С Зверем-Ролью, грызущим Актеров;

И Нагайкой, как Праведный Сотник,

Разрули́т Всю Причинность Позоров.

Время в Риме

1

Я наблюдал за «наблюдающими»,

И за мной – наблюдали…

Гулял с «ПО-ЛЕЗВИЮ-ГУЛЯЮЩИМИ»

И с Молвой. Но мы не ждали

Грохота Фраз Гулких, словно Гром вдалеке:

«Те, КТО САМИ-НАД-СОБОЙ,

Без Крыльев, пикируют налегке…

Под НИМИ Простор Голубой,

Определяющий Цель ИХ вхожденья

В Мир, без подмены Взглядов».

И Свет Летящих – Символ Рожденья,

А не Пыль от Обрядов…

2

Ветер – Листом по Чувствам плавно, пьяно…

Время в Риме, – шарит Вором по… Полкам.

И Тактильность Сердца больно, рвано,

Тащит Нежный Стон по Гитарным Колкам.

Ветер – Листом по Хребту Палатина.

Время Рима соткано Вестой, Марсом.

Сердца Тактильность – Боли Картина

Ночь на Кону, День – Беспринципным Фарсом.

3

Ты гуляешь, словно старая Безвесельная Лодка,

И дела тебе нет до Меня.

По лицу вижу,

Что хочется сделать Хук Спонтанно…

Но Противник слишком близок

Тебе по Крови.

Не распаивай Провода —

Они – Нервы, которые

Безрассудно чертят

Парсеки Улиц.

По которым бродишь в Отключке

И носишь Воду.

Сообразно Новой Эпохе,

Превращая ЕЕ в Огненные Вспышки

На Сердце,

Большом и Уставшем.

Ветер

Не пристало Всуе Ветру нагибать Берез Верхушки,

Гнуть Траву, пылить Дорогу и хвалиться, как Болвану.

Не кидайся на Прохожих, словно Жеребец к Кобыле;

В Лица Детские Влюбленных не швыряй Сухие Листья.

Не мотайся у Дороги, будто ждешь Такси до Пляжа,

На Котором бродят Чайки, одуревшие от Крика.

Перепахивая Гальку, может быть, найдешь Монету,

Только это – бесполезно, Ясность Неба Ты не купишь.

Что Ты можешь, Друг Уставший? Гнать Волну на Диком Пляже,

Посеревшем от Желаний? И, назойливо лаская

Буреломы Волн Кичливых, будешь прыгать как Ребенок

Над крутящейся Скакалкой, хлестко бьющей по Асфальту?..

Станешь Вечно Ты болтаться между Страстью и Покоем,

Раскрывая Окна в Клетках, что Дворцами нарекают

И, срывая Одеяла с Бледных Тел, лежащих Вяло,

Будешь Их терзать Устало, засыпая как Котенок.

Встреча

Давняя Странная Встреча

Нудно тиранит Вопросом;

Словно Нежданный Предтеча —

Ветра Порыв над Откосом.

Вяло листая Страницы,

Пальцы Сюжеты Тасуют;

Статью Гнедой Кобылицы

Мягко по Строкам Гарцуют.

Память – Бессильным Укором

В Сердце врываются Болью.

Ветер над Заспанным Бором

Воет, взывая к Застолью;

Сном наполняя Бокалы

Рвет Пересохшие Нервы,

Топит Душевные Тралы,

Мысль превращая в Пресервы…

Пыльной Надорванной Нитью

Связаны Хрупкие Руки.

Действуя по Наитью,

Не отзываясь на Стуки

Звуков Влекущих, но Гадких,

Тихо зовущих и Зыбких;

Странно Певучих и Сладких,

До Отвращения – Гибких…

Плач Трубы

Обреченно стонала Труба.

Звуки Плача метались по Стенам…

В Ее Плаче – Пустая Мольба,

И Стремления нет к Переменам.

Гибнет Звук, распадаясь как Миг,

Отраженный в Измученном Взгляде.

Только Ноты, Которые Григ,

Гномьим Шагом чеканит в Параде

Безрассудно вгрызались в Пласты,

Что лежат на Душе, и ворча,

Разминали Кривые Персты

На Трубе, под Слезой Трубача.

Война

Вихри в Черной Воде;

Небо – Кубарем Вниз.

В Этой Странной Вражде

Явлен Чей-то Каприз.

Мокрый Согнутый Ствол,

Рядом – Ржавый Лафет.

Жизнь поставь на Прикол;

Смерть создаст Марафет.

Вязнет Горько в Зубах

Страха Яблочный Вкус.

Свет на Сжатых Губах

Ляжет Линией Бус.

Тем, Кто Смерть не нашел —

Алым станет Лафет;

Тем, Кто в Небо Ушел —

В вечность выдан Билет.

Зеркало Дюн

С Песчаной Горки – Рысью, мы с тобою.

Песок – струился, словно в Мыслях – Время.

Палило Солнце – Лавой над Грядою

Зеркальных Дюн, а Ступни Гнули Стремя.

И вязли Кони в Золоте Песчаном,

И рвали Удила, давясь Слюною;

Но гладил нас Песчаным Ураганом,

Уставший День, в Отчаянье, со мною

Барханов Вой кружил в Плену у Ветра.

В Лицо – Огнем, Горячие Песчинки.

И Стрелкой – Зной, на Точке Километра.

Самума Кисть – Безлюдные Картинки.

Лик Пустоты

Осень, стыдливо, по Лицам —

Взглядом, в Слезах, Безутешным;

Ветром Лукавым – по Спицам

Струй Дождевых, и Поспешным

Возгласом Редкого Звука,

Камнем упавшим, Слезою,

Отзвуком Нежного Стука

В Сердце – Осенней Грозою.

В Охру и Жгучий Багрянец

Землю окрасило Небо.

Листья, создавшие Танец,

В Вихре терзают Плацебо —

Лик Пустоты Необъятной,

С Горечью Тени во Взгляде,

Ставшей Дорогой Бесплатной

В Пыльном и Мятом Наряде…

Плащ Золотой красит в Серый,

С Грязной Дырявою Кромкой, —

Ветер, Назойливо-Смелый,

Ранит Надрывностью Тонкой.

Зимние сумерки

За окном Белые мухи…

Это Снег кружит в Завихрениях Рассуждений.

То затихнет, и Мухи, медленно вращаясь,

Садятся на Деревья и Мокрую Землю.

То своим страстным порывом разгоняет

Мушиное стадо, которое бесконечно…

Сумерки, кружево, тюль —

Время забытых тревог.

Только на сердце рубец

Памяти старых дорог.

Тихо крадется в ночи

Тюли помятый кусок.

Тихо упали ключи

Между еловых досок.

Сырость врезается вмиг

Между осколками дня.

Снова мной избранный лик

Нежно ласкает меня.

Крадучись, пишет слова

Звездный ночной амулет.

Дико играет молва

Шелестом старых газет.

Март

Страсти Поцелуем Пометь Копье Жизни,

Силу и Жар Светила Вдохни с Улыбкой,

И на Восход Его Слезами – Брызни.

Плавя Сердце, в Лик Сей Вонзись Болью, Пыткой,

Вскачь на Конях-Лучах, Отразив Полмира.

Пусть Разрубит Паутину, Серость Полей

Сон Предутренний – Огненная Секира.

Только Болью Своею делится не смей.

Белых Лилий Блики в Лабиринтах Рая

Тайно в Щели Рвутся с Жутким Нетерпеньем.

Хоры Птичьи резво, к Облакам Взмывая,

Щели Разрывают своим Страстным Пеньем.

На Перегоне

Посвящается В. Ерофееву

Не пытайся Небо Слезами Рвать,

Его Нежность крепче Клинка Стального.

И Слезы твои Ему не под стать,

Как не под стать Крик любого,

Кто в Небо – Пальцем, как в Глаз…

Оно Не Ослепнет, но Лицо укроет

Чадрой Облаков и Тьма враз

Заставит путаться Мысли, и смоет

Их Поток. Чувства зыбкие, как Туман

Поутру за Окном Спящего Поезда

На Перегоне Москва – Петушки, и Лиман

Речной у Дороги, как Звезда. Да,

Без Тепла, но Влагой напои́т…

И Сухость в Горле канет в Лету;

Только Окно – плачет, и стоит

Плач Этот вдоль Тропинки к Свету…

Август. Не подражая В.П

Какой-то Август, Поцелуем прилипший к Губам,

Омытым «Ноем» из Стакана с Двухсотграммовым Пузом.

Нас – Двое, и еще, Те – Втроем, – врезались Ушами в Бедлам

Музыкальный, созданный Пятым, и падающий Грузом

С Тринадцатого, Спиралью, в Пролет многоэтажный.

…И Что-то – следом за Ним, как Самолетик Бумажный.

Мир Балконов и Крыш

1. Рюкзаки и чемоданы

Утро Досужее

Распаковало

Дня Чемоданы

И

По Мгновеньям Предтечным

Все Раскидало,

Взяв Их

За Ручки,

Молча Швырнуло —

С

Размаха

В Перистость Неба;

И…

Чемоданы – Поплыли,

Как Челны,

Только

Без Весел,

Тихо о Камни

Небесных Ручьев

Ударяясь

Утро Досужее

Клатч Расстегнуло

Гламурный,

Нежно Светило —

Достало…

И,

Разметав Рюкзаки

Туч Тяжелых,

Мягко Прильнуло

К

Пальцам Рассвета.

2. Мой Полигон

Дождь. Балкон – Кусок Железа,

Полигон для Чувств и Мыслей.

Здесь, обкатывая Образ,

Я командую Словами.

И, рискуя напороться

На Заржавленную Мину,

Раздаю Словам – Солдатам

Пунктуации – Приказы,

Чтобы Те остались Живы…

3. Ветер и Флюгер

Ветер и Флюгер встретились как-то на Крыше.

Флюгер по-дружески Ветра настырно пытал:

«Друг, расскажи о Мирах, тех что дальше и выше!

Кем раньше был ты и как в Небеса ты попал?»

«Флюгером был, – молвил Ветер упрямый устало, —

Птицей свободной мечтал вознестись в Облака.

Как и Тебя, Меня тоже на Крыше мотало

И сорвало, теперь Тень я Твоя на Века».

4. Ласточки

Ласточковое Безумие в Телеокне Балкона.

Трелями – Их Разговоры в Бездне Небесного Тона.

Солнце Лучами Уперлось в Ветхие Спины Заборов.

Ласточки вяжут над Бездной Белое поле Узоров.

Нежно спускаются Звуки с Башен Дворцов Наднебесных,

И застревают в Балконных Рамах Уставших и Тесных.

5. Звездные Капли

Дождь из Звезд искрился над Балконом, —

Хоровод кружился словно Птицы.

Только возвещали Капли, Стоном,

Гибель Тел, при сполохах Зарницы

Не горит Вода? Она – горела,

Как сгорают Чувства, без Подпитки.

Но, сгорая, Капля все же грела

Сердце этой Маленькой Улитки.

Той, которая в Спиральный Кокон

Спрятала Свое, боясь делиться.

Пусть же Ей на Стеклах Старых Окон —

Звездный Хоровод опять явится.

6. Аквариум

Я – Рыбкой в Аквариуме Балкона,

Между Водорослей Спутанных Дней.

И Грустный Смех, Как Сеть Оксюморона,

Ласкает Слух Нелепостью своей.

Напрасно я Стекло пытаю взглядом,

Оно грустит Прозрачною Слезой.

И по Нему Веселым Пышным Стадом —

Лишь Облака гуляют пред Грозой.

В Тиши Ночи под Мнимою Защитой

Уставший взгляд в высокий Потолок.

И Сон Зовет с Мольбою Неприкрытой

В надежный свой Заветный Уголок.

«И время откроет Мою Участь…»

И время откроет Мою Участь.

День взойдет над Вершинами Сосен,

Рыжих, как пирожки из духовки.

И будут слышны песни горнов

Над Горами – Эхом.

И подхватит Кто-то эти Мотивы,

Которые мелкой шуршащей Галькой

Проявятся у Наших Ног…

Алый Свет Новой Зари…

И это будет.

Примечания

1

Шает (сев. Сиб.) – горит без пламени, тлеет; тает, топится, плавится, распускается, растворяется.

2

Мадмуазель поет блюз (франц.).

3

Пожалуйста, хлеб с ветчиной (итал.).

4

Фраза из сов. м/ф «Крылья, ноги и хвосты».

5

Ножичек для работы с пластилином.

6

Строчка из стихотворения С. Есенина.

7

Сорт груш.

8

Сорт алма-атинских яблок.

9

Лермонтов был брюнетом, но щетину имел рыжеватую.

10

«На кровати в красной шелковой рубашке лежал […] Лермонтов. […] С открытыми глазами, с улыбкой презрения…» (Рассказ Н. Н. Голицына, записанный со слов Н. И. Тарасенко-Отрешкова, петербургского знакомого Лермонтова).

11

Годы Гэнна – 1615–1624 гг.; далее годы Кэйтё – 1596–1615 гг.

12

Эсу Кирисито – Иисус Христос (искаж. с португ.) Христианство распространялось в Японии преимущественно португальцами, поэтому португальские слова в искаженной форме переходили в японский язык (дэусу (дзэсусу) – бог, сагурамэнто – крещение (иногда причастие), патэрэн – патер, анима – душа, парайсо – рай, инфэруно – ад, курусу – крест, ораторио – молитва и др.).

13

Европейские имена в японизированной форме: Дзёан – Иоанн, Дзёанна – Иоанна, Мигэру – Мигель.

14

Средневековые японцы считали, что Европа находится на юге, поскольку европейские корабли прибывали всегда с южной стороны.

15

Этот способ казни не был связан с христианством как таковым; к примеру, крестьян-по-встанцев распинали так же.

16

Старинный костюм японской знати.

17

Сан-Дзёан Батиста – святой Иоанн Креститель; архангел Габуриэру – архангел Гавриил.

18

Строки из Бродского.

19

Йех китаб хе (хинди) – Это книга.

20

Йе китабень хень (хинди) – Это книги.

Content

За границами снов: антология
Редактор-составитель Нари Ади-Карана

Утренние сны и сказки начал

Софья Бурнос г. Санкт-Петербург

Призрачный балкон

Пятнышко Сказка о предрассудках

Глеб Симанов г. Челябинск

Кораблик

Лишь сорняк пробивается сквозь асфальт…

Я становлюсь прозрачным…

Жан-Клод уважает простую жизнь…

Греческая баллада

Развалины замка

Судьба

Был вечер осенний…

Письмо

Светлана Сабадах Казахстан, г. Темиртау

Я женщина

Голландские одуванчики

Чисто-белое кино

Завтрак на веранде

Заламинирую любовь

Глаза-хамелеоны

Мой ласковый и нежный День

На антресоли

Сгущалась грусть…

Постриг

Юность без четверти девять

Пустыня

Пусть будет Юля

Трабл-бабл

Покров

Икра

Инкубатор

Я не могу

Соловей-разбойник

Движение

Светлана Броновицкая г. Москва

Ателье печали и радости

Сказка про сбежавшую собаку

Часть 1

Мария Маду г. Санкт-Петербург

Она и я

Лунные гондольеры

У меня на окошке живет не кошка

Атомная станция

Зачем строят корабли?

Ожидание

Лунное веретено

Срочная телеграмма тчк

На село привезли ананас

Проснусь!

Новое утро

Любовь врывается

Загадай про меня

Питерский дворик. Зима

Субботняя ночь

Товарищ таракан

Я опять виноват

Тебе, Родина!

3 дня до НГ

3 Дня до НГ Пробуждение

2 Дня до НГ Снежинка

1 День до НГ Тост человека в заячьих ушах

0 Дней до НГ Мандарины исчезают в полночь

Семь писем к Богу

1. Дети пишут Богу

2. Преломление хлебов

3. Сикстинская капелла

4. Когда умирают демоны

5. Шел первый день

6. Воскресенье

7. Письмо наверх

Ирина Елистратова г. Тула

«Я иду по головам Звезд…»

Море

«Пустынный берег, искрятся волны…»

Конфетка

«Я сегодня видела…»

«Вся деревня крепко спит…»

«За окном льет осенний дождь…»

Грусть

«Ранним утром прохладным…»

Елена Парамонова г. Тула

Короткая проза невыжатой жизни

1. Львиный Август

2. Невысказанные чувства

3. Находясь в точке кризиса

4. Лихо

Разглядывая себя

Космонавт

Курорт

Вполоборота к свету – сказки сумерек

Ольга Челюканова г. Москва

Крик

Отражения

Старая история

Прогулка

Виктор Мудролюбов г. Санкт-Петербург

Память

Прощание с Ленинградом

Портрет Лермонтова

Песня о зеркалах

Нечетным год

Памяти Бернеса

Венеция

Прощание

Крошечный пейзаж

Щегол

В полуночной стране

Сосновая жизнь

Ничего не дано повторись

Капелька целого

Второе я

Кукушка

1/13 клетки

Святая красота

Яна Мшмухаметова г. Санкт-Петербург

Девочка и ее Волчок

«Волк мой, в тебе – сила…»

«Все дорожки – в одну Дорогу…»

«В спасенье уже не верю…»

«Пусть извиваются кудри, лаская стан…»

«Целую свои же раны…»

«Моя девочка, возвратись к истокам…»

«Было! Алел закатом…»

«Свет погаси, я иду со свечой и сердцем…»

«Зверю – зверево. Зверю – сердце!…»

«Мой маяк серебристо-белый…»

«Мы с тобой вдвоем…»

«Волк мой, сраженья вечны…»

«Я по снегу иду…»

«Жги мои нити сердца!..»

«Твои руки, словно волны буйных вод…»

«Аня – мое страдание…»

«Брызжут граната соки…»

«Замкнутость – наших рук…»

«С тобой…»

Девочка

«Мне никто не враг и никто не друг…»

«Воду пьет не знавшая воды…»

«Душа моя, не жди от жизни блага…»

«Влюбленные в себя соперников не ищут…»

Гена Лавник Беларусь, г. Минск

Сказка

Алина Судиславлева г. Санкт-Петербург

Хаббл

Москва

Корабли

Мед и кармин

Нежность

Алиса в песке (Сказки о проклятых детях)

Дирижер (Сказки о проклятых детях)

Юрии Паршин г. Симферополь

Лисы

Имя вам коридор

Кошки ищут солнце

«Когда охрипли небеса…»

«Дрожал осиновым листом…»

«Внешность твоя как птица…»

Гретель и Гензель

Дубовая аллея

Евангелие от

Кайнозойские сны

Королевство

Молчание

На взморье

Неотправленное письмо

«Я буду любить тебя долго. Очень…»

Ночь Алисы

«Осень на лавочке. Ночь. Полустертые люди…»

Русалочка

«Что снится сегодня Алисе, никто не узнает…»

«Мерзнут синицы с утра на ветках…»

Роман Белоусов г. Троицк, Челябинская обл

ВУРС

Жук-кармоед

Зеркала

Александр Соломатов г. Санкт-Петербург

«Порой мне кажется…»

«Стереотипами увешанные…»

«Бросьте на полпути. Так легче…»

«Ты точно должна быть рядом…»

«Ты тонкая, звонкая…»

«Заходи. Оставаться необязательно…»

Портрет нашего поколения (хотя, возможно, вы увидите в этом и что-то иное)

«Приоткрытая дверь И манящие пальцы…»

«Однажды мы вспомним, на лавочке сидя…»

«Врозь или вместе? Решать лишь тебе…»

«Так мало времени отмерено…»

«Мгновенья ночи пышут жаром…»

«Я – ангел-хранитель, лицо эфемерное…»

«Высокопарные поэты всевоспеваемой любви…»

«Самой природой мне от рождения…»

Безвременье

«Мной овладело безумие Желтого цвета…»

Сказки ночи

Евгении Гольцов г. Москва

Симбиоз

Краковская колбаса

Лачин Азербайджан, Баку

Барабаны (сказка с реалистическим концом) соч. 58

Демон а’капелла соч. 92

Посмертный танец Яаны Тэмаренко соч. 100

Святость и предательство Дзёанны-о-Цуру соч. 75

Анна Сандэмо г. Санкт-Петербург

Дьявол не знает слова «нет» (фрагменты романа)

Часть 1

Часть 2 Спустя 143 года…

Перпендикулярные сны

Екатерина Жилина г. Первоуральск, Свердловская обл

1

2. Левиафан

3

4

5

Александр Селляр г. Воронеж

«Я жадность меряю монетой…»

Два самолета

«Усталых мыслей злая плеть…»

«Приснился Богу я…»

Хармсу посвящается

Великая теорема

Битва

Времена года /Шопен/

Для S

Сккиршн

«Не отрекайся – кони дохнут…»

После прочтения – сжечь

В голове

«Невероятное сновидение о человеческом существовании…»

«Качнулся мир, но все же устоял…»

Валерий Коростов Украина, г. Бровары

«Лохмотья пыли на москитках…»

Хроника человечества

«Все равно, что меня не читают…»

«Книга на завтра! Ее положу…»

Поэза о застрелившемся граммофоне

«Навестите хотя бы проездом…»

«Зачем ты зачеркнул меня…»

«Посвящаю Гомеру и Пушкину…»

Алеся Вяжевич г. Москва

Илья Бондаренко г. Тула

Несоответствие

Ресторан

Эволюция

Левша

От имени народа

Фантастические люди

Старший брат

Шри Махадэва Ади Нидана (1951–2014)

Красная Речка Одиночества – Не футбол

Поиск Звуковом Формулы

Йех Китаб Хе…

Вселенское Иго

Плачет Скрипка

Коньячная Лава

Номинально…

Время в Риме

Ветер

Встреча

Плач Трубы

Война

Зеркало Дюн

Лик Пустоты

Зимние сумерки

Март

На Перегоне

Август. Не подражая В.П

Мир Балконов и Крыш

1. Рюкзаки и чемоданы

2. Мой Полигон

3. Ветер и Флюгер

4. Ласточки

5. Звездные Капли

6. Аквариум

«И время откроет Мою Участь…»

Примечания